Духовные учителя сокровенной Руси

Кирилл Кожурин

Издание 2-е, исправленное и дополненное

© Кирилл Кожурин, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Первые мученики за старую веру

Вступление

По грехом нашим на нашу страну

Попустил Господь такову беду.

Облак темный всюду осени.

Небо и воздух мраком потемни.

Старообрядческий духовный стих «Плач пустынных жителей»

Без малого семьсот лет – от святого великого князя Владимира до царя Алексея Михайловича – пребывала неизменной православная вера на Руси. Храмами и монастырями, словно драгоценными каменьями, вся Русь была изукрашена. Святыми угодниками Божиими и чудотворцами, бесчисленными, словно звезды небесные, была прославлена. Недаром называлась «Святою» Русь, недаром называлась «Третьим Римом», последним христианским государством в мире.

Христианскую православную веру русские приняли от греков, когда Церковь Христова была еще едина. Свято и нерушимо хранили наши предки свою веру, хранили церковное предание. Но враг рода человеческого не дремал. Соблазненные лукавым, пошли на поводу у князя мира сего, стали вводить у себя различные новшества западные христиане, и в 1054 г. отпали от Церкви Христовой. Так пал первый Рим.

Затем отпавшие католики стали прельщать греков, и те, теснимые внешним врагом, турками-османами, пошли на политический компромисс, предав свою веру, – заключили Флорентийскую унию с римским папой в 1439 г. После стали раскаиваться, но было уже поздно. Не помог им папа, и в воздаяние за отступничество греков в 1453 г. пал и второй Рим – Константинополь.

Остался последний оплот православной веры в мире: Третий Рим – Москва. К тому времени Московская Русь была уже сильным, независимым государством. Она по праву сделалась наследницей Византии – наследницей не в политическом плане, но прежде всего в духовном. Процветало христианское благочестие в русском народе, и дивились иноземные гости, с благоговением взирая на недостижимые высоты духа.

Но темным силам было не угодно такое процветание благочестия и святости. «Выпросил у Бога светлую Россию сатана, да очервленит ю (ее – К. К.) кровию мученическою», – писал протопоп Аввакум. Еще в 1596 г. в унию с католиками отпала часть православных жителей Малороссии и весь ее православный епископат, а в «Книге о вере единой истинной православной», изданной в 1648 г., высказывалось опасение, как бы по приближении 1666 г. и русским не пострадать от такового же зла. Опасение это пророческим образом сбылось…

В 1653 году начались церковные реформы патриарха Никона, которые раскололи русское общество на два лагеря. Новая Русь, покорно принявшая никоновские новшества, вскоре должна была испытать на себе очередную волну экспериментирования и оплевания своей веры – духовный сын и продолжатель дела Никона Петр I уже выкраивал для нее камзол по голландской выкройке и точил топор, чтобы обрубить ненавистную ему русскую бороду. Среди болот, на балтийских ветрах, вычерченная по линейке и циркулю, вырастала новая столица, которая должна была уничтожить всякое воспоминание о прежней. Старая же Русь, вольнолюбивая и непокорная, снималась с места, чтобы отправиться в свое многовековое странствие, гарями взметнуться в небо, таинственным Китежем уйти в глубины озер. В пустыни и горы, в вертепы и пропасти земные уходила сокровенная Русь.

Напомним основные вехи истории раскола Русской Церкви. В 1645 г. в Москве образовался кружок ревнителей церковного благочестия – так называемых боголюбцев. В этот кружок входили молодой царь Алексей Михайлович, царский духовник протопоп Стефан Внифантьев (Вонифатьев), протопоп Иоанн Неронов и некоторые другие. Целью кружка было благоустройство Русской Церкви и государства после Смутного времени начала века. Боголюбцы понимали необходимость определенных церковных реформ, призывали к соблюдению христианской морали, много внимания уделяли проповеди, устраивали центры христианского просвещения, стремились поднять авторитет Церкви в глазах народа.

Настоящим вдохновителем кружка был отец Иоанн Неронов, выходец из района знаменитых заволжских старцев. Иоанн (в крещении Гавриил) родился в 1591 г. в семье священника отца Мирона (в просторечии Нерона), и детство его пришлось на Смутное время. Отчий дом был разграблен и сожжен, и тогда молодой Иоанн в сопровождении некоего отрока Евфимия ушел в Вологду, где начал свою проповедническую деятельность. Уже в те 1610-е годы Неронов исповедовал идею «оцерковления» человека и стал обличать вологодского архиерея, пригласившего во время святок в свой дом ряженых и скоморохов. За что и был «бит немилостиво».

Из Вологды Иоанн перебрался в Устюг. Там он приобщился к книжному чтению, которое поначалу давалось ему нелегко. «Учашеся зело медленно, яко един букварь учаше лето и месяцев шесть». Затем он оказался в Никольском, пригородном селе Юрьевца Повольского, и женился здесь на дочери местного священника. Живя в Никольском и будучи церковным чтецом, Неронов неоднократно наблюдал «развращенное житие» здешнего духовенства. Обличаемые им попы написали на него ложный донос самому патриарху Филарету, так что молодому чтецу пришлось тайно, ночью бежать в Троице-Сергиев монастырь, где Неронов нашел покровителя в лице просвещенного архимандрита монастыря Дионисия Зобниновского, много заботившегося о его просвещении. Когда обнаружилось, что донос на Неронова является откровенной клеветой, то по просьбе Дионисия патриарх рукоположил Иоанна сначала в дьяконы, а через год – в иереи.

Молодой боголюбец, поставленный в священники, возвращается в село Никольское, но здесь его ожидают лишь новые распри с местным духовенством. Тогда он уезжает в нижегородскую деревню Лысково, учиться у пользовавшегося в то время широкой известностью священника Анании, который «зело искусен бе в Божественном писании», а затем переселяется в Нижний Новгород. Здесь, облюбовав ветхую, много лет пустовавшую церковь Воскресения Христова, Иоанн Неронов становится при ней священником. На новом месте он продолжает свою горячую проповедь благочестия среди клира и мирян. Именно Неронову принадлежит заслуга возрождения личной проповеди, которой уже несколько столетий не знало русское православие. При нем всегда была книга Маргарит – собрание проповедей святого Иоанна Златоуста, по которой отец Иоанн Неронов учил русских людей, «на стогнах града и на торжищах… возвещая всем путь спасения». «Егда прочитавше народу святые книги, тогда бываху от очию его слезы, яко струя, и едва в хлипании своем проглаголываше слово Божественного писания, сказоваше же всякую речь с толкованием, дабы разумно было всем христианом».

Всей своей жизнью Неронов, невзирая на «дух времени», пытался следовать христианским заповедям. Он открывал школы, богадельни, смело вмешивался в дела светских властей как в провинции, так впоследствии и в столице. даже попадал В 1632 г. он даже попал на два года в ссылку в Никольский Корельский монастырь за неодобрительные слова о царском походе на поляков. После своего освобождения Неронов возвращается в Нижний Новгород, а затем поселяется в Москве, где по ходатайству царского духовника Стефана Внифантьева становится в 1645 г. протопопом Казанского собора на Красной площади. Это был его «звездный час». Послушать Неронова приходила вся Москва во главе с самим царем и царицей. Стены Казанского собора не могли вместить всех желающих послушать его проповеди, так что порой приходилось писать текст проповедей на специальных досках, размещавшихся на стенах собора.

В 1646 г. к кружку боголюбцев присоединяется Никон (в миру Никита Минов), тогда еще безвестный игумен северной Кожеозерской пустыни. Никон сумел уловить сокровенные мысли, занимавшие царя Алексея Михайловича и его ближайшее окружение, и вскоре сделал головокружительную карьеру. Представленный молодому царю, он произвел на него столь благоприятное впечатление, что тут же получил сан архимандрита московского Новоспасского монастыря – родового монастыря Романовых. В 1649 г. Никон уже был рукоположен в митрополиты Новгородские – на место еще живого митрополита Авфония.

Добившись архиерейской власти, Никон принялся за введение новшеств в доверенной ему Новгородской земле. Он единолично вершил суд и расправу на Софийском дворе, а вскоре по царскому повелению начал рассматривать и уголовные дела, причем жестоко расправлялся с новгородцами, пробовавшими жаловаться на него царю. Вместо древнего унисонного (одноголосного) пения Никон завел в Новгороде партесное – по западному образцу. Впоследствии Никон перенес это пение и в Москву, выписав польских певцов, певших «согласием органным», а для своего хора взял композиции знаменитого в свое время директора капеллы рорантистов в Кракове – Мартина Мильчевского. Характерно, что предпочтение, отданное послами князя Владимира православию («выбор веры»), летописцы связывали с эстетическим впечатлением от «ангелоподобного» древневизантийского пения. Никоновскую «псевдоморфозу» православия также предваряет увлечение пением, только уже пением западным, католическим. «И законы и уставы у них латинские, руками машут и главами кивают и ногами топочут, как де обыкли у латинников по органом», – скажет впоследствии протопоп Аввакум.

В 1651—1652 гг. среди боголюбцев начались разногласия по поводу выбора пути церковной реформы. Епископ Павел Коломенский, протопоп Аввакум и протопоп Иоанн Неронов ревностно выступали за реформирование Церкви по русскому образцу, на основе постановлений знаменитого Стоглавого собора 1551 г., а митрополит Никон и царь Алексей Михайлович склонялись к реформированию по современному им греческому образцу, ошибочно принимая его за эталон древнего церковного предания.

В 1652 г. внезапно умирает патриарх Иосиф, и на его место выбирают Никона. При поддержке царя Алексея Михайловича новый патриарх активно принимается за реформирование Русской Церкви.

Преподобному Елеазару, чудотворцу Анзерскому (ум. 13 января 1656 г.), под началом которого Никон делал свои первые шаги по стезе монашества, было видение: во время совершения Божественной литургии предстоит вновь поставленный патриарх, а вокруг шеи его «змия черна и зело велика оплетшеся». Провидение старца сбылось: обольщенный лукавым Никон начал творить свое черное дело, которое изнутри поразило Православную Церковь и ввергло русское общество в пучину раскола.

В чем же заключалась суть никоновской «реформации» (а на самом деле – алексеевской, поскольку главным инициатором был царь Алексей Михайлович и его ближайшее окружение)? Формальным поводом послужило исправление якобы неисправных богослужебных книг. Реформаторы утверждали, что со времени принятия христианства при князе Владимире в богослужебные книги по вине переписчиков вкралось такое множество ошибок, что необходима серьезная правка. Эта мысль явилась из сличения оригиналов и переводов. Но что в данном случае принималось за оригинал? Новые богослужебные греческие книги, напечатанные в иезуитских типографиях Венеции и Парижа (греки тогда находились под игом турок-османов и собственных типографий не имели)! Помимо того, что за семь веков, прошедших со времени Крещения Руси, греки, заразившись латинским духом, сами существенно изменили чинопоследования некоторых служб, к этим изменениям добавлялись еще сознательные еретические искажения, внесенные хозяевами типографий – иезуитами.

Тем самым, никоновская «справа» стала не исправлением богослужебных книг, а их искажением, порчей. К сожалению, до сих пор весьма распространенным является мнение о том, что реформа XVII в. проводилась с целью исправления ошибок и описок, якобы вкравшихся в богослужебные тексты с течением времени по вине «невежественных» переписчиков. Однако мнение это весьма далеко от истины. Послушаем заключение эксперта: «Объективное сравнение текстов богослужебных книг предреформенных, иосифовской печати, и послереформенных не оставляет сомнений в ложности утверждения о недоброкачественности предреформенных богослужебных книг – описок в этих книгах, пожалуй, меньше, чем опечаток в современных нам книгах. Более того, сравнение текстов позволяет сделать как раз противоположные выводы: послереформенные тексты значительно уступают по доброкачественности предреформенным, поскольку в результате так называемой правки в текстах появилось огромное количество погрешностей разного рода и даже ошибок (грамматических, лексических, исторических, догматических и пр.)»[1].

Когда сравниваешь старые и новые тексты, то невольно соглашаешься с протопопом Аввакумом. Он в таких словах передавал наказ патриарха Никона по «исправлению» книг «справщику», выученику иезуитов Арсению Греку: «Правь, Арсен, хоть как, лишь бы не по-старому». И там, где в богослужебных книгах ранее было написано «отроки» – стало «дети», где было написано «дети» – стало «отроки»; где была «церковь» – стал «храм», где «храм» – там «церковь»… Появились и такие откровенные нелепости, как «сияние шума», «уразуметь очесы (т.е. очами – К. К.)», «видеть перстом», «крестообразные Моисеевы руки», не говоря уже о вставленной в чин крещения молитве «духу лукавому». Удивительный перевод! Но удивление исчезает, когда начинаешь сличать переводы с подлинниками. Оказывается, все венецианские и парижские издания греческих богослужебных книг, по которым и проводилась никоновская «справа», в текстуальном отношении весьма сильно разнятся между собой. При этом разница между изданиями может состоять не только в нескольких строках, но иногда в странице, двух и больше…

Со временем стало ясно, что Никон хочет не просто исправления каких-то погрешностей переписчиков, а изменения всех старых русских церковных чинов и обрядов в соответствии с новыми греческими. «Трагедия расколотворческой реформы в том и состояла, что была предпринята попытка „править прямое по кривому“, провозгласив содержавшие погрешности формы религиозного культа позднейшего времени древнейшими, единственно верными и единственно возможными, а всякое отклонение от них – злом и ересью, подлежащей насильственному уничтожению»[2].

И действительно, изменений было множество. Достаточно перечислить лишь некоторые, наиболее важные с точки зрения православного вероучения:

1. Двоеперстие, древняя, унаследованная от апостольских времен, форма перстосложения при крестном знамении, было названо «арменскою ересью» и заменено на троеперстие. В качестве священнического перстосложения для благословения была введена так называемая малакса, или именословное перстосложение. В толковании двоеперстного крестного знамения два протянутых перста означают две природы Христа (Божественную и человеческую), а три (пятый, четвертый и первый), сложенных у ладони, – Святую Троицу. Введя троеперстие (означающее только Троицу), Никон не только пренебрегал догматом о Богочеловечестве Христа, но и вводил «богострастную» ересь (то есть, по сути, утверждал, что на кресте страдала не только человеческая природа Христа, а вся Святая Троица). Это новшество, введенное в Русской Церкви Никоном, было очень серьезным догматическим искажением, поскольку крестное знамение во все времена являлось для православных христиан видимым Символом веры. Истинность и древность двоеперстного сложения подтверждается многими свидетельствами. К ним относятся и древние изображения, дошедшие до нашего времени (например, фреска III века из Усыпальницы Святой Прискиллы в Риме, мозаика IV века с изображением Чудесного лова из церкви Святого Аполлинария в Риме, писанное изображение Благовещения из церкви Святой Марии в Риме, датируемое V веком); и многочисленные русские и греческие иконы Спасителя, Божией Матери и святых угодников, чудесно явленные и древлеписанные (все они подробно перечисляются в фундаментальном старообрядческом богословском труде «Поморские ответы»); и древний чин принятия от ереси ияковитов, который, по свидетельству Константинопольского собора 1029 года, Греческая Церковь содержала еще в XI веке: «Иже не крестит двема перстома, яко Христос, да будет проклят»; и древние книги – Иосифа, архимандрита Спасского Нового монастыря, келейный Псалтырь Кирила Новоезерского, в греческом оригинале книги Никона Черногорца и прочие: «Аще кто не знаменуется двема персты, якоже Христос, да будет проклят»[3]; и обычай Русской Церкви, принятый при Крещении Руси от греков и не прерывавшийся вплоть до времен патриарха Никона. Этот обычай был соборно подтвержден в Русской Церкви на Стоглавом соборе в 1551 году: «Аще кто двема персты не благословляет, якоже Христос, или не воображает двема персты крестнаго знамения; да будет проклят, якоже Святии Отцы рекоша». Кроме сказанного выше, свидетельством того, что двуперстное крестное знамение является преданием древней Вселенской Церкви (а не только Русской поместной), служит и текст греческой Кормчей, где написано следующее: «Древние христиане иначе слагали персты для изображения на себе креста, чем нынешние, то есть изображали его двумя перстами – средним и указательным, как говорит Петр Дамаскин. Вся рука, говорит Петр, означает единую ипостась Христа, а два перста – два естества Его». Что касается троеперстия, то ни в каких древних памятниках до сих пор не найдено ни одного свидетельства в его пользу.

2. Были отменены принятые в дораскольной Церкви земные поклоны, являющиеся несомненным церковным преданием, установленным Самим Христом, о чем есть свидетельство в Евангелии (Христос молился в Гефсиманском саду, «пад на лице Свое», то есть делал земные поклоны) и в святоотеческих творениях. Отмена земных поклонов была воспринята как возрождение древней ереси непоклонников, поскольку земные поклоны вообще и, в частности, совершаемые в Великий пост являются видимым знаком почитания Бога и Его святых, а также видимым знаком глубокого покаяния. В предисловии к Псалтырю 1646 года издания говорилось: «Проклято бо есть сие, и с еретики отвержено таковое злочестие, еже не творити поклонов до земли, в молитвах наших к Богу, в церкви во уреченныя дни. Тако же о сем, и не не указахом от устава святых отец, зане во мнозех вкоренися таковое нечестие и ересь, еже коленное непрекланяние, во Святыи Великии пост, и не может убо слышати всяк благочестивый, иже соборныя церкви апостольския сын. Таковаго нечестия и ереси, ни же буди в нас таковое зло в православных, яко же глаголют святии отцы»[4].

3. Трисоставный восьмиконечный крест, который издревле на Руси был главным символом православия, заменен двусоставным четырехконечным, ассоциировавшимся в сознании православных людей с католическим учением и называвшимся «латинским (или ляцким) крыжом». После начала реформы восьмиконечный крест изгонялся из церкви. О ненависти к нему реформаторов говорит тот факт, что один из видных деятелей новой церкви – митрополит Димитрий Ростовский – называл его в своих сочинениях «брынским», или «раскольническим». Только с конца XIX века восьмиконечный крест начал постепенно возвращаться в новообрядческие церкви.

4. Молитвенный возглас – ангельская песнь «аллилуйя» – стал четвериться у никониан, поскольку они поют трижды «аллилуйя» и четвертое, равнозначное, «Слава Тебе, Боже». Тем самым нарушается священная троичность. При этом древняя «сугубая (то есть двойная) аллилуйя» была объявлена реформаторами «богомерзкою македониевой ересью».

5. В исповедании православной веры – Символе веры, молитве, перечисляющей основные догматы христианства, из слов «в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящаго» изъято слово «истиннаго» и тем поставлена под сомнение истинность Третьего Лица Святой Троицы. Перевод слова «το Κύριον», стоящего в греческом оригинале Символа веры может быть двояким: и «Господа», и «истиннаго». Старый перевод Символа включал в себя оба варианта, подчеркивая равночестность Святаго Духа с другими лицами Святой Троицы. И это нисколько не противоречит православному учению. Неоправданное же изъятие слова «истиннаго» разрушало симметрию, жертвуя смыслом ради буквального калькирования греческого текста. И это у многих вызвало справедливое возмущение. Из сочетания «рожденна, а не сотворенна» выброшен союз «а» – тот самый «аз», за который многие готовы были идти на костер. Исключение «а» могло мыслиться как выражение сомнения в нетварной природе Христа. Вместо прежнего утверждения «Его же царствию несть (то есть нет) конца», введено «не будет конца», то есть бесконечность Царствия Божия оказывается отнесенной к будущему и тем самым ограниченной во времени. Изменения в Символе веры, освященном многовековой историей, воспринимались особенно болезненно. И так было не только в России с ее пресловутым «обрядоверием», «буквализмом» и «богословским невежеством». Здесь можно вспомнить классический пример из византийского богословия – историю с одной только измененной «йотой», внесенной арианами в термин «единосущный» (греческое «омоусиос») и превратившей его в «подобосущный» (греческое «омиусиос»). Это искажало учение святого Афанасия Александрийского, закрепленное авторитетом Первого Никейского Собора, о соотношении сущности Отца и Сына. Именно поэтому Вселенские Соборы запретили под страхом анафемы любые, даже самые незначительные перемены в Символе Веры.

6. В никоновских книгах было изменено само написание имени Христа: вместо прежнего Исус, встречающегося до сих пор и у других славянских народов, было введено Иисус, причем единственно правильной была объявлена исключительно вторая форма, что возводилось новообрядческими богословами в догмат. Так, по кощунственному толкованию митрополита Димитрия Ростовского, дореформенное написание имени «Исус» в переводе якобы означает «равноухий», «чудовищное и ничего не значащее»[5].

7. Была изменена форма Исусовой молитвы, имеющей согласно православному учению особую мистическую силу. Вместо слов «Господи, Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй мя грешнаго» реформаторы постановили читать «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй мя грешнаго». Исусова молитва в ее дониконовском варианте считалась молитвой вселенской (универсальной) и вечной как основанная на евангельских текстах, как первое апостольское исповедание, на котором Исус Христос создал Свою Церковь[6]. Она постепенно вошла во всеобщее употребление и даже в Устав церковный. Указания на нее есть у святых Ефрема и Исаака Сирина, святого Исихия, святых Варсонофия и Иоанна, святого Иоанна Лествичника. Святитель Иоанн Златоуст говорит о ней так: «Умоляю вас, братие, никогда не нарушайте и не презирайте молитвы сей». Однако реформаторы выбросили эту молитву из всех богослужебных книг и под угрозой анафем воспретили ее произносить «в церковном пении и в общих собраниях». Ее стали называть потом «раскольнической».

8. Во время крестных ходов, таинств крещения и венчания новообрядцы стали ходить против солнца, в то время как, согласно церковному преданию, это полагалось делать по солнцу (посолонь) – вслед за Солнцем-Христом. Здесь нужно отметить, что подобный ритуал хождения против солнца практиковался у разных народов в ряде вредоносных магических культов.

9. При крещении младенцев новообрядцы стали допускать и даже оправдывать обливание и окропление водой, вопреки апостольским постановлениям о необходимости крещения в три погружения (50-е правило Святых Апостол). В связи с этим был изменен чиноприем католиков и протестантов. Если по древним церковным канонам, подтвержденным Собором 1620 года, бывшем при патриархе Филарете, католиков и протестантов требовалось крестить с полным троекратным погружением, то теперь они принимались в господствующую церковь только через миропомазание.

10. Литургию новообрядцы стали служить на пяти просфорах, утверждая, что иначе «не может быти сущее тело и кровь Христовы» (по старым Служебникам полагалось служить на семи просфорах).

11. В церквях Никон приказал ломать «амбоны» и строить «рундуки», то есть была изменена форма амвона (предалтарного возвышения), каждая часть которого имела определенный символический смысл. В дониконовской традиции четыре амвонных столба означали четыре Евангелия, если был один столб – он означал камень, отваленный ангелом от пещеры с телом Христа. Никоновские пять столбов стали символизировать папу и пять патриархов, что содержит в себе явную латинскую ересь.

12. Белый клобук русских иерархов – символ чистоты и святости русского духовенства, выделявший их среди вселенских патриархов, – был заменен Никоном на «рогатую колпашную камилавку» греков. В глазах русских благочестивых людей «клобуцы рогатые» были скомпрометированы тем, что не раз обличались в ряде полемических сочинений против латинян (например, в рассказе о Петре Гугнивом, входившем в состав Палеи, Кириловой книги и макарьевских Четь Миней). Вообще при Никоне произошла перемена всей одежды русского духовенства по новогреческому образцу (в свою очередь, подвергшемуся сильному влиянию со стороны турецкой моды – широкие рукава ряс наподобие восточных халатов и камилавки наподобие турецких фесок). По свидетельству Павла Алеппского, вслед за Никоном пожелали переменить свои одеяния многие архиереи и монахи. «Многие из них приходили к нашему учителю (патриарху Антиохийскому Макарию. – К. К.) и просили его подарить им камилавку и клобук… Кому удалось приобрести их и на кого возложил их патриарх Никон или наш, у тех лица открылись и сияли. По этому случаю они наперерыв друг перед другом стали заказывать для себя камилавки из черного сукна по той самой форме, которая была у нас и у греческих монахов, а клобуки делали из черного шелка. Они плевали перед нами на свои старые клобуки, сбрасывая их с головы и говорили: „Если бы это греческое одеяние не было божественного происхождения, не надел бы его первым наш патриарх“»[7]. По поводу этого безумного оплевания своей родной старины и низкопоклонства перед иностранными обычаями и порядками протопоп Аввакум писал: «Ох, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев!» и призывал царя Алексея Михайловича: «Воздохни-тко по-старому, как при Стефане, бывало, добренько, и рцы по русскому языку: „Господи, помилуй мя грешнаго!“ А кирелеисон-от[8] отставь; так елленя говорят; плюнь на них! Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не уничижай ево и в церкви и в дому, и в пословицах. Как нас Христос научил, так и подобает говорить. Любит нас Бог не меньше греков; предал нам и грамоту нашим языком Кирилом святым и братом его. Чево же нам хощется лучше тово? Разве языка ангельска? Да нет, ныне не дадут, до общаго воскресения»[9].

13. Была изменена древняя форма архиерейских посохов. По этому поводу протопоп Аввакум с негодованием писал: «Да он де же, зломудренный Никон, завел в нашей Росии со единомысленники своими самое худое и небогоугодное дело – вместо жезла святителя Петра чюдотворца доспел внов святительския жезлы с проклятыми змиями погубльшими прадеда нашего Адама и весь мир, юже сам Господь проклял от всех скотов и от всех зверей земных. И ныне они тую проклятую змию освящают и почитают паче всех скотов и зверей и вносят ея во святилище Божие, во олтарь и в царския двери, яко некое освящение и всю церковную службу с теми жезлами и с проклятыми змиями соделанными действуют и везде, яко некое драгоценное сокровище, пред лицем своим на оказание всему миру тех змей носити повелевают, ими же образуют потребление православныя веры»[10].

14. Вместо древнего пения было введено новое – сначала польско-малороссийское, а затем итальянское. Новые иконы стали писать не по древним образцам, а по западным, отчего они стали более похожими на светские картины, чем на иконы. Все это способствовало культивированию в верующих нездоровой чувственности и экзальтации, ранее не свойственной православию. Постепенно древнее иконописание было сплошь вытеснено салонной религиозной живописью, раболепно и неискусно подражавшей западным образцам и носившей громкое наименование «икон итальянского стиля» или «в итальянском вкусе», о которой старообрядческий богослов Андрей Денисов так отзывался в «Поморских ответах»: «Нынешние же живописцы, тое (то есть апостольское. – К. К.) священное предание изменивше, пишут иконы не от древних подобий святых чюдотворных икон греческих и российских, но от своеразсудительнаго смышления: вид плоти одебелевают (утолщают), и в прочих начертаниих не подобно древним святым иконам имеюще, но подобно латинским и прочим, иже в Библиях напечатаны и на полотнах малиованы. Сия живописательная новоиздания раждают нам сомнения…»[11] Еще более резко характеризует подобного рода религиозную живопись протопоп Аввакум: «По попущению Божию умножися в нашей русской земли иконнаго писма неподобнаго изуграфы… Пишут Спасов образ Еммануила; лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя, и весь яко немчин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано. А то все писано по плотскому умыслу: понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя… А Богородицу чревату в Благовещение, яко же и фрязи поганыя. А Христа на кресте раздутова: толстехунек миленькой стоит, и ноги-те у него, что стулчики»[12].

15. Были допущены браки с иноверцами и лицами, состоящими в запрещенных Церковью степенях родства.

16. В новообрядческой церкви был отменен древний обычай избрания духовных лиц приходом. Его заменили постановлением по назначению сверху.

17. Наконец, впоследствии новообрядцы уничтожили древнее каноническое церковное устройство и признали светскую власть главой церкви – по образцу протестантских церквей.

Были и другие новшества, которые со временем все более умножались. Так, если в «Поморских ответах» (начало XVIII в.) перечисляется 58 статей, по которым реформированная новообрядческая церковь отличалась от древлеправославной, то к концу XVIII столетия в старообрядческом трактате «Щит веры» перечисляется уже 131 вид изменений! Новшества росли, словно снежный ком. При этом многие древние чинопоследования церковных таинств были существенно сокращены и изменены (чин крещения, покаяния, венчания, хиротоний), а некоторые древние чины и вовсе упразднены (чин омовения трапезы, омовения святых мощей, причащения богоявленской водой, пострижения инокини, братотворения, чин «хотящему затворитися», чины пещного действа, начала индикта). Одновременно вводились новые, неизвестные православию чинопоследования, заимствованные из Требника митрополита Киевского Петра Могилы, образцом для которого, в свою очередь, послужили католические требники.

Но самое главное – это изменение в духе Церкви. После Никона новообрядческая церковь утратила дух соборности, подпала под власть государства и вынуждена была прогибаться при каждой новой смене правительства, изменяя при этом и приспосабливая к новым веяниям свое учение – вплоть до наших дней. Наподобие католической церкви, новообрядческая церковь разделяется на «церковь учащую» и «церковь учимую». Согласно позднейшему богословию новообрядческой церкви, истинная церковь – это иерархия, епископы и священники, а народ – ничто в церкви, и его дело – беспрекословно подчиняться решениям иерархии, даже если они противоречат духу Христовой веры. Ни о какой выборности священства и епископата, как было в древней Церкви, и речи быть не могло. Все это способствовало появлению в русском народе лжепослушания и лжесмирения. Далее появились и еще более отвратительные явления в жизни церкви: совершение таинств за деньги, нарушение тайны исповеди (что прямо предписывалось «главой церкви» – императором Петром I), совершение таинств над людьми неверующими, приходящими креститься и венчаться «по традиции» или «на всякий случай», коммерциализация и секуляризация церкви…

Чем же руководствовались Никон и стоявший за его спиной царь, предпринимая столь неслыханные по своему масштабу реформы? Что толкало их к такому решительному разрыву со всей прежней богослужебной традицией, освященной авторитетом многочисленных русских святых? Соображения, которыми руководствовались реформаторы, были исключительно политическими и к духовной жизни никакого отношения не имели. Перед прельщенными взорами царя и патриарха заманчиво блистал цареградский венец. И тот и другой грезили об освобождении Константинополя от турок и о византийском престоле. Льстивые восточные патриархи распускали перед ними павлиньи веера, рисуя картины земного торжества православия, обещая им восстание порабощенных греков в ответ на объявление Россией войны турецкому султану. Русский царь должен был занять престол Константина Великого, а московский патриарх Никон – стать вселенским патриархом. Но для достижения территориального единства православных народов требовалась лишь одна незначительная «мелочь»: сначала надо было прийти к единству обрядовому, поскольку русские обряды того времени сильно отличались от греческих.

«Царь Алексей Михайлович, воспитавшийся в грекофильских воззрениях, был искренним, убежденным грекофилом. Вместе со своим уважаемым духовником, – благовещенским протопопом Стефаном Вонифатьевичем, он пришел к мысли о необходимости полного единения во всем русской церкви с тогдашнею греческою и уже ранее патриаршества Никона… предпринял ряд мер для осуществления этой мысли, которой он остался верен до конца своей жизни. Сам Никон как реформатор – грекофил был, в значительной степени, созданием царя Алексея Михайловича и, сделавшись благодаря ему патриархом, должен был осуществлять в свое патриаршество мысль государя о полном единении русской церкви с тогдашнею греческою, причем царь оказывал ему в этом деле постоянную, необходимую поддержку. Без энергичной и постоянной поддержки государя одному Никону, только своею патриаршею властию, провести свои церковные грекофильские реформы было бы решительно невозможно»[13].

Другой причиной являлось то, что после воссоединения Украины с Россией (1654) возникла необходимость в создании единой нормы богослужения и богослужебного языка (южнорусский, киевский извод славянского языка значительно отличался от московского извода). Грекофильская ориентация царя и патриарха привела Русскую Церковь к принятию не московской нормы богослужения (наиболее близкой к ранневизантийской), а южнорусской, в большей степени соответствовавшей греческим текстам и традициям XVII в. Здесь следует сказать, что на Украине реформа, аналогичная никоновской, была проведена на 50 лет ранее вышеназванным митрополитом Петром Могилой и привела к тому, что киевское богословие и богослужение оказались сильно заражены католическим влиянием.

Поразительно, но сценарий никоновских реформ мы находим еще в 1605 году! В тайной инструкции самозванцу Лжедмитрию I о том, как ввести унию с католиками в России, то есть, по сути, подчинить русских власти римского папы, иезуиты писали:

«д) Самому государю заговаривать об унии редко и осторожно, чтоб не от него началось дело, а пусть сами русские первые предложат о некоторых неважных предметах веры (курсив мой – К. К.), требующих преобразования, и тем проложат путь к унии;

е) издать закон, чтобы в Церкви Русской все подведено было под правила соборов отцов греческих, и поручить исполнение закона людям благонадежным, приверженцам унии: возникнут споры, дойдут до государя, он назначит собор, а там можно будет приступить и к унии;

з) намекнуть черному духовенству о льготах, белому о наградах, народу о свободе, всем – о рабстве греков;

и) учредить семинарии, для чего призвать из-за границы людей ученых, хотя светских»[14].

Что ж, политика иезуитов в царствование Алексея Михайловича увенчалась успехом. И этим было убито сразу два зайца. С одной стороны, втянувшись в «греческий проект», Россия отвлекла на себя внимание турок, чьи владения подходили почти к самой Вене (находящейся как раз в центре Европы, на полпути между Константинополем и Па-де-Кале), и тем самым в очередной раз невольно спасла жизнь европейской цивилизации. А с другой стороны, европейцы значительно ослабили своего давнего конкурента: Россия была расчленена – если пока не физически, то духовно уж точно. Русская Церковь раскололась, причем та ее часть, которая приняла реформы и пользовалась поддержкой правительства, на столетия заразилась духом латинства, а впоследствии – и протестантизма, усвоив многие западные обычаи и догматы.

Но, к счастью, была и другая часть Русской Церкви, получившая у историков название «старообрядцев». Что и говорить, название неточное – оно сводит все различия между сторонниками и противниками никоновских реформ исключительно к обрядовым, «внешним», как бы второстепенным. Но, во-первых, само слово «обряд» в данном значении пóзднее, оно введено уже в петровскую эпоху, прочно вошло в обиход господствующей церкви из протестантского богословия, а ранее на Руси не употреблялось. Это слово – не церковное. Древность знает понятия «таинство», «чин» или «последование», но не знает слова «обряд». Во-вторых, для православного сознания вообще не характерно разделение на «внешнее» и «внутреннее» и их противопоставление. Главный христианский догмат о Боговоплощении как раз и говорит о непостижимом («нераздельном и неслиянном») соединении во Христе двух природ – Божественной и человеческой. А потому не человеческого это ума дело: выделять в таинствах внешнее, якобы не важное, несущественное, и внутреннее – существенное. Изменение формы всегда ведет к изменению содержания. Эта истина давно доказана философами. Следовательно, более правильным было бы самоназвание, которое взяли себе последователи древлего благочестия: «староверы».

Основная сложность при анализе староверия состоит в том, что любая попытка дать определение тому духовному движению, которое противостояло реформаторам, будет неизбежно нести на себе следы той или иной идеологической позиции. Так, например, вплоть до начала XX в. во всей литературе, издаваемой синодальной церковью, церковные и светские ученые для обозначения старообрядчества использовали термин «раскол», а старообрядцев иначе как «раскольниками» и не называли. О старообрядцах говорили как об «отделившихся», «отколовшихся» от Русской Православной Церкви, подразумевая под словом «церковь» исключительно ту часть русского общества, которая приняла навязанные сверху реформы. Подобные же определения, как правило, повторяются и во всех современных религиоведческих исследованиях и справочных изданиях.

Однако данные определения противоречат важнейшим положениям старообрядческой религиозной доктрины, согласно которой старообрядчество никогда не отделялось от Православной Церкви и, как ее часть, возникло в I в. н. э. вместе с основанием христианства. Противоречат они и простой логике. Известный старообрядческий деятель В. Г. Сенатов справедливо писал: «Не при Никоне патриархе оно (старообрядчество. – К. К.) возникло и окрепло, а раньше его, так что изначальный момент старообрядчества должен быть отодвинут в глубь веков, он простирается в страшную историческую даль, доходит до самых цветущих времен восточной церкви и апостольского века. Раньше же Никона старообрядчество развивалось в удивительно пышный цвет, оно торжествовало на Стоглавом соборе, его исконным представителем является митрополит Макарий, его исповедовали и князья, и цари московские, и целые сонмы русских святых, оно именно было господствующим исповеданием на русской земле до Никона патриарха, воспитавшегося в нем же и имевшего силу изменить ему. При Никоне патриархе старообрядчество не началось, не зародилось, а было смещено, заменено чем-то иным, новым, старообрядчество же раскидано было по всей русской земле. То, что обыкновенно называют старообрядчеством, или расколом, в сущности есть не что иное, как часть некогда великой и цветущей церкви, искони живой, растущей, одухотворенной»[15].

Так что гораздо корректнее и логичнее говорить не об отделении старообрядчества от Православной Церкви, а о разделении некогда единой Православной Церкви и об отходе от нее – как в учении, так и в практике – новообрядчества.

Современному человеку может показаться странной такая преданность вере, желание умереть за «единый аз». Но не будем мерить других людей своим аршином. Если мы чего-то не понимаем, в этом, скорее, наша слабость, а не преимущество. Вспомним о том, что в Древней Руси человек жил в атмосфере религиозности и что монастырский уклад жизни был принят в каждой благочестивой семье. Часы отсчитывали по церковным службам: заутреня, обедня, вечерня, павечерница.

Вот как описывает обычный распорядок дня русского человека в XVI—XVII вв. историк Н. И. Костомаров: «Предки наши, как знатные, так и простые, вставали рано: летом с восходом солнца, осенью и зимою за несколько часов до света. В старину счет часов был восточный, заимствованный из Византии вместе с церковными книгами. Сутки делились на дневные и ночные часы; час солнечного восхода был первым часом дня; час заката – первым часом ночи… На исходе ночи отправлялась заутреня; богослужебные часы: первый, третий, шестой и девятый знаменовали равноименные денные часы, а вечерня – окончание дня. Русские согласовали свой домашний образ жизни с богослужебным порядком, и в этом отношении делали его похожим на монашеский…

Вставая от сна, русский тотчас искал глазами óбраза, чтоб перекреститься и взглянуть на него; сделать крестное знамение считалось приличнее, смотря на образ; в дороге, когда русский ночевал в поле, он, вставая от сна, крестился, обращаясь на восток… После омовений и умываний одевались и приступали к молению.

Если день был праздничный, тогда шли к заутрене, и благочестие требовало, чтоб встать еще ранее и прийти в церковь со звоном еще до начала служения утрени. Если же день был простой или почему-нибудь нельзя было выходить, хозяин совершал должное богослужение по книге, когда умел грамоте (или молился поклонами по лестовке, когда не умел. – К. К.).

В комнате, назначенной для моления, – крестовой – или когда ее не было в доме, то в той, где стояло побольше образов, собиралась вся семья и прислуга: зажигались лампады и свечи; курили ладаном. Хозяин, как домовладыка, читал пред всеми вслух утренние молитвы; иногда читались таким образом заутреня и часы, смотря по степени досуга, уменья и благочестия; умевшие петь, пели. У знатных особ, у которых были свои домашние церкви и домовые священнослужители, семья сходилась в церковь, где молитвы, заутреню и часы служил священник, а пел дьячок, смотревший за церковью или часовнею, и после утреннего богослужения священник кропил святою водою.

Окончив молитвословие, погашали свечи, задергивали пелены на образах, и все расходились к домашним занятиям…

Приступая к началу дневного занятия, будь то приказное писательство или черная работа, русский считал приличным вымыть руки, сделать пред образом три крестных знамения с земными поклонами, а если предстоит случай или возможность, то принять благословение священника…

После ужина благочестивый хозяин отправлял вечернее моление. Снова затепливались лампады, зажигались свечи пред образами; домочадцы и прислуга собирались на моление. После такого молитвословия считалось уже непозволительным есть и пить; все скоро ложились спать. Сколько-нибудь зажиточные супруги имели всегда особые покои с тою целью, чтоб не спать вместе в ночи пред господскими праздниками, воскресеньями, средами и пятками и в посты. В эти ночи благочестивые люди вставали и тайно молились пред образами в спальнях; ночная молитва считалась приятнее Богу, чем дневная: «тогда бо нощию ум ти есть легчае к Богу и могут тя убо на покаяние обратити нощныя молитвы паче твоих дневных молеб… и паче дневных молеб приклонить ухо свое Господь в нощныя молитвы»»[16].

Свободное время посвящали молитве или чтению духовных книг – Житий святых, Прологов, Златоустов и Маргаритов. Грамоте учились по Часовнику и Псалтырю – этому поистине неисчерпаемому кладезю мудрости и «общедоступной лечебнице». Идеалом русского человека были подвиги аскетов-пустынножителей, с которыми он знакомился из Прологов и Патериков. Со времен Крещения Руси и до конца XVII в. Пролог, заключавший в себе краткие жития святых и избранные поучения на каждый день года, был любимым чтением русских людей от царя до крестьянина. На старости лет, выполнив свои мирские обязанности и вырастив детей, многие принимали иноческий постриг. Не были исключением и лица знатные, в том числе даже члены царского дома.

Как бы то ни было, трещина в русском обществе XVII в., разделившая его на старообрядцев и новообрядцев, проходила гораздо глубже собственно обрядовых различий, сколь бы ни были они важны в средневековой картине мира. «Смысл раскола сосредотачивался вокруг реформ Никона, связанных с исправлением книг религиозного содержания и изменением некоторых обрядов. Однако эти конкретные факты, случись они раньше или позже, могли бы оказаться незамеченными. Значит, в них проявилось нечто большее, а именно, столкнулись две традиции в понимании веры и в видении церкви, а следовательно, две картины мира, которые культурному канону в его средневековом варианте удавалось примирять. То, что раскол имел такой общественный резонанс, означает, что на новом витке истории, когда не только государство, но и вся русская цивилизация переживала надлом, когда в этой цивилизации становится предельно активной личность, притягательной оказывается традиция в русском православии, являющаяся демократической (то есть старообрядчество. – К.К.). Если проводить параллели с XX веком, то, по сути дела, уже в XVII веке Россия переживала нечто, предвосхищающее революцию начала нашего столетия и последующую за ней гражданскую войну, сопровождавшуюся истреблением огромной массы соотечественников, изгнанием их в другие страны, переселением на другие территории»[17].

С никоновскими реформами, готовившими путь последующим преобразованиям Петра I, жизнь русского человека сильно изменилась. Началась десакрализация культуры, десакрализация жизни. Под воздействием западной культуры происходит обособление русской культуры от церкви (секуляризация, обмирщение) и превращение светской, обмирщенной культуры в автономную область. Это повлекло за собой расслоение русского общества. Если раньше русское общество (при всех различиях в социальном положении) в культурно-религиозном отношении было однородным, то западное влияние, по словам историка В. О. Ключевского, разрушило эту нравственную цельность: русское общество, не одинаково проникаясь западными влияниями, раскололось наподобие неравномерно нагреваемого стекла.

Со времен раскола и последовавших за ним петровских преобразований в России по сути дела возникли две культуры: светская – прозападно ориентированная, укоренившаяся в центре культурной и общественной жизни, и религиозная – ориентированная национально, ушедшая на периферию национально-исторического развития. Когда говорят о русской культуре XVIII—XX вв., то подразумевают преимущественно первую культуру, лишь вскользь упоминая о второй или вообще о ней не упоминая. Русский мыслитель Г. П. Федотов стоявший на позициях официальной церкви, писал: «Вместе с расколом большая, хотя и узкая, религиозная сила ушла из Русской Церкви, вторично обескровливая ее… 0 (ноль) святости в последнюю четверть XVII века – юность Петра – говорит об омертвении русской жизни, душа которой отлетела»[18]. Все сказанное всецело относится к господствующей церкви, в которой за двести лет, прошедших с Петра I до восшествия на престол Николая II, официально было канонизировано всего четыре человека, причем все четыре – епископы, представители высшей церковной власти! Более того, имели место многочисленные случаи деканонизации старых русских святых. Достаточно вспомнить о том, что по указу сверху были деканонизированы святая благоверная княгиня Анна Кашинская (ее нетленные мощи служили неопровержимым аргументом в пользу двуперстия), преподобный Евфросин Псковский (в его Житии содержалось предание о «сугубой», двойной аллилуйе), преподобный Евфимий Архангелогородский (деканонизирован в 1683 г. за двуперстное сложение, с которым он изображался на иконах, и за «большую бороду» – один из внешних признаков старообрядцев), преподобный Максим Грек, преподобный Георгий (Шенкурский чудотворец), блаженный Симон Юрьевецкий. Были прекращены службы святому Нифонту, архиепископу Новгородскому, виленским святым мученикам Антонию, Иоанну и Евстафию… Список можно продолжать. Свои действия реформаторы объясняли так: «Глупы наши святые были и грамоте не умели», видимо всерьез полагая, что святость напрямую зависит от учености…

Что касается старообрядчества, то мы видим, что с конца XVII века в нем начинается самый настоящий расцвет святости, причем святости несомненной. Мы встречаемся здесь с такими подвигами исповедничества и мученичества за веру, какие можем встретить разве что в первые века христианства, во времена жесточайших гонений на христиан, организованных языческими императорами. Мученическая смерть за веру всегда почиталась высшим христианским подвигом и даже вменялась в таинство крещения, если пострадавший за веру еще не был крещен («крещение кровью»). Как известно, первыми русскими святыми стали именно князья-мученики Борис и Глеб, причем их всенародное почитание предупредило церковную канонизацию. Вполне естественно, что в сознании старообрядцев подвиг стояния за освященные веками церковные предания уравнивал новых страдальцев с древними. Так, например, дьякон Феодор в своем Послании из Пустозерска сыну Максиму и «прочим сродникам и братьям по вере» писал о своих соузниках: «Подвижники они и страстотерпцы великие, и стражют от никониян за церковные законы святых отец доблестные, и терпении их и скорби всякие многолетные болши первых мучеников мнится мне воистину».

Вместе с тем, для старообрядцев кровь новых мучеников, пролитая за Христа, не только приравнивала их к первым христианам, но и служила верным доказательством сохранения старообрядцами истинной православной веры: «Блаженна еси, земле Российская, на конец веков обагрившаяся мученическою многоговейною кровию, честнейшею паче Авелевы, славнейшею паче Науфеевы, святейшею паче Захариины. Сии бо пресвятии страдальцы исполниша лишение скорбей Христовых в плоти своей (по апостолу – К. К.), коих бо ран не понесоша, коих болезней не претерпеша, коих страстей не подъяша! Древнии бо мученицы различныя терпяху болезни, яже во узах и темницах, яже во алчбе и жажди, яже во огни и дыме, яже во мразе и воде, яже на колах и крестех, яже в конобех (котлах – К. К.) и на сковрадах. Но и сии пресветлии венечницы всеми виды горчайших мучений не сравниша ли ся древним страдальцем, новии сии страстотерпцы? Ей, сравнишася! Не тыяжде ли проидоша муки и страсти? Воистинну тыяжде. Не теми же ли скончашася смертьми? Ей, воистинну теми же. Темже и славу получиша туюжде, и венцы прияша тыя же, и царство наследоваша то же»[19].

Невольно оказавшись на периферии магистрального развития русской культуры, та часть русского народа, которая не приняла никоновско-петровской реформации и получила у историков название «старообрядцев», а у своих гонителей – презрительную кличку «раскольников», чудесным образом сумела сохранить прежний духовный идеал, вдохновлявший наших предков со времен Крещения Руси, и пронести его сквозь века до начала третьего тысячелетия. Это была самая убежденная часть русского народа – «последние верующие», как метко назвал их философ В. В. Розанов.

Однако две культуры, образовавшиеся в России после церковной реформации, несмотря на резкое расхождение между собой, никогда не были абсолютно изолированы друг от друга, и мы имеем многочисленные примеры их взаимовлияния. Староверы всегда представляли собой мощную силу, с которой власти не могли не считаться. Немецкий путешественник барон Август Гакстхаузен, посетивший Россию в середине XIX в., писал: «Староверы имеют большое нравственное влияние на Россию и на правительство. При каждом новом законе, в вопросах церкви, внутренней политики, при предположениях каких-либо улучшений или изменений, – всегда ставится втайне вопрос: что скажут на это староверы?»[20] Что уж говорить о широких массах простого русского народа, среди которого нравственный авторитет староверия был необычайно велик! Недавно опубликованная рукопись знаменитого оптинского старца Амвросия, относящаяся к 1850-м гг., красноречиво свидетельствует об истинном масштабе влияния старообрядчества на духовную жизнь простого народа. Резко выступая против отмены правительственных репрессий и предоставления староверам свободы вероисповедания, Амвросий пишет, что в условиях свободы «число их (староверов. – К. К.) в один год удвоится, а в несколько лет умножится так, что из простого православного народа мало останется не поврежденных расколом»[21].

А вот еще одно свидетельство. «Русская «мужичья» нация… продолжала жить своей, отличной от барской, религиозной жизнью, находившейся под сильным влиянием старообрядчества. Последнее считалось нередко какой-то высшей, более совершенной формой православия, что продолжалось и в XIX веке. Мужик говорил: «мы по церкви (т.е. принадлежим к господствующей церкви. – К. К.), люди мирские, суетные». Бывали случаи, что священника спрашивали: «а что, батюшка, не пора ли нам (при приближении старости) во святую-то веру (т. е. в старообрядчество) «»[22]. Таково было отношение простого русского народа к старой вере, к святой вере. В старообрядцах видели подлинно духовных учителей, всем своим образом жизни следовавших по пути, заповеданному Христом. Вопреки всем запретам и гонениям, практически не прекращавшимся со времен царя Алексея Михайловича, они стойко продолжали придерживаться веры своих отцов.

Так что не высохла река русской святости, не иссякла, но ушла в сокровенные глубины народные, продолжая во многом влиять на русскую жизнь. Недаром к середине XIX в. в защиту самобытности русской культуры выступили уже представители дворянского сословия – славянофилы. Недаром тогда же начался настоящий всплеск интереса среди «высших слоев» общества к национальному стилю в искусстве, интереса к национальной истории и культуре. Время разбрасывать камни прошло – наступило время собирать камни.

Епископ Павел Коломенский и начало никоновской инквизиции

«Задумалися, сошедшеся между собою; видим, яко зима хочет быти; сердце озябло и ноги задрожали».

«Житие протопопа Аввакума»

Все началось с того, что в 1653 году, в начале Великого поста, патриарх Никон разослал по храмам указ – «память», в которой всем православным с этого дня предписывалось: «не подобает в церкви метания (т.е. поклоны – К. К.) творити на колену, но в пояс бы вам творити поклоны, еще же и трема персты бы крестились». Эта пресловутая «память», изданная патриархом единолично, без предварительного соборного обсуждения, была как гром среди ясного неба. Но особенно тяжелое впечатление произвела она на ревнителей церковного благочестия – боголюбцев. Протопоп Иоанн Неронов на неделю затворился в келье московского Чудова монастыря, непрестанно молясь. И был ему глас от иконы Спасителя: «Время приспе страдания, подобает вам неослабно страдати!» Протопопы Аввакум и Даниил Костромской, собрав выписки из богослужебных книг о сложении перстов и о поклонах, подали их царю, который отдал челобитную протопопов непосредственно патриарху… С августа 1653 г. начался разгром боголюбцев. Было отправлено в ссылки более 10 протопопов – лидеров этого движения. С Иоанна Неронова Никон снял скуфью и заточил в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере; Логина Муромского он лишил священнического сана и сослал в муромские пределы; Даниила Костромского лично мучил в Чудовом монастыре, а после сослал в Астрахань, где его уморили в земляной тюрьме; Аввакума сослали в Сибирь, и лишь заступничество царя спасло его от извержения из священного сана… По стране было сослано множество священников и мирян, сторонников боголюбцев, а некоторые из сосланных даже были казнены.

Устранив наиболее активных своих противников, Никон решил собрать собор для узаконения своих беззаконий. Собор состоялся в Москве в следующем, 1654 году. Председательствовали на соборе царь и патриарх. Среди участников было пять митрополитов, четыре архиепископа, один епископ, 11 архимандритов и игуменов, 13 протопопов, несколько приближенных царя. Кандидатуры участников собора были самым тщательным образом подобраны патриархом и царем, что дало повод отцу Иоанну Неронову назвать собор «соньмищем иудейским». Постановления собора были предрешены уже самим способом принятия решения: первым голос подавал царь Алексей Михайлович…

Однако, несмотря на тщательный подбор «кадров», проводившийся царем и патриархом перед началом собора, все же нашлись недовольные, а один из епископов открыто выступил в защиту старых книг. Это был епископ Павел Коломенский, который и стал первой жертвой гордого и властолюбивого патриарха. «Мы новой веры не примем», – прямо заявил Никону епископ Павел. (Суть этой «новой веры» впоследствии очень точно выразит новообрядческий патриарх Иоаким: «Я не знаю ни старой, ни новой веры, но что велят начальницы, то я готов творить и слушать их во всем». )

Пытаясь «вразумить» непокорного епископа и обосновать необходимость книжной «справы», Никон заявил, что речь-де идет совсем не о новой вере, а лишь о некоторых «исправлениях» и что «ко исправлению требуется грамматическое художество», на что епископ Павел резонно отвечал: «Не по правилам грамматики новшества вносятся; какая грамматика повелевает вам трисоставный крест с просфор отметати? Но не по правилам грамматики седмицу просфор на службе отмещете, символ приложеньми и отложеньми умножаете». Перечислил епископ и прочие новшества, вводимые отнюдь не по грамматическим правилам: и троение «аллилуйи», и сложение перстов, а вместо подписи своей под соборными постановлениями написал: «Если кто от преданных обычаев святой соборной церкви отъимет, или приложит к ним, или каким-либо образом развратит, анафема да будет».

Это привело Никона в ярость. Он собственноручно избил епископа Павла на соборе, сорвал с него мантию, без соборного суда лишил епископской кафедры и велел немедленно отправить в ссылку в далекий северный монастырь.

Последовать примеру епископа Павла и открыто протестовать против новшеств никто из епископов не решился, хотя многие были с Никоном и не согласны. К тому же за молчание каждому архиерею было «дарствовано» патриархом по сто рублей. Иерархия, покорно пошедшая за Никоном и царем, начала утрачивать свой авторитет. Инициатива в борьбе за старую веру и духовный авторитет почти сразу перешла к простым священникам, а после физического уничтожения большинства из них – к избранным мирянам. Через два месяца после завершения собора, в июле того же года, Москву постигла тягчайшая эпидемия моровой язвы. Многими православными это было воспринято как наказание Божие за отступничество церковной иерархии от веры предков. Подозрительное отношение к епископату, вскоре превратившемуся в замкнутую касту, подчиненную светскому лицу – обер-прокурору Синода (дореволюционный аналог советского председателя Совета по делам религий), надолго осталось в русском народе. С другой стороны, многие старообрядческие духовные наставники и начетчики, выдвигавшиеся из народной среды и являвшиеся по церковным канонам «простецами», стали пользоваться таким высоким авторитетом, о котором в прежние годы не мог мечтать и патриарх.

В народе прекрасно понимали прозападную сущность церковной реформы Никона. 25 августа 1654 г. в Москве начался бунт против него – во время обедни народ пришел к Успенскому собору с образом Спаса Нерукотворенного, на котором лик и подписи были выскоблены по приказу патриарха. Москвичи выступили против уничтожения икон и возмущались тем, что к книжной справе было допущено такое сомнительное лицо, как Арсений Грек, неоднократно менявший веру. Одним из главных лозунгов восставших было прекращение церковной реформы. «Патриарх ненадежен в вере и действует не лучше еретиков и иконоборцев», – говорили они.

Ситуация в Русской Церкви середины XVII в. в определенной мере напоминала ситуацию в Греческой Церкви после Флорентийской унии. Флорентийской унией называют соединение Западной и Восточной Церквей, оформленное во Флоренции в 1439 г. на соборе, именуемом католиками Восьмым Вселенским. Тогда акт соединения Церквей был подписан с византийской стороны императором Иоанном VIII и представителями восточных патриархов. Присутствовавший на соборе константинопольский патриарх Иосиф подписать этот акт не успел, поскольку скоропостижно скончался незадолго до окончания собора, но и сам он, и его преемник патриарх Митрофан были сторонниками унии. Через 12 лет, в 1451 г., унию подтвердил преемник Иоанна VIII последний византийский император Константин XI. Тем самым высшая церковная и светская власть в Константинополе подчинилась Риму, желая ценой отступничества от православия получить помощь Запада в борьбе против турок. Однако церковный народ Византии унии не признал, и юридический документ, подписанный во Флоренции, по сути, превратился в никому не нужную бумажку. Византийское сопротивление сконцентрировалось тогда вокруг единственного епископа, не признавшего унию, – митрополита Эфесского Марка Евгеника. Аналогичную ситуацию мы видим и в России: единственный епископ, открыто выступивший против подготовленной иезуитами никоновской реформы, – Павел Коломенский – возглавил русское сопротивление. Различный исход двух этих православных народных движений во многом был предопределен различной судьбой их вождей-архиереев: если митрополиту Марку Эфесскому удалось уцелеть, то епископа Павла Коломенского ожидала совсем иная участь.

Какова была дальнейшая судьба Павла Коломенского? Епископ Павел за свое сопротивление никоновской «реформации» был «темнице предан», подвергнут мучениям, но остался непреклонен. Тогда Никон единолично лишил его сана и сослал к Онежскому озеру в Палеостровский монастырь. Получив некоторую свободу, епископ Павел начал учить местных христиан оставаться твердыми в древних отеческих преданиях. Позже его перевели под более строгий надзор в новгородский Хутынский монастырь, где он и был убит. Официальная версия такова: «Никто не видел, как погиб бедный: зверями ли похищен или в реку упал и утонул». А Московский собор 1666—67 гг., судивший Никона за многие преступления, вменил извержение из сана и смерть епископа Павла в вину бывшему патриарху: «Да ты же, Никон, – говорится в соборном приговоре, – коломенского епископа Павла без собора, вопреки правил, низверг и обругал и сослал его в ссылку и там его умучил, и то тебе низвержение вменится в убийство».

Старообрядческие же источники дают иную версию последних дней жизни епископа Павла Коломенского. Так, диакон Феодор пишет следующее: «Никон [его] воровски обругал, сан сняв, и в ссылку сослал на Хутыню в монастырь Варлаама преподобного… Павел же тот, блаженный епископ, начал уродствовать Христа ради». Весьма характерно свидетельство о взятом на себя епископом подвиге юродства – уникальный случай юродивого епископа, не известный ранее ни в Греческой, ни в Русской Церкви! К юродивым на Руси, как известно, было особое отношение. Юродивых любили, к ним прислушивались. Юродивым разрешалось то, что не разрешалось никому другому. Обидеть юродивого не смел даже царь. «Павел Коломенский, единственный русский архиерей, юродствует по двоякой причине. Это последняя возможность сохранить жизнь, ибо юродивый считался неприкосновенным. Это последний довод в защиту национальных устоев: епископ, чье пастырское слово презрели, обращается к народу „зрелищем странным и чудным“»[23].

Хутынский игумен и монастырская братия посчитали епископа Павла сумасшедшим, а потому решили не отягощать себя надзором за «безумцем», предоставив ему полную возможность бродить в окрестностях монастыря, где ему вздумается. Однако эту свободу епископ употребил на проповедь древлеправославия среди местных жителей. Об этом через некоторое время стало известно Никону. «Никон же уведав, – пишет дьякон Феодор, – и посла слуг своих тамо в новгородския пределы, идеже он ходя страньствовал. Они же обретоша его в пусте месте идуща и похвативше его, яко волцы кроткую Христову овцу, и убиша его до смерти, и тело его сожгоша огнем». 3 апреля 1656 г., в Великий четверг, Павел Коломенский был сожжен в срубе подосланными Никоном людьми – «яко хлеб Богови испечеся».

Епископ Павел не успел поставить себе преемника, но «заповедовал не принимать от русской церкви (т.е. новообрядческой. – К.К.) никаких таинств и священнодействий, приходящих от нее новокрещенных перекрещивать, не принимать новопоставленных в ней священников, утверждал, что не только священноиноки, но и простые благочестивые мужи могут совершать некоторые тайны и удовлетворять других в духовных нуждах»[24].

Сохранился еще один любопытный документ, касающийся судьбы епископа-мученика. Это старообрядческое «Сказание о страдании и скончании священномученика Павла, епископа Коломенского», в котором, в частности, говорится о некоем «великом соборе», состоявшемся по благословению епископа Павла и некоторых других епископов в Куржецкой обители при игумене Досифее.

Куржецкая (Курженская) обитель, основанная неким старцем Евфросином, находилась в Палеостровском крае, куда как раз и был сослан епископ Павел Коломенский. Старообрядческий историк Иван Филиппов в «Истории о зачатке Выговской пустыни» пишет: «По сих же явися ин муж, свят благочестив игумен Досифей с Тихвины Николы Беседнаго монастыря, благочестия ради крыяся, старостию и добродетельми украшеный, иже часто прибегая к пустынной некоей Курженской обители, в строении преподобного некоего отца Евфросина, в ней же и святыя церкви бяху, в них же собираяся со многими отцы великими постники и знаменоносцы, иже от многих стран и от Соловецкия обители изшедшии, яко Ангели нецыи земнии и небеснии человецы, службу Богови за весь мир приношаху и житием добродетельным просвещаху»[25].

Именно Куржецкая обитель, укрытая непроходимыми лесами и болотами земли Новгородской, стала местом сбора гонимых за свою веру русских людей. Здесь продолжали совершать богослужение по древлеправославному чину те священники, которые не приняли никоновских новшеств. Здесь в 1656 г. состоялся первый собор, четко обозначивший свою позицию по отношению к реформам. Вполне естественно, что в условиях жестоких преследований инакомыслящих собор не мог собраться открыто и был собором тайным, а подписи многих лиц, стоящих под Деяниями Куржецкого собора, скорее всего, были поставлены отдельно (в древней Церкви была подобная практика, когда в условиях гонений проходили так называемые кочующие соборы, а епископы присылали на них грамоты за своей подписью). На соборе были читаны грамоты митрополита Новгородского Макария, архиепископа Вологодского Маркела, епископа Вятского Александра, архимандрита Соловецкого Никанора, московского протопопа Аввакума и многих других. Стоит под Деяниями собора и подпись патриарха Константинопольского Афанасия Пателора, находившегося некоторое время в России. В своих грамотах все перечисленные архиереи и отцы предавали анафеме никониан и их новые догматы. На соборе было составлено жесткое определение: приходящих от никонианской церкви крестить и рукоположения (т.е. священства) ее не принимать.

«Мы, – говорится в Деяниях Куржецкого собора, – споспешествованием Святаго Духа собравшиеся в Куржецкой Святой обители, что в Соловецком уезде, из всего священноначалия, всех крестоносных и страданием помазанных мужей и всякого сословия мирских, мудростию и благочестием украшенных. И там мы, всячески довольно и с великим вниманием рассматривахом и судили всех нечестивых догматех и церковных чиноположений внесенных ныне в Россию Никоном патриархом. Наконец сих всех глубоких размышлений, по данной нам благодати от Христа Бога нашего и по правилам святых Апостол и Вселенских бывших соборов, на вечно днесь установляемом узаконяем всей Христовой Церкви: дабы все церковные тайны и обряды богослужебные, производимые по печатным книгам Никона патриарха, или ему последующих от ныне бо отнюдь и за священныя и благодатию всеянныя не признавать и не веровать.

В случае обращающихся от никонианской церкви к нашему благочестивому согласию, то таковых паки подобает нам совершенно крестити. А хиротонисанных всякого чина, тоже подобает рукополагати архиерею. Все злочестивыя Никона патриарха догматы и его предание, приемлющих оныя, утверждаем присно быти под отлучением от Христа, и предаем их всех мы единодушно анафеме и всем клятвам изображенным на Вселенских Святых соборах и поместных. Аминь»[26].

Судя по всему, именно активная роль епископа Павла в Куржецком соборе послужила причиной того, что он был неожиданно перевезен из Палеострова в Новгород и там после пыток сожжен в срубе. Но этого реформаторам показалось мало. Они хотели уничтожить всякое напоминание об осудившем их соборе. Когда в 1663 г. умер тайный приверженец старой веры митрополит Новгородский Макарий, то возглавивший Новгородскую епархию митрополит Питирим, известный гонитель древлеправославия и будущий патриарх, приказал стереть Куржецкую обитель с лица земли. «Тогда вышереченная Куржецкая пустыня лютым оным от архиерея гонением истребися, и в ней святыя церкви огнем пожжены быша»[27], – свидетельствует историк Выговской пустыни.

Между тем, властолюбие и гордость Никона, стремившегося стать в православном мире тем же, кем в мире западном был римский папа, вскоре привели его к разрыву даже с поддерживавшим его царем Алексеем Михайловичем. В 1658 году Никон, официально титуловавшийся «великим государем», самовольно оставляет патриарший престол, бросая, таким образом, свою паству на произвол судьбы. Поступая так, он, вероятно, рассчитывал на то, что царь, одумавшись, начнет его упрашивать вернуться на патриаршество и выполнит новые его требования. Но Никон, собственно, уже был не нужен царю и его окружению. «Мавр сделал свое дело» – чудовищный маховик реформы был запущен.

С устранением от церковных дел Никона ситуация в Русской Церкви не улучшилась. Новый Московский собор 1666—67 годов с участием восточных патриархов, которые, как оказалось впоследствии, сами уже давно были низложены со своих престолов собором епископов и поэтому не имели никакого канонического права решать русские церковные дела, осудил и Никона, и старые обряды. Вся многовековая традиция русской святости была поругана и предана проклятиям.

Чтобы заставить русский благочестивый народ принять новую веру и новые книги, собор, прозванный в народе «разбойничьим», благословлял подвергать ослушников соборных определений тягчайшим казням: заточать их в тюрьмы, ссылать, бить говяжьими жилами, отрезать уши, носы, вырезать языки, отсекать руки. В наказе собора духовенству говорилось: «Аще кто не послушает нас в едином чесом повелеваемых от нас или начнет прекословити… мы таковых накажем духовно, аще же и духовное наказание наше начнут презирати, мы таковым приложим и телесные озлобления». В оправдание гонений участники собора ссылались на Священное Писание, толкуя его на свой лад: «Но зане же в Ветхом завете бывшая сень, образ и прописание бяху в новой благодати содеваемых, убо и жезл сей видится нечто прообразование быти». Церковный историк А. В. Карташев прямо называет вещи своими именами, отмечая, что именно в этот период «впервые в жизни Русской Церкви и государства применена была система и дух западной инквизиции». Появление «православной» инквизиции, созданной по образцу католической, явилось одним из наиболее «выдающихся» результатов церковной реформы XVII в. В книге «Пращица» Святейший Синод, обосновывая необходимость создания инквизиции, прибегал к такому кощунственному разъяснению: «Если в ветхозаветной церкви непокорных „повелено убивати“, кольми паче в новой благодати непокоряющихся святей восточной и великороссийстей церкви подобает наказанию предавати, достойно бо и праведно есть: понеже тамо сень, зде же благодать; тамо образы, зде же истина, тамо агнец, зде же Христос». Эту идею разделяли ведущие архипастыри господствующей церкви. Так, местоблюститель патриаршего престола, митрополит Рязанский Стефан (Яворский) утверждал: «Сия же вся прилична суть еретиком: убо тех убивати достойно и праведно», и в своей книге «Камень веры» доказывал, что «Златоустый святый с прочими татей и разбойников толкует быти еретиков… Иного на еретика врачевания несть паче смерти».

Мучения и казни совершались в различных частях Русского государства. Увлеченное «греческим проектом» правительство и покорные ему церковные иерархи жестоко преследовали людей старой веры: повсюду горели костры, людей сжигали сотнями и тысячами, резали языки, рубили головы, ломали клещами ребра, четвертовали. Все те ужасы, которые были хорошо известны русскому человеку из житий святых мучеников, пострадавших во времена языческого Рима, теперь стали страшной явью на Руси! «Чудо! как то в познание не хотят прийти! – писал протопоп Аввакум. – Огнем да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! Которое то апостолы научили так? – не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицею в веру приводить. Татарский бог Магомет написал в своих книгах сице: непокоряющихся нашему преданию и закону повелеваем их главы мечом подклонить. А наш Христос ученикам Своим никогда так не повелел».

Духовенство и гражданское правительство беспощадно истребляли своих же родных братьев – русских людей. Пощады не было никому: убивали не только мужчин, но и женщин, и даже детей. «Мрачный герой средневековья – испанский инквизитор Торквемада – иногда бледнеет пред нашими русскими инквизиторами-палачами в митрах и вицмундирах»[28]. Но русские люди при этом являли необычайную силу духа, терпя все лишения и пытки. Многие шли на смерть смело и решительно, подобно первым христианам.

В XVII в. лучшие представители русского народа земным благам предпочли путь сораспятия Христу. Не желавшие предавать веру своих предков, десятки, сотни тысяч русских людей выбрали путь мученичества и исповедничества. Другие (по подсчетам историков, от четверти до трети населения Русского государства!), не дожидаясь грозивших им мучений, устремились в непроходимые леса, на окраины государства, за его рубежи. Спасаясь от преследований, староверы бежали во все концы необъятной Руси: на Дон, в Сибирь, Керженец, Стародубье, где основывали целые поселения, бежали за границу – в Литву и Польшу, Курляндию и Швецию, Пруссию и Турцию. Хранители древлего благочестия бросали свои дома и имущество, забирая с собою лишь иконы и старопечатные книги, и на новом месте, куда их кидала судьба, бережно, по крупицам, возрождали Древнюю Русь.

Невольно возникает вопрос: а возможно ли объяснить столь беспрецедентное сопротивление трети русских людей церковной реформе Никона исключительно «религиозным фанатизмом» и «невежеством», выросшим на почве «обрядоверия», как это пытались представить сначала синодальные, а затем и некоторые советские историки? Безусловно, нет. Как писал известный церковный историк профессор А. Лебедев, «причина раскола лежит гораздо глубже, – она касается самого существа Церкви и основ церковного устройства и управления. Различие в обрядах само по себе не привело бы к расколу, если бы дело обрядового исправления велось не так, как повело его иерархическое всевластие. „Ничто же тако раскол творит в церквах, якоже любоначалие во властех“, – писал известный вождь старообрядчества, протопоп Аввакум, в своей челобитной к царю Алексею Михайловичу. И вот это-то любоначалие, угнетающее Церковь, попирающее церковную свободу, извращающее самое понятие о Церкви (церковь – это я), и вызвало в русской церкви раскол как протест против иерархического произвола. Любоначалие было виною, что для решения религиозно-обрядового спора, глубоко интересовавшего и волновавшего весь православный люд, собран был собор из одних иерархов без участия народа, и старые, дорогие для народа обряды, которыми, по верованию народа, спасались просиявшие в русской церкви чудотворцы, беспощадно были осуждены; и на ревнителей этих обрядов, не покорявшихся велениям собора, изречена страшная клятва, навеки нерушимая»[29].

Несмотря на всю важность обрядов и священных текстов, вообще религиозной символики для людей того времени, речь здесь все-таки шла не о простом изменении обрядов и богослужебных текстов, а об изменении всей жизни, характера и духа народа, о подчинении чуждой, навязываемой сверху воле, что через некоторое время стало совершенно очевидным. И пусть бессознательно, но русский православный народ почувствовал это.

Огнепальный протопоп

В Даурии дикой пустынной

Отряд воеводы идет.

В отряде том поступью чинной

Великий страдалец бредет.

Жена с ним и малые дети

Изгнание вместе несут.

За правую проповедь в свете

Жестокий им вынесен суд.

Старообрядческий духовный стих «Аввакум в изгнании»

В истории старообрядчества что ни человек – то яркая личность. Но и на фоне других старообрядческих деятелей Аввакум выделяется своей исполинской фигурой, приближающейся в проповеди к новозаветным апостолам, а в «огнепальной ревности» по вере – к ветхозаветным пророкам. Поистине, вся его многострадальная жизнь, прошедшая в беспрестанной борьбе за правду, была мученическим подвигом за Христа. Не только словом, но и жизнью своей доказал «богатырь-протопоп» преданность христианскому учению.

Аввакум Петрович родился 25 ноября 1620 г. в селе Григорове Закудемского стана Нижегородского уезда (ныне – Большемурашкинский район Нижегородской области) в семье священника сельской церкви во имя святых Бориса и Глеба Петра Кондратьева. Основные деятели движения боголюбцев были земляками Аввакума: патриарх Никон, протопоп Иоанн Неронов, епископ Павел Коломенский, архиепископ Илларион Рязанский. Со всеми этими людьми в дальнейшем была тесно связана его жизнь.

Воспитанием детей в семье занималась мать, Мария (в иночестве Марфа) – большая постница и молитвенница, сумевшая передать детям свою горячую веру во Христа. Под ее влиянием у Аввакума с юных лет развивается стремление к аскетической жизни. Матери он обязан и своей любовью к чтению книг.

Аввакум рос впечатлительным ребенком. Как-то раз, увидев у соседа умершую скотину, он был настолько сильно потрясен, что встал среди ночи перед образами и долго плакал, помышляя о своей душе и о предстоящей смерти. С тех пор он привык к ночной молитве – самой благодатной, по словам св. Иоанна Златоуста.

Пятнадцати лет Аввакум остался без отца, а в семнадцать, по настоянию матери, женился на скромной односельчанке – дочери кузнеца Анастасии Марковне, которая стала его верной помощницей и соратницей. На двадцать первом году он был рукоположен в диаконы, а в 1643 г. (или 1644 г.) поставлен в священники в селе Лопатицы (Лопатищи).

Став священником, Аввакум вел поистине подвижнический образ жизни. Вся его жизнь превратилась, по сути, в непрерывное богослужение. Перед тем, как служить Божественную литургию, он почти не спал, проводя время за чтением. Когда подходило время заутрени, сам шел благовестить в колокол, а когда на звонницу прибегал проснувшийся пономарь, передавал колокол ему и шел в церковь читать полунощницу. Продолжительная заутреня сменялась правилом ко Святому Причастию, которое Аввакум также вычитывал сам. На службе он учил прихожан стоять с благоговением и до самого отпуста не выходить из храма. После обедни читалось душеполезное поучение. Пообедав и отдохнув два часа, Аввакум снова брался за книгу. Затем служились вечерня и павечерница, а после ужина еще читались дополнительные каноны и молитвы. С наступлением ночи, уже в потемках Аввакум клал земные поклоны: сам делал 300 поклонов, говорил 600 молитв Исусовых и 100 молитв Богородице; супруге же, которая была такой же строгой подвижницей с юных лет, делал снисхождение: «понеже робятка у нее пищат» – 200 поклонов и 400 молитв.

Столь добросовестное и ревностное исполнение своих священнических обязанностей и строгость нравственных требований к себе и к пастве, с одной стороны, привлекали к Аввакуму множество людей, желавших быть его духовными чадами; а с другой стороны – нажили ему немало врагов, негодовавших на его суровые обличения. Аввакум смело обличал недостатки и нравственную распущенность прихожан, невзирая на их богатство и знатность. «Нищим подати не хощет, – говорил Аввакум про одного своего прихожанина, – а что подаст, ино смеху достойно, денежку и полденежку, или кусок корки сухие. А имеет тысящи серебра и злата, и на псах ожерелья шелковые».

Первый конфликт произошел уже в Лопатицах. Укоряя местного начальника за неправду, Аввакум был жестоко избит и волочен по земле прямо в священнических ризах. Другой начальник его избил и даже пытался застрелить. Наконец, в 1646 г. у Аввакума отняли все его имущество и выгнали из села…

Изгнанный Аввакум бежит в Москву. Здесь он находит покровительство у царского духовника отца Стефана Внифантьева и у отца Иоанна Неронова. Он был представлен самому царю Алексею Михайловичу и с царской грамотой возвратился в Лопатицы. Однако в 1648 г. он вновь был изгнан оттуда местными властями и вновь появился в Москве.

На этот раз Аввакум пробыл в столице до 1652 г., принимая самое активное участие в кружке ревнителей благочестия. Одной из настойчиво проводимой боголюбцами идей становится идея так называемого единогласия. Дело в том, что в богослужебной практике того времени был распространен принцип «многогласия», то есть одновременного отправления различных частей службы с целью сокращения времени богослужения. Часто это приводило к злоупотреблениям, когда смысл читаемых одновременно богослужебных текстов просто не доходил до сознания молящихся.

В 1652 г. Аввакума назначили протопопом в Юрьевец Повольский, куда он прибыл, вдохновленный идеями ревнителей благочестия об исправлении церковных нравов. Однако не прошло и двух месяцев, как Аввакум своею обличительной проповедью, требовательностью к пастве и настойчивым проведением единогласного пения восстановил против себя юрьевецкое духовенство и народ. «Дьявол научил попов, и мужиков, и баб: пришли к патриархову приказу, где я духовныя дела делал, и вытаща меня ис приказу собранием, – человек с тысящу и с полторы их было, – среди улицы били батожьем и топтали. И бабы были с рычагами, грех ради моих убили замертва и бросили под избной угол. Воевода с пушкарями прибежал и, ухватя меня, на лошеди умчал в мое дворишко, и пушкарей около двора поставил. Людие же ко двору приступают, и по граду молва велика»[30]. Ему снова пришлось спасаться в Москве.

Как раз к этому времени патриархом становится Никон, активно взявшийся за проведение церковной реформы. Его новшества вызвали широкий протест, в ответ на который незамедлительно последовали репрессии. В 1653 г. на Кубенское озеро под строгий «начал» был отправлен выступивший против Никона Иоанн Неронов. В августе того же года Аввакум (заменивший его в должности настоятеля Казанского собора на Красной площади в Москве) и костромской протопоп Даниил подали челобитную царю, прося за Неронова. Начинается открытая борьба членов кружка ревнителей благочестия с новым патриархом.

Аввакум проповедует неприятие никоновских «новин». «Ну-ка! Воспрянь и исповедуй Христа Сына Божия громко предо всеми! Полно таиться. А хотя и бить станут или жечь, ино и слава Господу Богу о сем. Не задумывайся! С радостью Христа ради постражди! Освятилась земля русская кровью мученическою. Я бы умер, да и паки умер по Христе Бозе нашем».

Его голос звучит властно, но понятно, и проникает в сердца простых людей. Свою убежденность и образы он черпает из Священного Писания и из творений святых отцов. «Аз есмь ни ритор, ни философ… Простец человек и зело исполнен неведения… Подобен я нищему человеку, ходящу по улицам града и по окошкам милостыню просящу. День той скончав и препитав домашних своих, на утро паки поволокся. Тако и аз… У богатова человека, царя Христа, из Евангелия ломоть хлеба выпрошу; у Павла апостола, у богатова гостя, из полатей его хлеба крому выпрошу, у Златоуста, у торговова человека, кусок словес его получю; у Давыда царя и у Исаии пророков, у посадцких людей, по четвертине хлеба выпросил. Набрав кошел, да и вам даю, жителям в дому Бога моего»[31].

Не подчинившись приказу Никона молиться по новым книгам, Аввакум вынужден был оставить Казанский собор и продолжал служить по старому чину в сушиле во дворе Иоанна Неронова. «Ибо в иную пору, – говорит он, – и конюшня лучше церкви бывает». За Аввакумом переходит и значительная часть его паствы.

13 августа 1653 г. Аввакум, обличая нововведения, «чел поучение на паперти… лишние слова говорил, что и не подобает говорить» (из письма священника Иоанна Данилова Иоанну Неронову от 29 сентября 1653 г.). В тот же день по доносу Иоанна Данилова Аввакум был взят под стражу Борисом Нелединским со стрельцами из сушила во время совершения всенощного бдения и доставлен на Патриарший двор, где ночью был посажен на цепь. Взятые вместе с ним 60 человек были посажены в тюрьму и «от церкви отлучены».

На следующий день, в воскресенье, Аввакума, закованного в цепи, отвезли в Андроньев монастырь (на Яузе), где он находился около месяца. Истязания не сломили железную волю протопопа. 15 сентября в Успенском соборе Кремля было назначено расстрижение Аввакума. Однако по личной просьбе царя Алексея Михайловича протопопу оставили его духовное звание, а сам он был сослан в Тобольск.

Через два года, когда до Москвы дошли вести о том, что Аввакум не прекратил своих обличений никоновских реформ и что его проповеди пользуются успехом, пришел указ об отправке опального протопопа еще далее – на Лену, в Якутский острог. Но перевод Аввакума туда не состоялся – в 1656 г. его отправили с экспедицией воеводы А. Ф. Пашкова в далекую Даурию…

Поход Пашкова был сопряжен со всевозможными лишениями и опасностями. Приходилось переносить и холод, и голод, подвергаться нападениям туземцев и диких зверей. «О, горе стало! Горы высокия, дебри непроходимыя, утес каменной, яко стена стоит, и поглядеть – заломя голову! В горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы – перие красное, вороны черные, а галки серые; в тех же горах орлы, и соколы, и кречаты, и курята индейские, и бабы, и лебеди, и иные дикие – многое множество птицы разные. На тех же горах гуляют звери многие дикие: козы, и олени, изубри, и лоси, и кабаны, волки, бараны дикие – во очию нашу, а взять нельзя! На те горы выбивал меня Пашков, со зверьми, и со змиями, и со птицами витать… Потом доехали до Иргеня озера: волок тут, – стали зимою волочитца… А дети маленьки были, едоков много, а работать некому: один бедной горемыка-протопоп нарту сделал и зиму всю волочился за волок. У людей и собаки в подпряшках, а у меня не было; одинова лишо двух сынов, – маленьки еще были, Иван и Прокопей, – тащили со мною, что кобельки, за волок нарту. Волок – верст со сто: насилу бедные и перебрели. А протопопица муку и младенца за плечами на себе тащила; а дочь Огрофена брела, брела, да на нарту и взвалилась, и братья ея со мною помаленьку тащили… Робята те изнемогут и на снег повалятся, а мать по кусочку пряничка им даст, и оне, съедши, опять лямку потянут… Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошедей не смеем, а за лошедьми идти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится, – кольско горазд! На меня, бедная, пеняет, говоря: „долго ли муки сея, протопоп, будет?“ И я говорю: „Марковна, до самыя смерти!“ Она же вздохня, отвещала: „добро, Петрович, ино еще побредем“»[32].

Кроме всего прочего, отношения у Аввакума с Пашковым не сложились. Воевода был человек буйный по отношению к подчиненным, и это приводило к резким столкновениям. Не раз протопоп испытывал на себе гнев «озорника» -воеводы, который однажды избил его до потери сознания. Но настал конец и сибирским мучениям протопопа, чему способствовало удаление Никона с патриаршего престола. За время 11-летней сибирской ссылки Аввакуму с семьей пришлось вытерпеть немало мучений, пережить смерть двоих сыновей.

Но даже в столь нечеловеческих условиях благочестивый протопоп не оставлял молитвы и своего келейного правила. Аввакум обладал прекрасной памятью. «И в полунощи, во всенощное, чтущу ми наизусть Святое Евангелие утрешнее, над ледником на соломке стоя, в одной рубашке…»[33] В своих произведениях он приводит на память целые тексты из Маргарита, Палеи, Хронографа, Толковой Псалтыри. «Егда в Даурах был… идучи, или нарту волоку, или рыбу промышляю, или в лесе дрова секу, или ино что творю, а сам и правило в те поры говорю, вечерню и завтреню, или часы – што прилучится.. А в санях едучи, в воскресныя дни на подворьях всю церковную службу пою, а в рядовыя дни, в санях едучи, пою; а бывало, и в воскресныя дни, едучи, пою… Якоже тело алчуще желает ясти и жаждуще желает пити, так и душа – брашна духовного желает»[34].

Не чужда была Аввакуму и практика «умной» молитвы. «Лежа на печи, умом моим глаголющу псалмы… Всяку речь в молитвах разумно говорю, а иную молитву и дважды проговорю». Молитва была для него наиболее важным видом не только духовной, но и телесной деятельности, направленной на достижение спасения. В таком понимании молитвы Аввакум близок к традициям византийского исихазма. Главный представитель этой традиции восточно-христианской мысли святой Григорий Палама обосновал положение о том, что космос и жизнь человека пронизаны Божественной благодатью. Приобщение же к благодати осуществляется посредством молитвы. О том же учил и Аввакум: «Во время молитвы, – окружит меня дух, и распространится ум, и радости неизглаголанныя исполнится сердце».

Вообще исихазм очень сильно повлиял на мировоззрение средневекового русского христианина и, следовательно, на мировоззрение русских старообрядцев, продолжавших оставаться носителями средневековой русской культуры. Исихазм во многом сформировал на Руси тот образ отношения человека к окружающему миру и образ познания мира, который исследователи называют «кардиогносией» (то есть «сердцеведением»). Именно этот образ определяет отношение к бытию как системе определенных обрядов. Подобное мировоззрение неизбежно должно было вступить в конфликт с чуждым ему европейским гуманизмом, ценности которого активно насаждались в ходе «реформ» XVII в.

Кроме молитвы, путь к спасению открывали истинная вера, покаяние, страдание, и, в равной степени, благодать, добродетель и истинные, «неразвращенные» таинства. Однако в связи с никоновской реформацией и отступлением епископата от веры невольно возникали вопросы: а где же истинная Церковь? Где же истинные таинства? С одной стороны, истинная вера была для Аввакума немыслима без Церкви и таинств. Но, с другой стороны, он прекрасно понимал, что «не всех Дух Святой рукополагает, но всеми действует, кроме еретика». А потому и истинную Церковь Аввакум не связывал лишь с официальной иерархией: «Церковь бо есть небо… Не стены, но законы церковь».

Теперь, когда епископат и высшее духовенство отступили от учения и практики древней Церкви, человек оказывался предоставлен самому себе в выборе пути спасения. Поэтому особый смысл получала идея личной ответственности христианина в миру и церковной жизни. Независимо от своего места в социальной и духовной иерархии человек лично отвечает перед Богом за свои деяния и веру. «Глаголют в безумии человецы… не нас де взыщет Бог законное дело и веру; нам де что? Предали патриархи и митрополиты со архиепископы и епископы, мы де творим так… шлюся на твою совесть, зане разумное Боже яве есть в тебе».

В 1661 г. по ходатайству московских друзей Аввакуму было дозволено возвратиться из сибирской ссылки. Обратный путь занял около трех лет! Воодушевленный надеждой на восстановление старой веры, Аввакум на всем протяжении своего пути выступал с горячей проповедью против никоновых новин. В городах и селах, в церквах и на торжищах раздавалась его страстная речь, имевшая огромное влияние на народ. «Аввакум всегда и всем проповедовал о гибели православия на Руси вследствие церковной реформы Никона, о необходимости всем истинно верующим стать за родную святую старину, ни под каким видом не принимать никонианских новшеств, а во всем твердо и неуклонно держаться старого благочестия, если потребуется, то и пострадать за него, так как только оно одно может вести человека ко спасению, тогда как новое – никонианское ведет к неминуемой вечной гибели. Эта проповедь святого страдальца и мученика за правую веру и истинное благочестие везде имела успех, везде Аввакум находил себе многочисленных учеников и последователей, которые всюду разносили молву о великом страдальце и крепком поборнике истинного благочестия»[35].

В 1664 г. он, наконец, добрался до столицы и был ласково («яко ангел») принят боярами, противниками Никона. Достаточно милостиво отнесся к нему и царь Алексей Михайлович. «Велел меня поставить на монастырском подворье в Кремли, и, в походы мимо двора моево ходя, кланялся часто со мною низенько-таки, а сам говорит: „благослови-де меня и помолися о мне!“ И шапку в ыную пору, мурманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом! А из кореты высунется, бывало, ко мне. Таже и все бояря после ево челом да челом: „протопоп, благослови и молися о нас!“ Как-су мне царя тово и бояр тех не жалеть?»[36]

Однако пути Аввакума и его покровителей резко разошлись. Если бояре боролись лично против Никона, то Аввакум шел против никонианства: против церковных новшеств, подлинным автором которых был сам царь и его ближайшее окружение. Бояре убеждали опального протопопа примириться с новой верой, обещая высокое общественное положение и какое угодно место, вплоть до места царского духовника. Но компромисс в делах веры был для Аввакума невозможен.

В столь тяжелую минуту Аввакум находит поддержку в своей жене, Анастасии Марковне, мужественно разделявшей с ним все его лишения. «Жена, что сотворю? – в сомнении спрашивает он. – Зима еретическая на дворе: говорить мне или молчать? Связали вы меня». На это его верная спутница отвечала: «Что ты, Петрович, говоришь? Аз тя и с детьми благословляю: дерзай проповедати слово Божие по-прежнему, а о нас не тужи. Дондеже Бог изволит, живем вместе; а егда разлучат, тогда нас в своих молитвах не забывай. Поди, поди в церковь, Петрович, обличай ересь». Ободренный женою, он ревностно продолжает обличать «еретическую блудню».

До возвращения Аввакума из сибирской ссылки вождем московских староверов был отец Иоанн Неронов. Однако он был уже достаточно стар, и силы покидали его. Через год после ссылки в Спасо-Каменный монастырь он был отправлен еще далее на север – в Кандалакшский монастырь Рождества Богородицы (ныне Мурманская область), откуда в августе 1655 г. ему удалось бежать в Москву к Стефану Внифантьеву. Некоторое время он жил тайно в келии отца Стефана, а затем был пострижен в иноки с именем Григорий. Дальнейшая его судьба трагична. Отправленный под «строгий начал» в Иосифов Волоколамский монастырь, он вынужден был на соборе 1666—67 гг. принести покаяние и отречься от дела, за которое боролся и страдал всю жизнь. В дальнейшем его поставили архимандритом Данилова монастыря в Переяславле-Залесском. Там он в самом начале 1670 г. и скончался. Протопоп Аввакум весьма болезненно переживал малодушие отца Иоанна Неронова, но при этом не смел его осуждать: «не могут мои уши слышать о нем хульных глагол ни от ангела»…

Время пребывания протопопа Аввакума в Москве можно считать самой горячей порой его проповеднической деятельности. Пользуясь в это время большой свободой, он действовал и устным словом, и писаниями. Аввакум не мог молчать. Он снова пишет проповеди и послания, обличая «мерзость никоновских исправлений», призывая твердо стоять за древлее благочестие. Самому царю он подает особую челобитную, в которой высказывает свой взгляд на положение церковных дел того времени. «Эта челобитная показала государю, что Аввакум крепкий, убежденный сторонник русской церковной старины, и что он добивается собственно полной отмены произведенной церковной реформы и всецелого возвращения к старым церковным порядкам, при которых „никоновы затейки“ не имели бы места»[37]. Попытка царя Алексея Михайловича примирить Аввакума хотя бы с частью никоновских реформ потерпела поражение.

Царь и бояре были сильно смущены огнепальной ревностью Аввакума. «Не любо им стало, – замечает он, – как опять я стал говорить. Любо им, как молчу, да мне так не сошлось». Успех проповеди Аввакума в московском обществе привел духовные власти в самую настоящую ярость. Они решили принять меры против него и попросили государя о его высылке, так как он «церкви запустошил». 29 августа 1664 г. Аввакум был отправлен в ссылку в далекий Пустозерск, но благодаря заступничеству московских друзей так до этого острога и не доехал, а более года прожил с семьей на Мезени.

В 1666 г. Аввакума привозят в Москву для большого соборного суда и помещают в Боровском Пафнутьевом монастыре. «И привезше к Москве, козновав и стязався со мною у крутицкого митрополита Павла, отвезли в Пафнутьев монастырь и посадили на цепь». Здесь многострадальный протопоп пробыл девять с половиной недель. Чтобы склонить его к новой вере, в Боровск прислали ярославского дьякона Косму с подьячим патриаршего престола. Однако вместо того, чтобы «вразумлять» Аввакума, Косма всячески поддерживал его, ободряя следующими словами: «Не отступай ты старого того благочестия! Велик ты будешь у Христа человек, как до конца потерпишь!»

Из Боровска Аввакум был возвращен в Москву для соборного суда. На этот раз для придания собору большей помпы к участию в нем были привлечены восточные «вселенские патриархи» Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Как выяснилось позже, это были сверженные со своих престолов авантюристы, только впоследствии занявшие патриаршие престолы благодаря вмешательству русского правительства и с помощью турецких властей. На соборе Аввакум не покорился, обратясь к восточным «патриархам» с такой речью: «Вселенские учители, Рим давно пал. Ляхи с ним же погибли. И у вас православие пестро стало от насилия турскаго Махмета. На Руси же до Никона было православие чисто и непорочно и церковь не мятежна».

13 мая 1666 г. в Успенском соборе Кремля Аввакум был расстрижен и проклят вместе со своим сподвижником диаконом Феодором. Его друзьям священнику Лазарю и иноку Епифанию были отрезаны языки. После суда Аввакума привезли в Никольский Угрешский монастырь и поместили под церковью в отдельную «палатку студеную над ледником». Здесь в праздник Вознесения Господня ему было видение: в полночь, во время чтения наизусть утреннего Евангелия, явились ему Богородица и Христос с «силами многими». И Христос сказал, укрепляя страдальца: «Не бойся, Аз есмь с тобою!».

5 сентября 1666 г. Аввакум снова был доставлен в Боровский Пафнутьев монастырь, а в следующем году его уже отправили в Пустозерск, у Полярного круга, где вскоре по прибытии заключили в «земляную тюрьму» – сруб, закопанный в земле. Жена Аввакума и двое его сыновей также были посажены на Мезени в яму.

В «земляной тюрьме» Аввакум провел пятнадцать лет, терпеливо снося жестокие страдания. Но несмотря на тяжелейшие условия заточения в Пустозерске, «в месте тундряном и безлесном», огнепальный протопоп продолжал бороться за старую веру. Из этого глухого уголка раздавалась его горячая проповедь: послания, трактаты, целые книги рассылались на Мезень, в Москву, в заволжские скиты и другие края России. За годы пустозерского заключения Аввакум написал свыше 40 сочинений, в которых то обращался к властям с увещанием вернуться к старой вере, то писал к своим единомышленникам и духовным чадам, ободряя их, возбуждая их ревность, увещевая их к страданиям за истинную веру, наставляя их, как устроить свою жизнь, разрешая различные их недоумения. Обращался протопоп с посланием и к новому царю Феодору Алексеевичу, призывая его вернуться к заветам родной старины. Однако молодого царя, женатого на польке и активно внедрявшего в государстве западные порядки, речи Аввакума о «родной старине» лишь приводили в раздражение.

В 1681 г. во время Крещенского водосвятия, когда на кремлевском холме и по берегам Москвы-реки собрались сотни тысяч людей, в присутствии царя Феодора Алексеевича на «иордани», один старообрядец с колокольни Ивана Великого «метал» в толпу свитки с политическими карикатурами и «хульными надписями», порочащими царя, светские и духовные власти. Как выяснилось, оригиналы на берестяных хартиях изготовил сам протопоп Аввакум. Такого публичного позора власти простить не могли, и вскоре последовало решение о казни Аввакума и его сподвижников.

14 апреля 1682 г., в Страстную пятницу, формально – за «великия на царский дом хулы», а фактически – за свои религиозные убеждения, по настоянию патриарха Иоакима Аввакум был сожжен в срубе вместе со своими единомышленниками и соузниками – священником Лазарем, дьяконом Феодором и иноком Епифанием. В пламени костра Аввакум высоко поднял руку с двуперстным крестным знамением и закричал народу: «Будете этим крестом молиться – во веки не погибнете!».

Перед своею смертью Аввакум предсказал скорую кончину царя Феодора Алексеевича. Пророчество это в точности сбылось: 27 апреля 1682 г. молодой царь неожиданно скончался. Народ увидел в этом событии воздаяние за казнь пустозерских страдальцев.

Протопоп Аввакум глубоко почитается всеми старообрядцами. Еще в конце XVII в. появились первые иконописные изображения Аввакума, предстоящего Спасителю (в собрании Государственного исторического музея в Москве), а в начале XVIII в. была составлена служба святым исповедникам и новым российским страдальцам – протопопу Аввакуму, епископу Павлу Коломенскому и другим.

В XVIII в. Пустозерский острог пришел в запустение и постепенно исчез с лица земли. Последние жители покинули это место в 1960-е гг. Сегодня на месте Пустозерска голый песок, мох да низкий кустарник. Лишь кое-где можно обнаружить останки деревянных восьмиконечных крестов. В 1989 г. краевед М. Фещук вместе с товарищами собственноручно изготовили и установили памятный знак в честь мучеников за древлее благочестие; в 1991 г. группа староверов-поморцев из Рижской Гребенщиковской общины установила восьмиконечный крест в память мучеников за веру, а недавно у нарьян-марских староверов появилась идея создания часовни-памятника на месте казни пустозерских страдальцев. И в наши дни к этому поистине святому месту не иссякает поток паломников со всех концов России.

Житие боярыни Морозовой

И верит она: не погибнет

Идея свободной мольбы,

Настанет пора, и воздвигнут

Ей памятник вместо дыбы!

Старообрядческий духовный стих о боярыне Морозовой

Кому не знакома с детских лет картина В. И. Сурикова «Боярыня Морозова»?! Однако, наверное, далеко не всякий сможет правильно ответить на вопрос, кем же была эта женщина, изображенная на знаменитой картине, и почему именно ее художник сделал главной героиней своего шедевра?.. А ведь когда-то боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова была второй женщиной в России после самой царицы!

Родилась она в Москве 21 мая 1632 г. в семье окольничего Прокопия Федоровича Соковнина, родственника первой жены царя Алексея Михайловича царицы Марии Ильиничны (урожденной Милославской). Родители ее были людьми благочестивыми и богобоязненными. В 1649 г. юную Феодосию Соковнину выдали замуж за боярина Глеба Ивановича Морозова, который приходился родным братом Борису Ивановичу Морозову, дядьке и свояку царя (вторым браком Борис Иванович был женат на Анне Ильиничне Милославской, родной сестре царицы Марии Ильиничны). Когда в 1662 г. бездетный Борис Иванович умер, то все его огромное состояние наследовал его и без того состоятельный брат Глеб Иванович. Но и он вскоре отошел к Богу, и его молодая вдова стала обладательницей одного из самых крупных состояний того времени.

Палаты боярыни Морозовой были первыми в Москве. Ее любили и уважали при царском дворе, и сам царь Алексей Михайлович отличал ее перед другими боярынями. Она именовалась «кравчей царской державы». Богатство ее было сказочно. Окруженная роскошью, она выезжала в расписной карете, запряженной 12 арабскими конями с серебряными цепями. В доме было не менее трехсот слуг, а крестьян насчитывалось до восьми тысяч. К ней сваталось множество самых знатных в России женихов. Казалось бы, о чем еще можно мечтать молодой красивой женщине?

Но, оставшись вдовой, Морозова целиком посвятила себя делам благочестия и воспитанию своего малолетнего сына Ивана. Ожидая Жениха Небесного, она отказывала женихам земным. Она сама управляла людьми и работала по хозяйству. Целыми часами разбирала она нужды крестьян, «любовию и милостию на дело Господне побуждая». Сама пряла и ткала, шила простое платье и белье, а ночью тайком с близкими подругами-богомолками раздавала его по тюрьмам и больницам. Двери морозовского дома всегда были открыты для всех нищих, убогих и странников. При этом она сама кормила нищих, ухаживала за больными и калеками, обмывала им раны, выполняя тем самым завет Христов. Щедро подавала боярыня и на монастыри и церкви.

В доме боярыни Морозовой строго соблюдался церковный устав. День начинался и заканчивался молитвой. Вместе с хозяйкой молились и все домочадцы. Молитва эта всегда была глубокой и сердечной, так что часто можно было увидеть, как из глаз боярыни лились слезы – «яко бисерие драгое схождаху». Часто молилась она и по ночам, ведь известно, что молитва особенно благодатна в ту пору, когда, по словам св. Иоанна Златоуста, «никто не смущает, когда ум спокоен, когда великая тишина и нет никакого волнения в доме, потому что никто не препятствует нам заняться молитвою и не отвлекает от нее, когда возбужденная душа может обстоятельно высказать все Врачу душ». Ночью сама вставала на молитву, не давая будить себя слугам. По совету отца духовного, клала 300 поклонов да творила 700 молитв Исусовых…

Несмотря на свою близость к царскому двору, никоновских нововведений боярыня Морозова не приняла, продолжая придерживаться древлеправославия. Она была начитана в богословской литературе и находилась в самой гуще ожесточенных споров старообрядцев с никонианами. «Прилежаше бо Феодосья и книжному чтению, – пишет о ней протопоп Аввакум, – и черплюще глубину разума от источника словес евангельских и апостольских». Когда она была еще совсем молодой, с нею «на мног час» беседовал «духовныя словеса» ее деверь, покойный боярин Борис Иванович Морозов.

Познакомившись с протопопом Аввакумом, Морозова под влиянием его страстных речей и длительных бесед становится духовной дочерью и горячей поклонницей огнепального протопопа. Когда именно состоялось первое знакомство Морозовой с Аввакумом, точно не известно, однако уже с весны 1664 г., то есть со времени возвращения Аввакума из сибирской ссылки в Москву, их отношения были очень близкими. Когда гонения на староверов усилились, Морозова стала оказывать материальную помощь ссыльным и принимать у себя гонимых. Ее дом становится центром, вокруг которого собираются ревнители древлего благочестия. Со всеми противниками никоновских реформ, в том числе с протопопом Аввакумом, она вела активную переписку, а по возвращении Аввакума из ссылки предложила ему пристанище в своем доме. Он называл ее любовно сестрой, ставя необычайно высоко: «моей дряхлости жезл и подпора, и крепость, и утверждение».

Укрепляясь в старой вере, боярыня все чаще уклоняется от богослужений в придворных храмах, где она должна была присутствовать в соответствии с придворным этикетом. Старалась она и реже бывать при царском дворе. Это не могло не бросаться в глаза, и о симпатиях боярыни к старой вере скоро становится известно царю. Осенью 1664 г. он присылает к ней для уговоров архимандрита Чудова монастыря Иоакима (будущего патриарха) и ключаря Петра. Но их уговоры оказались напрасны, и тогда власти решили действовать иначе: у Морозовой отобрали половину ее вотчин. Однако физически расправиться с такой близкой к царской семье и родовитой боярыней пока опасались. Благодаря заступничеству царицы Марии Ильиничны, весьма благоволившей к своей родственнице, отнятые вотчины были Морозовой возвращены по указу от 1 октября 1666 г.

Получив возвращенное имение, боярыня с еще большим рвением принимается за дела благотворительности и благочестия. В это время она знакомится с некоей «инокиней благоговейной» Меланией и «смирившися Христа ради, отдадеся ей под начал и до конца отсече свою волю». Старица Мелания (в иночестве Александра) была одной из ярчайших личностей в первом поколении русских старообрядцев. О ней высоко отзывается протопоп Аввакум, величая ее блаженной и треблаженной матерью. Наставляемая старицей Меланией, Морозова начала вести фактически монашеский образ жизни, пешком ходила по темницам, щедро раздавая милостыню заключенным, совершала паломничества по святым местам, к чудотворным иконам и мощам святых угодников.

В своем доме, по сути ставшем монастырем в миру, боярыня держала пять изгнанных инокинь и сердечно радовалась, стоя на ночном правиле и сидя за трапезой рядом с ними. Вместе с боярыней находились ее сестра княгиня Евдокия Урусова и жена стрелецкого полковника Мария Данилова. В числе юродивых, невозбранно приходивших в дом Морозовой, были два знаменитых ревнителя древлего благочестия: Феодор и Киприан. Феодор ходил в одной рубашке, мерз на морозе босой, днем юродствовал, а ночью со слезами стоял на молитве. О нем так рассказывал его духовный отец, протопоп Аввакум: «Много добрых людей знаю, а не видал подвижника такова! Пожил у меня с полгода на Москве, – а мне еще не моглося, – в задней комнате двое нас с ним, и, много, час-другой полежит да и встанет; тысячу поклонов отбросает, да сядет на полу и иное, стоя, часа с три плачет, а я таки лежу – иное сплю, а иное неможется; егда уж наплачется гораздо, тогда ко мне приступит: „долго ли тебе, протопоп, лежать тово, образумься, – веть ты поп! как сорома нет?“ И мне неможется, так меня подымает, говоря: „Встань, миленькой батюшко, – ну-таки встащися как-нибудь!“ Да и роскачает меня. Сидя мне велит молитвы говорить, а он за меня поклоны кладет. То-то друг мой сердечной был!» Другой юродивый, Киприан, был известен даже самому царю, бывая во дворце среди «верховых богомольцев». Не раз молил он царя о восстановлении старой веры, ходил по улицам и торжищам, свободным языком обличая Никоновы новины. Впоследствии оба юродивых были сосланы на север: один – на Мезень, а другой – в Пустозерск, и там казнены.

Под влиянием монашеских настроений Морозова начинает еще больше удаляться от светской жизни, от всего земного. Молодая боярыня ведет крайне аскетический образ жизни: отказывается от всяких удовольствий, соблюдая строгий пост, под одеждой носит власяницу. Вместе с тем, она не устает обличать своих родных и близких, принявших новую веру.

Но вот в 1669 г. умирает царица Мария Ильинична, и Морозова лишается своей главной защитницы и покровительницы. Царь Алексей Михайлович призывает боярыню к себе и пытается склонить ее к новой вере. Но она непреклонна: «Вашему царскому величеству всегда покорны бехом, и есмы, и будем: от прародителей бо сему наказахомся, и от апостола учимся Бога боятися и царя почитати. К новинам же Никона патриарха пристати никогда же дерзнем, ибо от благочестивых родителей рождени во благочестии воспитахомся, измлада священных навыкохом писмен, от пелен Божиим научихомся законом; не отвержемся оных, ими же добре обучихомся».

Родственники Морозовой, близкие ко двору, также пытаются всеми способами воздействовать на нее, не гнушаясь откровенным шантажом. «Ох, сестрица-голубушка, – говорила ей троюродная сестра Анна Михайловна Ртищева, страстная поклонница патриарха Никона, – смутили тебя старицы и о сыне не радишь. Одно у тебя чадо и кто не подивится красоте его. Ох, сестрица, многия скорби примешь, и сына твоего нищим сделаешь». «Ивана я люблю, – возражала на это Морозова, – и молю о нем Бога безпрестанно. Но Христа люблю более сына… Знайте, если вы умышляете сыном меня отвлекать от Христова пути, прямо вам скажу: выводите сына моего на лобное место, отдайте его на растерзание псам, – не помыслю отступить от благочестия, хотя бы и видела красоту, псами растерзанную».

Феодосия все чаще и чаще начинает задумываться об иноческом постриге. Припадая к матери Мелании, она со слезами умоляет ее благословить на этот подвиг. Но мудрая Мелания не спешила. Она прекрасно понимала, что при высоком положении боярыни такое событие не удастся утаить в доме, и что рано или поздно весть об этом дойдет до царя. При этом пострадают и те, кто совершил постриг, и те, кто вообще был близок к боярыне. С другой стороны, в брачную пору входил сын Морозовой Иван, и необходимо было сначала его женить и передать управление имением в его руки. Заниматься же устройством свадьбы – дело отнюдь не иноческое.

Но боярыня неотступно умоляла об иноческом постриге, и тогда мать Мелания, видя ее горячую веру и великое усердие в делах благочестия, уступила. В 1670 г. в Москву прибыл один из влиятельнейших вождей староверия игумен Досифей. Некоторое время он был игуменом Никольского Беседного монастыря близ Тихвина, затем жил в Куржецкой пустыни в Поморье, а после печально знаменитого собора 1666—1667 гг., окончательно осудившего старообрядцев, был вынужден скрываться от преследований на Дону. Он-то и совершил тайный постриг Морозовой в конце 1670 г. При постриге Феодосия Прокопьевна получила имя инокини Феодоры. Теперь она начала предаваться еще большим подвигам благочестия: устрожился пост, увеличилась продолжительность келейной молитвы, все чаще она стала прибегать к исихастской практике священнобезмолвия.

На 22 января 1671 г. был назначен день свадьбы царя с молодой красавицей Натальей Кирилловной Нарышкиной (будущей матерью Петра I). Морозова как старшая боярыня обязана была присутствовать на свадьбе, но, будучи инокиней, она по церковным канонам уже не могла участвовать в придворных церемониях. Тем более, по своей должности она должна была, произнося титул царя, называть его «благоверным», целовать его руку и подходить под благословение никонианских архиереев. На такую сделку со своей совестью инокиня Феодора пойти не могла. Сославшись на болезнь ног, она отказалась присутствовать на царской свадьбе. Этим она нанесла глубокое оскорбление царской фамилии. «Вем, яко загордилася!» – кричал разгневанный царь Алексей Михайлович. С этого момента Морозова стала для него личным врагом.

Предчувствуя неминуемую опалу, Морозова приказала старице Мелании и другим инокиням скрыться из Москвы. В ночь на 16 ноября 1671 г. боярыню вместе с сестрой, княгиней Евдокией Урусовой, взяли под стражу. Чудовский архимандрит Иоаким с «великою гордостию» вошел в покои боярыни и приказал ей встать. «Как, – спрашивал он, – крестишься и как молитву творишь?» В ответ Морозова сложила персты по древнему апостольскому преданию и произнесла: «Господи Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй нас!» То же самое повторила княгиня Урусова. Гневу недалекого архимандрита не было границ: «Понеже не умела еси жити в покорении, но в прекословии своем утвердилася еси, сего ради царское повеление постиже на тя, еже отгнати тя от дому твоего. Полно тебе жити на высоте (т.е. в покоях боярских – К. К.), сниди долу; востав, иди отсюду!» На сестер надели цепи и насильно выволокли из комнат. Со слезами на глазах провожал мать юный сын Иван Глебович. Он видел ее в последний раз.

18 ноября сестер Феодосию и Евдокию уже допрашивали в Чудовом монастыре «духовные власти». Никонианские архиереи ловко сыграли на личной ненависти царя к Морозовой и в споре о вере прямо поставили вопрос: «В краткости вопрошаем тя, – по тем служебникам, по коим государь царь причащается и благоверная царица и царевичи и царевны, ты причастиши ли ся?» Морозова столь же прямо отвечала: «Не причащуся». Обе сестры отказались причаститься даров, освященных по никоновским служебникам, назвав властей предержащих еретиками.

Все попытки повлиять на сестер были тщетны, и тогда их заковали в ошейники с цепями и повезли по улицам Москвы. Власти хотели публично опозорить высокородных сестер. Но и это их не сломило. Их позор обернулся настоящим триумфом. За санями с боярыней-инокиней следовало множество народа (именно эту сцену запечатлел в своей гениальной картине Суриков). «Она же седши и стул близ себе положи (т.е. тяжелую колоду, к которой были прикованы цепи – К. К.). И везена бысть мимо Чюдова под царския переходы, руку же простерши десную свою великая Феодора и ясно изъобразивши сложение перст, высоце вознося, крестом ся часто ограждаше, чепию же такожде часто звяцаше. Мняше бо святая, яко на переходех царь смотряет победы ея, сего ради являше себе не точию стыдетися, ругания ради их, но и зело услаждатися любовию Христовою и радоватися о юзах»[38]. «Смотрите, смотрите, православные! – кричала она. – Вот моя драгоценная колесница, а вот цепи драгие… Молитесь же так, православные, вот сицевым знамением. Не бойтесь пострадать за Христа».

После этого сестер заключили по разным монастырям: Феодору поместили на подворье Псково-Печерского монастыря, находившееся в Белом городе, на Арбате, а Евдокию – в Алексеевский Зачатьевский девичий монастырь на Пречистенке. Там они подвергались всяческим лишениям.

Вскоре на долю Морозовой выпало новое испытание: ее сын Иван Глебович, еще совсем молодой юноша, «от многия печали впаде в недуг… и так его улечиша, яко в малех днех и гробу предаша». Зарыдала боярыня и «падши на землю пред образом Божиим, умильным гласом с плачем и рыданием вещаше: увы мне, чадо мое, погубиша тя отступницы!» Да, в XVII веке в Аптекарском приказе лекари были отменные, и уж что-что, а «залечить» умели!

Теперь царь мог легче расправиться с неугодной боярыней. После смерти Ивана все огромное морозовское имущество было распродано, вотчины розданы другим боярам, а братья Морозовой Феодор и Алексей Соковнины высланы подальше из Москвы.

Для увещания боярыни к ней явился сам патриарх Питирим. «Дивлюся аз, – говорил он ей, – яко тако возлюбила еси чепь сию и не хощеши с нею и разлучитися». «Воистину возлюбих, – отвечала Морозова, – и не точию просто люблю, но ниже еще насладихся вожделеннаго зрения юз сих! Како бо и не имам возлюбити сия, понеже аз таковая грешница, благодати же ради Божия сподобихся видети на себе, купно же и поносити, Павловы юзы, да еще за любовь единороднаго Сына Божия!» Тогда патриарх сказал: «Доколе имаши в безумии быти? Доколе не помилуеши себе, доколе царскую душу возмущаеши своим противлением? Остави вся сия нелепая начинания и послушай моего совещания, еже, милуя тя и жалея, предлагаю тебе: приобщися соборней церкви и росийскому собору, исповедався и причастився». «Некому исповедатися, – отвечала Морозова, – ниже от кого причаститися… Много попов, но истиннаго несть». Разгневался патриарх и, «ревый, яко медведь», закричал своим слугам: «Поверзите ю долу, влеките нещадно! И яко пса за выю влачаще, извлецыте ю отсуду! Вражия она дщерь, страдница (каторжница – К. К.), несть ей прочее жити! Утре страдницу в струб!» Боярыню начали избивать и по полу потащили за цепь. «И сице ей влекоме с лестницы, все степени главою своею сочла»[39].

Зимой 1673 г. инокиню Феодору, Евдокию Урусову и их единомышленницу Марию Данилову подвергли жестоким пыткам. Их, полуобнаженных, поднимали на дыбу, встряхивали, выворачивали руки. Боярыню «держали на тряске долго, и ремнем руки до жил протерли». Когда начали бить пятью плетьми Марию Данилову, Морозова не выдержала и стала говорить мучителям: «Это ли христианство, чтобы людей так мучили?» После пытки раздетых страдалиц бросили прямо на снег. Так они пролежали часа три, а в это время на Болотной площади – напротив Кремля за Москвой-рекой, куда выходил государев сад, где казнили еретиков и преступников и устраивали кулачные потехи, – стали готовить срубы, наполненные соломой… «Патриарх же вельми просил Феодоры на сожжение, да боляре не потянули». Бояре боялись всенародной казни родовитой узницы, поскольку это могло создать нежелательный для них прецедент.

Убедившись в непреклонности Морозовой, царь через три дня после пытки прислал к ней стрелецкого голову со следующими ласковыми словами: «Мати праведная Феодосия Прокопиевна! Вторая ты Екатерина мученица! Молю тя аз сам, послушай совета моего. Хощу тя аз в первую твою честь вознести. Дай мне таковое приличие людей ради, что аки недаром тебя взял: не крестися треме персты, но точию, руку показав, наднесе на три те перста! Мати праведная Феодосия Прокопиевна! Вторая ты Екатерина мученица! Послушай, аз пришлю по тебя каптану (карету – К. К.) свою царскую и со аргамаками своими, и придут многие боляре, и понесут тя на головах своих. Послушай, мати праведная, аз сам, царь, кланяюся главою моею, сотвори сие!»[40] Но боярыня не вняла этим льстивым словам, решившись страдать до конца.

Вскоре суд Божий постиг патриарха Питирима – 19 апреля 1673 г. он скончался; как свидетельствует дьякон Феодор, «у живаго у него прогнило горло и вскоре умре от тоя лютыя болезни»[41]. Боярыню перевели в Новодевичий монастырь, где ее содержали под строгим началом и насильно заставляли присутствовать при никонианских богослужениях. Но это возымело противоположный эффект: к Новодевичьему монастырю стало стекаться множество представителей знати и простого народа, которые приезжали не для службы, а чтобы лично увидеть знаменитую страдалицу и поклониться ей. Тогда царь повелел перевести ее в Хамовную слободу, во двор старосты. Сестра царя, царевна Ирина Михайловна, просила его не мучить Морозову. «Он же зарыча гневом великим и рече: „Добро, сестрица, добро! Коли ты дятчишь об ней, тотчас готово у мене ей место!“»[42]

Этим местом стал тюремный острог в Боровске, куда все три узницы были отправлены в заточение. Начало заточения Морозовой в Боровске относится к концу 1673 – началу 1674 г. Здесь уже находилась заточенная «тоя же ради веры» инокиня Иустина. Несколько позже в Боровск доставили княгиню Урусову и Марию Данилову. В сырой и темной земляной тюрьме Боровска они провели около двух лет.

Но все же первое время узницы жили в остроге относительно спокойно. Охранявшие их сотники были еще в Москве задобрены Иоакинфом Даниловым – супругом Марии Даниловой, «чтобы не свирепы были». Их посещал племянник Данилова Иродион, их наставница мать Мелания и другие, сочувствовавшие им. Однако когда об этих посещениях стало известно в Москве, то 23—24 марта 1675 г. был составлен указ о расследовании того, что делается в тюрьме. В Боровск внезапно прибыл подьячий Павел, который «с пристрастием» расспрашивал сотников.

В результате у узниц были отобраны книги, иконы, одежда и пища, а охранявшие их сотники были сосланы простыми солдатами в Белгород на «вечное житье». Положение узниц ухудшилось. Худая одежда их за это время истлела, яма кишела всякими насекомыми и гадами. Пищу им давали самую скудную: «а когда ясти подадут, тогда пить не дают; а когда пить подадут, тогда ясти не подадут». Но и в этих нечеловеческих условиях мученицы продолжали творить непрестанную молитву, навязав из тряпиц пятьдесят узлов вместо отобранных четок и по ним, словно по «небесовосходной лествице», устремляясь в иной мир.

Вскоре было начато новое расследование. 29 июня 1675 г. был прислан дьяк Федор Кузмищев, который «мучениц истязал». В конце июля 1675 г. на площади в срубе были сожжены 14 боровских узников, в том числе бывший слуга Морозовой Иван и ее соузница инокиня Иустина. По распоряжению дьяка Кузмищева боярыню Морозову и княгиню Урусову из опустевшего после казни острога перевели в новоустроенную земляную тюрьму, в «пятисаженные ямы», а Марию Данилову поместили в тюрьму, где «злодеи сидят». Под страхом смерти охранникам запретили давать заключенным пищу и питье…

Первой не выдержала княгиня Евдокия Прокопьевна Урусова – она скончалась 11 сентября 1675 г. «Феодора тремя нитьма во имя единосущныя Троицы пови тело любезныя сестры своея и соузницы Евдокии, и увязав вервью». Воины же извлекли за веревку ее тело из земляной ямы и сначала хотели тайно зарыть в лесу. Но и после смерти она не давала покоя мучителям. Не только живую, но и мертвую они боялись выпускать ее на волю. Тело княгини, по указу царя, закопали внутри острога.

Тогда к Морозовой, уже изможденной от «глада и жажди, и от задухи, и вшей», перевели Марию Данилову. Чувствуя приближение смерти, боярыня в последний раз «взалкала», проявив человеческую слабость, призвала стражника и попросила: «Рабе Христов! Есть ли у тебя отец и мати в живых или преставилися? И убо аще живы, помолимся о них и о тебе, аще же умроша – помянем их. Умилосердися, раб Христов! Зело изнемогох от глада и алчу ясти, помилуй мя, даждь ми колачика». Стражник же отвечал: «Ни, госпоже, боюся». Тогда боярыня снова попросила его: «И ты поне (хотя бы – К. К.) хлебца». «Не смею», – отвечал стражник. Умоляла боярыня дать ей «мало сухариков», яблочко, огурчик, и всякий раз слышала отказ. Тогда она попросила исполнить ее последнюю просьбу: похоронить рядом с сестрою. Позвав другого стражника, она отдала ему свою рубашку и попросила постирать ее на реке: «Се бо хощет мя Господь пояти от жизни сея, и неподобно ми есть, еже телу сему в нечисте одежди возлещи в недрех матери своея земли». Стражник пошел к реке, «платно (полотно – К. К.) мыяше водою, лице же свое омываше слезами».

В ночь с 1 на 2 ноября 1675 г. старице Мелании, находившейся в отдаленной пустыни, было видение: явилась к ней во сне инокиня Феодора, одетая в схиму и куколь «зело чюден», сама же была «светла лицем и обрадованна». В своем схимническом облачении Феодора была прекрасна. Чудный свет исходил от нее. Она осматривалась по сторонам и руками ощупывала свои новые одежды, удивляясь красоте небесных риз. Также она непрестанно целовала образ Спасителя, который находился рядом с ней, и кресты, вышитые на схиме. И делала она это долго, пока старица Мелания не пробудилась от сна…

В эту ночь в Боровской темнице святая Феодора умерла от голода. Тем самым духовный поединок между царем и боярыней закончился, и в глазах народа она навеки осталась победительницей. «Народ воспринимал борьбу царя и Морозовой как духовный поединок (а в битве духа соперники всегда равны) и, конечно, был всецело на стороне „поединщицы“. Есть все основания полагать, что царь это прекрасно понимал. Его приказание уморить Морозову голодом в боровской яме, в „тме несветимой“, в „задухе земной“ поражает не только жестокостью, но и холодным расчетом. Дело даже не в том, что на миру смерть красна. Дело в том, что публичная казнь дает человеку ореол мученичества (если, разумеется, народ на стороне казненного). Этого царь боялся больше всего, боялся, что „будет последняя беда горши первыя“. Поэтому он обрек Морозову и ее сестру на „тихую“, долгую смерть. Поэтому их тела – в рогоже, без отпевания – зарыли внутри стен боровского острога: опасались, как бы старообрядцы не выкопали их „с великою честию, яко святых мучениц мощи“. Морозову держали под стражей, пока она была жива. Ее оставили под стражей и после смерти, которая положила конец ее страданиям»[43].

В 1682 г. на месте захоронения сестер-мучениц Соковниных их братьям Феодору и Алексею удалось положить каменную плиту – это был чуть ли не единственный случай в истории старообрядчества, когда мученическая могила была как-то отмечена. В начале XX в. здесь был установлен памятник, при советской власти разрушенный. Ныне в нескольких шагах от могилы установлен деревянный крест, а рядом на средства, собранные старообрядцами не только всей России, но и многих других стран, возведена часовня-памятник во имя святых мучениц и исповедниц Феодоры (Морозовой) и Евдокии Урусовой и иже с ними пострадавших за правоверие в XVII в. Тем самым словно сбываются пророческие слова из любимого старообрядцами духовного стиха о боярыне Морозовой…

«Соловецкое сидение»

Пусть мы головы положим,

Да по-старому послужим,

Слуги вечны Богу будем

И во Царствии пребудем!

Духовный стих «Соловецкое сидение»

В 1668 г. началась беспримерная в русской истории осада царскими войсками главной святыни Русского Севера – Соловецкого монастыря, с самого начала никоновской реформации ставшего одним из главных оплотов старой веры. «Соловецкий монастырь был четвертой по значению обителью северной Руси – первым форпостом христианства и русской культуры в суровом Поморье, в „лопи дикой“, опередившим и направлявшим поток русской колонизации… Преподобные Зосима и Саватий выдержали необычайно суровую жизнь на острове, но уже Зосима, настоящий организатор монастыря, представляется нам не только аскетом, но и рачительным хозяином, определившим на века характер северной обители. Соединение молитвы и труда, религиозное освящение культурно-хозяйственного подвига отмечает Соловки и XVI и XVII веков. Богатейший хозяин и торговец русского Севера, с конца XVI века военный страж русских берегов (первоклассная крепость), Соловки и в XVII веке не перестают давать Русской Церкви святых»[44].

Мирная жизнь обители продолжалась до 1653 года, когда патриарх Никон при поддержке царя Алексея Михайловича начал церковную реформу, расколовшую русское общество на два непримиримых лагеря. Еще в 1658 г., 8 июня, состоялся Соловецкий «черный» собор (т.е. иноческий) по поводу разбора присланных из Москвы новопечатных книг. Принесли книги, стали их читать и просматривать, увидели «чины нововводные», хулу на двуперстное крестное знамение, которым знаменовались святые Зосима и Саватий Соловецкие, Сергий Радонежский и Кирилл Белозерский. «Видите, братия, – со слезами на глазах сказал архимандрит Илия, – последнее время: восстали новые учители и от веры православной и от отеческаго предания нас отвращают, велят нам служить на ляцких крыжах по новым служебникам. Помолитесь, братия, чтобы нас Бог сподобил в православной вере умереть, яко же и отцы наши, и чтобы латынской службы не принимать». После тщательного изучения текстов новопечатных книг и сверки их с древними рукописями (в Соловецком монастыре была богатейшая по тому времени библиотека древних манускриптов) собор вынес решение: «Новых книг не принимать, по ним не служить и за отца архимандрита стоять…»

Новые книги были снесены в «казенную палатку», а иноки Соловецкого монастыря продолжали служить по старым книгам. Вместе с тем в течение нескольких лет они написали царю пять челобитных, в которых умоляли его лишь об одном: разрешить им оставаться в вере своих отцов. «По преданию Никона, патриарха бывшаго, и по новоизложенным его книгам, проповедают нам ныне Никоновы ученицы (ученики) новую незнаемую веру, ея же веры мы и прадеды и отцы наши до сего дни не слыхали», а отеческую «нашу православную веру похулили и весь церковный чин и устав нарушили, и книги все перепечатали на свой разум, богопротивно и развращенно». «Плачемся вси со слезами, помилуй нас, нищих и сирот, повели, государь, нам быти в той же нашей старой вере, в которой отец твой, государев, и все благоверные цари и великие князи скончались, и преподобные отцы Соловецкой обители: Зосима, Саватий, Герман и Филипп митрополит, и вси святии отцы угодили Богу». Для соловецких иноков, как и для всех искренне верующих русских людей XVII столетия, измена старой вере означала измену самой Христовой Церкви и Самому Богу. А потому, подобно первым христианам, они соглашались скорее идти на пытки, мучения и верную смерть, нежели отступить от веры, в которой спасались их предки. Эту мысль четко выразили авторы составленного уже в конце XVII в. «Тропаря Соловецкаго монастыря преподобномучеником новым, пострадавшим за Христа» (глас 4):

Земных благ возненавидели есте

И небеснаго царя Христа, Сына Божия, возлюбили есте,

Многообразныя раны претерпели есте

И кровию своею Соловецкий остров вторым освящением освятили есте,

И венцы от Бога яве приясте,

О нас молитися прилежно, блажени,

Память всепразднъственную вам совершающим.

Тем временем в Москве Никон оставил патриарший престол (1658), и появилась робкая надежда на возвращение к старой вере. Преследования ревнителей древлего благочестия на время прекратились, протопопы Аввакум, Иван Неронов и другие были возвращены из ссылки, и в Соловецком монастыре продолжали служить по-старому. О Соловках и их стоянии в вере как будто на время забыли…

Однако надежды на восстановление древлеправославия оказались тщетными. 1 июля 1659 г. скончался соловецкий игумен Илия, а в марте 1660 г. в Москве поставили в архимандриты Соловецкой обители иеромонаха Варфоломея, который, прибыв в монастырь, отстранил старых советников из состава монастырского собора и ввел туда новых, угодных себе. Новый архимандрит пытался вводить в монастыре и новые порядки. Так, в 1661 г. он предпринял попытку ввести в обители недавно принятое в Москве «наречное» пение вместо древнего «наонного». Это вызвало ропот среди братии монастыря, а головщики (руководители церковных хоров) продолжали по-прежнему петь по старинным певческим книгам. В 1663 г. Варфоломей совершает новую попытку реформирования, но она снова заканчивается полным крахом. Братия монастырская крепко стояла за старину. Как раз в это время на Соловках старец Герасим Фирсов написал «Послание к брату», в котором привел многочисленные свидетельства в защиту двуперстия, а старец Феоктист составил «Слово об антихристе и тайном царстве его», где доказывал идею о том, что антихрист уже царствует в мире духовно, а Никон – предтеча его.

В 1666 г. Варфоломей отправляется на собор в Москву и открыто переходит на сторону новообрядцев. Здесь он доносит властям об упорстве соловецких иноков, не желающих принимать никоновскую реформу. В ответ снаряжается особая комиссия во главе с архимандритом Спасо-Ярославского монастыря Сергием, которая 4 октября 1666 г. прибывает на Соловки.

По прибытии комиссии в обитель был созван «черный» собор, на котором соловецкие иноки говорили: «Прежде от Соловецкого монастыря вся русская земля просвещалась всяким благочестием, и ни под каким зазором Соловецкий монастырь не бывал, сиял как столп и утверждение. А теперь вы учитесь новой веры от греков, когда греческие учители сами лба перекрестить по подобию не умеют и без крестов ходят». После долгих споров и пререканий о вере архимандрит Сергий, не солоно хлебавши, возвратился в Москву.

Вслед архимандриту была послана царю челобитная (вторая по счету), в которой говорилось: «Прислан к нам с Москвы в твое царьское богомолье, в Соловецкой монастырь, Ярославля Спаского монастыря архимарит Сергей с товарыщи учити нас церковному закону [по] преданным книгам… И милости у тебя, великого государя, вси со слезами богомолцы твои и раби твои государевы молим и просим: помилуй нас, благочестивый, милосердый великий государь, царь и великий князь Алексей Михайловичь, всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, посли нам, якож Отец Небесный, всещедрую свою и великую милость, не вели, государь, ему, священноархимариту Сергею, прародителей твоих государевых, благоверных царей и благочестивых великих князей, и началников наших и великих чюдотворцов, преподобных и богоносных отец Зосимы и Саватия и Германа и преосвященного Филиппа, митрополита Московского и всея Русии, предания нарушать. И вели, государь, в том же предании быти нам, в коем чюдотворцы наши и прочии святии отцы, и отец твой, великого государя, благочестивый великий государь, царь и великий князь Михаило Федоровичь всея Русии, и дед твой государев, блаженный Филарет Никитичь, Московский и всея Русии патриарх, богоугодным своим житием препроводиша дни своя, чтоб нам, богомолцам твоим и трудником, врознь не розбрестися и твоему, великого государя, богомолию, украинному и порубежному месту, от безлюдства не запустеть»[45].

Но царю было не до преподобных русских чудотворцев и не до своего «порубежного богомолия». Он уже грезил о литургии в храме св. Софии константинопольской и мысленно примерял византийский венец. Челобитная соловецких иноков была оставлена без ответа. Вместе с тем власти удовлетворили их просьбу о смещении прежнего архимандрита Варфоломея. Однако новым архимандритом монастыря был поставлен не Никанор, которого желала видеть на этом месте монастырская братия, а совсем иной человек. 23 июля 1667 г. был принят патриарший указ о поставлении соловецким архимандритом бывшего московского строителя Иосифа, единомышленника Варфоломея. Ему было поручено ввести в Соловецком монастыре новые обряды. Узнав об этом, соловляне послали соборных старцев навстречу новому архимандриту с прямым вопросом: по каким книгам он будет служить в монастыре – по старым или по новым?

Когда соловецкие иноки узнали о том, что Иосиф – сторонник новообрядцев, то под благословение к нему не подошли. 15 сентября 1667 г. в Спасо-Преображенском соборе монастыря состоялось заседание черного собора, на котором присутствовали и миряне. Теперь, после публичного, с участием «вселенских патриархов», проклятия старых обрядов в Москве на печально знаменитом соборе 1666—67 гг., стало ясно, что проводить прежнюю политику игнорирования церковной реформы уже не удастся. Надо было принять определенное и прямое решение. Соловецкий черный собор категорически отверг новые книги и обряды и отказался признать Иосифа своим архимандритом.

Вдобавок, вскрылись еще кое-какие интересные факты: прибывшие в Соловецкий монастырь архимандриты Варфоломей (бывший) и Иосиф (нынешний, не принятый черным собором) пытались тайно провезти в монастырь целую ладью вина для спаивания братии. «А как к нам приехали, ей тебе, великому государю, пишем не затевая, малых и средних и болших вина 39 бочек, да меду и пива бочек с пятнадцать. И в том твоя, великаго государя, воля, то питье мы у них пред манастырем на пристанищи, по прежнему монастырскому чину, по преданию чюдотворцев, розбили все»[46].

В день собора Иосифу была вручена общая челобитная о вере, в которой говорилось о бесполезности присылки новых увещевателей и о готовности соловецких иноков стоять насмерть: «И вели, государь, на нас свой меч прислать царьской, и от сего мятежнаго жития преселити нас на оное безмятежное и вечное житие; а мы тебе, великому государю, не противны»[47]. И случилось неслыханное: в ответ на смиренные просьбы соловлян 3 мая 1668 г. царским указом для приведения в повиновение мятежной обители на Соловки была послана воинская команда. Началась чудовищная по своему святотатству восьмилетняя осада главной православной святыни Русского Севера.

22 июня 1668 г. стрельцы под командованием стряпчего Игнатия Волохова высадились на Соловецком острове. Иноки заперлись в обители, причем на одном из общих собраний предложили всем колеблющимся братьям, а также мирянам заблаговременно удалиться из монастыря. Таких оказалось немного – около 40 человек. Остальные, числом до полутора тысяч человек, решили стоять насмерть за старую веру и «будущих святых сладости получити», нежели, приняв новоустановленные предания, временно пребывать в сладости земного жития.

Целых четыре года Волохов со стрельцами стоял под монастырем, весной и летом «разныя озлобления… творяше», обстреливая его из пушек и пищалей. Осенью же отходил к берегу, в Сумской острог, не давая выходить из монастыря, приказывая хватать служебных старцев и слуг и после различных мучений предавать смерти. Однако местное население активно помогало осажденным инокам, поставляя в монастырь необходимые съестные припасы и уведомляя о военных приготовлениях к осаде. Да и сами стрельцы, набранные в основном из жителей северных городов, неохотно участвовали в блокаде святого места. Ладьи с солью, рыбой и хлебом, направлявшиеся из района Сумского острога в Архангельск, постоянно «сбивались с пути» и приставали к Соловецким островам. Летом 1670 г. Волохов разослал во все соловецкие усолья «наказные памяти», угрожавшие смертной казнью «безо всякого милосердия и пощады» за поездки в монастырь и письма туда. Но и это не помогло. Поморы не прекращали поддерживать осажденный монастырь. В результате Волохов, «ничтоже успев», царским указом был отозван в Москву.

Вместо Волохова на разорение Соловецкой обители в 1672 г. был послан сотник московских стрельцов Климент Иевлев, человек лютый и немилостивый. К прежним 225 стрельцам было прибавлено еще 500. За два года Иевлев сотворил «зельнейшую тесноту» и «горчайшую нужду» святому месту: пожег вокруг монастыря все келии, «устроенные для упокоения иноков», скотный двор вместе с животными, рыболовецкие снасти, пытаясь взять затворников измором. Но жестокий сотник принял за свои злодеяния справедливую кару от Бога: «поражен язвою согнития» и в болезненных страданиях взят в Москву.

В 1674 году «пришел под киновию» новый воевода Иван Мещеринов «и с ним воинов тысяща триста… со многими стенобитными хитростьми». При этом «неблагонадежные» стрелецкие начальники были заменены «новокрещенными иноземцами» рейтарского строя (майор Келин, ротмистр Буш, поручики В. Гутковский и Ф. Стахорский). Царь прекрасно понимал, что сердце пришлых наемников, с трудом изъяснявшихся по-русски, не дрогнет перед осквернением православной святыни. «Обитель неблагодарно восхоте разорити и собра рать… богоборну и злочестиву, немца и поляков».[48]

Теперь, когда прибыли настоящие специалисты военного дела, осада монастыря стала вестись по всем правилам военного искусства того времени. Близ неприступных крепостных стен построили городки и шанцы, и обстрел монастыря стал постоянным и целенаправленным. Одновременно под три монастырские башни велись подкопы.

Но несмотря на жестокую осаду, соловецкие иноки продолжали богослужения. Отчаявшись в помощи и милости человеческой, «с горькими слезами и воплем» просили они помощи и заступления у Бога, Пречистой Владычицы Богородицы и преподобных Зосимы и Саватия. Молитвами и слезами и «дненощенными богостоянии противу ратных вооружахуся». В обители пелось по два молебна каждый день, чтобы солдаты не поимели «дерзновения внити во ограду монастыря».

И тогда произошло настоящее чудо: «премилостивый Господь, близ всем призывающим и (Его. – К.К.) воистину, посла на ня (них – К. К.) мор великий, знамениями язв являемый». За три-четыре дня умерло около 700 человек. Испуганные этим знамением, многие из оставшихся в живых стрельцов постригались в иночество и покаянием очищали свои души. Незримое заступничество преподобных отцов Зосимы, Саватия и Германа ограждало обитель от многих приступов и пушечных выстрелов.

Но воевода Мещеринов не останавливался ни перед чем. В безумном ослеплении приказал он своим приспешникам нацелить пушку в самый алтарь соборной церкви монастыря и стрелять. Ядро, пролетев через окно, ударило в образ Всемилостивого Спаса, находившийся в самом алтаре. Но этого показалось мало. Обстрел обители начался сразу из трех орудий (на 160, 260 и 360 железных ядер). После первых двух выстрелов ядра, пролетев над самыми крестами монастырских церквей, рвались на пустынном месте, а после третьего – одно разорвалось у гробницы преподобного Германа. В это время в церкви преподобных Зосимы и Саватия свещевозжигатель увидел «старца святолепна», подходившего к священным ковчегам со словами: «Братие Зосимо и Саватие, востаните, идем к Праведному судии Христу Богу, суда праведна на обидящия ны (нас – К. К.) просити, котории нам покоя и в земли дати не терпят». Преподобные же, восставши в своих раках (гробах), отвечали: «Брате Германе, иди почивай прочее, уже отмщение обидящим ны посылается». И вновь возлегши, почили, и «пришедыи святолепныи старец невидим бысть».

Отцы Соловецкой обители отслужили благодарственные молебны Господу и преподобным чудотворцам, и еще на долгое время обитель оставалась не только недоступной воинам, но и «стреляния пушек и писчалей» не вредили ей, и никакие создаваемые трудности не могли поколебать духа иноков в их сопротивлении.

Убедившись в бесполезности артиллерийского обстрела обители, Мещеринов избрал иную тактику. Стрельцы копали рвы, делали подкопы, в которые закладывали порох, строили башни и лестницы высотой с монастырскую стену. Тогда «некий белец» (т.е. мирской человек), соловецкий служитель Димитрий с высоты монастырской ограды крикнул осаждающим: «Почто много, о, любезнии, труждаетеся, и толикия подвиги и поты туне (напрасно – К. К.) и всуе проливаете, приступающе ко стенам града? Зане (ведь – К. К.) и пославый вы государь царь, косою смертной посекаяся, света сего отходит». Осаждавшие не приняли этих слов всерьез, посчитав их пустым юродством. Но слова эти оказались пророческими.

Зимой 1675—76 гг. Мещеринов со стрельцами остался под стенами обители, рассчитывая на скорый успех зимней кампании. 23 декабря 1675 г. он совершил «великий приступ». Однако надежды Мещеринова не оправдались. Потеряв поручика Гутковского и свыше ста стрельцов, он вынужден был отступить. Монастырь, казалось, был неприступен…

Но, как пишет старообрядческий историк, случается «домом великим от домашних развращатися, случается и исполином храбрым от приближенных умерщвятися, случается градом крепким и непреборимым от своих соплеменник предаватися». Нашелся предатель. Некий монах по имени Феоктист ночью приходит в стан врага, оставив «обещание свое и отеческую обитель», «оставляет и древлецерковное благочестие, лобызает Никоново новопредание» и подобно Иуде предает затворников в руки палачей, указывая тайный проход через стену.

Хотя предатель пришел в полк к Мещеринову еще 9 ноября 1675 г. и обещал помочь без труда овладеть обителью, но из-за светлости ночей воины не осмеливались в нее войти. И лишь в ночь на 22 января 1676 г. несколько десятков стрельцов под командованием майора Степана Келина проникли в монастырь через указанное Феоктистом окно под сушилом у Белой башни. В эту ночь разыгралась страшная буря, лютый мороз объял северную землю, а обильно падавший снег заграждал видимость. Соловецкому сотнику Логину, спавшему в своей келии, был голос: «Логине, востани, что спиши, яко воинство ратующих под стеною, во град будут скоро». Пробудившись и никого не увидев, Логин перекрестился и снова заснул. Во второй раз голос пробудил его от сна: «Логине, востани, что беспечально спиши? Се воинство ратник во град входит!» Встав, он проверил стражу и, вновь осенив себя крестным знамением, уснул. Когда же в третий раз он услышал: «Логине, востани, воинство ратующих уже во град вниде!», то, разбудив отцов обители, поведал им о своем троекратном явлении. Старцы собрались в церкви принести молебное пение Господу, Пресвятой Богородице и преподобным чудотворцам, а затем, отслужив полунощницу и утреню и не видя опасности, разошлись по келиям.

В первый час ночи предатель Феоктист и воины, собравшиеся в сушильной комнате под крепостной стеной, сбили замки, открыли монастырские ворота и впустили оставшееся войско в святую обитель. Услышав шум, мужественные стражи Стефан, Антоний и прочие стражники и иноки числом до 30 вышли навстречу ворвавшимся, но тут же были убиты. Затворившимся по келиям инокам было обещано, что им не будет причинено никакого зла, и тогда монастырские отцы, «веру емше лису тому», вышли навстречу «победителям» с честными крестами и святыми иконами. Однако воевода, забыв про свое обещание, нарушил клятву и приказал отобрать кресты и иконы, а иноков и бельцов развести по келиям под караул.

Проникнув в обитель, стрельцы начали жестокую расправу над иноками, расправу, которой, наверное, позавидовали бы даже зверствовавшие впоследствии на Соловках большевики. Мещеринов лично допрашивал старцев, задавая один и тот же вопрос: «Почто противились самодержцу и воинство посланное отбивали от ограды?» Первым был приведен сотник Самуил, который мужественно отвечал: «Не самодержцу аз противихся, но за отеческое благочестие и за святую обитель мужествовах, и хотящих разорити преподобных отец поты не пущах во ограду». Мещеринов приказал стрельцам избивать Самуила до тех пор, покуда тот не предал свою душу Богу. Тело его было брошено в ров.

Архимандрита Никанора, который от старости и многолетних молитвенных трудов уже не мог передвигаться сам, на допрос привезли на «малых саночках». Престарелый архимандрит бесстрашно отвечал мучителю: «Понеже (потому что – К. К.) Божиих неизменных законов, апостольских и отеческих преданий посреде вселенныя живущим соблюдати не попущают нововнесенные уставы и новшества патриарха Никона, сих ради удалихомся мира, и в морскии сии оток (остров – К. К.) в стяжание преподобных чюдотворцев вселихомся… Вас, иже растлити древлецерковныя уставы, обругати священныя отец труды, разрушити богоспасительныя обычаи пришедших, во обитель праведно не пустихом».

Не постеснявшись ни иноческого образа, ни «святолепных» седин старца, ни его великого священнического сана, воевода стал осыпать отца Никанора «бесчестною бранию и нелепыми словесы». Но и этого показалось мало. Мещеринов, лично избив старца тростью и выбив у него зубы, приказал за ноги вытащить его за монастырскую ограду и бросить в ров, на лютый мороз в одной сорочке. Всю ночь страдалец боролся с ранами и морозом, а с рассветом «изыде дух его от тьмы настоящей жизни в немерцающий присносущный свет, и от глубочайшаго рва в превысочайшее небесное царство».

Следующим был допрошен соборный старец Макарий, смело обличавший кощунственные поступки стрельцов. Он также был избит до полусмерти немилосердным воеводой, с издевками выволочен стрельцами за ноги и брошен замерзать на лед. Искусным монастырским мастерам древорезцу Хрисанфу и живописцу Феодору с учеником Андреем отсекли руки и ноги, а затем отрубили и головы. Одних иноков и бельцов за шеи и «междуребрия» подвешивали на острые крюки, других, привязав за конские хвосты, волочили по острову, «дондеже (пока – К. К.) души испустят». Пощады не было даже для больных и немощных – их за ноги волочили на морской берег. Там во льду была вырублена огромная яма без воды. Туда, связав по двое, посадили 150 человек и начали медленно пускать воду. На дворе стоял жестокий мороз, и все страдальцы были заморожены живьем. И лишь немногих, предварительно избив, бросали в подвалы или отправляли в ссылку.

Ярости и жестокости мучителя не было границ. По списку, поданному Мещериновым новому, назначенному из Москвы настоятелю, в живых значилось лишь 14 иноков. Всего же в обители было замучено порядка пятисот иноков и бельцов! Земля и камни острова обагрились кровью неповинных страдальцев соловецких. Морская губа, омывающая монастырь с запада, вся была завалена телами убитых, заживо замороженных и казненных монахов и бельцов. Во множестве их тела валялись около монастырских стен и болтались на виселицах и деревьях. После расправы тела убиенных и разрубленных на части мучеников еще с полгода лежали непогребенными, пока не пришел царский указ – предать их земле.

Но этого было Мещеринову мало. Казни и убийства сопровождались кощунственным разграблением монастырских святынь (предвосхищение будущего «изъятия церковных ценностей»). Он «экспроприировал» не только собранные за много веков пожертвования и казну, но и бесценные монастырские святыни, в том числе церковную утварь и иконы. И лишь когда обитель была полностью разорена, Мещеринов посылает к царю гонца, возвещая о «победе».

Однако царю уже не суждено было об этом узнать: на следующий же день после взятия Соловецкого монастыря, 23 января 1676 г., он внезапно заболевает, а неделю спустя, 29 января, в канун дня воспоминания Страшного суда Божия, умирает. «И по смерти его той же час гной злосмрадный изыде из него всеми телесными чувствы, и затыкающе хлопчатою бумагою, и едва возмогоша погребсти его в землю»[49]. Ранняя смерть царя была воспринята на Руси как Божия кара за гонения и отступничество от древлего православия. Предание говорит о позднем раскаянии царя Алексея Михайловича: заболев, он воспринимает свою болезнь как Божью кару и решает снять осаду с монастыря, послав своего гонца с вестью об этом. И как раз в день смерти царя у реки Вологды встречаются оба гонца: один с радостной вестью о прощении обители, а другой – о ее разорении.

Промыслительным образом были наказаны и святотатцы, разорившие Соловецкую обитель. Новый царь, Феодор Алексеевич, расследовав обстоятельства штурма и разграбление монастырских богатств, велел наказать Мещеринова за превышение полномочий и заточить его на тех же Соловках. Предатель же Феоктист, посланный после взятия монастыря приказным старцем в Вологду, повредился умом и ударился в блудную страсть, после чего заболел неизлечимой болезнью и сгнил заживо.

По окончанию расследования уцелевших после «соловецкого сидения» иноков перевезли на материк. Святоотеческие уставы и предания были изменены на новые, а братию заменили на сторонников никонианских реформ, собранных из разных монастырей. О духовном уровне этих новых насельников свидетельствуют жалобы архимандрита Макария патриарху Иоакиму: житье на Соловках, по сравнению с другими монастырями, «вельми нужно» (бедно), иноки «поскучили», не желают есть палтусины, трески и семги, а летом «из монастыря хотят вон брести», даже не спросясь у настоятеля[50].

Насилие и поругание святого места отрицательно сказалось на последующей судьбе Соловков. Святые церкви опустели, приток паломников сильно сократился, не стало и настоящих подвижников благочестия. Былая слава уже никогда более не возвращалась к Соловецкому монастырю, ставшему тюрьмой для заточения инакомыслящих.

«Пря о вере» и «Хованщина»: последняя попытка повернуть колесо истории вспять

Аще и поползнеся, прежде сих Никита;

Но омывся кровию, яко цвет дафнита,

Дивно в рай, с Савватием страдальца взыдоста;

Сладости безсмертныя тако почерпоста.

Семен Денисов «Виноград Российский»

Весть о сожжении пустозерских узников и о последовавшей за ним внезапной смерти царя Феодора Алексеевича быстро разнеслась по Руси. На Дону поднялось мощное народное движение за возвращение к древлеправославию – донские казаки в большинстве своем оставались староверами. Начались выступления и в столице, где последняя попытка восстановления старой веры была предпринята в 1682 г. московскими стрельцами и горожанами, верными церковной старине.

Московские стрельцы крепко держались древлеправославия и весьма сочувственно относились к гонимым за веру христианам. Им были хорошо известны духовные послания и обличительные письма протопопа Аввакума. С Аввакумом был знаком и начальник Стрелецкого приказа, представитель древнего аристократического рода, боярин князь Иван Андреевич Хованский, строгий последователь древлеправославия, за приверженность к которому еще в начале 1670-х гг. был бит батогами. «Я сам и чту и пою по старым книгам», – говорил он стрельцам. С другой стороны, стрельцы были весьма недовольны начавшейся еще при Алексее Михайловиче и продолженной его преемниками реформой армии и организацией полков иноземного строя. Эта реформа угрожала самому существованию стрелецкого войска.

Волнения начались в Москве еще в конце апреля, незадолго до смерти царя Феодора, а к середине мая вылились в открытое восстание. Одним из главных вождей восстания становится князь Иван Хованский, почему это восстание и вошло в русскую историю под названием «Хованщины». У власти в это время находилась клика Нарышкиных – родственников царицы Натальи Кирилловны, которые в обход старшего царевича, слабоумного и худосочного Иоанна Алексеевича, возвели на престол его младшего брата царевича Петра.

Утром 15 мая вооруженные стрельцы начали собираться у съезжих изб. Когда полки подтянулись, одновременно со всех сторон под звон набата стрельцы вступили в Кремль, где в это время как раз закончилось заседание Боярской Думы. Окружив царский дворец, восставшие начали расправу над неугодными боярами. В то же время продолжались переговоры с царскими особами. Выступления продолжались 16 и 17 мая. За это время все государственные учреждения были взяты под контроль стрельцов, после чего в столице снова был восстановлен порядок. Было образовано новое правительство, во главе которого встали царевна Софья Алексеевна и князь Иван Андреевич Хованский.

23 мая выборные от восставших стрельцов явились в Кремль и через князя Хованского потребовали, чтобы в Русском государстве было два царя: старший брат Иоанн – первым, а младший Петр – вторым. На 25 июня было назначено венчание царей. Князь Хованский даже обещал устроить венчание по старому обряду, однако этот замысел не удался, поскольку церемонией венчания руководил известный западник, фаворит царевны Софьи князь Василий Голицын.

Вместе с тем готовилась челобитная о восстановлении старой веры на Руси. Идея подачи этой челобитной созрела давно, однако благоприятная возможность для ее осуществления появилась лишь теперь. Одним из главных вдохновителей подачи челобитной был знаменитый игумен Досифей, ловко уходивший от арестов и тайно путешествовавший между Поморьем, Москвой и Доном. 20 мая 1682 г. стрельцы при помощи присланных Досифеем иноков составили челобитную, в которой требовали «старую православную веру восстановити, в коей Российские чудотворцы Богу угодили». Челобитная была зачитана перед созванными представителями стрелецких полков.

23 июня состоялось совещание выборных представителей староверия. Общественным лидером движения стал князь Хованский, а духовное руководство осуществляли игумен Досифей, инок Сава Романов, ученик Аввакума священноинок Сергий и священник Никита Добрынин. Стрельцы и жители московских слобод требовали всенародных прений о вере на Лобном месте или в Кремле у Красного крыльца. Они хотели, чтобы патриарх открыто перед всем народом объяснил, чем же все-таки была вызвана необходимость никоновской реформы и почему ревнители старой веры предаются проклятию и ссылаются в заточение, наконец, за что был поруган и разорен Соловецкий монастырь, а его насельники за ребра перевешаны и на морозе заморожены. В день венчания новых царей князь Хованский передал стрелецкую челобитную царям Иоанну и Петру и патриарху Иоакиму, а 27 июня в палатах Кремля уже состоялся первый диспут старообрядцев с патриархом.

Этот диспут, проходивший при закрытых дверях, не принес никаких результатов (если не считать, что после него церковные иерархи сменили греческие жезлы со змеиными головами на старые русские). На следующий же день князь Хованский подал царям вторую челобитную. Новый диспут был назначен на 5 июля. Накануне состоялось совещание вождей старообрядцев, на котором была окончательно выработана программа действий, а для участия в предстоящих прениях было решено направить священника Никиту Добрынина.

Никита Константинович Добрынин был священником суздальского собора Рождества Богородицы. Враги древлеправославия прозвали его «Пустосвятом» и в дальнейшем всячески пытались опорочить, представляя его этаким безобразным извергом и фанатиком. Однако, судя по его писаниям, это был кроткий, смиренный и тихий пастырь, к тому же весьма умный и образованный. Первое известие о нем относится к 1659 г., когда он подал челобитную на некоторых суздальских клириков, в том числе на архиепископа Стефана, обвиняя их в различного рода провинностях. В результате архиепископ Стефан был смещен со своей кафедры. Последующие годы отец Никита посвятил составлению обширной челобитной («великой челобитной») в защиту старой веры с обличениями нововведений и прямых ересей, содержащихся в никоновой книге «Скрижаль», и против порчи богослужебных книг в результате книжной справы.

Книга «Скрижаль» была издана в Москве в 1655—56 гг. патриархом Никоном, который, видимо, возомнил себя новым Моисеем, давшим своему народу написанный на каменных скрижалях Закон. В этом произведении содержалось множество весьма странных с православной точки зрения учений. В частности, вопреки всей православной метафизике света говорилось о том, что «лучше Бога именовать тьмой и неведением, чем светом». Говорилось, что до Своего крещения Исус не был Христом. Излагалось также чисто католическое учение о разделении Церкви на «учащую» и «учимую», что искони было чуждо православному учению о Церкви. Несмотря на все эти явно еретические мнения, собор 1656 г. заповедал почитать «Скрижаль» наравне с Евангелием, а «вселенские патриархи» Паисий и Макарий на соборе 1667 г. посоветовали иметь эту книгу «в велицей чести».

Более чем на двухстах страницах своей челобитной Никита Добрынин спокойно и последовательно разбирал все правки богослужебных текстов и показывал, что очень часто они сводились лишь к замене одних слов и выражений вполне эквивалентными им другими. Он недоумевал, зачем было заменять слова «отроча рождаеши» словами «деторождаеши», «певцы» словом «песнословцы», менять более привычное русскому слуху имя «Давыд» на «Давид». Не видя никакой логики в проведенной реформаторами правке, Никита Добрынин приходил к выводу, что целью книжной «справы» было внесение смущения в души русских людей, подрыв их доверия к смыслу обряда и богослужения, а также замена старых православных текстов новыми, уже испорченными латинской ересью греческими, желание поселить «еретическую новизну».

Вскоре слух о составлении отцом Никитой Добрыниным «великой челобитной» дошел до властей, и в декабре 1665 г. его схватили в Суздале и доставили в Москву. В феврале следующего года его челобитная послужила предметом разбора на соборе новообрядческой церкви. Составить опровержение на челобитную было поручено греческому авантюристу, тайному католику Паисию Лигариду, даже не знавшему славянского языка, и выученику западных иезуитов Симеону Полоцкому. В результате, собор предал анафеме отца Никиту Добрынина, после чего он был расстрижен и заточен в подземельях Николо-Угрешского монастыря. Здесь под угрозой сожжения он принес покаяние. Отлучение от церкви было с него снято, но священнический сан ему так и не возвратили. Оказавшись на свободе, отец Никита держался очень осторожно, хотя и продолжал поддерживать контакты с другими старообрядцами. Когда в 1682 г. началось стрелецкое восстание в Москве, он уже открыто выступил против никонианских новшеств, став одним из главных духовных вождей восставших.

Наступило 5 июля 1682 г. Уже с утра на кремлевскую площадь стали стекаться толпы народа. Ревнители старой веры во главе с отцом Никитой Добрыниным, иноками Савой Романовым, Павлом и Сергием, сопровождаемые народом и стрельцами, явились в Кремль. Войдя в Грановитую палату, посреди нее, прямо перед царским местом, поставили аналой и положили на нем восьмиконечный православный крест, Евангелие и древние иконы и зажгли перед ними свечи. На царском месте сидела царевна Софья Алексеевна, на другом царском месте – царевна Татьяна Михайловна, на правой стороне – царица Наталия Кирилловна, рядом с ней – царевна Мария Алексеевна, между царскими местами – царевна Анна Михайловна, далее, в углу, сидел патриарх Иоаким, близ него – Корнилий, митрополит Новгородский, и прочии архиереи, на левой стороне стояли бояре. Вошедшие поклонились находившимся в палате царице и царевнам до земли. Патриарху же и архиереям никто не поклонился.

«Приидохом к великим государем царем просити милости о исправлении православныя христианския веры, – начал Никита Добрынин, – чтобы царское свое разсмотрение нам дали с вами новыми законодавцы, дабы Церковь Божия была в мире и соединении, а не в мятежи и раздрании, и повелели б службу служити по старопечатным книгам в церквах святых, како при царе государе Михаиле Феодоровиче и при святейшем Филарете патриархе и прочих прежде их служили».

Дискуссия сразу же приняла острый характер. Царевна Софья все время вмешивалась в споры, поддерживая патриарха. Патриарх Иоаким начал укорять выборных представителей староверия в непослушании и нежелании «принять новопечатные книги, невежества ради и отсутствия грамматического разума» (о, излюбленное обвинение староверов в невежестве!).

«Не на вас сие дело лежит, – говорил патриарх, – и не подобает вам простолюдином церковныя исправляти и в том архиерея исправляти. Должно архиерея архиереом судити, а не простолюдином; мы на себе Христов образ носим, и нам даде Господь власть такову: егоже аще свяжите на земли – связан будет на небесех, и егоже аще разрешите на земли, будет разрешен и на небесех… Вам должно есть повиноватися матери нашей соборней апостольстей Церкви, потом и всем архиереом, пекущемся о вашем спасении; а вера у нас православная стараго православия, греческаго закона, в ней же святии отцы Богу угодили; исправлена с греческих и с наших харатейных книг грамматике, и мы от себе ничего не внесохом в Церковь Божию, но все от тых писаний. Вы же грамматическаго разума не коснулися и не знаете, какову силу в себе содержит».

В ответ Никита Добрынин вполне резонно возразил, что они пришли не о «грамматике спорить, а о церковных догматах и о новшествах в церковном богослужении, вопреки древнему преданию и обычаям».

«Мы пришли утвердить старую веру; все вы пребываете в новой вере, в которой нельзя спастись».

В собрании поднялся невыразимый шум. Начали читать челобитную. Ни патриарх, ни архиереи не могли опровергнуть материалы челобитной, и тогда, чтобы не дать староверам воспользоваться победой, царевна Софья по окончании чтения челобитной прения прервала. Продолжение прений было назначено на 7 июля.

«Победихом, победихом! Так веруйте! Мы всех архиереев препрахом и посрамиша!» – восклицали выборные, выходя из Грановитой палаты. Поднимая вверх сложенные в двуперстное знамение руки, они говорили всем: «Тако слагайте персты!» На Лобном месте было устроено собеседование иноков с народом, разъяснялись основы древлеправославия, читались произведения соловецких страдальцев, в которых обличались никоновские новшества.

После собеседования духовные отцы с песнопением «Владычице, приими молитву раб своих» и «О Тебе радуется, обрадованная, всякая тварь» в сопровождении народа двинулись за реку Яузу, к церкви Всемилостивого Спаса в Чигасах, близ Титова приказа, и повелели звонить во все колокола. Войдя в церковь, они отслужили по старому чину молебен Пресвятой Богородице Одигитрии, а затем все с миром разошлись.

Между тем ни патриарх, ни духовенство не хотели признавать себя побежденными. Не имея возможности аргументировано опровергнуть челобитную староверов, они слезно умоляли царевну Софью не давать их «на посмех и поругание». Царевна сама не хотела терять авторитет в глазах народа, и просьба архиереев была исполнена. Использовались и подкуп, и репрессии. Спешно были вызваны некоторые начальники стрельцов. Затем пригласили по сто человек выборных от каждого стрелецкого полка. Им было выдано по 50—100 рублей (годовое жалование!), а некоторые были повышены в чинах. Подкупленные стрельцы не смогли устоять перед такими соблазнами, и многие из них отреклись от старой веры. Чтобы нейтрализовать рядовых стрельцов, устроили празднества и открыли винные царские погреба. Три дня стрельцов спаивали, а 7 июля верные Софье стрельцы арестовали главных участников прений о вере с патриархом.

11 июля отец Никита Добрынин на Лобном месте в Москве был «главосечен и в блато ввержен и псам брошен на съядение», а прочих, наказав кнутом, отправили в далекую ссылку.

Готовилась расправа и над стрельцами. 1 сентября молодых царей перевезли в село Коломенское под Москвой, куда со всех городов России начало стекаться дворянское ополчение. Вскоре князь Хованский с сыном был захвачен обманом, обвинен в злоупотреблениях и превышении власти и казнен 17 сентября 1682 г. Движение стрельцов было обезглавлено и впоследствии разгромлено.

Так закончилась еще одна попытка преодолеть раскол Русской Церкви и вернуть Московское государство к вере отцов. Спустя некоторое время раскол был закреплен еще больше. В 1685 г. царевна Софья и патриарх Иоаким утвердили «12 статей о борьбе с расколом» (то есть со старообрядцами), получивших в истории за их особую жестокость название «драконовских». Когда их читаешь, становится жутко. В частности, статьями предписывалось следующее: «Раскольников, которые хулят святую церковь (господствующую – К. К.), производят в народе соблазн и мятеж и остаются упорными по трикратном у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе. Если у казни покорятся святой церкви, отсылать в монастырь под строгий надзор и по окончании испытания молодых и неженатых не выпускать из монастыря до конца жизни, чтобы они снова не увлеклись в раскол; а женатых отпустить на поруки, и когда окажется, что они снова предались расколу, казнить тою же смертию. Тех, которые перекрещивали взрослых и детей, называя прежнее их крещение неправым, казнить смертию. Тех, кто перекрещивал других, хотя бы и покорился церкви, после исповеди и причастия казнить смертию без всякого милосердия. Тех, которые перекрещивались с своими детьми, если раскаются, бить кнутом и отсылать для исправления к местным архиереям, а если останутся упорными, казнить смертию. Обличенных в укрывательстве у себя раскольников, в доставлении им пищи, пития и т.п., если сознаются, одних, судя по вине, бить кнутом, а других ссылать в дальние города. Кто держит раскольников с порукою, не зная об их расколе, с тех брать пени…»[51]

Но и этого показалось мало гонителям старой веры. В слепом озлоблении и затмении ума реформаторы стали, подобно древним еретикам, насильственно причащать старообрядцев. Величайшее из христианских таинств превратилось в средство для опозорения инакомыслящих! Иван Филиппов пишет в «Истории Выговской пустыни» (и профессор П. С. Смирнов в своей «Истории раскола старообрядчества» подтверждает этот факт), что старообрядцам вставляли в рот особый инструмент, называемый «кляпом», и с помощью этого инструмента вливали в горло причастие, заставляя обязательно его проглотить. «Посланные от Никона новолюбители, – повествуется в „Истории Выговской пустыни“, – с указами и с новыми книгами и служебниками во вси епархии и грады и веси и села и монастыри, всея российския земли… с великим поспешением и с яростию и з грозою мучительства, аки гром возгремеша, везде по всем церквам презвитером, а по монастырем игуменом раздаваху и принуждаху по оным новым служебником службы служити на новых просфирах и от тех служб тем новым причастием повелеша всем людем причащатися, с великим принуждением и гонением, силою привлачати, а не причащающихся, аще обретаху, мучаху вельми различными муками. Повелеваху им треми персты креститися и по новоизданной креста печатию печатающияся просфиры ясти; и таин тех причащатися, не приемлющих же уста пястьми и палицами бияху и сокрушаху и влагающе во уста кляп силою причащаху люди ново свящаемою евхаристиею. И таковое же к новинам мучительное обращение, людие видяще, больми (еще больше – К. К.) тех удалятися начаша, немогуще камо (где – К. К.) крытися. В руце же мучителем вдатися трепетаху, да не помажутся уста и утробы их лиянием силою новодействуемаго причастия. И того ради овии гладом помираху, а овые в водах утопляху, от лютаго того гонения и грознаго мучительства»[52].

Святой Феодор Студит (IX в.) свидетельствовал о том, что в его время насильственное причащение практиковали еретики-иконоборцы. Он предупреждал православных христиан избегать еретического причастия, говоря: «Хотя бы кто предлагал даже все богатства мира, и между тем имел общение с ересью, он не друг Божий, а враг. И что я говорю о приобщении? Кто имеет общение с еретиками и в пище, и в питии, и в дружбе, тот виновен. Это слова Златоуста и всех святых. Как же невольное, а не добровольное дело того, кто кажется православным и, между тем, имеет общение с ересью. Невольное дело бывает тогда, когда кто-нибудь, насильно раскрыв рот православному, вольет еретическое причастие, что делали древние еретики и делают, как я узнал, нынешние христоборцы»[53]. Таким же точно способом причащали православных и еретики-ариане, вставляя в рот клинья. Здесь можно вспомнить еще и язычников, которые насильно вливали христианским мученикам в уста идоложертвенное.

Теперь снова вернулись те страшные времена, о которых благочестивые русские люди знали из Житий святых и Прологов. Теперь от всех православных требовалось под угрозой сожжения в срубе веровать не так, как установила древняя Церковь, а как приказывает новое начальство. При этом не просто поощрялось, но и вменялось в обязанность доносительство. Непосредственным следствием «статей» царевны Софьи явился широкий отток населения Русского государства в леса и за границу. Начался великий исход Святой Руси из стремительно входившей в «европейское сообщество» новой России.

Лесные старцы

Кто бы, кто бы мне построил

Во темных лесах келию?

Кто бы мне поставил

Не на жительном бы месте,

Где бы люди не ходили,

Где бы птицы не летали,

Где Тебе, Христу, угодно,

Где душам нашим на пользу?

Стих об антихристе

Еще за несколько десятилетий до начала никоновских «затеек», когда ничто, казалось бы, не предвещало грядущей катастрофы, постигшей Русскую Церковь, с жаркой проповедью о приближающемся «конце света» выступил некий старец Капитон, явившийся основателем движения так называемых лесных старцев.

О Капитоне написано много несправедливого. Официальная пропаганда, не брезговавшая в своей борьбе со староверами никакими средствами, вплоть до прямой фальсификации, пыталась представить его фанатиком-изувером и создателем некоего нового еретического учения («капитоновщины»), из которого впоследствии якобы произошло староверие (почему на протяжении всего XVIII в. в официальных документах староверов называли «капитонами»). К сожалению, эту точку зрения в дальнейшем повторяли и многие серьезные ученые. Повторяют и сейчас… Однако, если присмотреться к Капитону ближе, то становится очевидным, что, собственно, никакого нового учения он не создавал. Его жизнь была лишь крайним, доведенным до логического конца, развитием ранее признанных учений таких святых Земли Русской, как преподобный Сергий Радонежский, святой Филипп, митрополит Московский, и преподобный Нил Сорский. Но особенно близок пресловутый капитоновский ригоризм к традициям ближневосточного (сирийского и египетского) монашества. Собственно, «капитоновщина» явилась наиболее последовательным проведением в жизнь традиций восточно-христианской аскетики на русской почве XVII столетия. Просто время было уже не то, и можно почти с уверенностью сказать, что если бы преподобным Симеону Столпнику или Марии Египетской случилось попасть в послераскольную Россию, то официальные церковные власти непременно записали бы их в «капитоны». Да чего еще можно было ожидать в стране, где канонизации сподоблялись лишь одни «сушеные архиереи»?[54]

Собственных сочинений старца Капитона не сохранилось. Все, что нам известно об основанном им движении, мы знаем или из правительственных документов, или из произведений его более поздних последователей конца XVII в., или из явно тенденциозных писаний их современников-противников. Первые упоминания о старце относятся к 1630-м гг. Известно, что Капитон был уроженцем Заволжья, давшего Руси немало монахов-пустынников, стремившихся спасти свою душу и найти спокойствие в многочисленных лесных скитах Русского Севера. Правда, в прежней монашеской традиции мы не найдем столь решительного разрыва с миром и отрицания возможности спастись в мирском обществе. Но ведь тогда и само общество было иным, и вера была крепче, и отход от идеалов Святой Руси – особенно среди высших сословий – не принял еще столь широких масштабов.

Из Жития Корнилия Выговского, проведшего в своей молодости некоторое время в капитоновской обители, мы узнаем, что еще задолго до 1630-х гг. Капитон развернул достаточно широкую деятельность на церковном поприще, подвизаясь в скиту Преображения Христова, расположенном в 110 верстах от Тотьмы, примерно в семидесяти верстах на восток от Вологды, по реке Шуе. Скитское житие – любимая форма монашеского жития у преподобного Нила Сорского – в дальнейшем получит широкое развитие именно у старообрядцев. В конце 1620-х или в начале 1630-х гг. Капитон уже оставляет Преображенский скит и уходит на 100 верст на юг, к селу Данилову, расположенному между Ярославлем и Вологдой. Там, у села Колесникова, он основывает новый Троицкий скит. Сохранилась царская грамота от 3 июля 1634 г., разрешающая существование скита и позволяющая Капитону пользоваться соседними угодьями. Царский указ косвенным образом подтверждает сведения Симеона Денисова о личном знакомстве царя Михаила Федоровича со старцем Капитоном. Обладая пророческим даром, старец не раз царю «многая откровения сокровенно возвещаша, чесо ради (для чего. – К.К.) почитаем от царя и блажим бяше»[55]. Недалеко от колесниковской мужской обители Капитон основывает также и женскую обитель в Морозове, где под его руководством проживало 10—15 инокинь.

Поражает образ жизни этого сурового аскета, подвижника и постника, резко контрастировавший с повседневной жизнью не только приходского, но и монастырского духовенства того времени. «Аще и много по монастырем хождах, но мало таковых богоподвижных обретох», – признается Корнилий Выговский. «Капитон той слышан бе яко муж праведен и благ, инок чюден… Воздержен в посте, вериги на себе носил каменныя, плита созади, а другая спереди, по полтора пуда в обеих: и всего весу три пуда. Петля ему бе пояс, а крюк в потолке, а обе железны, и то ему постеля: прицепя крюк в петлю, повисаше спати…»[56] Вопреки монашеским правилам старец Капитон носил не длинную до пят одежду, а короткий до пояса плащ («запон»), оставляя таким образом свои ноги не защищенными от холода. Спал он чрезвычайно мало, проводя все свое время в непрестанной молитве, чтении и работе. Устав в его обители был необычайно строгим. «От братии же и инии же чрез день хлеб и сурово зелие по захождении солнца ядяху; по ядении же моляхуся и, мало уснувше, паки Псалтырь и каноны пояху. Свитающе же дню, благословение вземше, трудов земных касахуся, от своих бо трудов пищу себе приимаху… И инии же на ребрах не спяху, но седя или стоя мало сна приимаху»[57].

Эта строгость не смягчалась даже в великие праздники. Суровый старец не позволял своим ученикам в эти дни есть ничего, кроме «семен и ягодичия и прочих, растущих на земли». На Пасху же вместо крашеных яиц он предлагал своим ученикам красную горькую луковицу, напоминавшую о горечи жизни в миру. В стремлении к столь суровой аскезе проявилась, быть может, наиболее характерная черта нашего народа, очень точно отмеченная французским историком Леруа-Болье: «Русский народ – один из тех немногих народов, который любит то, что составляет сущность христианства: Крест. Русский человек не разучился ценить страдание, он воспринимает его силу, чувствует действенность искупления и знает вкус его горькой сладости»[58].

Действительно, в то время, когда внешнее благочестие, казалось бы, процветало на Руси, вызывая изумление у иностранцев, Капитон и его последователи устремились в пустыню. Они не пожелали оставаться равнодушными, видя неминуемо надвигающееся падение церковной иерархии и подчинение ее светской власти. В отличие от членов кружка ревнителей благочестия, первоначально настроенных оптимистически и наивно мечтавших об «оцерковлении» русской жизни при помощи власти, Капитон и его ученики были бóльшими реалистами. Заглядывая далеко вперед, они приходили к неутешительному выводу, что мир уже обречен, и единственная возможность спасти свою бессмертную душу – уйти из этого мира. Жесткая аскеза и презрение к земным благам, по их мнению, были единственным средством достижения святости перед лицом наступающего царства антихриста. Они видели перед собой «картину страстей Господних, мук Его учеников, преследования Его последователей, аскетизм египетских и сирийских монахов, опасности искушения и погибели души. Затворничество св. Антония Великого, подвиги столпников, в особенности св. Симеона (356—459), который почти что сорок лет провел на своем столпу-площадке и на весь пост оставался без пищи, примеры русских столпников, вроде св. Никиты Переяславльского, из северного, Залесского Переяславля, убитого в 1186 году, и Саввы Вишерского, тоже северного, новгородского святого, умершего в 1460 году, затворников Киево-Печерских, веригоносцев Волоколамских и Соловецких, – видимо, постоянно стояли перед их „глазами духовными“, как образец мученичества во славу и в подражание Христу»[59].

Одно лишь непонятно: почему же с точки зрения новообрядческих идеологов св. Симеон Столпник, живший в IV—V вв., или св. Никита Переяславльский, живший в XII в., – святые, а избравший, по сути, столь же узкий путь старец Капитон – «фанатик-изувер»? Неужели только потому, что «близ при дверех» был уже новый век с его лоснящимися от жира, «просвещенными» архиереями, переписавшими всю историю Церкви и церковные каноны на свой лад?

Преподобный Иоанн Лествичник описывает в своей «Лествице» некую обитель в Фиваиде, названную «Темницей». Она предназначалась для монахов, нарушивших святость своих обетов тяжкими грехопадениями и потому имевших нужду в чрезвычайном покаянии для своего восстановления. Жизнь здесь была необычайно суровой даже по меркам строгого египетского монашества. При этом настоятеля ни в коем случае нельзя было обвинить в излишней жестокости по отношению к «сим неповинным и блаженным осужденникам», поскольку их заключали в эту Темницу исключительно по их собственному сильнейшему желанию и настоятельной просьбе.

Осознание собственной греховности и чувство глубочайшего покаяния заставляли иноков добровольно совершать дела поистине невероятные. «Видел я, что одни из сих неповинных осужденников, всю ночь, до самого утра, стояли на открытом воздухе, не передвигая ног, и жалким образом колебались, одолеваемые сном по нужде естества; но они не давали себе нимало покоя, а укоряли сами себя и бесчестиями и поношениями возбуждали себя. Другие усиленно взирали на небо и с рыданием и воплем призывали оттуда помощь. Иные стояли на молитве, связавши себе руки назади, как преступники; печальные лица их были преклонены к земле; они считали себя недостойными взирать на небо… Другие сидели на земле во вретище и пепле, лице скрывали между коленами и челом ударяли о землю. Иные непрестанно били себя в грудь, воззывая прежнее состояние души своей и невинность своей жизни. Иные из них омочали землю слезами; а другие, не имея слез, били сами себя… У иных были языки воспаленные и выпущенные из уст, как у псов. Иные томили себя зноем, иные мучили себя холодом. Некоторые, вкусивши немного воды, переставали пить, только чтобы не умереть от жажды. Другие, вкусив немного хлеба, далеко отвергали его от себя рукой, говоря, что они недостойны человеческой пищи, потому что делали свойственное скотам… Все они непрестанно имели перед очами смерть и говорили: „Что будет с нами? Какой приговор о нас последует? Каков будет конец наш?“ Часто они умоляли сего великого судию, то есть пастыря своего, сего Ангела между человеками, и убеждали его наложить железа и оковы на руки и на шеи их; а ноги их, как ноги преступников, заключить в колоды и не освобождать от них, пока не приимет их гроб. Но иногда они сами себя лишали и гроба… Когда сии добрые граждане страны покаяния отходили ко Господу, чтобы стать перед нелицеприятным судилищем, тогда видевший себя при конце жизни… умолял и заклинал великого авву, чтобы он не сподоблял его человеческого погребения, но, как скота, повелел бы предать тело его речным струям или выбросить в поле на съедение зверям; что нередко и исполнял сей светильник рассуждения, повелевая, чтобы их выносили без чести и лишали всякого псалмопения». Таково было их смирение! «Сии падшие и плачущие блаженнее непадших и неплачущих о себе»[60], – заканчивает свой рассказ преподобный Иоанн Лествичник. Читая эти строки, невольно вспоминаешь о «Капитоновом учении и уставе»…

Суровый подвижнический образ жизни Капитона и рост числа его последователей со временем начинает вызывать тревогу у властей. Но, вероятнее, еще больше власти волновало то, что новые скиты были совершенно неподконтрольны церковной иерархии и существовали вполне свободно. В 1639 г. патриарх Иоасаф приказал закрыть скиты в Колесникове и Морозове, проживающих в них иноков и инокинь поставить под наблюдение соседнего монастыря, а самого старца посадить «на исправление» в Ярославский монастырь Христа Спасителя под строгое наблюдение монаха, который бы «хмельного пития не пил». Однако старец, узнав о грозящей ему опасности, скрылся и продолжил свои подвиги в непроходимых лесах Заволжья, к северу от Ярославля и Костромы. Здесь, на реке Шоче, всего в 40—60 верстах от Данилова, Капитон основывает новый скит, куда к нему во множестве начинают стекаться его последователи – «славные постницы и славные железоносцы».

Новый царский указ от 31 октября 1651 г. предписывал все келии вновь возродившейся обители снести, старцев арестовать и их «с монастыря не спускать… беречь крепко». Но и на этот раз Капитону удалось уйти. Он перебирается еще дальше на юг, в еще более глухие вязниковские леса, между Шуей и Вязниками, окончательно исчезая из поля зрения правительства и церковной иерархии.

В дальнейшем церковные иерархи не раз высказывались о «еретичности» Капитонова учения. Но в чем же они усмотрели здесь ересь? Неужели лишь в крайнем аскетизме, вообще изначально свойственном христианскому учению? Судя по всему, сам Капитон, будучи простым иноком, священнического сана не имел, и все службы в его обители велись по особому, скитскому уставу. Этот устав не был каким-то собственным изобретением Капитона, но имел на Руси давнюю историю. «Беспоповщинская» практика была распространена у нас «с незапамятных времен, чуть не с самого начала христианства… – именно с той поры, когда выступают здесь простые иноки, подобные Кукше, и наряду с духовенством являются распространителями Церкви и представителями ее среди язычников»[61]. По причине огромных пространств и крайней малочисленности священства жители многих областей привыкли в своих религиозных нуждах обходиться без священников и без храмовых богослужений. Так, церкви они заменяли часовнями, церковную службу – часовенной или келейной, священника – захожим старцем-иноком, а то и просто грамотным благочестивым мирянином.

Одновременно развивался церковный устав, приспособленный к этим условиям. Это был так называемый келейный устав, из которого впоследствии произошел устав скитский, то есть устав службы домашней. В нем чинопоследования разных церковных служб (за исключением всенощного бдения и литургии) были приспособлены к отправлению их одним лицом в его келье, даже если это был простой инок, не имевший священного сана. Келейное правило, возникшее еще на христианском Востоке, приобрело в жизни древнерусского подвижника первостепенную важность. Оно помещалось во всех Уставах, Псалтырях, Часовниках, Канониках, Старчествах, Сборниках и других богослужебных и учительных книгах. Постепенно келейное правило превратилось в скитский устав, по которому совершали службы многие монахи, особенно старчествующие и отшельники. А кое-где службы по скитскому уставу совершались даже в целых общинах.

В этой связи вообще следует остановиться на таком общерусском явлении, как старчество. Многие исследователи совершенно справедливо относят его к числу наиболее характерных и специфических черт русского православия. В русском старчестве произошло своеобразное развитие древнейшего монашеского института духовного отцовства. Двойственная связь «монах – старец», изначально входившая в структуру православного монашеского уклада, со временем преобразовалась в институт духовного руководства, совета и назидания простых мирян. В частности, это имело место и в старообрядчестве. Не раз отмечалось, что старообрядческое движение в своем развитии опиралось на монастырский хозяйственный уклад и монашеский образ жизни. Собственно говоря, дом любого последовательного старообрядца представлял собою монастырь в миру. Это идеал, который рисовал еще «Домострой», но который по-настоящему стал осуществляться в широком масштабе, видимо, только после раскола Русской Церкви – в той ее части, которая осталась верной древлеправославной традиции, то есть у старообрядцев.

По этой причине, а также в связи с пресечением правильно рукоположенного священства, древнерусская традиция старчества становится в старообрядчестве особенно актуальной. В этой связи характерно название одной книги, особенно популярной среди старообрядцев – «Старчество» – собрание деяний и изречений древних пустынников, прежде всего, египетских отцов. Если и до раскола приходской священник воспринимался как представитель Церкви, который действовал исключительно от ее имени и ее силой, а по своим личным качествам, нравственным и духовным, мог никакими особыми достоинствами и не выделяться, то от старца, напротив, «требовалось непременное обладание личной харизмой и духовным авторитетом; его наставления выражали его собственный, добытый и пережитый им самим опыт подвига как Богообщения и единения с Богом. В нем важен и воздействовал – живой пример, самое явление его личности… В общении со старцем, в его наставлениях человеку явственно приоткрывался иной мир, иной, высший образ существования. Человек получал приобщение к жизни в подвиге и в устремлении к Богу, открывал для себя мерки этой жизни, ее ценности, установки, подход – и пусть он не мог и не ставил целью следовать им во всей полноте, но он их усваивал в качестве твердых ориентиров своего мира»[62].

При таком подходе оказывалось, что церковная иерархия вроде бы далеко не главное, что нужно для спасения души. А если учесть достаточно сильное падение нравственного уровня духовенства после Смутного времени, то можно догадаться, почему Капитон и его многочисленные последователи, искренне желая спастись, старались избегать священников, особенно злоупотреблявших вином, а затем начали «погордевати священным чином» и совсем перестали ходить в церковь.

Вместе с тем не нужно забывать, что вестернизация России началась задолго до Петра I. Мутный поток западных обычаев и идей хлынул на Русь еще с приходом Самозванца, то есть как минимум, в начале XVII в., и затем начал постепенно отравлять своими миазмами правящую элиту Русского государства и Русской Церкви. С появлением в Церкви новых веяний Капитон начинает яростно их обличать. Особенно резко критиковал он поклонение новым иконам, написанным под западным влиянием и изображавшим Христа реалистически и чувственно. Здесь невольно вспоминаются отзывы протопопа Аввакума о «новом искусстве»: «По попущению Божию умножися в нашей русской земли иконнаго писма неподобнаго изуграфы… Пишут Спасов образ Еммануила; лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя, и весь яко немчин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано. А то все писано по плотскому умыслу: понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя… А Богородицу чревату в Благовещение, яко же и фрязи поганыя. А Христа на кресте раздутова: толстехунек миленькой стоит, и ноги-те у него, что стулчики. Ох, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев!»[63]

Вполне естественно, что когда началась никоновская реформация, Капитон безоговорочно принял сторону ревнителей старой веры и выступил с обличением новшеств. Теперь число учеников лесного старца увеличилось еще больше за счет тех, кому стало «сумнительно, что в церквах почали петь по новым книгам и в службах все переменено». Неоднократно власти пытались выследить и арестовать Капитона, направляя воинские команды в вязниковские леса, но тщетно – старец был неуловим. «Но никакоже обрестися можаше, Самому Богу того покрывающу: иже во оной пустыни добре пожив, благочестне ревновав, святопреподобне преставися»[64]. Судя по всему, старец Капитон умер в конце 1650-х или в самом начале 1660-х гг. Последнее его местопребывание так и осталось тайной.

Дело Капитона продолжали его ученики: препоясанный железным поясом «дивный Леонид», строгий постник Симеон, «всепречудный Иаков», «всекрасный в пустынницех и предивный житием отец Прохор» и ученик Прохора, сподвижник самого Капитона – «великий и премудрый Вавила». Подвизаясь в вязниковских лесах, ученики Капитона проповедовали древлеправославие не только словом, но и личным примером. Постепенно учение лесных старцев широко распространилось среди крестьян Ярославского, Костромского, Рязанского, Владимирского, Тверского и Московского уездов. Слух об их иноческих подвигах и стоянии за старую веру быстро достиг столицы, и вязниковскими лесами заинтересовался Приказ Тайных дел. В декабре 1665 г. начался сыск, занявший около двух месяцев. За это время было арестовано до 100 человек и сожжено 30 заклязьменских скитов.

Когда весть о приближении воинской команды достигла скитов, многие пустынники побежали еще дальше в леса. Звали ученики бежать с собой и отца Прохора. Он же спокойно отвечал им: «Идите, чада, и укрыйтеся скоро, мене оставльше. Ибо аз прежде вас тако убежу, яко никогдаже постижен буду ловящими». Ученики блаженного отца Прохора удивились, но ослушаться старца не посмели и оставили скиты, поскольку воинская команда была уже совсем невдалеке. Старец же затеплил свечу и, приготовив кадило, вложил в него ладан. Покадив святые иконы и свою келию, он со многими слезами прочел свое келейное правило. Воины уже подходили к его келье, когда он закончил молиться. Прохор спокойно лег на свое ложе, оградил себя крестным знамением и, крестообразно сложив руки на груди, тихо отошел к Богу. Ворвавшиеся в келию воины увидели чудную картину: свеча перед иконами еще горела, кадило дымилось, испуская благоуханный дым, а старец без дыхания мирно покоился на своем ложе. Лицо его было необыкновенно спокойно и светло. Объятые страхом, воины выбежали вон из кельи.

Среди лесных старцев, последователей Капитона, особо выделяется один. Это ученик отца Прохора Вавила, «рода иноземческа, веры люторския». Как видим, поиск святости приводил в Капитоновы скиты не только простых русских мужиков. «Всеизрядный любомудрец» Вавила, закончивший парижскую Сорбонну и освоивший все тонкости современных ему богословия и философии, также нашел путь к Богу у лесных старцев. Изучив в совершенстве греческий, латинский, древнееврейский и немецкий языки за время учебы в университете, он впоследствии овладел русским и церковнославянским.

Этот необыкновенный человек приехал в Россию еще при царе Михаиле Федоровиче и, как пишет автор его Жития, «осиян быв всепресветлыми благочестия лучами» и «яко из лавиринфа некоего… от бездвернаго люторскаго вредословия изшед», принял крещение по православному обряду. Став православным, Вавила решил вести строго подвижническую жизнь, сторонясь мирской суеты. «Мирскаго мятежа и многосуетствия отлучився, во пристанище спасения приходит, всеизрядный бывает любомудрец, любомудрствует о добрых, познавает лучшая, творит философскую душу любомудрия святыми украшая нравы, от светскаго бывает инок, от мирожителя пустынножитель, от гордящагося и сластолюбца, смирен, воздержник, и терпения всекрасный адамант показася; и понеже убо толико естественною силою изобильствова, елико за три человека и множае можаше и носити и делати: железы свою силу самоизволительно смиряет, вериги тяжки на себе положив, железами же чресла своя опоясав; тако крестоносно страдаше; тако терпение Владычне всекрасно собою изображаше; прежде же всех свою волю и своя желания, мечем послушания заклав умертви»[65].

Вавила становится послушником и учеником отца Прохора, неотлучно пребывая при нем. Никоновские реформы, до основания потрясшие корабль Русской Церкви, заставили Вавилу выйти из своего лесного затвора, где он пребывал в безмолвии, и выступить с открытыми обличениями новшеств. Его проповедь пользовалась большим успехом среди народа. Обладая даром красноречия и будучи человеком глубоко образованным, в особенности же в вопросах богословия, Вавила представлял для никониан серьезную опасность. Он был арестован и доставлен в город на допрос.

На предложение принять новые книги и обряды, Вавила смело отвечал: «Аз, о судие, не зело в древних летех: к российстей кафолическаго православия приступих церкви, не мню бо вящьши тридесятих лет сему быти; не яко во младенчестве неразумия безъиспытно приях веру. Но испытуя испытах православия непорочность. Испытав же познах чудное доброты, познав, всеверне приях, прием же очистихся, просветихся и обогатихся дивным православия богатством. Еда убо неправославна бяше в России вера, ейже благовразумительно научихся? Ей, православна! Еда неправославно бяше крестное знамение, ему же всепрелюбезно от души привязахся? Ей, православно! Еда догматы и предания неблагочестны беша, ими же мя тогда увериша? Воистину благочестивы и православны! Аще же православны якоже и суть: кая ина есть вера паче православныя? Кия догматы ины паче благочестивых? Кая церковь иная паче кафолическия, к ней же приступих? То ныне мя увещевает: яко един Господь, едина вера древлеправославная, едина церковь древлекафолическая, едино всеблагодатное крещение, во оной совершаемое церкви. Не солгу тебе, святая и православная веро. Не солгу тебе, православно-кафолическая церкви. Испытах единожды, веровах единожды, обещахся единожды; и приях претеплою всежелательне верою всерадостно и до ныне содержу богатство онаго многоценнаго сокровища всерадостно и душею моею просвещаюся. Аще же толикою верою прия и тако содержу, еже веровах, лист ли ныне трясомый ветром буду? Никакоже. Облак ли безводный, вихром преносимый явлюся? Никогдаже. В научение ли странное и новое прилагатися возжелаю? Не даждь ми, Боже! Се убо праведно и ясно тебе, о судие, извещаюся: не сломлю моих обетов, ими же всеблагодатне просветихся, не приемлю новаго сего вновоправленнаго вами благочестия, наводящаго ми отеческия клятвы и Божие негодование! Ибо самое имя новости нетвердость основания являет, все бо новое, не есть древнее. Аще же не древнее есть: убо ниже отеческое. Аще же не отеческое, убо ниже предание глаголатися может: но вымышление некое вновь смышленное, человеческими хитростьми изобретенное. Откуду и всякия твердости отлучено есть, всякия же гнилости преполно. Есть ли не твердо и гнило, убо ниже приятно быти может. Верно слово и всякаго приятия достойно… Аз Никонова правления новин яко сам весьма соблюдаюся и бегаю, тако и прочым православным христианом всячески новин отвращатися советую, всеблагодатно трепещущым отеческаго запрещения, иже соборне всеявственно вопиют: вся, яже кроме церковнаго предания, и воображения святых и приснопамятных отец содеянная, или по сем содеятися хотящая анафема»[66].

Посрамленные этими словами Вавилы судьи не знали, что отвечать, и хмуро молчали. Тогда Вавила стал упрашивать, чтобы его отпустили в Москву на «разглагольствие» о вере с патриархом и другими архиереями. Судья написал об этом прошении старца в Москву царю и патриарху. Но у защитников новой веры был единственный «аргумент» в спорах – пытки и казни. В ответ на предложение о диспуте из столицы пришел грозный указ: пытать немилостиво и предать смерти. В январе 1666 г. произошла расправа над руководителями лесных старцев – Вавилой, Леонидом и Вавилой «молодым». После долгих изуверских пыток они были сожжены в срубах: первый – в Вязниках, двое других – во Владимире.

Однако полностью уничтожить лесное движение правительству так и не удалось. Уже в феврале 1666 г., после казни Вавилы и Леонида, новообрядческий монах Серапион отправил в Приказ Тайных дел два доноса, в которых сообщал о продолжении движения лесных старцев и о том, что во главе пустынников Владимирского края встала некая старица Евпраксея…

Надо сказать, что народная стихия, породившая лесное движение, и впоследствии совершенно не исчезла. В этой связи показателен один случай, имевший место в середине XVIII в. и относившийся уже не к каким-то «изуверам-капитонам», а к представителям господствующего исповедания. В одном из московских уездов в глухом лесу местные власти неожиданно наткнулись на обустроенный монастырь-скит, который, как выяснилось, существовал совершенно бесконтрольно уже несколько десятков лет. Первоначально здесь поселились три старца, а впоследствии у них появились ученики строгой подвижнической жизни. Жители окрестных деревень усердно посещали их, принося им все необходимое. Ко времени обнаружения монастыря властями жителей в нем уже почти не было: старцы скончались значительно раньше, а оставшиеся несколько человек лишь охраняли их могилы и поддерживали на них неугасимый огонь.

Монастырь был открыт следующим образом. В течение нескольких лет в народе распространялся слух о святости старцев, нетленности их мощей и происходящих от них чудотворениях. Возникло целое дело под общим руководством московской синодальной конторы. Однако следствием было установлено, что никакой постоянной, ежедневной службы в монастыре не совершалось, хотя и имелась небольшая деревянная церковь. Народ, между тем, стекался сюда во множестве. В дни памяти старцев у скита образовывался целый лагерь из сотен телег и тысяч людей. Некоторые приезжали даже со своими приходскими батюшками. Нередкими гостями были и безместные священники, служившие панихиды и молебны для всех желающих. Все это, как выяснилось, имело место и при жизни старцев. Сами не будучи священниками, старцы приглашали попов со стороны.

Власти заподозрили что-то недоброе. Уж больно все это не укладывалось в рамки официальной «религиозности по ранжиру». В монастыре был произведен тщательный обыск. И что же? Все книги, по которым совершали богослужение в монастыре, оказались старопечатными, дониконовскими. Старожилы на допросе показали, что старцы, приглашая к себе на праздники кого-либо из священников, ставили непременным условием служить по старым книгам. Священники сами не отказывались, но при этом принимали меры к тому, чтобы «не было огласки». Наличие старопечатных книг решило судьбу монастыря. Все здания были снесены, а тела старцев, действительно оказавшиеся нетленными, были извлечены из могил и сожжены. Полиции было предписано народ на это место не допускать…

Этот случай многое проясняет в истории русской религиозности в синодальный период, в частности, в истории такого явления, как старчество. Обычно расцвет русского старчества принято связывать с Оптиной пустыней и с Саровом. Именно туда с середины XIX в. начали устремляться представители различных сословий (в том числе и «образованных», прежде к религии равнодушных) в поисках альтернативы казенному «православию». Однако, как мы могли видеть выше, противостояние Империи и Пустыни (аналогичное тому, какое имело место в Византии начиная с IV в.) началось на Руси гораздо раньше. Монашество изначально противостояло процессу секуляризации русской жизни и не поддержало никоновских «новин». Поэтому после раскола старчество как древняя практика сохранялось и поддерживалось, в первую очередь, в различных старообрядческих согласиях. Историк русского монашества пишет: «Нельзя забывать, что в расколе приняла участие та часть монашества, которая наименее подвержена была процессу обмирщения. Весьма характерно, что для монашества, оставшегося в Церкви (господствующей. – К. К.), 1-я половина XVIII в. была временем совершенного литературного бесплодия, оно жило словно в параличе. В расколе коренится причина того, почему в эпоху империи монашество чувствовало себя не на своем месте и не сумело найти какую-то определенную задачу для себя. Сравнительно долго оно стояло точно на перепутье, часть монашества нашла для себя выход, другая же – бóльшая часть – осталась в этом состоянии вплоть до 1917 г.»[67]

Что касается Оптиной, Саровской, а также Санаксарской пустынь, то естественное развитие этих духовных центров новообрядческой церкви церковные власти не стали подавлять по одной простой причине: в них желали видеть форпосты против старообрядчества. Калужская и Нижегородская губернии были сплошь «заражены расколом» (как выражалась тогдашняя официальная пропаганда), в то время как местное духовенство в массе своей стояло на крайне низком нравственном уровне. Тогда и было разрешено сверху возрождение принятого в древности образа духовного старческого окормления, не только совершенно забытого в новообрядческой церкви, но и подвергавшегося первое время прямым преследованиям (достаточно вспомнить, что и Паисию Величковскому, и пустынножителям из рославльских лесов как заправским «раскольникам» неоднократно приходилось терпеть гонения и скрываться от полиции). Церковные иерархи и власти решили, что чем воевать со своими не в меру ревностными единоверцами, лучше использовать их для борьбы со старообрядчеством. Нравственному авторитету старообрядчества среди простого народа можно было противопоставить только собственный нравственный авторитет. Но когда старческому движению была дана «зеленая улица», произошло нечто совершенно противоположное, и вместо массового обращения староверов в господствующую церковь началось мощное влияние старообрядчества на эти цитадели «борьбы с расколом». Отсюда и строгий, «старообрядческий» устав Дивеевского монастыря, и возвращение в новообрядческую церковь древлеправославных восьмиконечных крестов, и попытки возродить древнее знаменное пение. В результате даже Серафима Саровского впоследствии стали изображать на иконах со старообрядческой лестовкой (кожаными четками) и «раскольничьим» поморским Распятием на груди! (Здесь стоит напомнить, что еще в первой половине XIX в. хранение в доме меднолитых икон, в том числе и подобных меднолитых Распятий, однозначно рассматривалось как «оказательство расколу» и могло привести к самым серьезным последствиям.) Так что не на пустом месте и не вдруг, как пытаются иногда представить нынешние фальсификаторы истории, после более чем столетнего перерыва началось постепенное, робкое обращение новообрядцев к истокам древлеправославной святости. Просто в XIX в. церковное начальство наконец-то осенила здравая мысль о том, что нельзя беспрерывно рубить сук, на котором сидишь. Можно ведь так и до ствола дойти… Об этом очень откровенно сказал один из иерархов новообрядческой церкви, митрополит Московский Иоанникий (Руднев): «Православие давно бы обратилось в лютеранство, если бы не было старообрядцев». Поистине золотые слова!

Глава 2. Прекрасная пустыня

Старообрядческая Фиваида

О, прекрасная пустыня!

Сам Господь пустыню восхваляет.

Отцы в пустынях скитались,

И ангели отцем помогали,

Пророцы отцев прославляли,

И мученицы ублажали,

Апостолы святии величали.

Духовный стих «Похвала пустыни»

Проповедь апостолов древлеправославия имела на севере России огромный успех. К концу XVII столетия старая вера укрепилась по всему Поморью, которое недаром называли «старообрядческой Фиваидой». Здесь по завету отцов и страдальцев соловецких возникает крупнейший духовный центр, оказавший мощное воздействие на все старообрядчество вплоть до наших дней, – Выговская поморская пустыня.

Вот как описывает значение этого духовного центра в жизни страны один из старообрядческих проповедников: «Гонимии за православие во отишии сей пустыни приимаху отдохновение, отсюду получаху образы благочиния, отсюду взимаху добродетельные виды, сими пустынными благочиниями хваляхуся всех стран и городов жителие; понеже убо кто отеческаго благочестия во всех градех и селех ясный гром возгреме? Выговская пустыня. Кто церковныя службы и уставы за неимением церковнослужителей простолюдином изобрете? Выговская пустыня. Новолюбителей ли задаяния развяза кто? Клеветникам ли лютые языки связа кто? Гонительную ли ярость увеща кто? У высоких ли властей щедрую гонимым милость обрете кто? Кто, аще не выговских премудрых учителей и хитрословесных просителей ревность? Ибо в сей Выговской пустыни ораторствоваша проповедники, просияша премудрыи Платоны, показашася преславнии Демосфени, обретошася пресладкии Сократи, взыскашася храбрые Ахиллесы, не басненныя повести плетущие, но христианское стадо опасно стрегущие»[68].

Закономерно возникает вопрос: в чем же заключался секрет подобного успеха? Почему именно здесь, на севере России, в Поморье, в конце «бунташного века» возникает крупнейший духовный центр русского старообрядчества?

В истории не бывает простых объяснений. Чтобы понять причины того или иного исторического события или явления, необходимо рассмотреть всю совокупность самых разнообразных факторов, которые, сплетаясь в единую сеть, создают неповторимые исторические условия для того или иного события или явления. Здесь и географические факторы, и экономические, и исторические, и духовные. Было бы серьезной ошибкой отдавать предпочтение какому-либо одному фактору, закрывая глаза на существование остальных. А потому – начнем издалека…

Сами географические условия Поморья благоприятствовали успешному распространению веры, гонимой правительством и иерархами. Густые дремучие леса, пустынность и малонаселенность северного Поморья всегда привлекали к себе любителей уединенной скитской жизни. В обонежском Поморье погост от погоста отстоял весьма далеко – верст на шестьдесят, на восемьдесят, а то и на сто! Между погостами простирались огромные непроходимые леса. Селения также были разбросаны на далеком друг от друга расстоянии. Села были небольшие, а деревни и того меньше – редко более четырех дворов. Во многих же деревнях вообще было по одному двору. Все это затрудняло возможность надзора со стороны правительства и привлекало проповедников старой веры. Леса служили им удобными местами для укрытия и поселения, а многочисленные болота и озера ограждали их от городов, откуда им угрожала постоянная опасность.

Эти особенности географических условий не могли не оказать своего влияния и на характер церковного богослужения, и на характер религиозности жителей Поморья. Удаленное от исторических центров русской государственности и просвещенное светом Христовой веры позже других областей России, Поморье еще не утратило свежести восприятия и незамутненной чистоты своей веры. Печальные события русской смуты начала XVII века, нашествие иноземных полчищ на Русь и знакомство с их нравами и обычаями, которые они пытались насадить, к счастью, почти не затронули этот край. С другой стороны, характерной особенностью северного Поморья была крайняя малочисленность священства и, как следствие, – бόльшая роль мирян в церковной жизни, бόльшая их религиозность и бόльшая степень их ответственности в деле спасения своей души. Хотя священников было и мало, но по всему Поморью во множестве были рассыпаны часовни, в которых по особому чину постоянно совершались богослужения – или дьячками, или просто грамотными мирянами, «начетчиками». Основное же церковное таинство – таинство крещения – также часто совершали благословленные на то миряне, что в случае необходимости вполне допускалось церковными правилами.

Еще одной особенностью религиозной жизни Поморья до раскола было существование там так называемых несобственных монастырей. Эти монастыри отличались от обычных общежительных монастырей и имели своей целью не столько аскетический отказ от мира ради спасения души, сколько попытку выживания в крайне суровых условиях севера путем создания совместного хозяйства. Люди сбивались в общины, понимая, что выжить вместе легче, чем поодиночке.

Издревле Поморье входило в состав Новгородской республики и было тесно связано с Новгородом. «Свободный дух новгородского веча жил и в стенах обонежских обителей. Настоятель с братиею, на своих братских соборах, свободно обсуждали свои дела, входили в сношения с другими монастырями, заключали договоры, посылали один другому благословения, жалованные грамоты, узаконяли взаимное гостеприимство»[69]. Но и после покорения Новгорода Москвой память о древних монастырских правах еще долго жила в Поморье.

С началом никоновских реформ вести о «повреждениях в вере православной» начинают проникать и в Заонежье. Однако активное «проведение в жизнь» никоновских «новин» было здесь значительно задержано благодаря местному архиерею, митрополиту Новгородскому Макарию, известному своей приверженностью к церковной старине. Хотя Макарий и не решился открыто выступить на соборе 1654 года против откровенной порчи книг патриархом Никоном, все же, вернувшись в Новгород с новопечатными книгами, продолжал служить по старым, а новые, как говорит предание, не стал рассылать по церквам, но запечатал «во единой от палат близ Софийского дому». Сохранилась и его подпись под Деяниями Куржецкого собора. Лишь после его смерти в 1663 г., когда епархию возглавил непримиримый гонитель древлеправославия, будущий патриарх Питирим, стали активнее проводиться новшества на новгородской земле.

Выдающуюся роль в укреплении старой веры в Поморье сыграла ссылка в Палеостровский монастырь на Онежском озере епископа Павла Коломенского, о котором уже говорилось выше. В северные же пределы были высланы и другие вожди староверия – пустозерские страдальцы протопоп Аввакум, инок Епифаний, священник Лазарь и диакон Феодор. Но, несомненно, самое сильное впечатление на жителей Поморья произвело десятилетнее стояние за старую веру Соловецкого монастыря.

Северные монастыри вообще играли огромную роль в деле просвещения Поморья, но Соловецкий по праву занимал среди них первое место. На Русском Севере он пользовался наибольшим авторитетом в делах веры. После взятия монастыря в 1676 г. и бесчеловечной расправы над восставшими те из иноков, которые сумели спасти жизнь, основали в Прионежье новые скиты. Именно уцелевшие после взятия монастыря черные попы Геннадий Качалов и Пафнутий, иеродиаконы Пимен и Игнатий (крестный отец Андрея Денисова), иноки Герман, Корнилий, Кирилл, Виталий и другие стоят у истоков будущего поморского общежительства на Выге. К поселившемуся на Сарозере иеродиакону Игнатию Соловецкому в 1684 г. пришел Даниил Викулин, а осенью 1694 г. по благословению Игнатия была основана Выговская пустыня, унаследовавшая миссию Соловецкого монастыря на Севере и ставшая его полноправной преемницей.

Староверы по праву именовали Выговскую киновию «малою рекою, истекшей от источника великаго – обители Соловецкой». Историческая память об этой преемственности была особенно дорога выговцам и их духовным наследникам, а потому преподобные Зосима и Саватий Соловецкие особо почитались староверами. На Выге были созданы исторические сочинения, посвященные осаде Соловков: «История о отцех и страдальцех соловецких» Семена Денисова и «Повесть о Соловецком восстании» инока Николы, Григорьева сына. «Соловецкое сидение» было также излюбленной темой для выговских рисованных лубков.

Одним из вдохновителей создания Выговского общежительства был известный северный подвижник, старец святой жизни Кирилл Сунарецкий (в миру Карп Васильев). Он родился в 1608 г. в деревне Андреев Наволок на реке Суне (отсюда прозвание – Сунарецкий), впадающей в Онежское озеро, близ Кондопоги, в благочестивой крестьянской семье. Уже с детских лет избегал он шумных игр и празднословия, был смирен и молчалив. Больше всего любил он проводить время со взрослыми, внимательно слушая их разговоры. Мальчик рано изъявил желание учиться грамоте, и после долгих и настойчивых просьб родители, наконец, согласились отпустить его в Кондопогу к местному священнику. Здесь Карп достаточно быстро изучил Букварь, Часослов и Псалтырь, составлявшие основу школьного образования того времени, и по окончании обучения был отправлен домой к родителям. Жажда знаний была в нем весьма велика, но поскольку книг в его родной деревне не было, он стал теперь часто ходить в Кондопогу, к церкви Успения Богородицы, чтобы послушать церковное пение и чтение. Учивший его священник нередко давал ему с собой церковные книги (которые мальчик читал с упоением), а вскоре стал доверять и чтение псалмов на службе.

По мере духовного взросления отрока начинает тяготить «с мирскими сожитие». «Помышляше в себе во уме своем како Богу угодити, и коим ухищрением мира избежати… И часто о сем моляшеся Богу с великим усердием и слезами, и того ради непрестанно желаше всего себе отдать в любовь Христову, о сем вельми печаловашеся, дабы его кто наставил на таковое благое изволение». Все чаще подумывает он о побеге из дома, но, не имея достаточного житейского опыта и знаний, откладывает это дело до удобного случая.

Родители, видя монашеские настроения сына, решили его женить, и когда Карпу исполнилось шестнадцать лет, нашли ему невесту. Юноша оказался меж двух огней: с одной стороны, в нем горело страстное желание посвятить свою жизнь Богу и пойти по иноческой стезе, а с другой – он не мог нарушить Божью заповедь и ослушаться родительской воли. Наконец, пришедший на память случай из жизни монаха Малха заставил его скрепя сердце покориться желанию родителей.

Со своей женой Татьяной Карп прожил три года, и от этого брака родилась девочка – Акилина. Но мысль об иноческом подвиге не оставляла его ни на час, и мирская жизнь тяготила его все больше и больше. Не раз вспоминались ему слова Писания: «никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6, 24). У себя в доме Карп часто принимал нищих и странников, которые рассказывали о жизни северных монастырей. Особенно запомнился ему рассказ о Юрьегорской обители, основанной преподобным Диодором в Каргопольских пределах.

Видимо, этот рассказ произвел на молодого человека такое сильное впечатление, что вскоре, в одну из ночей, когда все домашние спали глубоким сном, он тайно покинул родной дом и, взяв с собой немного хлеба и обычную свою одежду, отправился в Каргопольские пределы. Проснувшиеся наутро супруга и родители пытались его найти, но все их поиски были тщетны. Тогда все решили, что он погиб, и впали в глубокую скорбь.

Тем временем Карп достиг Каргопольских пределов, где встретил спутника, направлявшегося как раз в Юрьегорский монастырь. В обители по благословению преподобного Диодора, которого Карп еще застал в живых, он прожил целый год, выполняя различные послушания, а около 1628 г. принял иноческий постриг с именем Кирилл. Пробыв в Юрьегорской обители два года, Кирилл решает посмотреть на жизнь других русских монастырей и изучить их иноческие уставы. Начались долгие странствия по северным монастырям, продолжавшиеся целых восемнадцать лет! Побывал он в Кожеозерской обители, три года провел на Соловках, затем некоторое время жил в монастыре преподобного Александра Ошевенского, в Кенозерском монастыре, в Курженской пустыни, в Муромском и Палеостровском монастырях, в Климецком монастыре, что на Онежском озере, наконец, в обители «Олонецкого солнца» – преподобного Александра Свирского.

Именно здесь, в Александро-Свирском монастыре, Кириллу пришла в голову мысль посетить своих родителей – «не для желания или угождения плоти своея, но для спасения родителей своих, да вина им будет к вечному спасению и сам от них благословения сподобится, а оных на старость от печали свободит». Когда он высказал свою мысль игумену, тот засомневался, опасаясь, как бы любовь родителей и супруги не стала препятствием на пути спасения инока. Но Кириллу удалось его убедить, и игумен отступил.

Возвращение пропавшего без вести Кирилла в родительский дом вызвало и радость, и изумление. За это время его дочь уже успела вырасти и выйти замуж. Погостив дома несколько дней, он хотел было возвратиться в Свирский монастырь, но родные стали его уговаривать осесть на Севере. Кирилл не мог ослушаться родительской воли и в 1640 г. на Виданском острове на реке Суне, на расстоянии 12 поприщ от своего дома, поставил крест и построил келью. Он начал вести подвижнический образ жизни, днем расчищая от леса землю под пашню, а ночью стоя на молитве.

В Сунарецкой пустыни Кирилл прожил в безмолвии пятнадцать лет. Не раз являлись ему различные искушения, о которых мы знаем из житий многих северных подвижников. «Зря же дух лукавый блаженнаго Кирила таковыми подвиги себе удручающаго юношеское свое тело, воста нань, и присно пакости ему дея, тако бдящему яко и сон тонкий сведеному многажды бо великия клопоты и звуки творяще, и шума ужасом тщашеся поколебати терпеливую душу, и всяко покушашеся от места его отгнати». Но Кирилл был непоколебим, и все дьявольские козни разбивались о его терпение. Тогда «диявол… взя с собою множество лукавых духов, с ними пришед ко блаженному, лияше нань коварства своего злобу, умышляя како бы устрашити непоколеблемую мысль… творит говоры безчислены, составляет кличи нелепотны, прислышает ропоты скверною словес помазанныя, крича и вопия ко блаженному: „Калугере, калугере, почто в пустыню сию вшел еси, наше бо сие место есть. Отъиди скоро отсюду, да лютою смертию умреши, никто же бо доселе дерзну в сию пустыню жити приити, ты же хощеши соодолети нас!“ Но никакоже возмогаше диавол поколебати терпеливаго, мещет паки мечтания своего всеяростную казнь, и сам работая и бесов понуждая, келию блаженнаго до основания разорити». Видя, что Кирилла невозможно устрашить, дьявол «по обычаю безстудства своего на кончине с лукавыми своими слугами ухвати страдальца, и бияше его жестоко, глаголя, изыди, изыди от места сего. И потом вземше его за ноги, влечаху по сущему на том острове тернию, и ризы его терзающе, раняху плоть его до крове, прещаху же ему смертию, и в воду вринути его хотяху и ярящеся глаголаху, аще не изыдеши от места сего, то подвигнем на тя злыя человеки, иже пришедше и не хотяща тя изжденут отсюду». Но, в конце концов, после горячей молитвы Кирилла к Богу дьявол вынужден был отступить от него, не дерзая более приближаться.

Когда Кирилл пришел в себя, он увидел свою келию в целости и сохранности, хотя все тело его было в ранах. Он продолжил жить на том же месте и через некоторое время поставил рядом со своей келией мельницу, на которой местные крестьяне могли помолоть зерно. Для приезжающих издалека он устроил странноприимный дом. Часто к нему приходили нищие, которых он с радостью принимал в странноприимном доме, однако в келию к себе никого не впускал, чтобы не нарушать своего безмолвия праздными беседами. Себе он оставлял только самое необходимое, отдавая все излишки нищим.

Постепенно вокруг Кирилловой келии разросся целый монастырь со множеством строений и крепким монастырским хозяйством. С разрешения церковных властей был построен храм во имя Пресвятой Троицы, отчего и вся обитель стала называться Троицко-Сунарецкой. Здесь приняли иночество родители, жена, дочь, а после и внук Кирилла.

В 1657 г. к Кириллу в обитель пришел знаменитый инок Епифаний из Соловецкого монастыря – будущий духовник и соузник протопопа Аввакума. Инок Епифаний прожил здесь около семи лет, а когда отправился в Москву на собор 1666 г. для обличения церковных нововведений, Кирилл получил от него благословение на пустынножительство.

Пока Новгородской епархией управлял приверженец старой веры митрополит Макарий, никоновские новины не проникали в отдаленные северные монастыри. Однако после его кончины начались гонения на старую веру и здесь. Троицкая обитель еще достаточно долгое время продолжала оставаться одним из немногих островков древлего благочестия на Севере, поскольку Кирилл Сунарецкий выступил активным защитником отеческих обычаев. В монастыре продолжали совершать службу по старым книгам, и многочисленные богомольцы могли причаститься Христовых тайн, освященных по древлеправославному чину. Но в 1684 г. прибывшие в обитель архиерейские соглядатаи донесли начальству о существующих здесь порядках, была прислана воинская команда во главе с подьячим Симеоном Косым, и созданная многолетними трудами Кирилла Троицкая обитель за приверженность старой вере была разорена.

Кириллу Сунарецкому удалось скрыться. Он бежал через непроходимые карельские леса в Выговскую пустыню, став, таким образом, «первым выговским пустынножителем». И снова здесь, как на Суне-реке, в лесной тишине являлись ему различные бесовские «страхования», стараясь согнать подвижника с облюбованного им места. К этим бесовским козням добавлялась внушаемая бесами блудная брань, с которой старец боролся, измождая свое тело суровым постом и многочасовым стоянием на местах, где во множестве летали комары, мухи и оводы. Когда же и это не помогало, он хлестал свое и без того изможденное постом тело еловыми ветвями.

Умер преподобный в 1690 г. отшельником, немного не дожив до создания Выговского общежительства. Во время Великого поста, ранней весной, два местных жителя, отправившихся на рыбные и пушные промыслы, наткнулись на лыжный след и по нему пришли к Кирилловой келье. Постучавшись, они не получили ответа и вошли. Внутри кельи они увидели Кирилла, сидящего на лавке лицом к иконам, с лестовкой в руках. Перед ним лежала открытая Псалтырь, а рядом дымилось кадило с углем и ладаном и стоял кувшин с «былием пустынным». Видно, старец только что закончил молитву и тихо отошел к Богу…

Пришедшие в пустыню инок Питирим и «христолюбец» Феодот по христианскому обычаю погребли тело старца. Впоследствии на Выге Кирилл Сунарецкий стал пользоваться особым почитанием: здесь было написано его Житие, Петр Прокопьев выстроил над его могилой «малую часовню», а позднее Семен Денисов воздвиг над ней даже «новый молитвенный храм, пространнее перваго».

Другим видным старообрядческим деятелем, в значительной степени повлиявшим на основание Выговской киновии, был черный диакон Соловецкого монастыря Игнатий. «Муж святолепен и подвижник велий и Божественнаго писания вельми читатель и внешняго наказания искусен», он принял в 1666 г. самое активное участие в спорах об исправлении богослужебных книг и обрядов, написал ряд произведений в защиту старой веры. Из его трудов дошло лишь несколько отрывков из большой «Книги о титле на кресте Христовом», имевшей широкое хождение среди староверов. В ней он проповедовал правильность написания на кресте титла (надписи) «IС ХС Царь Славы» и отвергал «пилатовское» написание титла – «IНЦI», активно внедряемое в Церкви Никоном и ранее употреблявшееся лишь у католиков.

Не позднее сентября 1667 г., то есть еще до начала осады Соловецкого монастыря царскими войсками, Игнатий Соловецкий покинул его с группой иноков, следуя повелению местного юродивого Гурия, отличавшегося даром прозорливости и чудотворения. Блаженный Гурий предсказал падение Соловецкой обители и основание Игнатием новой, которая унаследует благословение соловецких страдальцев. После этого Игнатий Соловецкий около 20 лет спасался от преследований, ведя жизнь странствующего проповедника, подобно апостолам первых веков христианства, бродя по скитам и деревням Поморья (в основном, в обонежских и каргопольских пределах) и проповедуя идеи старообрядчества и учение о титлах. Встречался и вел переписку со знаменитым игуменом Досифеем, иноком Корнилием Выговским и другими деятелями старообрядчества. За чистоту сердца и бесстрастную жизнь Игнатий сподобился дара прозорливости, и все его пророчества о разных иноках, встречавшихся ему в северных скитах, впоследствии сбылись. Многих он просветил христианским учением, научил правой вере, наставил на подвиги и добродетели. Люди тянулись к нему, и у многих благочестивых мирян он становился духовным отцом, направляя их по пути спасения.

Часто Игнатий Соловецкий посещал в Повенце дом благочестивого крестьянина Дионисия Евстафьевича Вторушина – отца будущих киновиархов Выговской пустыни Андрея и Семена Денисовых. Здесь его всегда ожидал радушный прием, и не раз он беседовал со своим крестником – юным Андреем Денисовым, жадно впитывавшим каждое его слово. Именно этому молодому человеку впоследствии будет суждено исполнить пророчество соловецкого юродивого Гурия о создании новой обители – преемницы Соловков…

Однако со временем и в Поморье становилось небезопасно. «Таковому страшному огню мучительства в пустыни разгоревшуся, такову всепоядающему пламени на место сие святое возвысившуся, что бывает странно, что творится необычно… И не могий от них крытися в пустыни, наидоша бо на пустыню лютии мучители, яко песия мухи на Египет, никого же милующе плачюща, никого же ущедряюще слезяща, никого же благодетельствующе молящася»[70].

Здесь необходимо остановиться на такой важной проблеме, связанной с историей старообрядчества в России, как «гари», или массовые самосожжения. Обычно Игнатия Соловецкого представляют главным идеологом доктрины самосожжения – «доктрины отчаяния и надежды». Церковные историки XIX в. видели в массовых самосожжениях склонность старообрядцев к самоистреблению и даже преступление против христианских заповедей, светские же историки все пытались свести к слепому фанатизму. Однако в свете выявленных в недавнее время архивных документов ситуация представляется совершенно иной. Самосожжения были напрямую связаны с резким обострением гонений в 1680-е гг. Сведения о первых гарях относятся к 1676—83 гг. Начавшись в Поволжье, волна массовых самосожжений вскоре достигла Северо-Запада, докатившись до Онеги и Белого моря, и пошла далее на Восток. Гари являлись шагом отчаяния, ведь старообрядцы поджигали свои избы только в безвыходной ситуации, когда их поселения были окружены воинской командой. Если же старообрядцы попадали в руки солдат и отказывались переменить свои убеждения, их, согласно «драконовским» статьям царевны Софьи, не ожидало ничего иного, кроме смертной казни в том же горящем срубе после долгих изощренных пыток и насильственного «причащения» посредством специального «кляпа». Так что выбор был только один: сгореть в срубе, сохранив верность Христу, или сгореть в срубе, отрекшись от Христа. Понятно, что для огромного множества русских людей, оставшихся верными древлеправославию, второй путь был неприемлем. В результате, то, что господствующая церковь и царские войска пытались использовать для устрашения сторонников старой веры, сами староверы стали принимать на себя как христианский подвиг (тем паче, что аналоги тому имелись и в житиях святых первых веков христианства).

Недавно обнаруженное произведение Игнатия Соловецкого – «Исповедание», написанное, судя по всему, за несколько лет до его мученической кончины, представляет собою самый настоящий крик отчаяния. «Нас же на земли до толика разорили, не точию (только – К. К.) свободное место на житие имеем, но в прежнем платьи иноческом, ни ногою без страха поступити смеем. И наполниша царьство свое всякаго осквернения и беззаконнаго мятежа… Яко церкви все и обители святия бе овладела богомерзская мерзость их, и воинство антихристово везде и повсюду укрепилося…»[71]

«Исповедание» соловецкого старца заканчивается отчаянным призывом к гонителям: «Скончевайте скоряе всех нас о истинне Христове! У кого с кем твердо совет пребывает, аще инок, аще мирянин, аще женеск пол, или девицы, каков умыслише конец сотворити нам, скончевайте скорее, а не вымучивайте повинных! Аще ли же станете повинных вымучивати, мы же от немощи плотския опусневше, аще и помутимся, и повинну вам подадим, и, подав повинную, горши того в горести душ своих вас проклинаем, воздыхание горко возсылающе ко Господу Богу… Не желаем при вашем царствии живота себе, но желаем смерти, паче в еретической прелести сущаго живота. И полезнее пелынь или желчь свиная ясти, неже вашу сладость змиеву возлюбити. И вы нас скончайте всех во едином месте, а не вымучивайте повинных!» Для сторонников истинной веры смерть становится желанней жизни в воплотившемся на земле аду.

В условиях усилившихся гонений Игнатий со своими единомышленниками решается на отчаянный шаг. Вместе с Емельяном Повенецким и другими ревнителями древлего благочестия они на лыжах перешли Онегу и, захватив старинный Палеостровский монастырь, затворились в нем. Насельников монастыря, пожелавших постоять за старую веру, они приняли в свои ряды, а остальных выслали из монастыря восвояси. Одновременно Игнатий разослал по всем прионежским волостям и селам гонцов, возвещая всем христианам, оставшимся верными древлеправославию, о своем желании пострадать за истинную веру и приглашая желающих присоединиться к нему. Узнав об этом, в Палеостровскую обитель стал стекаться народ. Всего собралось 2700 человек! Устрашенные таким многочисленным собранием местные власти послали за подмогой в Великий Новгород. Скоро из Новгорода прибыл карательный отряд – 500 человек с пушками. Стали готовиться к приступу, собирая для прикрытия возы с сеном. Боялись ответного огня со стороны осажденных – еще свежа была память об осаде Соловецкого монастыря! Однако ответной стрельбы не последовало – «с монастыря не стреляху и не противляхуся последующе бо Христови, яко агньцы готовяхуся на заколение и смерть с великим смирением и сокрушением сердец своих со слезами моляще всемилостиваго Господа Бога и пречистую Богородицу и всех Святых всенощным бдением и молением и пощением…»[72]

Осажденные проявили необычайную силу духа. Некоторые постились и не спали целую неделю, некоторые лишь последние два дня не вкушали хлеба и пребывали без сна, принося от чистого сердца слезное покаяние и готовясь к неминуемой смерти. Отец Игнатий учил и укреплял собравшихся, призывая их пострадать за веру Христову: «Дерзайте, христолюбивое множество! Болии бо есть с нами, нежели со врагами нашими: с нами бо есть Христос; а со врагами нашими диавол, но не может диавол одолети Христу, паче же одолен от Него будет и посрамлен и со всеми легеоны своими попран будет нашими ногами и к тому не воздвигнет на ны главы своея: но сотрется и вечно погибнет, точию мужайтеся и да крепится сердце ваше, уповайте же не на себе, но на Бога жива, иже есть Спаситель всем человеком паче же верным».

Наконец, начался приступ. Каратели стали обстреливать древнюю обитель из пушек. «Не устыдешася безумнии места святаго, не почтоша храма Божия, не устрашишася ока всевидящаго, но единожды злобою, аки осяжною обьяти тмою, ниже сами ведяху яже творяху, озлобиша Божия рабы, начаша святое опустошати место». Сначала стреляли по стенам, а когда осажденные отошли от стен и затворились внутри монастырской церкви, то подняли пушки на стену и начали обстреливать церковь. «И егда начаша с пушек стреляти по церкви и пришедше ядра в церковь свещи вся срониша на поджегу… и загореся церковь и бысть шум пламенный, аки гром, пламень бо всю церковь обхвати и пойде огнь вверх, аки столп, воинство же и вси людие отступиша от церкви и бысть на них страх велик… В то же время бысть тишина велия на воздусе и церкви горящей, стены церковныя падаху внутрь церкве, пламень же и огненныя главни не падаху на внешнюю страну и других церквей близ горящия церкве стоящих, иного здания в монастыре и людей никако же опали, ниже повреди»[73].

Так 4 марта 1687 г. мученически скончался отец Игнатий Соловецкий вместе с 2700 своими последователями, предпочтя мучительную огненную смерть отступничеству от отеческих преданий. Так сбылось пророчество одного из соловецких старцев, писавшего, что «в последние времена на конец века» во Обонежских странах на Онеге-озере в Палестровском монастыре святых спасаемых будет даже больше, чем в Соловецкой обители. Местные жители рассказывали, что когда вся церковь была охвачена пламенем и дым уже шел из купола, явилось чудное видение: над горящей церковью в неизъяснимом сиянии поднялся старец Игнатий с крестом в руках и вознесся на небо. За ним в белых ризах рядами шли прочие старцы и бесчисленное множество народа. Пройдя небесные двери, они стали невидимы…

Однако самым известным подвижником, стоявшим у истоков Выговской пустыни, был старец Корнилий Выговский. Этот «старообрядческий Мафусаил», родившийся около 1570 г. и живший при всех русских патриархах и при десяти царях, являет собою связующее звено между традициями древнерусской святости и Выговским поморским общежительством.

Конон (таково было мирское имя Корнилия) родился на Тотьме в семье крестьянина. С детских лет он научился читать, часто ходил в церковь, внимательно слушая церковное чтение и пение. Пятнадцати лет он остался круглым сиротой, и с этого времени начались его странствия по русским монастырям. Особенно сильное впечатление произвел на молодого Конона строгий аскетический образ жизни обители вязниковского старца Капитона. «Аще и много по монастырям хождах, но мало таковых богоподвижных обретох», – признавался он впоследствии. В восемнадцать лет по благословению отца Капитона Конон принял иноческий постриг в Корнилиевом-Комельском монастыре и был наречен Корнилием – в память создателя монастыря.

Прожив некоторое время в Корнилиевом монастыре, юный инок испросил у настоятеля благословение «ходити по монастырем, хотя видети, како отцы подвизаются». При этом он не просто «праздно шатался», переходя из одного монастыря в другой, что было весьма распространено в то время, но искал духовного руководства и внимательно изучал уставы различных русских монастырей: Троице-Сергиева, Кирилло-Белозерского, Новоспасского, Чудова, Симонова. В Москве Корнилий долгие годы был келейником патриарха Филарета и явился свидетелем того, как на соборе 1620 г. патриарх Иерусалимский Феофан во всеуслышание пророчески предсказал: «Воистину глаголю вам, отцы и братия: ныне во всей поднебесной едино солнце сияет, – тако и в Московском государстве благочестием православная вера просвещается и светится. И когда будет у вас в России царь с первыя литеры – при том пременятся законы, обычаи и предания церковная, и будет гонение велие и мучительство на церковь Христову». Все слышавшие эти слова пришли тогда в ужас, но никто не мог предположить, что до исполнения пророчества осталось совсем немного времени, ведь долгожданный наследник престола царевич Алексей (будущий царь Алексей Михайлович) родился только в 1629 г.

Корнилий вел весьма строгий образ жизни, не любя ни празднословия, ни пьянства. За то многие его любили, а духовные власти неоднократно предлагали принять священство, но Корнилий, считая себя недостойным, каждый раз отказывался от сана. Два года он пек хлебы в Москве, у патриарха Иоасафа, а затем – в Новгороде Великом, у митрополита Афония. По смерти благочестивого новгородского митрополита Корнилий вместе с другими в течение 14 недель читал над телом умершего Псалтырь, а летом от оказавшихся нетленными Афониевых мощей стало исходить неизъяснимое благоухание. Митрополит Афоний не был погребен столь долгое время, поскольку при смерти своей запретил отпевать и погребать себя новому митрополиту (таков был обычай). А новым митрополитом был Никон. С ним Корнилий познакомился еще в бытность того простым монахом. Когда же Никон стал митрополитом Новгородским, Корнилий отказался принимать от него благословение, заметив, что тот благословляет не как прежние святители, а по-новому, по-гречески – «пятию персты раскорякою малаксовою проклятою».

Не поладив с новым новгородским архиереем, Корнилий возвращается в Москву, где патриарх Иосиф дает ему, простому иноку, не совсем обычную службу в Архангельском соборе Кремля: надсматривать над священниками и диаконами, «ковать и смирять за некоторыя погрешения». Другому подобное назначение вскружило бы голову. Однако эта служба оказалась Корнилию «не по охоте, но и весьма противна», так что вскоре он ее оставляет и поселяется в Чудовом монастыре. В ту пору Корнилий знакомится с боголюбцами: царским духовником Стефаном Внифантьевым, протопопом Иваном Нероновым, юрьевецким протопопом Аввакумом и другими. Тогда в Чудовом монастыре некоему старцу Симеону было видение в ночи: «змий великий пестрый и страшный зело и обогнувся около царских полат, главу и хобот имеющь в полате, и шепчет во ухо цареви». Проснувшись, старец поведал о своем видении соборной братии. Как выяснилось впоследствии, именно в эту ночь царь Алексей Михайлович тайно беседовал с Никоном – судя по всему, о будущей церковной реформе. Тогда вспомнили и о предсказании патриарха Феофана Иерусалимского…

Вскоре скончался последний благочестивый патриарх Иосиф, и началась никоновская церковная смута. Стоя ночью по своему обыкновению на молитве со многими слезами, Корнилий в тонком сне сподобился видения: видел в Успенском соборе двух человек спорящих: один – благообразен, другой – темнообразен. У благообразного в руках был православный восьмиконечный крест, а у темнообразного – четвероконечный «крыж латынский». Благообразный говорил: «Сей есть истинный крест Христов!» Темнообразный же отвечал ему: «Но сего знамения ныне подобает почитати, а не того». Через некоторое время на праздник Благовещения Корнилий пришел в Успенский собор, где уже наяву мог наблюдать такую сцену: двое (видимо, поп и головщик) спорили о том, как нужно служить. Один другому говорил: «Пой по-новому!» А тот ему отвечал: «Не поем по-новому, но по-старому! Как учились, так и поем. А по-новому не умеем и не поем». Тогда первый снова сказал: «Как-нибудь пой, токмо не по-старому, но по-новому». И долго они еще спорили между собой…

С началом никоновских репрессий против сторонников старой веры Корнилий ушел вместе с игуменом Досифеем на Дон. Прожив там три года, он снова возвратился в Москву. Но в Москве было неспокойно – повсюду активно насаждались новые порядки, да и слишком уж хорошо его здесь знали. Корнилий переезжает в Кириллов монастырь, где оставалось много иноков, преданных старой вере, а оттуда уходит в еще более глухие места – в знаменитую Нилову пустыню. Здесь он прожил целых 12 лет, имея редкую по тем временам возможность открыто участвовать в богослужениях по старому чину. Иноки Ниловой пустыни продолжали служить по древним книгам и по тому уставу, который был составлен самим основателем обители преподобным Нилом Сорским.

Однако присланные властями соглядатаи обнаружили, что служба в Ниловом скиту ведется, как до Никона, и приказали попу служить по-новому. Тот отказался и не стал служить. Тогда его попросту заменили новым попом. После этого, повествует Житие Корнилия, «согласившеся, скитскии отцы возбранили служити по-новому. Корнилий тогда пономарь бе. Глаголаху ему скитскии отцы: „Егда же новый поп начнет служити по-новому, покажи дерзновение, возбрани ему, мы тебя не поддадим“. Поп же начал по-новому служить. Корнилий глагола попу: „Престани бредить“. Глагола поп: „Пономарь, знай свое дело, не указывай нам“. И до трижды глаголаху друг ко другу. Корнилий же, имея в руках своих кадило со углием разженым, удари попа по главе и разби кадило о попову главу. Скочиша отступницы, приняша Корнилия за власы, удариша о мост (помост – К. К.) церковной и биша его вельми крепко, яко и крове тещи в церкви. Старцы же скитскии мужество показаша – бишася с ними до пролития крове»[74].

После этого столкновения Корнилий вынужден был бежать из Нилова скита. Ища пустынного места, дошел он до Олонецкого уезда, до Пудожской волости. Здесь, близ Водлы-реки, поставил он себе келью («с трех сторон каменныя стены самородны, на четвертыя страны – дверь и окно»), в которой прожил три года, помышляя идти в Соловецкий монастырь.

В то время пришел к нему соловецкий инок Епифаний (тот самый, что позже будет сожжен с Аввакумом в Пустозерске), и вместе построили они себе келью на Кяткозере. Прожили два года с небольшим в крайней скудости – не было даже хлеба, так что ели осиновую кору: выварив ее в трех водах и высушив, толкли и месили по ржаному раствору, благодаря Бога. Однажды Епифаний сказал: «Пойдем, брате, приспе время благочестия ради страдати, не останемся от братии наших». И положили поститься шесть недель. По истечении срока Епифаний сподобился благословения свыше пострадать за старую веру, Корнилию же был глас: «Не у тебе время на муки идти, мнози бо тобою спасутся и в познание истины прийти будут. И будеши отец и наставник многим ко спасению». Епифаний простился с Корнилием и отправился в Москву с челобитной к царю.

После ухода Епифания Корнилий перешел на Нигозеро, где поставил Никольскую часовню. Оттуда часто ходил он к отцу Досифею в Куржецкую обитель. Между тем, гонения приближались и к этим глухим краям. Не раз приходилось Корнилию менять свое местопребывание: жил на Водлозере, на Немозере, на Мангозере… Когда переселился на Мангозеро, «чинил прение» с двумя никонианскими монахами, присланными властями из Москвы ради подкрепления никонианского учения. Монахи были в споре побеждены, но тронуть Корнилия не посмели, поскольку среди посадских было много сочувствующих старой вере. Позже Корнилий поселился на Гавушозере, куда к нему стали стекаться приверженцы древлего благочестия – старец Иринарх, Анфиса, Пахомий (впоследствии келейник Корнилия и списатель его жития). Корнилий всех их поучал от Евангелия и от Апостола, и от святоотеческих писаний. Пели ирмосы Иоанна Дамаскина, применяя древние слова к нынешнему своему состоянию: «Жалость приимите, людие ненаказании, законопреступницы рустии».

Наконец, пришел к Корнилию старец Сергий, упрашивая его жить вместе с ним на Выге-реке. Корнилий согласился и поставил себе на Выге келью. «Сей покой мой, – пророчески изрек старец. – В век века зде вселюся, яко Бог изволи. Последнюю келию Корнилий строит». Как сказал, так и сбылось. Благословил и других строить на Выгу келии.

А через пять лет пришел к Корнилию старец Виталий, и Корнилий благословил его жить вместе с собой. «Виталий же имея птичие житие: любя странничество, преходя от келии до келии; аще кто представляше ему трапезу, то со благодарением вкушаше, аще ли два или три дни не позываху, то не прошаху ясти». Виталий был строгим молчальником, так что люди несведущие принимали его и вовсе за немого. Имел обыкновение и Псалтырь читать про себя, «молком». Всего же имущества имел одну суму, а ведь когда-то был знатным боярином на Москве! Некогда «великой служитель у прежних царей», «поединщик и храброй воин» (имел на себе раны), Виталий оставил мир, утаился и принял постриг по древлеправославному чину как раз при начале никоновской смуты. Некоторое время жил на Суне-реке у старца Кирилла. Прожив с Корнилием два года, Виталий, «мало болев», скончался. «Свят муж был житием», – говорит о нем Пахомий.

Поселившись на Выге, Корнилий широко развернул проповедь старой веры. «Аще и книг мало имея, но сам весь книга бяше». «Учаше о спасении души, и о Страшном Суде, и о будущих муках», «наипаче же всего заповедая и учаше опасение от новых отступников никониянских, называя их явными бесовскими и антихристовыми слугами». Многие после его проповедей принимали крещение, а иные даже становились иноками.

Где бы ни приходилось жить отцу Корнилию, везде он вел подвижнический образ жизни. В юных летах, будучи томим плотскою бранью, приучил себя к молитве и посту, причем «скоро наполняющее и скоро испадающее брашно ядяше», преимущественно ржаной кисель. Спал он очень мало, истомляя свою плоть бодрствованием и земными поклонами. В одно только свое келейное правило полагал он 1000 поклонов. И это кроме молитв и церковного устава (а молился он по Часослову и Псалтырю весь церковный круг – вечерню, павечерницу, полунощницу, утреню и часы). До глубокой старости любил трудиться преподобный Корнилий (в основном, приходилось рубить лес). Хотя и говорили ему иные, что, мол, можно монаху и без того обойтись, мудрый старец отвечал: «Писано есть: праздный да не яст и проклят тунеядец». Никто не видел его праздношатающимся – или Псалтырь читал, или поклоны клал, или творил молитву Исусову. В разрешенные дни вкушал немного коровьего масла, а в прочие – только постную пищу: мелко натерев редьку, ел ее с солью и квасом. Рыбу же – только в указанные дни.

Со столь высокими духовными подвигами соединялось у отца Корнилия удивительное смирение. «По многих же трудех и подвизех иночества своего, по многих гонениях и скорбех, бедах и разграблениях, и досадах пребываше во всем непреклонен душею, яко твердый адамант. Ни оскорбися, не потужи, ни умом смятеся, но с радостию ко Господу глаголаше: „Терпя, потерпех Господа. И внят ми, и услыша молитву мою: возведе мя от рова страстей и постави на камени твоея веры нозе мои“».

Незадолго до кончины пришли к Корнилию на Выг Даниил Викулин и Андрей Денисов – будущие выговские киновиархи. Благословил их старец на создание общежительства, предсказав его будущую судьбу: «Место сие распространится и мнози спасутся и поселятся с матерями, и з детми, и со скотом, и с люлками». Немного пришлось пожить на Выге с Даниилом и Андреем, наставляя их на путь спасения. Начал отец Корнилий изнемогать. Перед смертью Даниилу сказал: «Буди прочим отец и наставник ко спасению»; Андрею же заповедал: «Буди судия и правитель общежительству и всей братии. Учися книжнаго разума и обучения, собирай книжное свидетельство: будут спросы и вопросы от царя. Потщися за благочестие отвещать и за церковныя законы и отеческия предания постоять, за что от Господа Бога восприимеши воздаяние благо».

Скончался преподобный Корнилий 30 марта 1695 года, в Великий пост, на Страстной неделе в четверг, прожив в иночестве 107 лет. Всего же лет его жития было 125! Последними его словами были: «Веру соблюдох, прочее соблюдает ми венец правды, его же воздаст в день оный Праведный Судия – и не точию мне, но всем возлюбившим Его».

Из рода князей Мышецких

Тогда, тогда проявися,

Пустыня выгска открыся,

Во всю бо Русь произыде

И концы ея обыде,

Еже и мног народ собра,

Зря в себе пастыря добра.

От всех Богом предизбранна

И во всех Им одаренна,

Сего отца пречестнаго,

Учителя всеблагаго,

Поморию пресладчайша,

Выгорецыи же дражайша.

«Рифмы воспоминателны о киновиарсе Выгорецкаго общежительства Андрее Дионисиевиче в кратце всего жития его»

Ревность к сохранению чистоты православной веры была у князей Мышецких в крови. Согласно летописным сказаниям, этот княжеский род происходил от самого святого благоверного князя Михаила Всеволодовича Черниговского, принявшего мученический венец в Орде: «князя Михаила сын князь Юрий остался и оставил отчину свою пусту, и пришол в Торусу, и в Торусе правил и произвел 5 сыновей. Старшего звали Орехва, а прозвище ему было Всеволод, а другой был Семен, а третий Михайло, а четвертый Ивана, а пятый Константин. И разделил им после живота своего отчизну: старшему Всеволоду – Тарусу, Семену – Канин, Михаилу – Мышагу, Ивану – Волкону, а Константину – Оболенск». От князя Михаила Юрьевича, правившего в Мышаге (ныне поселок Мышега на реке Оке в Алексинском районе Тульской области), и пошли князья Мышагские, или Мышецкие. В середине XIV в. владения князей Мышецких попали под власть Литвы, а в 1498 г. братья Семен, Иван, Федор и Александр Ивановичи, князья Мышецкие, потеряв свой родовой удел при переходе из Литвы на службу к великому князю московскому Ивану III Васильевичу, получили от него поместья в Новгородской земле.

Когда во время смуты начала XVII в. Новгород присягнул на верность шведскому королю, потомок Рюрика, новгородский помещик князь Борис Александрович Мышецкий, «муж благ и благочестив и добродетелен», увидел в этом предательство и измену православию. Еще свежо было воспоминание о событиях на Западной Руси. Наступление католиков на православных закончилось там Брестской унией 1596 г., которую поддержали все западнорусские православные иерархи. Простые же люди, не пожелавшие следовать за иерархами-изменниками, подвергались тогда страшным гонениям, насилиям и притеснениям. Теперь опасность нависла над Русью… Борис Александрович не захотел подчиниться власти западного еретика и не стал целовать крест за иноверного короля. Оставив свою родину, поместья и вотчины, он удалился в Заонежскую пятину, поселившись, как в пустыни, в лесистой Пудожской горе. Здесь, приняв иноческий постриг с именем Боголеп, он тихо скончался.

Двое сыновей князя Бориса – Иван и Иона – оба были священниками, а впоследствии также приняли иноческий постриг. Дети Ионы – Порфирий, священник, и Евстафий, белец, – переселились с Пудожской горы в Повенец, где, как говорили, «всему свету конец». С прибытием этих присельников захолустный Повенец стал быстро развиваться и впоследствии стал известным городом. Из детей Евстафия особенно прославился на гражданском поприще Иаков, ставший на Повенце начальником таможни. Другой сын Евстафия Дионисий Евстафьев Вторушин был отцом будущих киновиархов Выговской пустыни – братьев Андрея и Семена Денисовых.

Все потомки князя Бориса Александровича Мышецкого отличались особым благочестием. Все были научены с младых лет Священному Писанию, все просвещены знанием древних церковных уставов. А главное – во всех жил дух прадеда, недаром опасавшегося за веру православную, предчувствовавшего грядущую перемену в Церкви и государстве.

В преданиях рода был воспитан и Андрей Дионисьевич (Денисов). Родился он в 1674 г. в селе Повенце Олонецкого края. Родители его, хотя и принадлежали к княжескому роду, но уже занимались хлебопашеством. Как пишет автор его Жития, Андрея воспитали «не толико бо млеком, елико молитвами, не толико хлебом, елико молебными прошениями». На пятом году от рождения, благодаря своим природным дарованиям, Андрей научился хорошо читать и писать, а на десятом году двоюродный брат Иаков определил его на службу в Повенецкой таможне. Здесь, усердно выполняя свои служебные обязанности, юный Андрей все свободное время отдавал книжному чтению. Рано почувствовал он склонность к уединенной, отшельнической жизни. Манила его к себе «прекрасная мати пустыня», как некогда манила она царевича Иоасафа из любимого в русском народе духовного стиха. Это настроение, развившееся в молодом и впечатлительном юноше под влиянием древних Патериков и Житий, еще более усилилось благодаря пламенной проповеди о наступлении последних времен, разносившейся по всему Поморью соловецкими иноками. Из рассказов иноков не раз он слышал о том, что православная вера теперь поругана, что сами церковные власти изменили ее на чуждые русскому человеку обычаи ненавистного и нечестивого Запада. Рассказывали, что сам патриарх Никон служил «в папежской шапке, с змией в руках, с змией на шее, будто он древлецерковные книги отвергнул, символ веры умалил, тайну двуперстия отменил и пересыпал лестию, честный крест трисоставный (восьмиконечный – К. К.) заменил крыжем лядским (четырехконечным латинским – К. К.) и им велел печатать просфоры и прочия тайны освящать». Все эти нововведения сопровождались крайними жестокостями по отношению к защитникам родной старины и древлего благочестия. Соловецкие иноки рассказывали: «Гради, села и веси страдальческою кровию обагряются – крестящиися двумя перстома зельне озлобляются и железными хомутами и горячими клещами и жестокими кнутами и прочими неслыханными муками утомляеми, овии во главу усекаеми, инии повешаеми и петлями удавляеми, друзии же во срубех огнем сожигаеми и прочими лютыми смертьми люте убиваеми».

Какие чувства могла вызвать эта жуткая картина в чистой и впечатлительной душе юноши, воспитанного в духе древлеотеческих традиций? Под влиянием проповеди соловецкого старца, «отца священного» Игнатия юный Андрей Денисов принял древлеправославное крещение и всю свою сознательную жизнь посвятил защите поруганной православной веры, преданий и обычаев предков, защите национальной культуры. Здесь был источник его неутомимой и разносторонней деятельности.

Когда Андрею исполнилось семнадцать лет, родители стали подыскивать ему невесту, «неусыпное рачение имеяху еже бы ему изобрести разумную супружницу». Однако мирному счастью в кругу семьи юноша предпочел скитальческое и «нужное» житие в пустыне. Решение разделить участь остальцев древлего благочестия, скрывавшихся от преследований в поморских пустынях, было окончательным и бесповоротным. В конце декабря 1691 г. Андрей Денисов оставил родительский дом и ушел на лыжах вместе с товарищем своим Иоанном Белоутовым в пустыню. Всю зиму скитались они в лесах, грелись у нудьи (костра, разложенного меж двух бревен и горевшего особенно долго), питались теми скудными запасами пищи, что прихватили с собой. Когда же наступила весна, поставили небольшую келью между Тагозером и озером Белым. Единственной сожительницей была им гора, а соседом – ручей. Не раз приходили им на память слова псалмопевца царя Давыда: «Надеющиися на Господа, яко гора Сион не подвижится во веки». А утоляя жажду из ручья, вспоминали: «Им же образом желает елень на источники водныя, сице желают души наши к Тебе, Боже».

Во время этих первых испытаний познакомились они с мужем досточудным Даниилом Викулиным, также и с другими остальцами древлего благочестия, «пустыннолюбными отцами», укрывавшимися тогда в заонежских лесах. Даниил Викулин родился в самый год издания Никоновой «памяти» – 1653-й. До 1682 г. был дьячком никонианской церкви в олонецком селе Шунгском, тайно проповедуя старую веру. После начала гонений в новгородской митрополии ушел «в пустыню». Сначала поселился вместе с племянником Андрея Денисова Петром Прокопьевым и «с товарищи» на Сарозере в келье Игнатия Соловецкого. Было это в 1684 г., а после самосожжения Игнатия в Палеостровском монастыре, происшедшем 4 марта 1687 г, Даниил возглавил Сарозерское общежительство.

В 1692 г. сарозерские насельники переселились на речку Рязанку в кельи Емельяна Повенецкого. В воскресные дни «пустыннолюбные отцы» с окрестных мест встречались, вместе совершали богослужения по древлеправославному чину, читали Священное Писание, беседовали о пользе душевной. «И бываше сладкая радость и красное ликование и Ангельския воспевахуся песни и слово Божие, аки многоценная трапеза премудрыми предлагашеся проповедники, и питахуся души всебогатно небесною пищею, не гиблющею, но пребывающею в живот вечный. И тако пустыня другое небо показовашеся, вместо солнца вещественнаго разумное солнце Христа имущи, вместо же звезд таковыми добродетельными и благодатными мужи всекрасно сияющее»[75].

В 1694 г. келья Даниила Викулина сгорела, и он стал искать новое место. Пригласил Андрея Денисова с Иваном Белоутовым жить вместе с собою. После двух неудачных попыток найти место для поселения остановились, наконец, на сухом и просторном берегу при слиянии речки Сосновки и реки Выга. В том же году туда и перебрались, причем через некоторое время Андрей Денисов, тайком посетивший родительский дом, привлек с собою в пустыню и сестру свою Соломонию «из бури и треволнения мирского». А в 1697 г. на Выг переселились отец Андрея Денисова Дионисий Евстафьев и братья Семен и Иван.

Место это было освящено пребыванием великого светильника церковного: уже около полутора десятков лет проживал здесь преподобный Корнилий Выговский – «пустынь прекрасная, столп пресветлый, наказатель сладостный». «Беседовавше (Андрей Денисов и Даниил Викулин. – К. К.) со отцем Корнилием от Божественнаго писания, и о изменении в России православныя христианския веры… Потом нача отец Корнилий Даниилу и Андрею советовати и понуждати их и благословляти, дабы общее житие составити, поселитися у Выга… и правити чин и устав держати, по святых отец правилом против древних монастырей». По благословению этого святолепного старца, последнего остальца Святой Руси, в октябре 1694 г. было положено начало Выговскому поморскому общежительству, ставшему полноправным преемником Соловков на Севере.

Первым киновиархом Выговского общежительства (киновии) стал Даниил Викулин – как старейший по возрасту. Впоследствии, когда настоятелем был избран Андрей Денисов (1702), Даниил до самой своей кончины оставался почетным «вторым настоятелем» обители, именуясь и киновиархом. Являясь старейшим насельником Выга, он первым подписал книгу «Поморских ответов»: «Ко всепустынным сим нашим общесобранным и написанным известительным ответам общежительства Даниил Викулов по совету Выгорецкого общежительства братии руку приложил». Потому и называлась киновия в дальнейшем Даниловым монастырем, а поселение – Даниловым.

Выбор Андрея Денисова настоятелем киновии во многом определялся его личными качествами. Примечательной была уже сама внешность выговского киновиарха. По свидетельствам старообрядческих писателей был он среднего роста, волосы на голове курчавые («как у Феодора Стратилата»), бородка округлая, сияющая струями («как у Златоуста»), очи светлые и проницательные, брови высокие и густые, нос прямой, «мало надгорб», персты на руках длинноватые, «тонкостью цветущие». Лицо выразительное и умное. Андрей Денисов обладал необыкновенной живостью памяти и воображения, остротою ума, силой рассуждения. Он мог быстро решать самые трудные задачи, отвечать без затруднения на всевозможные вопросы, скоро подавать светлые и полезные советы. Он был очень разносторонен. Прекрасно знал не только иноческие, но и приказные, торговые и даже воинские уставы. По этой причине при встрече с лицами, принадлежавшими к разным социальным слоям, он всегда был приятным собеседником и всех удивлял своими глубокими познаниями. Обладая необыкновенным красноречием, Андрей Денисов «толико бо хитр и сладостен бе словом, яко никто ин таков обретается в нынешних христианех: о церковных же догматех и о православии тако знаяше Божественная писания, тако в конец ведяше, яко и впредь не чается таков быти, и просто рещи: дом бе премудрости и жилище философии христианския, подобен Иоанну Златоусту»[76]. При этом он отличался самообладанием, спокойствием и учтивостью в слове. «Вообще он производил впечатление человека благородного и образованного, а не жесткого и грубоватого мужика»[77].

Андрей Борисов, написавший в конце XVIII в. Житие Андрея Денисова, описывает такие душевные качества киновиарха, как терпение, рассудительность, воздержание, мужество и постоянство, отсутствие высокомерия. «Не имея же отнюд в себе вышемернаго о себе мнения, аще и весма бысть премудр, достаточен и справедлив во всех разсуждениях, но всегда мнения своя во общебрацких делах прочим предъявляаше. Аще же когда бываше в соборном разсуждении какое дело, то толико во оном истину изобретааше и при том и братию требованием от всех совета всесмиренно утешааше, яко и до самых последних и подлых вопрошениями дохождааше и от них разсуждения восприимати не стыдяашеся». «Всегда бо во всем и везде сие при себе имеяше: в пустыни и в градех и во многом повсюду странствовании своем, аще в пищи и питии, аще в словесех и молчании, аще в хождении и седении, аще во бдении и спании». «Такожде и одежды ношаше по церковному уставу по времени и месту: в простыя дни простыя крашенинныя и пониточныя, иногда же и сии уже многоплаченыя, когда в работе со братиею труждашеся. Егда же господский великий праздник бываше, тогда в церковное собрание на славословие Божие в лучшей одежде прихождаше. Аще качеством и дражайше несколко простых материй, но точию присно цвет черный содержаше, якоже и у всей братии, и во всем последоваше отцем пустынным. Щапства же излишняго во всяких вещех зело не любляше и яко во одеждных покроех, тако и в прочем наипаче всегда пустынную святую простоту лобызаше и сею, аки гривною златою, украшашеся. Иностранных же поступок и обычаев… вельми ненавидяше и буйством (безумием – К. К.) сие порицаше»[78].

Не последнюю роль в выборе Андрея Денисова в качестве настоятеля Выговской пустыни сыграло и то, что он происходил из семьи, тесно связанной с деятелями раннего старообрядчества, имел близкие духовные контакты с известными учителями старой веры. Так, его наставником в молодые годы был черный диакон Игнатий Соловецкий. Его духовным отцом был старец Варлаам (в миру – Василий Быков) – активный помощник Германа Соловецкого и Емельяна Повенецкого в организации второй Палеостровской «гари» 1688 г., принявший постриг от инока Корнилия Выговского. По свидетельствам письменных источников, Андрей Денисов пользовался любовью иноков Корнилия, Виталия Московского (который завещал ему свою мантию), Прокопия Нижегородского, соловецкого иеромонаха Пафнутия, соловецкого соборного старца Геннадия Качалова.

Созданная трудами первых настоятелей Выговская киновия представляла собой поистине уникальное явление. Хотя для организации внутренней жизни киновии ее основатели воспользовались уставами Соловецкой, Кирилло-Белозерской, Троице-Сергиевой и Иосифо-Волоколамской обителей, особенностью ее было то, что иноков здесь жило немного (так, по переписи 1723 г. во всем старообрядческом суземке числилось только 11 монахов), а подавляющая часть насельников оставались бельцами. Даже первые духовные отцы общежительства – братья Андрей и Семен Денисовы, Даниил Викулин, Петр Прокопьев – монашеского пострига не принимали. «Это… была община, устроенная ревнителями национальной старины на древнерусских началах, причем в нее входили и имели самостоятельное значение и элементы религиозные, и чисто земские. Стремясь к вечному спасению и считая себя поборниками правой веры и древлеотеческого благочестия, выговцы сообразно с этим старались придать и придали своей пустыни аскетический монастырский характер, причем начала для устройства своей религиозной жизни они заимствовали из порядков и обычаев древнерусских монастырей»[79].

Вместе с тем, будучи потомками предприимчивых новгородцев, выговцы, когда это стало необходимым, смогли заниматься и чисто материальными, житейскими делами: торговлей, промыслами, ремеслами, благодаря чему Выговское общежительство стало играть весьма значительную роль в хозяйственной жизни Русского Севера. Благодаря организаторскому таланту Андрея Денисова уже через несколько лет Выговская пустынь превратилась в обширное поселение – Данилов, где жило более 2 тысяч человек. В ограде монастыря помещалось 193 строения. Кроме того, Выговскому общежительству принадлежало 27 скитов и 12 пашенных дворов. Здесь было создано крупное многоотраслевое хозяйство, включавшее в себя земледелие, скотоводство, охоту, морские рыбные и звериные промыслы. В 1710 г. на Каргополье выговцами была основана Чаженгская пустынь площадью около 250 верст, которая стала основной житницей Выга, а в 1731 г. – пристань Пигматка на Онежском озере, через которую осуществлялась вся выговская торговля. Выговцы имели свой небольшой флот и занимались рыбным промыслом на Выгозере и Водлозере, на Белом море, между Печорой и Мезенью, на Мурманском берегу, а позднее – на Новой Земле и Груманте (Шпицбергене), занимались перепродажей хлеба с Поволжья в Петербург. По некоторым данным выговские мореходы в своих плаваньях добирались даже до Северной Америки! На Выге появились кузнечный промысел, обработка кож, выгонка смолы и дегтя, изготовление пряжи. Здесь добывались медная и серебряная руда. Даниловские рубли ходили по всему северу и ценились выше казенных. В год вырабатывалось до 300 пудов медных изделий: литых старообрядческих крестов, икон, складней. В результате, уже в 1720-е гг. выговцам удалось добиться экономического процветания пустыни.

Однако и эту часть своей жизни выговцы рассматривали с религиозной точки зрения – как жертву Богу, как служение общей религиозной цели, которая была задачей всей их деятельности. Об этом читаем в «Выговском чиновнике» (особых статьях, составленных Андреем и Семеном Денисовыми в 1720—1730-е гг.): в главе об обязанностях казначея говорится о том, что казначей должен тщательно беречь все имущество Выговской киновии не как простые вещи, а как вещи, принадлежащие Самому Богу.

Северный Иеросалим

«…и бе тогда в пустыне молитва непрестанная, славословие к Богу немолчное, чтение святых книг всегдашнее, воздержание крепкое, целомудрие изрядное, смирение высокое, братолюбие нелицемерное, во всяком ските бе едино все доброе тщание; еже молитвенныя храмы устроити и служителей учинити и книги собрати и службу церковную тщателно совершати, во всякой келии бе чистоты многоценное сокровище».

Иван Филиппов «История Выговской пустыни»

В основе внутренней жизни насельников Выговской киновии лежала строгая аскеза, выражавшаяся, в частности, в требовании послушания, целомудрия, нестяжательности, трудолюбия. Именно аскетическими подвигами должна была приводить киновия людей ко спасению и сиять для всего мира в последние времена, как сияла Церковь в пустыне в первые века христианства. Главными составляющими аскетической жизни выговцев были молитва, пост, девственное житие, трудоделание, нестяжание и послушание. Но на первом месте, без сомнения, стояла молитва. Так уж повелось на Святой Руси – всякому делу предшествовала молитва.

Немецкий философ В. Шубарт, говоря об особенностях мировоззрения разных народов, как-то заметил: для англичанина весь мир – это завод, для француза – гостиная, для немца – казарма, а для русского мир – храм. Это высказывание как нельзя более верно подходит к русским старообрядцам. Без преувеличения можно сказать, что основой старообрядческого мировоззрения и деятельности является богослужение. Богослужение было тем основным стержнем, вокруг которого формировалась вся старообрядческая культура с ее отличительными особенностями.

Так же некогда жил и древнерусский человек, окруженный атмосферой религиозности. Понимание своей жизни как служения (а в конечном итоге – Богослужения) вообще было характерно для сознания Средних веков: так жили и чувствовали не только на Святой Руси, но и в Европе, – пока она продолжала оставаться христианской. И для старообрядцев, ставших преданными хранителями ценностей Святой Руси, это понимание оказалось как нельзя более близким. Отсюда – особенно внимательное отношение к внешним формам богослужения как к необходимой составляющей веры в Живого Бога. «Богослужение – сотворчество Бога и верующего во Христа человека… Только посредством правильного, то есть православного богослужения возможно достижение единства Бога и народа. Богослужение определяет духовную преемственность поколений. Богослужение не заканчивается в церкви. Религиозным мироощущением освящается и быт христианина, в котором также присутствует богослужение. Только через сохраненное православное богослужение, только через правильное прославление Бога возможно не только удержание, но и созидание. Вот почему нужно было держаться за богослужение. Сохраняя богослужение, старообрядцы сохраняли Веру, сохраняли Святую Русь»[80].

В богослужении не может быть ничего случайного и необязательного. Мысль о том, что в церковных таинствах и обрядах можно выделить «внешнее» (якобы несущественное) и «внутреннее» (составляющее их суть), вообще была чужда святоотеческой традиции и явилась позднейшим плодом схоластических штудий выпускников духовных академий. Это был чисто протестантский подход, который привился в отечественном богословии в результате никоновско-петровской «реформации». Что касается традиционного православного сознания, то для него всегда было характерно понимание равночестности вербальных (т. е. словесных) и невербальных способов выражения религиозной истины. Еще апостол Павел писал, что Бог явил людям знание о Себе не только в словах Откровения, но и во множестве иных, не словесных материальных форм, «ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы» (Рим. 1, 20). Отсюда, как справедливо отмечает современный исследователь, далеко не случайно, что «при всем почтении христианства к слову, в космосе христианской культуры значительное место занимает гармония всех символических форм выражения истины, среди которых иконопись, церковная гимнография, композиторское искусство, архитектура»[81]. Со времен Крещения Руси и до начала никоновских реформ XVII в. было широко распространено изречение: «в храме стояще, на небесах стояти мним», которое отражало мечту о достижении такого состояния, когда «человеческие чувства в единстве своего многообразия воспринимают совершенную истину, выраженную в словах, мелодиях, цветах, формах и даже в запахе ладана»[82]. Вспомним, что и выбор веры при великом князе Владимире во многом осуществлялся не на основе изучения и сравнения догматов тех или иных религий, а на основе изучения службы и обряда. Предпочтение отдавалось наибольшей красоте и пышности богослужения.

Вообще для православия характерно осознание бытия, достигающего высшей степени своего установленного Богом совершенства через благодатное просвещение, при этом богослужение, совершающееся на земле, является зримым выражением этого стремления сотворенного мира к своему Творцу. В богослужении совершается само освящение жизни. «Отсюда литургически-храмовый стиль благочестия, свойственный православной душе с древнейших времен до наших дней. Храм становится тем местом, где человек восстанавливает свой Божественный образ через приобщение Христу. Возвращение к своему подлинному существу неотделимо от тайны соборности, когда человек начинает осознавать себя членом тела Христова. Напоенность одним Духом творит высшее единство, в котором каждый, не утрачивая своего индивидуального своеобразия, органически входит в состав сложного церковного организма: „Ибо, как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и много, составляют одно тело, – так и Христос“ (1 Кор. 12, 12). Переживание соборности преодолевает границы времени и пространства, делая возможным человеку ощутить себя в сущностном единстве с вечными истоками христианства»[83].

Все эти черты как нельзя лучше были сохранены именно в древлеправославном, то есть в старообрядческом, богослужении. Бережно сохраняются они старообрядцами и в наше время. А потому стоит рассказать о них подробнее.

Если вы зайдете в старообрядческую церковь или моленную во время богослужения, то по одному только внешнему виду заметите, что все здесь особенное, отличное от других религий – и католической, и протестантской, и новообрядческой. В первую очередь обращает на себя внимание иконопись. Нигде вы не увидите ни одной литографии или картинки в чувственном католическом вкусе, но только созданные по строгим церковным канонам, писанные на досках или меднолитые иконы. Кресты везде только восьмиконечные, как и было издревле на Руси. В каждом старообрядческом храме есть два клироса – правый и левый, на которых стоят во время службы чтецы и певцы. Молящиеся разделены на две части: справа стоят мужчины, а слева – женщины (иногда мужчины – впереди, а женщины – сзади). В старое время (а в некоторых строгих общинах эта традиция поддерживается и в наши дни) все молящиеся одевали особую моленную одежду: мужчины – длинные до пят кафтаны-азямы черного цвета или рубашки-косоворотки (которые непременно должны быть подпоясаны), а женщины – длинные сарафаны и – обязательно! – покрывали голову платком, заколотым «по-старообрядчески» (на булавку под подбородком). При этом никаких косынок, никаких шарфиков, ни тем более шляпок. В храм ходят молиться, а не демонстрировать моды, и одежда ни в коем случае не должна отвлекать других людей от сосредоточенного молитвенного состояния. Тем более непозволительными считаются новомодные покрои, выставляющие напоказ чуть ли не все части тела.

В руках молящихся должна быть лестовка (лествица) – древняя разновидность четок из кожи или материи. Применение лестовки или вервицы относится еще к первым векам христианства. Преподобный Пахомий Великий, основатель общежительств в монастырях Фиваидской пустыни, в Египте, желая приучить к непрестанной молитве своих учеников, не знающих грамоты, ввел для них молитву по «вервице». Перебирая ее, молящийся мысленно восходит по лестнице добродетели. Лестовка состоит из валиков («бабочек», «зубцов»), сплетенных в ленту («корешок»), концы которой соединены четырьмя треугольными, сшитыми попарно «лопастками». Кроме подсобного значения при молитве, лестовка имеет огромное символическое значение, являясь по сути наглядным Символом веры христианства. Четыре лопастка означают четырех евангелистов. Внутри лопастков, на шнурке, связующем концы лестовки, надеты семь маленьких кружков («передвижек»), обозначающих семь церковных таинств. Корешок тремя большими валиками разделен на четыре части: 17 валиков, 33, 40 и 12. Имеются еще 6 валиков (по три на каждой стороне перед лопастками). Все эти цифры выбраны не произвольно, но также имеют особое значение: 17 означает 17 пророков, бывших до Христа, 33 – срок земной жизни Спасителя, 40 (38 малых плюс два больших) – Его сорокадневный пост в пустыне, 12 – в память о 12 апостолах, 3 больших – в ознаменование Живоначальной Троицы, 6 отдельных вместе с 3 большими – в честь 9 чинов ангельских. Всего на лестовке должно быть 100 малых и 9 больших валиков. Сейчас лестовка сохранилась только у старообрядцев.

Еще бросается в глаза в старообрядческих храмах то, что молятся все вместе, сообща, соборно, в определенных местах службы осеняя себя крестным знамением и кланяясь, а не когда кому вздумается или захочется «в порыве чувств». Непозволительным считается и молиться, стоя на коленях, поскольку обычай этот – католический, и проник на Русь лишь после никоновской «реформации». Земные же поклоны делаются в специальный молитвенный коврик – подручник, чтобы пальцы, которыми изображается величайшая святыня христиан – Крест Христов, не касались пола, по которому ступают ногами. На службе молящиеся стоят рядами, словно солдаты в строю, прямо, а не переминаясь с ноги на ногу или же отставив одну ногу в сторону. Обоснование этого находим в древнем христианском уставе: «Встани на обычном месте со страхом и трепетом, яко перед грозным судиею, истязующем мысли и словеса, и дела наша, и всякия в себе упраздни до конца житейския помыслы, и яко на небо взыди. Ногами же встани плотно, сомжив оныя от колен до пят и от пят до перстов. Не смотри же на ненаказанных, иже расставляют едину от другой далече, сие бо вражие усилие, который яко бы некиим клином раздвигая, разставляет. И видя сему повинующихся, бес, скача между ногами, играет, веселяся о нерадивом стоянии пред образом Божиим». Руки во время молитвы складываются на груди горизонтально, на уровне локтей, одна на другую – правая на левую. Согласно святоотеческому толкованию, такое положение рук во время молитвы подобно сложению крыльев святых Небесных Сил бесплотных, предстоящих страшному Престолу Господню. Во время службы не допускается праздное хождение по храму или же его рассматривание, а тем более – разговоры.

Каждая старообрядческая служба начинается и заканчивается особыми уставными молитвами и поклонами – так называемым седмипоклонным началом. Опоздавший в храм к началу богослужения должен положить этот седмипоклонный начал в притворе и лишь после этого может присоединиться к общей соборной молитве.

Все эти особенности, идущие с незапамятных времен дораскольной Руси и Византии, безусловно, говорят не только о бережном сохранении древних церковных и национальных традиций, но и о ярко выраженном в старообрядческом богослужении соборном начале. При этом внешние особенности призваны служить лишь одной цели – духовному деланию, большей сосредоточенности на внутренней, сердечной молитве, растворению молящихся в едином церковном теле.

К особенностям старообрядческого богослужения относятся и такие его черты, как продолжительность, неспешность, «уставность» церковных служб (обычно 4—6 часов, а по великим праздникам, когда молятся всенощную, – даже до 12!). Поистине, забываешь о времени, – оно как бы растворяется, исчезает, уступая место вечности…

Такому ощущению в особенности способствует пение. Пение старообрядческое – подлинно молитвенное пение, не заслоняющее смысл богодухновенных слов пестротой нелепых мелизмов и не оскорбляющее слух навязчивой душевностью. В те времена, когда по всей Руси в храмах насаждалась оперная итальянщина, именно старообрядцы наряду с древнерусской иконописью сумели пронести сквозь века и сохранить до наших дней еще одно бесценное сокровище наше – древнерусское знаменное пение. Древнерусское церковное пение, каким оно было на Руси до никоновских реформ, сохранилось только в старообрядчестве, и именно оно по своему духу, тональности и всему строю как нельзя лучше отвечает идее православного богослужения, гармонично сочетаясь с другими видами церковного искусства. Если древняя русская иконопись – это «богословие в красках», то древний знаменный распев – «богословие в звуках». Древние распевы, строго одноголосные, звучат особенно торжественно и поистине ангелоподобно в таинственном полумраке старообрядческих храмов, освещаемых тихим светом восковых свечей и лампад.

Еще одной особенностью старообрядческого богослужения является церковное чтение. В церкви все читается различными «погласицами». Это особое распевное чтение, отличное от обычного литературного, сценического. Как пишет современный знаток и исследователь старообрядческих богослужебных традиций Е. А. Григорьев, «помимо правильности произношения, неспешности, внятности церковное чтение должно духовно вразумлять и внушать, быть величественным по характеру. В наибольшей мере все эти стороны находят отражение в интонации – в мелодии чтения. Не случайно в церковной традиции во все века, для каждого вида служебного чтения существовала своя интонация, так называемая погласица, своего рода напев, имеющий определенное эмоциональное и духовное значение и организованный по особым правилам»[84]. Например, одной погласицей читаются псалмы, другой – каноны и тропари, третьей – ексапсалмы (шесть особых псалмов, читаемых в начале утрени), четвертой – паремии (отрывки из книг Ветхого Завета), пятой – Апостол (Деяния и Послания апостолов), шестой – Евангелие, седьмой – поучения, Пролог (жития святых), восьмой – Великий канон св. Андрея Критского, девятой – Псалтырь заупокой. Все это интонационное богатство служило не просто для украшения службы. «Нельзя недооценивать значение погласиц… Как и всякий церковный напев, они дают возможность правильно воспринимать священный текст в соответствии с порядком и смыслом соборной молитвы. Погласицей определяется не только характер содержания текста, но и его положение и значение в каждый момент Богослужения. Например, один и тот же псалом, в зависимости от места в службе, может исполняться на три погласицы (псаломская, ексапсаломская, заупокойная)»[85].

Погласицы никогда не фиксировались письменно, но, поскольку постоянно звучали за богослужением, то легко запоминались устно, передаваясь из поколения в поколение. Как правило, эти богатые интонационные традиции чтения (как и особенности древнего произношения некоторых букв славянской азбуки) сохранились до наших дней только в среде наиболее последовательных в отстаивании своих мировоззренческих позиций старообрядцев (прежде всего, в поморском и старопоморском согласиях). То же можно сказать и по поводу наиболее древних традиций знаменного пения – о так называемом наонном, или хомовом пении. Учитывая столь важное значение богослужения в жизни старообрядцев, не стоит удивляться тому вниманию, которое уделяли насельники Выговской киновии благолепию и уставности церковной службы, а также внутреннему украшению своих часовен. С 1694 года на Выге началась новая жизнь. Услышав об организации киновии, с окрестных мест стал стекаться народ. Поставили часовню – первую в Выговской пустыни. «По сем, умножившимся братиям их, поставиша храм молитвенный, сиречь часовню, во имя Богоявления Господня…»

Первоначально на Выге было «вельми скудно» – не было ни знатоков пения, ни древних почитаемых икон. Богослужение приходилось совершать при лучине. Не было и колоколов – их заменяла простая доска. Однако со временем, благодаря усилиям выговских киновиархов, ситуация изменилась кардинальным образом.

Уже к началу XVIII в. сложился архитектурный облик общежительства: в центре – соборная часовня с трапезной и столовой, колокольня, по периметру – больница, жилые кельи, хозяйственные службы. Монастырь был окружен высокой стеной, за которой располагалась гостиница для паломников. Через реку Выг был построен мост.

Сохранилось подробное описание Выговской обители и ее часовен, сделанное в 1787 г. Ф. П. Бабушкиным, будущим выговским настоятелем. Описание это достаточно интересное, поэтому приведем его лишь с небольшими сокращениями:

«…Состоит святое место оно, яко древний монастырь, стенами твердыми чювственными и святых отец молитвенными ограждено четыре ограды. И по сем храмов молитвенных вси наподобие яко церкви превеликие с главами и с крестами и три колоколни собственные себе возле часовен, а прочие внутрь болниц колокола.

Во-первых, о самой [Выгорец] кой Спасове обители поуведомляю: стоит на прекрасном месте монастырь, поблизости реки, называемыя Выг… 1-я часовня во имя Спаса Богоявления Господня – храм… точию на вид как церковь, а в ней также, как войдеш, точно как в церкви сперва з дву стран сходы – лествицы широки, не само высоки, потом наподобие паперти папертные сени, и тут, якоже в папертех водится, образы, тако и у нас образы великие местные поставлены; потом внутрь трапеза десяти сажен шириной, а ис трапезы и двери болшие двойные до самова почти верху трапезнова, а там якобы самая церковь, а у нас называется певчая. Тут вышина особливая, вдвое болши трапезы вверх, и верхния окъна свои болшия, шириною певчая шести сажен. Во-вторых, на средине царские врата, наподобие как у Воскресения у нас в Романове, токмо светлые на золоте евангелисты красовитее и ангели с рипидами написаны; по правую руку… Спасов образ греческаго писма чюдотворной Вседержитель дву аршин вышина, болшею главою с плещами, весь в окладе серебряном и позолоченном, поля и оплечье до венца и венец с камением цветным болшим; где «он» вверху, тут камень цветной красной, а около Ева оспыные камешки наподобие «она», а идеже «w», тут осыпной ис каменья цветнаго «w», так же и «наш» ис каменья осыпнаго; и гривна превеликая, по-нашему сата позолочена.

А подле его: 1 – Богоявления, 2 – Успения, 3 – Соловецкие, а на заворот за одной лампадой Александ [р Св] ирский, а подле образ росийских всех святых, на средине того образа София Премудрость Божия, повыше Троица, пониже крест, а со обоих стран вси святители и преподобнии и князи и прочии святии. И лампады перед всеми самой болшей руки зеленомедные ярославской работы самой хорошей. А у руских есть железные ручки походячие (передвижные – К. К.), на коего святаго день праздника свеща ему собъственно под самое лико поставляется; и выше и ниже и на страну две ручки предвигаются на винту. А тут окно и завеса у окна, тут старец стоит, кой замолитвует (т.е. ведет службу – К. К.). А от окна, колко есть места до другова окна, тут на промежутках образ Страшнаго суда вышиной 4 аршин и поперег 3-х аршин в коностасе (иконостасе – К. К.) золотом резном, а тое окно будет на крылосе правом, а крылос повыше полуединою ступенью, а крылос в пояс, стена до дверей трапезы, что насередине, а на заворот два аршина. Стенка и брус покрыт зеленым сукном, а на болшия праздники красное, кармазинное. А на крылос на один 20 человек уставитца, такоже и на другом, а на всяко воскресение во всем году крылошан 15 человек.

А на левой стране у царских врат образ 2 аршина же Одигитрия Тихвинская Богородицы, в ту же меру, весь во окладе серебряном и позолоченном и в жемчюге, и оплечье все позолоченое, и сата болшая московской работы хорошей. А подле ея Святая Троица, а подле Троицы Николя святителя, а подле Николы Филипп митрополит Московский, вси в одну меру. А на обороте преподобный Александр преподобный Ошевенский, каргополский чюдотворец. А подле образ всех святых 2 аршина с половиной. И тут окно, а окна аршина полтора вышиной, и у сего окна завеса, за сей завесой стоит настоятель… а промеж окнам тут стоит Преображения Господня образ да Знамения Богородицы. И тут паки окно на левом крылосе, а левой крылос таков же, как и правой единаки.

На правой стране и на левой стоит столики против крылосов на средине, по аршину длиной, нижегородския дубовыя и с ящикам двойным, отворяются и выдвигаются, а на них сукном покрыты зеленым, а на них кладут книги, кои всегда обращаются: Октаи, Минеи, Триоди; а на правой стране возле стола стоит всегда налой евангелской, натянут шелковым грезетом вишневым. Да еще сверха плат болшей руки красной, до полу поволоки, и тут Евангелие лежит под покровом подобно пелены с крестом. Евангелие болшее, Иосифовское, вседневно под зеленым бархатом и с крестом, а празднишных есть два под красным бархатом и сребром обложены.

А у левова стола ставится в ряд на средину налой, егда праздники дванадесятые или храмовые, и тут кладут образ праздника того, а паволоки на них есть неоднакие объяринныя красныя и алыя и зеленыя и букетовыя и грезетовы и тафтяныя и великопостныя – смиреной цвет, вишневы, лазоревы. На обеих странах в праздники по налою украшенному, на евангелском налое покров золотой парчи дорогой, крест золотой вышит поверху болшей со словами, един празумент около покрова в сорок рублей. Подсвешники есть болшие у налоев беломедные ярославской работы, как жар, по десяти рублей каждой, а удичные жестяные крашеные.

А над местным образом киот, а на нем стоят мелкия обычныя штилистовыя и пятичныя образа по всей часовни от краю до краю, все окладныя, дорогие, а числом на лицевой стены сорок образов, а десять в жемчюге. А на заворотах до самых крыласов тоже мелких ряд, а потом вверх апостоли 12, а в средине Вседержитель Господь на престоле, по два аршина вышиной цки (доски – К. К.), а над апостолам праздники дванадесятые с киотам по аршину вышиной, а над ним пророки такоже в одну меру. А над пророкам праотцы с киотам по полтора аршина вышины, а над ним херувимы и серафимы, красныя лица и белыя, а промеж ним кресты, а мерою четверти в три, а тябла зелены и вишневы.

Притом на средине паникадило в шесть пуд знатное, а само на блоках спускается ко всякому зажиганию свещ, 24 подсвешника, а в году на все 12 праздников дванадесятых свещи до единой зажигают 24, а потом храмовым такоже зажигают и на молебнах благодетелских, по их по прилучаю велико подаяние, и на погребениях болших такоже зажигают. А у местных образов пелены трояки удишны и средних праздников и болших праздников золотые парчевые, у всех местных – с крестами золотыми и словами и копием и тростию, а все средния – по красному бархату кресты вышиты золотом. Да еще и малое паникадило в полпуда, девять свещ на всем. Вместо лампады в Деисус всякой день зажигают свещю, а на воскресныя дни три свещи, такоже и на молебнах и на понахидах»[86].

Со временем образовалось и женское общежительство. «И видеша отцы настоятели, яко людие умножаются, положиша совет, како устроити житие и положи им Бог в разум, чтоб построити особь девический монастырь подале»[87]. Выбрали место на живописном берегу реки Лексы – в 20 километрах от Выгорецкого общежительства и в 12 километрах от Сергиева скита (где некогда спасались старцы Корнилий и Виталий). В 1706 году основали здесь женскую обитель, получившую название «Пречестной обители девственных лиц Честнаго и Животворящего Креста Господня». В том же году была освящена соборная часовня монастыря – во имя Крестовоздвижения. Первой настоятельницей Лексинской обители стала родная сестра Андрея Денисова Соломония, пришедшая на Выг вслед за братом еще в 1694 г.

Большое внимание в Лексинской обители уделяли образованию. Здесь была построена «грамотная изба» для обучения грамоте взрослых и детей. Из «Лексинской Академии», как называли школу при обители, вышло немало искусных грамотниц и начетчиц. Со временем была организована специальная мастерская по переписке книг. В «Описании Олонецкой губернии», изданном в 1816 г., о Лексинском монастыре, где в то время находилось 720 насельниц, говорится: «Упражнение их состоит в зимнее время в пряже, тканье и вышиванье золотом и серебром, которые вещи они продают и получаемые деньги кладут в общую казну». Насельницы обители вышивали лестовки, бумажники, кички, предметы домашнего обихода.

Вообще в состав так называемого старообрядческого суземка (то есть всей заселенной староверами территории Выговской пустыни) входили два монастыря: мужской Богоявленский (на Выгу) и женский Крестовоздвиженский (на Лексе), их подворья: женское – на Выгу, называвшееся Коровьим двором, и мужское – на Лексе, а также находившиеся в округе 20 скитов, в которых разрешалось проживание семьями.

Вынужденно оказавшись без священства, выговцы столкнулись с рядом серьезных проблем, которые все же сумели успешно разрешить, не прибегая к разного рода новшествам и не отступая от церковных канонов. В своем богослужебном уставе, приспособленном к условиям отсутствия священства, Выговская киновия стала следовать уставу Соловецкого монастыря. «И прииде к ним Соловецкий отец священноинок Пафнутий, муж вельми духовен, много лет живый в Соловецкой обители и весь чин церковный и монастырский добре ведый, они же его с великою любовию прияша к себе. И начаша общее житие и церковную службу уставляти по чину и уставу»[88].

Беспоповская практика, еще задолго до раскола бытовавшая на Русском Севере, получила свое теоретическое обоснование именно во время трагического «соловецкого сидения». Первый шаг в этом направлении сделал соловецкий инок Герасим Фирсов (ум. в 1667 г.), сформулировав за десять лет до начала восстания основные теоретические положения, которые легли впоследствии в основание беспоповства.

С началом Соловецкого восстания беспоповская практика стала как нельзя более актуальна. «Недоверие к священству на Соловках усиливалось за счет несовпадения позиций большинства повстанцев и местных иеромонахов… В годы восстания большинство священников… проявило лояльность по отношению к властям… Тот факт, что большинство соловецких священников не проявляли решительности, настраивал повстанцев негативно по отношению к священству вообще… К весне 1669 г. на Соловках появляется беспоповская практика, наиболее ранняя из зафиксированных в старообрядчестве. Причем инициатором и защитником этой практики стал священник Никанор. К концу восстания (с 1673—74 гг.) беспоповская практика становится в монастыре нормой… Выходцы из обители неоднократно сообщали, что радикально настроенные миряне и иноки в церковь не ходят, „и на исповедь к отцам духовным не приходят, а исповедываются промеж собою у простолюдинов, и помирают без покаяния и без причастия“, „и в ямы их кладут без отпевания священническаго“. Трое священников – Никанор, Леонтий и Селивестр – отказались служить. При этом Никанор заявил: „Мы де и без священников проживем, и в церкви де часы станем говорить, а священницы де нам не нужны“. Высказывание Никанора очень похоже на утверждение протопопа Аввакума в Послании „всей тысящи рабов Христовых“: лучше „исповедатися искусному простолюдину, нежели невеже попу, паче же еретику. Аще нужда привлечет, и причаститися без попа можно“… Чтение богослужебных текстов перешло от священников к верующим. Исповедь, погребальный обряд были видоизменены по причине убежденности повстанцев в том, что священники, не поддерживающие радикальных новшеств, – еретики»[89]. Все эти факты являются лишним доказательством преемственности традиций Соловецкого монастыря в Выговской киновии.

Поскольку священников дониконовского поставления к концу XVII в. уже не осталось, то из семи церковных таинств, существовавших в дораскольной Церкви, выговцы могли совершать только три «нужнопотребных» для спасения таинства: крещение, покаяние и причащение (древними запасными Дарами, освященными священниками старого поставления, или же Богородичным хлебом; впоследствии получило развитие учение о духовном причастии). Из церковных служб совершались вечерня, павечерница, полунощница, утреня, часы и обедница. После часов и обедницы дополнительно молились лестовку за причастие. Литургию, за отсутствием священства, служить не могли, а в других службах опускали священнические возгласы и молитвы. По этой причине служба вынужденно сокращалась, что было не приемлемо для монастырского по своему характеру уклада Выговского общежительства. Однако выход был найден, причем найден вполне в русле православной традиции – за счет произнесения торжественных слов и поучений. Благодаря этому на Выге была не только собрана богатейшая библиотека, но и создана собственная литературная школа, продолжавшая лучшие традиции древнерусской и византийской словесности. Также особо важное значение приобрело совершение молебна, который был практически включен в круг суточных служб и совершался в ряде случаев с особой торжественностью.

Со временем на Выге выработался строгий чин совершения специально бессвященнословных общественных служб, которые совершались в Выговской соборной часовне. Были написаны особые богослужебные уставы, строго определявшие весь круг дневных и праздничных служб: Андреем Денисовым был составлен «Образ моления по Давыдовым псалмам, с поклонами во весь год по кельям, в небытии церковного клира», Семеном Денисовым – «Устав богослужения, изображающий настоящее положение Христовой церкви непосвященных мужей», а Петром Прокопьевым – «Устав поморской службы церковной и келейной». Образцами для этих уставов служили древние дониконовские церковные уставы, в особенности «Устав келейной службы», приспособленный специально для лиц, не имеющих иерархических степеней. Как уже говорилось в предыдущей главе, такой порядок совершения служб и треб простым мирянином практиковался задолго до раскола, особенно в отдаленных северных областях.

Другой немаловажной составляющей выговского богослужения было церковное пение. Именно на Выге удалось сохранить древнерусский знаменный распев в его первозданной чистоте и полноте. Первоначально знающих певцов было мало – Даниил Викулов, Петр Прокопьев да Леонтий Федосеев. Позже, когда на Выг из Москвы пришел выдающийся знаток знаменного распева Иван Иванович Москвитин, была организована певческая школа. Андрей Денисов собрал «лучших грамотников» и вместе с ними сам стал учиться знаменному пению. Выучившись довольно быстро, он вскоре начал обучать пению насельниц основанного им в 20 верстах от Выговской киновии женского Лексинского общежительства. Благодаря освоению этого древнего искусства в Выговской киновии была достигнута исключительная красота богослужения, а высокий уровень музыкальной культуры позволил выговцам в дальнейшем самим перелагать на знаменный распев богослужебные тексты, духовные стихи и оды собственного сочинения.

Тем самым, братья Денисовы постарались сделать все возможное, чтобы ревнители древлего благочестия не ощущали недостатка благолепия церковных служб при отсутствии священства. «Каждый день в Выговской часовне с благословения настоятеля служились: вечерня, утреня, часы и малая павечерница и молебен; в праздники же всенощное бдение, большая павечерница и молебен. Клирошане должны были являться в часовню раньше всех и петь и читать по указанию „канонарха“. Голосистые певцы пели протяжно церковные песни по старознаменному столповому напеву. Искусные чтецы читали во время молений громко, раздельно, иногда даже нараспев. Обыкновенно моления были непродолжительны, но в большие двунадесятые праздники они продолжались 7 и 8 часов. Все общебратство обязано было ежедневно и неотложно присутствовать при этой так называемой соборной службе. С ударом колокола, по два в ряд шли в часовню и становились на своих местах „юнные, иже от мира приходили“, бельцы с надзирателями за каждым пятком, „старцы и схимники“ в старинном, монашеском платье, с лестовками и с костылями (посохами. – К. К.) в руках. Во время богослужения все должны были стоять чинно, не смеясь, не разговаривая, не оглядываясь по сторонам; известным образом держать руки, ноги, глаза, в определенное время класть поклоны. После богослужения также чинно, в предношении иконы, шли они в столовую и там в полном безмолвии вкушали пищу, слышен был только голос чтеца, читавшего какую-либо назидательную книгу»[90]. (Обыкновенно за трапезой читались Четьи Минеи – жития святых, специально составленные на Выге.)

Наряду с таким бережным сохранением древнерусских традиций мы встречаемся в Выговской пустыне и с составлением новых церковных чинов. Как?! Староверы вводили новые чины?! В сознании привыкшего мыслить стереотипами человека подобная мысль никак не укладывается. Однако это действительно так, и лишний раз доказывает, что старообрядчество – не «окаменелость» какая-то, а живая, развивающаяся культура. Но развивающаяся-то при этом в духе культуры древней, в духе святоотеческого Предания. Развитие некоторых новых чинов явилось в результате жизненной необходимости, «нужды ради», а не как плод чьей-то прихоти. Так, были составлены чины «крещения и исповеди простолюдинами», приспособлен к бессвященнословной службе особый чин возвышения «панагии» (Богородичного хлеба), совершавшийся в великие праздники, составлены старообрядческие «Синодики» и панихиды. Сюда же относятся и службы новым мученикам, пострадавшим за веру от властей и иерархов. Службы эти, правда, соборно не служились, но были составлены в соответствии со всеми строгими церковными канонами. Также были написаны многие новые молитвы – за настоятеля, за благотворящих и другие.

Что касается дисциплинарной части Выговского устава, сложившейся уже в первые годы существования общежительства и зафиксированной в «Выговском чиновнике», то и она была написана в соответствии с древними монастырскими уставами. В киновии неукоснительно проводился принцип раздельного проживания мужчин и женщин. Насельники обязательно должны были не только присутствовать на церковной службе, но и исполнять келейное правило. Правилами предписывалось трудоделание, повиновение настоятелю, отказ от личного имущества; осуждались излишества в одежде, пище, украшении икон.

Однако при такой монастырской строгости жизнь в Выговском общежительстве основывалась на ярко выраженных демократических началах. «В Выговском братстве все члены были равны; каждой личности предоставлены были одинаковые юридические права. Там мы видим лиц из рода княжеского, дьячков, игуменов, холопов, бояр, богачей-купцов, писцов и крестьян; все соединялись в одну общину и стремились к одной цели; всем предоставлена была свобода вечевой жизни; личность каждого возвышалась правом вести дела общинные, правом участия в общем имуществе, правом голоса и выбора»[91]. Все члены общины участвовали в избрании настоятелей, которыми могли быть только лица, выделяющиеся по своему уму и талантам. Поэтому во главе общины мог быть всякий – даже простой крестьянин, если только он отличался чем-либо из ряда других членов.

Все общинные дела решались единогласно. Каждого выслушивали на общих собраниях и принимали во внимание его голос, если он был согласен с общей пользой. Решение дел зависело от большинства голосов. Высшим органом Выговского и Лексинского общежительств был Выговский собор. На нем рассматривались, обсуждались и определялись учение веры, все важные дела и предприятия – строительные, экономические, торговые, административные, религиозные и нравственные, а также преступления против принятых в обители правил. Тем самым, собор был высшим законодательным, судебным и административным органом староверов-поморцев. «Благословение собора» считалось высшей наградой.

«Вместо грозных владык епископов, необходимость которых они не отрицали, Денисовы выдвинули новую соборную организацию своей поморской церкви. В их сочинениях и посланиях неизменно бесконечное число раз подчеркивается соборное, а не иерархическое начало. Слова: собор, соборный, собрание, совокупность, соединение, братоводительство изобилуют в их словаре для обозначения своей церкви и Выга, который они называют равноапостольским обществом, святым равноангельским собранием, апостольским совокуплением, всепрекраснейшим церковным соединением, богоспасаемой христособранной киновией»[92].

Вслед за собором высшим должностным лицом в Выговском братстве был настоятель – киновиарх. По свидетельствам сторонних наблюдателей, авторитет его был необычайно высок – его почитали как патриарха. Избираемый собором, он председательствовал на соборе во время обсуждения и решения дел, подлежащих соборному ведению. Настоятель был в братстве «первым среди равных». Так, после службы из часовни должны были выходить в следующем порядке: сначала настоятель, затем клирошане, потом братия, а за ними все прочие. В соборных определениях настоятель подписывался первым («непотребный», или «недостойный», или «последний общежитель такой-то к вышеозначенному определению подписуюся»). В делах общежительства инициатива принадлежала настоятелю. Он был и главным начальником, и управителем всего Выговского монастыря. В 1702 г. соборным постановлением было проведено разграничение организационных и духовных дел в руководстве общиной: первым киновиархом пустыни выбрали Андрея Денисова, духовные дела остались в ведении Даниила Викулина. Вопросами церковной службы ведал уставщик (первым эту должность занимал Петр Прокопьев).

За настоятелем шли «старейшие соборные». Это были наиболее уважаемые за старшинство лет члены собора. В некоторых случаях они могли самостоятельно производить суд и расправу, но их права и обязанности не были строго определены уставом.

Руководство повседневной жизнью пустыни осуществляли должностные лица, традиционные для монастыря киновийного типа: келарь, казначей, нарядник, городничий. Круг их обязанностей был закреплен уставом. Так, келарь должен был наблюдать за следующими четырьмя службами: трапезной, хлебенной, поваренной и больничной. На него были возложены заботы о равномерном и целесообразном распределении жизненных припасов Выговской общины, об удовлетворении всех «кормовых нужд» братии. По сути, это было эконом Выговского монастыря, только эконом исключительно по столовой, «трапезной» части. Забота о съестных припасах, подведение годовых итогов об издержках на продовольствие, наблюдение за подчиненными ему лицами: поварами, келарниками, стольниками, хлебным старостой (особый надсмотрщик над хлебопеками), наблюдение за дисциплиной в трапезной во время братских обедов и ужинов, наказание нарушителей дисциплины – все это было возложено на келаря. Здесь, между прочим, следует отметить, что и питание в Выговской киновии осуществлялось в соответствии с древними монастырскими уставами – два раза в день, а в дни строгого поста – единожды в день. При этом никому не позволялось обедать или ужинать в своих кельях, за исключением тяжело больных и тех, кому благословит настоятель с соборными. Также не позволялось носить на общую трапезу свою пищу.

В обязанности казначея входило тщательное сбережение братского имущества, которое, как уже говорилось выше, рассматривалось как принадлежащее Самому Богу. Обязанности казначея были во многом схожи с обязанностями келаря – только не по «прокормлению» братии, а по ее «одеянию».

В ведение нарядника входили следующие службы: земледельство, извозы, молочение мельницы, скотские дворы и всякая домовая работа и работные люди. Это было главное лицо в хозяйственной и торгово-промышленной деятельности пустыни. Вместе с тем нарядник должен был следить и за нравственностью подчиненных ему «работных» людей, братии и сестер. Он должен был на «прятку» (то есть на посев) посылать вместе с постницами только известных братий, чья честность была засвидетельствована духовным отцом. Поэтому сначала нарядник должен был спрашивать у духовников, кого и с кем братию и сестер они благословят послать, а сам по себе «никого из братии да не дерзает определять на работы с постницами».

Городничий осуществлял надзор за сторожами, за обеими гостинными (Выговскими гостиницами для приезжающих богомольцев) – внешней и внутренней, наблюдение за приходящими и отходящими странниками, надсмотр за братией во время богослужений в часовне и во время книжного чтения, а также в кельях и на трапезе. Это был инспектор Выговского общежительства, который должен был наблюдать, чтобы «ребята не заводили в гостинной дурости и драк, но тихо и смирно пребывали в ней»; чтобы «вся братия поспевали к началу, как на полунощницах, так и на павечерницах и на всяком пении»; чтобы «братия поклоны полагала добре как поясныя, так и земныя; поясныя выше б пояса не полагали, а земныя оправливаючись бы полагали».

Подобная же система управления существовала и в женском общежительстве на Лексе. Так, во главе Лексинской киновии стояла «большуха», или «начальная мать», от которой обитательницы Лексы принимали благословение «на всякое время». «Начальная мать» неизменно участвовала в соборах Выгорецкого общежительства при обсуждении религиозных и хозяйственных вопросов. Ее помощницей являлась «строительница», которая должна была «знать всякое дело и благочиние во всех службах и строение всякое, и келарское дело». Другой помощницей являлась «казначея» – «та да знает в платье и обуви, и в пряже, и в раздаче». Особые «старицы-надзирательницы должны были пещися о всяком благочинии церковном и трапезном».

Сравнение «Выговского чиновника» и «Устава» Соловецкого монастыря до его разорения в 1676 г. обнаруживает удивительное сходство в обустройстве двух северных обителей. И там, и там во главе управления стоял монастырский собор. И там, и там мы находим одни и те же должностные лица. Одинаково высоким было значение настоятеля. Так же шло производство дел, которые вели такие же приказчики, заведующие хозяйством монастырским и принадлежащими монастырю вотчинами и промыслами. Различие состояло лишь в большем значении Выговского собора, который мог делать догматико-обрядовые определения для всех древлеправославных поморцев, что прежде входило лишь в компетенцию собора с участием архиереев. Безусловно, последнее было вызвано исключительностью того положения, в котором оказались русские люди, оставшиеся верными древлеправославию и лишившиеся церковной иерархии.

Заложенный выговцами прочный экономический фундамент позволил им осуществить программу беспримерного по своим масштабам культурного строительства. Выговская поморская пустынь стала самой настоящей «культурной столицей» старообрядчества. Недаром современники называли Выг не только «беспоповским» или «северным Иерусалимом», но и «староверческими Афинами».

На Выге были сохранены и продолжены древнерусские традиции книгописания, иконописи и знаменного пения, созданы школы для обучения грамоте и певческому искусству. Сохранились свидетельства о книжных экспедициях братьев Денисовых, предпринятых в 1705—12 гг. «Оный же Андрей, – свидетельствует Иван Филиппов в „Истории Выговской пустыни“, – в те вышеписанныя нуждныя годы ездяше ово з братом Симеоном, а ово и с ынными по всем градом и в Москве по всем монастырям и в Нижегородской пустыни промышляше книги и осматриваше, овые покупаше, а овые списываше, испытуя, како в древлеотеческом благочестии утверждатися и стояти». Одновременно с разысканием и перепиской книг велся подбор свидетельств церковно-археологического характера в пользу старых обрядов. Из книг, приобретенных во время подобных поездок, пожертвованных благотворителями и переписанных, составилась богатейшая библиотека общежительства, включавшая в себя почти все древнерусское книжное наследие. Были здесь книги Священного Писания: Библия киевской печати, Библия печатная на древнееврейском языке, Толковый Апостол в 3-х книгах, Толковое Евангелие Феофилакта Болгарского; сочинения святых отцов и учителей Церкви: Иоанна Златоуста, Августина Блаженного, Амвросия Медиоланского, Кирилла Александрийского, Афанасия Великого; богослужебные: Потребник харатейный, печатный и письменный; книги по каноническому праву Никона Черногорца, Стоглав русский, Кормчая – печатная и старописьменная; древнерусские сборники Палея, Златоструй, Златая Цепь, Зерцало мирозрительное, Зерцало Великое, Зерцало – беседование души с телом; сочинения древнерусских отцов Кирилла Туровского, Макария, митрополита Московского, Максима Грека; книги древнерусских светских писателей: князя Андрея Курбского, князя Константина Острожского; книги исторические – «гистории разные» – Летописец Еремия, книга Матфея Стриковского. В состав библиотеки входили не только богослужебные, богословские и полемические книги, но и книги учебные, среди которых были представлены грамматики, риторики, логика, «Диалектика» Иоанна Дамаскина, «Великая наука» Раймунда Луллия, были здесь сочинения Аристотеля и даже французских просветителей Вольтера и Ж.-Ж. Руссо.

Выговское поморское общежительство ставило перед собой серьезные культурные задачи. Например, создание единой системы образования. На Выгу обычно выделяют два вида учебных заведений: школы грамоты для мальчиков и девочек (в которых обучались не только дети старообрядцев, но и «внешние») и своего рода «семинарию», подготавливавшую старообрядческих наставников, певцов, иконописцев и начетчиков-апологетов. Со временем появляется даже идея создания старообрядческой академии. Так, в 1787 г. выговский киновиарх Андрей Борисов писал наставнику московской Монинской моленной: «А мне любо, что наши московския заселят места здесь, и академию разведем; лишь завести, а то наедут, и детей городских обучать станем разным наукам»[93]. Известно, что с выговскими книжниками общался М. В. Ломоносов в свои молодые годы.

Таким образом, выговская система образования включала в себя две ступени и предусматривала общее и профессиональное образование. На первой ступени учащиеся обучались чтению по богослужебным книгам – Псалтырю и Часовнику, а также письму и церковному пению по знаменам (крюкам). Именно на Выгу удалось сохранить традиции древнерусского церковного пения и литургического чтения в их наиболее чистой, архаической форме.

Второй ступенью системы образования было профессиональное обучение. Проявившие свои таланты и способности могли получить специальное образование, определявшееся нуждами общежительства, – прежде всего требовались писцы, писатели и иконописцы. Своеобразно и неповторимо изобразительное искусство старообрядцев Выга, в особенности книжная миниатюра, медное литье, иконопись. Выговское общежительство было не только хранителем древних рукописей, – здесь они также переписывались и распространялись во множестве списков. В Выговской пустыни очень рано начали составляться Торжественники – сборники слов на праздники – особого, выговского состава, причем со временем в них стали включать и сочинения поморских отцов. Было составлено собрание сочинений Максима Грека, весьма авторитетного для старообрядчества автора, защитника двуперстия и сугубой аллилуйи. За каких-то полтора-два года была проделана огромная редакторская работа и составлены двенадцатитомные Четьи Минеи (Жития святых), причем в отличие от получивших широкую известность Четий Миней новообрядческого митрополита Димитрия Ростовского, пользовавшегося преимущественно западными источниками, выговские Четьи Минеи включали в себя в значительно большем объеме жития русских святых. Сюда вошли и такие редчайшие памятники русской агиографии, как жития Иоасафа Каменского, Антония Дымского, Мартирия Зеленецкого, Филиппа Ирапского, Кирилла Челмогорского, Галактиона Вологодского, Евфимия Архангелогородского и других.

Абсолютная монополия государства на книгопечатание не позволяла старообрядцам издавать литературу, которая бы отвечала их духовным запросам, в России. Это привело к тому, что на протяжении полувека, начиная с никоновских реформ, старообрядчество вынуждено было обходиться дореформенными изданиями, дополняя их сочинениями, переписанными от руки. В самой Выговской пустыни, а впоследствии и на Лексе, был организован скрипторий. Переписывались (в том числе на заказ и на продажу) не только памятники древнерусской книжности, но и сочинения старообрядческих авторов. Рукописные выговские книги распространялись по всей России. Особую роль в этом сыграла организованная в женской обители на реке Лексе специальная мастерская по переписке книг. Эта мастерская в первой четверти XVIII в. заменяла настоящую типографию и выпускала книг больше, чем тогдашняя московская патриаршая типография, единственная на всю Россию! Эти поражающие воображение современного читателя рукописные мастерские Выголексинского общежительства во многом были вызваны элементарной нуждой в древней, неиспорченной реформаторами книге. В 1820-е годы в мастерских трудились около 200 девушек – «грамотниц», писавших особым стилем, известным под названием поморского письма.

Этот стиль появился не сразу. На раннем этапе развития выголексинской книжности большое влияние на оформление рукописных книг оказывала эстетика дониконовской печатной книги, особенно издания Московского печатного двора. На конец 1710-х – начало 1720-х гг. пришлось время становления собственной писцовой школы и орнаментики характерного поморского стиля. А уже примерно к концу XVIII в. утверждается своего рода «канон» в оформлении поморских книг. Этот канон становится образцом для всех общин поморского согласия, распространяясь на весь Север, Вятку, Урал и Сибирь. Его особенностью является сложившаяся в течении XVIII в. на Выге манера письма – словно бегущий поморский полуустав и особая четкая манера написания крюков и «солей» (высотных помет) в певческих рукописях, а также возникший на основе «роскошного» московского барокко второй половины XVII в. тип украшений с его цветовым решением.

Поморский орнамент отличается изящностью проработки. При раскраске часто использовались благородный зеленый и малиновый тона с чередованием золота. Черные контуры рисунка подчеркивают его стилистическую основу (книжную гравюру). Титульный лист, как правило, украшался барочной заставкой-рамкой (часто занимавшей целый книжный разворот), внутри которой вязью или характерным для поморских рукописей орнаментированным полууставом сообщалось название книги, иногда помещались миниатюры. В оформлении заставок и титульных листов преобладал крупный лиственный барочный узор из завитков, вазонов, виноградных лоз. Справа от заставки-рамки нередко помещалось изображение цветка («финика»), иногда стебель цветка, растянутый во всю длину листа, изящно удерживала рука. На вершинах рамки и цветка изображались птицы («соколики») с ягодами в клювах. Начало каждого нового раздела рукописи отмечалось менее сложной в художественном изображении заставкой и киноварной заглавной буквой, украшенной фантастическими переплетениями свободных штрихов с цветами и листьями. В таком виде поморский орнамент дошел и до наших дней. Этот декор дополнялся также акварельными, тонко выполненными в пастельных тонах миниатюрами с портретами духовных отцов Выговской обители – Андрея Денисова, Семена Денисова, Ивана Филиппова.

Но выговцы не ограничивались только перепиской книг или простой компиляцией древнерусских текстов. Особое место занимает литературное наследие духовных руководителей и писателей пустыни – ими были созданы сотни оригинальных сочинений, среди которых знаменитые «Поморские ответы» Андрея Денисова: свод знаний по богословию, церковной археологии и палеографии, направленные в защиту старой веры от нападок синодальных миссионеров. На Выгу создавались не только богословские, но и философские и исторические сочинения («Виноград Российский» и «История об отцах и страдальцах соловецких» Семена Денисова, «История Выговской пустыни» Ивана Филиппова и др.). Практически все жанры, существовавшие в Древней Руси, получили продолжение в выговской литературной школе: агиография (житийная литература) и историческое повествование, сказания и видения, различные виды слов (торжественные, воспоминательные, надгробные и др.), проповеди и послания, поучения и полемические сочинения, службы и силлабическая поэзия. Как отмечает современная исследовательница выговской культуры, «произведения этого круга были рассчитаны на высокий уровень грамотности читателей, для них характерны особая стилистика, восходящая к древнерусскому стилю „плетения словес“, многообразие риторических приемов, сложный и порой архаизованный язык»[94].

Богатейшее культурное наследие Выговской поморской пустыни красноречиво опровергает лживый миф о неграмотности и «серости» старообрядцев. «Тогда как представители официальной церкви презрительно называли поборников древнего благочестия „мужиками и невеждами“, старообрядческие писатели создавали сочинения, ни в чем не уступающие произведениям признанных литературных авторитетов петровского времени, таких, как Димитрий Ростовский и Феофан Прокопович. Более того, имел место случай, позволивший выговским книжникам с блеском продемонстрировать свои глубокие филологические и источниковедческие познания. В начале XVIII в. для борьбы с расколом были написаны „Соборное деяние на еретика Мартина“ и Феогностов требник, выдававшиеся за древние рукописи, якобы обличавшие старообрядчество. Выговцам удалось доказать их подложность. Внимательно изучив рукописи, Андрей Денисов и Мануил Петров обнаружили, что текст написан по соскобленному, начертания букв не соответствуют древним, а листы пергамена переплетены заново»[95].

Даже многие отличавшиеся пристрастностью авторы XVIII—XIX вв. отмечали высокий уровень грамотности крестьян-старообрядцев по сравнению с окружающим их населением. Одной из причин этого явилось никоновское гонение на старую книгу, имевшее особое значение. Как отмечает В. Г. Сенатов, «гонение на старую книгу способствовало тому, что она из храмов переселилась в частные дома приверженцев старины. Эти последние всякими способами, не щадя ни сил, ни умения, ни средств, старались приобрести гонимые книги, припрятать их и сохранить. И почти вся русская старопечатная и древнеписьменная литература чрезвычайно быстро распространилась среди русского народа, преимущественно среди низших классов его – купечества и крестьянства. Это явление имеет необыкновенно важное значение и может считаться почти единственным в истории. Оно означает, что почти все монастырские и церковные библиотеки поступили в свободное обращение среди народных масс»[96].

Самым первым и главнейшим последствием введения новых книг, по мнению В. Г. Сенатова, явилось то, что старая книга перешла в народ, к приверженцам старины. «Эта книга, попавшая в частные дома и убогие хижины, быстро привела чуть ли не к сплошной грамотности всей старообрядствующей массы. В данном случае не было школьного образования в нашем современном смысле, а произошло чисто народное, стихийное распространение грамотности. Деды, имеющие внуков, отцы, озабоченные о родителях и собственных детях, матери, кормящие грудью, девицы-красавицы, молодцы-удальцы – все находили возможным отрываться от своих злободневных занятий, научались грамоте и трепетно читали священные строки святых книг. По старообрядческим актам конца XVII столетия, всего через 20—30 лет после начала „раскола“, можно судить, что уже тогда старообрядцы имели книг множество и грамоту разумели. В XVIII веке, в первой четверти его, старообрядцы даже ощущают недостаток в книгах, особенно учительного и религиозно-бытового характера»[97].

О результатах распространения просвещения среди старообрядцев красноречиво говорит статистика: если в 1908 году средний уровень грамотности в Европейской России равнялся 23%, то среди старообрядцев он достигал 36%, причем в северных областях даже до 43%. В бюджете старообрядческой крестьянской семьи в 1908 г. на книги затрачивалось в среднем 61 копейка, в то время как крестьянство иных конфессий денег на книги почти не тратило (например, в Вятской губернии в том же году эта цифра в среднем крестьянском бюджете равнялась полутора копейкам)[98]. Широкое распространение грамотности, в частности, явилось далеко не последней из причин того, что к началу XX в. в руках представителей старообрядчества (династии Морозовых, Рябушинских, Кокоревых, Гучковых, Громовых, Поляковых, Хлудовых, Зиминых, Солдатенковых) было сосредоточено 64% всего российского капитала. Составляя к этому времени менее 1,5% от общей численности населения, старообрядцы дали России свыше 2/3 всех предпринимателей-миллионеров, и это в то время, когда страна выходила на первое место в мире по темпам экономического развития!

Близкое знакомство со старообрядческой культурой рассеивает творимую веками «черную легенду» о непроходимом невежестве старообрядцев. Очень хорошо об этом сказано в предисловии к одному выговскому полемическому сборнику: «Не мни, благоразумный читателю, яко безсловесно суть наше состояние и по порицанию нынешних учителей пребываем мы в крайнем невежестве и неразумии о истинней православней вере! Не тако, не тако суть, яко они пишут и глаголют…»

«Поморские ответы» (крах миссии иеромонаха Неофита)

Си глаголют пустынножители Неофиту:

Что много грозиши нам, что бесишися над християны,

Ни начальства ти отъяхом, ни богатство ваше взяхом,

Но буими словесы увещати ны помышляеши.

Мы тебе небрежем, ни твоих безумных глагол,

И скорби терпим и имения не щадим за любовь Христа нашего,

Зане Он любит ны и Царство нам дарует,

Тому бо есмы раби и на Него надеемся

И Той нас спасет от рук враг наших

И дарует рабом Своим Царство Небесное.

Выговский стих об иеромонахе Неофите

После того как Петр I (царь с 1682 г., самостоятельно начал править с 1689 г.) провозгласил политику веротерпимости в государстве, первый – мученический – период истории староверия закончился. Положение староверов несколько изменилось. Прекратились открытые гонения, и в истории староверия начался новый период, который обычно характеризуют как период созидания, организации общежительств, хозяйственной, религиозной и культурной жизни. Возникают такие духовные центры старообрядчества, как Стародубье, Ветка, Выг, Керженец, Невельское общежительство и другие. Эти духовные центры сыграли неоценимую роль в сохранении традиций древнерусской духовной культуры. Однако все они существовали или на окраинах империи, или вообще за границей.

Несмотря на определенные послабления, и при Петре I старообрядцам приходилось нелегко. Оставались в силе прежние указы против сторонников старой веры, а в 1714 г. были изданы и новые, дополнительные. Правительство хотя формально и признавало существование старообрядцев, и даже соглашалось видеть в них граждан, но делало это со значительными ограничениями: им разрешалось открыто жить в городах и селениях, но при этом они облагались двойным налогом. Так, если последователь новой веры платил за себя в казну 5 рублей, старовер должен был платить 10. Кроме того, с каждого мужчины взимали по 50 рублей в год за ношение бороды. (Современный «цивилизованный» человек может лишь посмеяться над привязанностью русских к бороде, однако ему можно возразить словами французской писательницы мадам де Сталь, посетившей Россию в начале XIX века: «Народ, сумевший отстоять свою бороду, сумеет отстоять и свою голову». ) Со староверов взыскивали пошлину и в пользу новообрядческого духовенства. Тем самым поборы с ревнителей древлего благочестия стали важной статьей доходов и для правительства, и для духовенства. При этом староверы не пользовались никакими правами: им воспрещалось занимать государственную или общественную должность, не признавалось их свидетельство на суде против новообрядцев, при браках с новообрядцами старообрядцев приказывали обращать в новую веру, а за брачное сожительство без венчания – предавать суду, детей же отбирать и крестить в господствующей церкви. Но этого было мало. Старообрядцев хотели выставить на посмешище, и им было приказано носить особую унизительную одежду (мужчинам – однорядку с лежачим ожерельем и сермяжные зипуны с нашитыми «козырями» красного сукна, а женщинам – шапки с рогами и тоже сермяжный зипун с красным козырем).

Однако, несмотря на такое тяжелое и унизительное положение, старообрядцы не желали изменять вере своих предков, а популярность старообрядчества в русском народе только увеличивалась. Нужно отметить, что этой популярности способствовали и те серьезные изменения, которые в XVIII столетии произошли в самой господствующей церкви. Если первоначальную позицию господствующей церкви можно было охарактеризовать как обрядоверие «с обратным знаком» (поскольку оно не имело ни богословского, ни логического, ни исторического обоснования), то уже в петровский период появляются такие богословские сочинения высших церковных иерархов, в которых высказывались уже чисто протестантские и католические взгляды и намечался полный пересмотр традиционного православного воззрения на таинство, на единство формы и содержания.

Реформы Петра I, направленные на вестернизацию России, захватили и церковь. После смерти патриарха Адриана в 1701 г. патриаршество фактически было упразднено. По словам князя Е. Трубецкого, «церковь была в буквальном и техническом смысле обезглавлена». Вместо патриаршества и церковных соборов в 1721 г. вводилось коллегиальное управление под латинским названием «Коллегиум духовное», впоследствии переименованное в «Святейший Синод», – гражданское ведомство по делам религий, при котором заседали вызываемые по очереди для присутствия в Синоде архиереи (фактически с совещательным правом голоса). Реальное же руководство Синодом осуществлял гражданский чиновник – обер-прокурор, назначаемый императором из числа светских лиц.

Тем самым, в основу церковной реформы был заложен заимствованный у протестантов принцип: «чья земля – того и вера», то есть светский феодал одновременно становился главой христианской церкви на своих землях. Главою церкви, «крайним Судией Духовной коллегии» Петр I назначает… самого себя! И именно царю, как главе церкви, вплоть до начала XX в. должны были приносить присягу члены «Святейшего Синода». Титул «Отец Отечества», принятый Петром в 1721 г., до того мог быть применен исключительно к архипастырю, прежде всего к патриарху (так назывались вселенские патриархи – Константинопольский и Александрийский). Чтобы придать этим чудовищным каноническим извращениям видимость законности, Петр избрал проверенный еще его родителем способ: дипломатическое давление на восточных патриархов.

Главную роль в проведении новой церковной реформы играл Феофан Прокопович (в миру – Елеазар). Личность эта была крайне одиозной. Родившийся в Киеве, в семье купца, принадлежавшего к господствующей церкви, он в юности постригся в монахи в униатском монастыре с наречением имени Елисей. Учился он в Киеве, Владимире Волынском, а после пострижения – в Риме, откуда бежал и в 1702 г. был присоединен к господствующей церкви. Вернувшись на родину, он снова постригся в монахи в 1705 г. с именем Феофан, которое взял в честь своего дяди. Преподавал риторику, философию, затем «высшее богословие» в Киевской академии. В 1706 г., прочтя торжественное слово по случаю Полтавской победы, был замечен Петром I, который через несколько лет вспомнил о нем. Тогда Феофан был назначен ректором академии, в которой стал насаждать протестантское богословие. После жалоб преподавателей Петр I потребовал Феофана к себе, и с тех пор тот стал верным соратником императора. По личному указанию Петра Феофан был посвящен в епископы, а в 1718 г. – в архиепископы с номинальным наречением псковским, но с проживанием в Петербурге. Вскоре он стал вице-президентом новоучрежденного Синода. И после смерти Петра Феофан, будучи хитрым и жестоким политиком, сумел завоевать расположение новых правителей, пользовался большим почетом у императрицы Анны Иоанновны. По словам историка Н. И. Костомарова, Феофан «стал… ужасным тираном, не разбиравшим никаких средств… стал безжалостным мучителем, который тешился страданиями своих жертв даже и тогда, когда они переставали быть для него опасными». Замечательная характеристика этого человека содержится в тайных записках новообрядческого епископа Никодима (Казанцева), опубликованных посмертно после 1905 г.: «По одиночному своему усмотрению Петр избрал для сочинения устава Синоду архиерея Феофана Прокоповича, которому не следовало и быть архиереем. Он отрекался от православия, был католиком, потом лютеранином и снова возвратился в православие. Такому ли, шатающемуся верою, быть сочинителем устава православному правительствующему Синоду?..»

Однако именно такой человек и стал главным идеологом синодальной реформы и автором важнейших для новообрядческой церкви сочинений – знаменитого «Духовного регламента» и трактата «Правда воли монаршей», в соответствии с которыми уничтожались последние остатки принципа соборности в управлении господствующей церковью. Феофану принадлежит и еще один трактат, оправдывавший одно из самых чудовищных догматических нарушений новообрядческой церкви, – «Истинное оправдание правоверных христиан, крещением поливательным во Христа крещаемых…», изданный в 1724 г. с благословения Синода. Дело в том, что согласно Апостольским правилам таинство крещения в христианстве должно совершаться в три погружения, что имеет глубокий символический смысл, и только в этом случае может считаться действительным таинством. Католики же, а затем и отколовшиеся от них протестанты со временем стали нарушать это непреложное правило и ввели у себя крещение поливанием и даже окроплением. Из-за этого и греки, и русские до никоновской реформы принимали католиков и протестантов в свою церковь только через повторное трехпогружательное крещение. Первым данное правило отменил Большой московский собор 1666—67 гг., что как нельзя лучше свидетельствует о прокатолической сущности никоновско-алексеевской «реформации». Впоследствии, начиная с Петра I, добавились еще «дипломатические» соображения, окончательно закрепившие это правило. Надо было налаживать международные связи, чему способствовали многочисленные династические браки между представителями дома Романовых и европейских царствующих домов. И чтобы обойти «острые углы» в вопросах вероучения, прием в православие невест-протестанток осуществлялся без требуемого перекрещивания. Так что получалось, что матери всех последующих царей из дома Романовых с точки зрения православных канонов фактически оставались некрещеными.

Еще одним важнейшим изменением в жизни новообрядческой церкви было ограничение права свободного выбора мирянином своего духовного отца и отмена такого древнего института, как «покаяльная семья». Проводя в жизнь церковные реформы, утвержденные Большим московским собором 1666—67 гг., власти пытались поставить этот институт под жесткий контроль. «На соборе 1667 г. принцип „покаяние вольно есть“ был ограничен, а в начале XVIII в. фактически отменен, тайну исповеди начали нарушать сперва в интересах уголовного расследования, а затем и политического; исповедь окончательно стала частью исключительной компетенции именно приходского священника, и духовничество превратилось в приходской институт»[99].

Одновременно, согласно постановлениям собора 1666—67 гг., «приходские священники должны были следить за соблюдением новых обрядов, за правильностью богослужения, за чистотой и благочинием в церквах, за тем, чтобы прихожане регулярно постились, исповедовались, причащались; на них же возлагалась обязанность вести книги с записью крестившихся прихожан, венчавшихся, умерших и просто состоящих в приходе; за нерадение, „нестроения“ в церкви и в пастве и за недонесение (!) на „ослушников и безчинников“ духовенству грозила „церковная казнь без всякия пощады“. В совокупности с постановлениями собора 1666—67 гг. устанавливался комплекс мер и норм, делавший приходского священника инструментом религиозного контроля над мирянами. В практике епархиального управления фактически приход понимается уже как низшая церковная административная единица, и соответствующим образом управляется приходская жизнь, а деятельность приходского священника наполняется бюрократическим содержанием»[100].

Что касается церковного искусства, то здесь дела обстояли совсем плохо. Та «псевдоморфоза православия» (то есть облечение православия в несвойственные ему богословские формы мышления и выражения), которая, по словам богослова Г. В. Флоровского, произошла в новообрядческой церкви после никоновско-алексеевских «реформ», прежде всего, дала знать о себе в иконописи и богослужебном пении. С самого начала «реформы» «упорно насаждается мнение, что раньше у нас не умели ни богословствовать, ни петь, ни рисовать. Переориентировка на католическое понимание образа, понимание прогресса соответственно мирскому мироощущению влекут за собой отношение к традиционному православному искусству как к исторически пройденному этапу. Русская иконопись и русское пение, знаменный распев, объявляются варварским искусством, искусством для холопов и спешно заменяются западными. Эту замену стало делать легче особенно после того, как на все старое, традиционное русское православное искусство было поставлено клеймо „старообрядчества“»[101].

Как «раскольничье мудрование» был запрещен ряд древних изображений: «Отечество» (Троица Новозаветная), Господь Саваоф «в образе ветхолетнего мужа», Спас «Благое молчание», «Благоразумный разбойник», «образ Богородицы болящей (лежащей) при Рождестве Сына Божия и бабы при Ней» (в иконе Рождества Христова), Богоматерь Троеручица, образ Неопалимой Купины, образ Софии Премудрости Божьей и многие другие любимые в народе изображения.

Древнее иконописание было сплошь вытеснено салонной религиозной живописью, раболепно и неискусно подражавшей западным образцам и носившей громкое наименование «икон итальянского стиля» или «в итальянском вкусе», о которой Андрей Денисов так отзывался в «Поморских ответах»: «Нынешние же живописцы, тое (то есть апостольское. – К. К.) священное предание изменивше, пишут иконы не от древних подобий святых чюдотворных икон греческих и российских, но от своеразсудительнаго смышления: вид плоти одебелевают (утолщают. – К. К.), и в прочих начертаниих не подобно древним святым иконам имеюще, но подобно латинским и прочим, иже в Библиях напечатаны и на полотнах малиованы. Сия живописательная новоиздания раждают нам сомнения…»[102].

Как писал П. Муратов, «в несколько десятилетий рассеялось все, что накоплялось веками. Иконостасы барокко и классицизма сменяли, где только возможно, древние новгородские и московские иконостасы. Старинные иконы сваливались в церковных подвалах или на колокольнях. Переписанными или искаженными они сохранились лишь в забытых церквах глухих городов или в Олонецких или Вологодских деревянных церквах, не знавших ни соседства, ни попечения помещика»[103]. «Веку Просвещения» не нужны были «черные доски». Так, по распоряжению Екатерины II из Успенского собора во Владимире был выброшен иконостас Андрея Рублева и заменен иконостасом барокко с ее собственным изображением в виде святой Екатерины. Один М. В. Ломоносов в XVIII в. проявил интерес к древней иконописи, и то лишь потому, что первоначальное образование получил не в Славяно-греко-латинской академии, а все-таки в Выговской поморской пустыни.

Аналогичные процессы происходили и в области церковного пения. Литургический знаменный распев, строгий и высоко духовный, был вытеснен из новообрядческих церквей песнопениями полусветского характера, построенными в соответствии с законами западноевропейской музыки, и продолжал существовать лишь в старообрядческих скитах и моленных. Исследователи, занимающиеся изучением церковного пения XVIII в., приходят в недоумение от изуродованности языка («польския вирши») и вычурной бессодержательности песнопений того времени. Увлечение западным пением было так сильно, что меняли даже внешность церковных певчих, прежде бородатых и одетых в полукафтанье, и одевали их в польскую одежду с закинутыми назад разрезными рукавами. Мужчинам стали брить бороды, дворовых девок стригли и одевали в мужскую одежду, чтобы и они пели в церквах высокими голосами. Слушатели во время службы иногда так забывались, что начинали аплодировать[104]. Например, в церкви во время литургии пели басовую арию жреца из оперы Спонтини «Весталка» на слова «Тебе поем, Тебе благословим» под вокальный аккомпанемент обоих клиросов. «Херувимская» была составлена из оратории Гайдна. В свадебных концертах слышались мотивы Моцарта, а песнопение «О, Всепетая Мати» положили на музыку хора жриц из «Ифигении» Глюка[105]. Наконец, дошли до того, что оратория «Тебе Бога славим» исполнялась под аккомпанемент колоколов, барабанов, пушечных выстрелов из 10 орудий и сопровождалась фейерверком!

Как здесь не вспомнить слова столпа православия св. Иоанна Златоуста: «Несчастный, тебе бы надлежало с трепетом и благоговением повторять ангельское славословие, а ты вводишь сюда обычаи плясунов, махая руками, двигаясь всем телом. Твой ум помрачен театральными сценами, и что бывает там, ты переносишь в церковь»?

На Западе уже с эпохи Возрождения культура лишь по имени была христианской, по сути же носила чисто светский характер. Это была культура расцерковленная, которая при этом считала себя единственной культурой. Все, что находилось вне ее, в том числе и культура церковная, вообще не считалось культурой. Так, было принято считать, что церковь исключает культуру. Начиная с Петра, эти мнения все более широко внедряются и в России. «Просвещенное» общество, в основном дворянство, реформированное Петром по своему вкусу, отрывается от церкви и от народа, отрывается от своего прошлого и от своей истории. «Пышный, мечтательный и смутный век „просвещения“ мог терпеть веру только „рационализированную“, которую и несла расцерковленная „христианская“ культура. В свете ее Церковь начинает представляться инородным и даже враждебным культуре телом, рассадником суеверий и тьмы, с которыми борются государство и просвещенное общество»[106]. С другой стороны, оказывалось всяческое покровительство представителям иноплеменных конфессий (взять хотя бы главную улицу Петербурга – Невский проспект: каких здесь только не было построено храмов!). Под особым и преимущественным покровительством государственной власти и законов оказывается протестантизм, по образцу которого была проведена петровская «реформация».

Вторично реформированная Петром господствующая церковь решила начать миссионерскую деятельность по обращению старообрядцев в свое лоно. Миссионеры начинали видеть в старообрядцах серьезных конкурентов. Уже с начала XVIII в. разгорается полемика господствующей церкви со старообрядцами, активизировавшаяся после учреждения Синода. Эта полемика позволила старообрядцам начать систематический сбор церковно-археологических свидетельств в защиту старой веры. Результатом этой деятельности явились такие фундаментальные полемико-догматические трактаты, как «Дьяконовы ответы» на 130 вопросов Нижегородского архиепископа Питирима (1719) и «Поморские ответы» на 106 вопросов синодального миссионера Неофита (1723). В создании этих произведений первостепенную роль сыграл Андрей Денисов.

«Он первый понял, что нельзя продолжать своего отношения к никонианству на основе только эпического сознания и голословного верования, что старая вера заменена новою, и вместо истинного православия водворилось латинство. Нужно доказать и доказать фактами, что старые церковные обряды суть чины и обряды изначальные, древнерусские, унаследованные нами от древней греческой Вселенской церкви»[107]. Для этого Андрей Денисов, разъезжая по разным городам по различным нуждам общежительства, в то же время не упускал случая изучить русские древности в разных монастырях, в Нижнем Новгороде, в Москве, в Твери, осмотреть древние иконы, кресты и старые рукописи и книги. С той же целью он рассылал по разным городам своих учеников, чтобы, если не купить, то, по крайней мере, сделать копии с древних икон и крестов и нужные выписки из старинных книг. Так была составлена знаменитая выговская библиотека, создано богатейшее собрание древнерусских и греческих икон.

Как тут не вспомнишь П. И. Мельникова-Печерского? «Напудренное и щеголявшее в расшитых золотом французских кафтанах поколение ничем не походило на бородатых отцов и дедов. С детским увлеченьем опрометью кинулось оно в омут новой жизни и стало презрительно глядеть на все прежнее, на все старинное, дедовское. С легкомыслием дикаря, меняющего золотые слитки на стеклянные бусы, напудренные щеголихи опрастывали дедовские кладовые, где в продолжение не одного столетия накоплялось много всякой всячины. И все продавали за бесценок, отдавали почти задаром, обзавестись бы только поскорей на вырученные деньги игрушками новой роскоши. Старинные братины, яндовы, стопы и кубки, жалованные прежними царями ковши и чары с пелюстками, чумы, росольники, передачи и крошни, сулеи и фляги, жбаны и четвертины безжалостно продавались в лом на переплав. На придачу иногда шли туда же и ризы и оклады с родительских икон… Всего бывало. Хвастались даже тем. Иной как выгодным делом хвалился, что купил породистого жеребца да борзого кобеля на деньги, вырученные от продажи старого, никуда, по его мнению, не годного хлама: расшитых жемчугами и золотыми дробницами бабушкиных убрусов, шамшур из волоченного золота, кик и ряс с яхонтами, с лалами, с бирюзой и изумрудами. Другой, бывало, нарадоваться не может, променяв дедовскую богомольную золотую греческого дела кацею на парижскую табакерку. Третий тем, бывало, кичится, тем бахвалится, что дорогой дамасский булат, дедом его во время чигиринской войны в бою с турками добытый, удалось ему променять на модную французскую шпажонку. Кой-что из этих легкомысленно расточаемых остатков старины попадало в руки старообрядцев и спасалось таким образом для будущей науки, для будущего искусства от гибели, беспощадно им уготованной легкоумием обезьянствовавших баричей… Когда иное время настало, когда и у нас стали родною стариной дорожить, явились так называемые „старинщики“, большей частью, если не все поголовно, старообрядцы. С редкою настойчивостью, доходившею до упорства, они разыскивали по захолустьям старинные книги, образа, церковную и хоромную утварь. Этим и обогатились наши книгохранилища и собрания редкостей»[108].

Странствуя по русским городам, Андрей Денисов от разных ученых людей получил кое-какие сведения в грамматике и в риторике, что впоследствии позволило ему заниматься самостоятельно. Однако, преуспев в этих науках, он не был вполне уверен в себе и не считал свои познания достаточными. «Он ясно сознавал, что мало знать факты, мало знать внешние свидетельства, необходимо еще владеть инструментом мышления, понимать существенные признаки предмета, уметь располагать свои мысли, и приводить их в стройный риторический и логический порядок, а всего этого нельзя достигнуть в совершенстве без руководительства ученого и знатного учителя»[109]. В Москве он услышал, что такой учитель есть в Киевской Духовной академии, и решил отправиться туда для получения высшего образования. Тем более что в Киев его влекло давнее желание «для самовидения древних святых свидетельств и для пользы всех древнее благочестие содержащих».

В компании московских купцов Андрей Денисов вместе со своим учеником и келейником Мануилом Петровым отправился в Киев. Прибыв туда, они прежде всего отправились поклониться в Киевских пещерах мощам преподобных Антония и Феодосия Печерских, а затем – чудотворным иконам по всем киевским церквам и монастырям. Кроме паломнических, их интересовала и чисто практическая цель: сбор свидетельств, необходимых для доказательства истинности старых обрядов. Особенно ценным оказалось свидетельство от святых мощей преподобных Илии Муромца и Иосифа Многоболезненного: «на персех согбене руце, в десней руце сложены имея персты, яко же знаменуются двема перстома».

Под видом любознательного купца Андрей Денисов отправился в Киево-Могилянскую академию и попросил у одного из преподавателей руководства в познании риторики, логики и философии. Тот, желая знать, насколько Денисов подготовлен, дал ему Библию и «повеле для лучшаго свидетельства ученым порядком написати ему слово. Приим же сей премудрый отец книгу, и отъиде во свое жилище. Изобрет же в ней приличную премудрому учению мудрую фему (тему – К. К.), взятую из премудрых притчей премудраго Соломона, еже есть: сотове медовни, словеса добра, сладость же их исцеление души».

На данную тему Андрей Денисов достаточно быстро составил «Слово», которое привело преподавателя в восторг. Он приказал одному из учеников прочесть «Слово» вслух перед всеми учениками, а затем спросил их мнения по поводу прослушанного сочинения. Все принялись хвалить «Слово», приняв его за творение одного из древних авторов – одни за перевод греческого, другие – за перевод с латинского. Тогда преподаватель объявил им автора, чем привел учеников в немалое изумление. С этого времени Андрей Денисов стал беспрепятственно посещать занятия в Академии, усердно изучая риторику, философию и богословие.

«Егда же блаженный он яко премудрая пчела, от всюду собирающая имство, к возделанию всесладчайших медвенных сотов, собра потребная тамо стяжания, ко укреплению и разпространению древняго благочестия, и видя духовныи свой корабль по премногу сущь, невещественнымь богатством обременен, яко учением внешнимь, а наипаче получением очезрительных премногих тяжкоценных вещей, иже тех ради взыскания наипаче бысть Богу любезныи, иже человеком полезныи, иже антихристу, и его слугам страшныи… потом достизает богонасажденнаго не на востоце, но в полунощном окиана брезе, Выговскаго Богоявленскаго общежительнаго едема. И бяше всем обитателем общежительным и скитским неисповедимая радость о пришествии премудраго отца, и шед в часовню со отцы и братиею, прежде воздаша Богу благодарение, молебное пение, и поздравление отдаша»[110].

Полученные Андреем Денисовым знания оказались просто неоценимыми при составлении им выдающегося памятника отечественной богословской, исторической и религиозно-философской мысли – «Поморских ответов». История создания этой книги, в подлиннике называющейся «Ответы пустынножителей на вопросы иеромонаха Неофита» и написанной на 366 листах (свыше 500 страниц современного книжного формата), такова: 22 апреля 1722 г. император Петр I издал указ, в котором предписывалось послать к староверам, проживающим в Олонецком уезде, из Синода «духовное лицо для разглагольствия о происходящем церковном несогласии и для увещания».

22 сентября на Олонецкие заводы прибыл синодальный миссионер иеромонах Неофит. Руководствуясь практикой ярого противника староверов архиепископа Нижегородского Питирима, Неофит послал выговцам приказ немедленно явиться для собеседования и разбора предложенных им 106 вопросов, угрожая в случае неявки «гражданским судом и казнью без пощады». Над Выговской киновией сгустились тучи – еще свежо было воспоминание о недавнем разгроме Керженских обителей. Промедление было смерти подобно. После поста и усердных молитв выговцы приступили к написанию требуемых ответов, и уже в июне 1723 г. рукопись «Поморских ответов» в двух экземплярах была сдана в канцелярию Петровских заводов в Олонце: первый экземпляр для самого иеромонаха Неофита, второй – «для хранения в Канцелярии».

Предисловие к «Ответам» гласило: «Мы, Древлеправославныя Церкве остальцы, от православных праотцев и отцев родившиися и научившиися, православных древних архииреов и прочих священных отец и святых российских чудотворцев святое и богопросвещенное благочестие по священным староцерковным книгам соблюдаем. Не новины какия затеяхом, не догматы своесмышленыя нововнесохом, не за своевольная предания утверждаемся, но готовая Древлеправославныя Церкве предания содержим, по готовым священным книгам службу Богу приносим, еже есть в готовей Древлеправославней Церкви пребываем, по божественному Златоусту: Церковь есть не стены и покров, но вера и житие, не стены церковныя, но законы церковныя»[111].

4—5 сентября 1723 г состоялось публичное собеседование Неофита с выгорецкими отцами, которые после «разглагольствия» были «отпущены с миром». Логическая аргументация синодального миссионера была исчерпана. Неофит был посрамлен, и в дальнейшем в своей «миссионерской» деятельности ему оставалось лишь прибегать к давно испытанному средству: «изыскивая старообрядцев, всяким принуждением и коварством приводя к своей церкви: непокоряющихся же сажая в тюрмы и во оковы и в канцелярии производя допросами коварными, приводя к новинам и неволею к своей церкви; а крепко стоящих записывая под двойной оклад и правя денги с них и за старые годы, с коего времени указ состоялся. И бысть христианом от него великое гонение и истеснение»[112].

«Поморские ответы» явились коллективным трудом выговцев – в оригинале под ними стоят подписи девяти уполномоченных: Даниила Викулина, Ипатия Максимова, Петра Акиндинова, Михаила Андреева, Клима Ефремова, Ивана Михайлова, Павла Дементьева, Севастьяна Савинова и Антония Лукина. Однако, судя по всему, в действительности круг авторов «Ответов», возглавляемый Андреем Денисовым, был гораздо шире. По особому плану множество людей занималось сбором документальных свидетельств и материалов для составления, а также сверкой и переписыванием набело «ответных книг». Ближайшими помощниками Андрея Денисова были его брат Семен и Трифон Петров. Существует также предположение, что «Поморским ответам» предшествовало некое аналогичное сочинение, созданное иноками Соловецкого монастыря и положенное Андреем Денисовым в основу своих ответов.

«Поморские ответы», направленные в защиту старой веры от нападок синодальных миссионеров, представляют собой самый настоящий свод знаний по богословию, церковной археологии и палеографии. При этом, сосредоточиваясь на апологетике старой веры, выговские отцы в своих ответах старались избегать резких выражений и оскорбительных выпадов, спокойно, с многочисленными ссылками на исторические факты, на Священное Писание и произведения отцов Церкви, разбирали вопросы Неофита и давали исчерпывающее объяснение разногласий между старообрядцами и «великороссийской» церковью. После краткого предисловия, в котором изложены причины неприятия старообрядцами официальной церкви (т.е. различные «нововводства» патриарха Никона) и указаны главные основания собственного учения, в «Поморских ответах» разрешается общий вопрос, «православно ли имели веру всероссийския земли от начала крещения», а затем подробно разбираются предложенные иеромонахом Неофитом 106 вопросов о старых и новых книгах, о разных обрядовых различиях и некоторые пункты догматического характера (об иерархии и таинствах). Отвечая на поставленные вопросы, Андрей Денисов во всем блеске развернул свою эрудицию и выдвинул весьма богатый арсенал историко-археологических оснований в пользу старых обрядов.

Большинство вопросов Неофита касалось общих для всего старообрядчества проблем, а потому и «Поморские ответы» стали своего рода манифестом всех старообрядцев и были приняты почти что всеми старообрядческими согласиями в качестве главного руководства для объяснения самого существа староверия – вплоть до наших дней. Так, наиболее обстоятельно в «Ответах» были рассмотрены вопросы о двуперстном крестном знамении, о погружательном крещении, сугубой аллилуйе, восьмиконечном кресте. Лишь девять последних вопросов касались особенностей беспоповского учения (вопросы 98—106). В ответах на эти вопросы Андрей Денисов обосновывал богослужебную практику поморцев: доказывал возможность существования Церкви без священства и исполнения ряда таинств (в частности, крещения и исповеди) «по нужде» простыми мирянами, выбранными из народа. Особо рассматривался вопрос о таинстве причастия: по мнению поморцев, таинство причастия хотя и относится к «нужнопотребным», необходимым для спасения таинствам, однако после раскола Русской Церкви и отступления иерархии от истинной древлеправославной веры нет возможности совершать это таинство видимым образом. Старообрядцы не могут обращаться к «великороссийской» церкви, поскольку в ней отсутствует правильное священство. Что касается теоретической возможности существования священства и правильности исполнения им таинств, то «Поморские ответы» полностью ее не отрицали. Вместе с тем излагалось учение о духовном причастии, которое понималось как мистическое общение с Христом: «неимущии где причаститися, за неимение священника, чрез веру и добродетельное житие духовно причащаются, и тояжде (той же. – К. К.) благодати сподобляются»[113]. На это есть многочисленные указания и в святоотеческой литературе. Так, блаженный Феофилакт Болгарский в «Благовестнике» так толкует слова Евангелия от Иоанна: «И ты можеши не токмо по тайному причащению ясти и пити плоть и кровь Владычню, но по иному образу».

«Поморские ответы» быстро разошлись по всей России в большом количестве списков. Вместе с интересом к книге возрастал и авторитет ее авторов, сумевших в глухом северном краю в течение всего шести месяцев дать богословски выверенные, документально точные и в то же время дипломатичные ответы на специально сочиненные в Синоде вопросы, порой носившие прямо провокационный характер (в частности, вопросы о «благоверии» императора). Не потеряла книга своей актуальности и в наши дни. Поэтому остается только повторить вслед за известным старообрядческим начетчиком Ф. Е. Мельниковым: «„Поморские ответы“, заключающие в себе основы староверия, остаются не опровергнутыми»[114].

«Мудрости многоценное сокровище»

«Ты един был еси всем вся по Апостолу: был еси алчющим пища сладкая, жаждущим сладчайшее пиво: болящим врачевство драгое, немощным сила непобедимая, унывающим утеха чюдная и печалным веселие неизреченное был еси. Стены неимущим общежителем, стена адамантная: и покрова не стяжавшим державный покров: был еси во время зимы теплота: во время жара прохлаждение, во время бури глубокая тишина, был еси темным о свете солнце незаходимое и о мудрости ненаказанным наказатель изрядный».

Иван Филиппов, «История Выговской пустыни»

Выговская киновия разрасталась. Теперь Андрею Денисову все чаще по различным общежительским нуждам приходилось иметь дело с различными чиновниками и светскими властями. Он был знаком и пользовался расположением приказчика Повенецкого завода Г. Традела, начальника всех заводов А. С. Чоглокова, а позже – и коменданта В. И. Геннина. Во время заключения своего младшего брата Семена Денисова в новгородской тюрьме (1713—17), когда угроза нависла не только над братом, но и над всей Выговской пустыней, Андрею Денисову пришлось изрядно похлопотать и в столице, и в Новгороде, так что в это время он почти не жил на Выге.

Приходилось Андрею Денисову общаться и с высокими особами. При нем сложилась практика поднесения высоким лицам (в том числе императору Петру I и царице Прасковии Федоровне во время их приездов на Марциальные воды) «писем и гостинцев». В качестве «гостинцев» обычно преподносились олени и птицы (как живые, так и стреляные), лошади, а также (в соответствии с духом времени) «морские курьозы» для частных кунсткамер. Достаточно близкие и теплые отношения сложились у Андрея Денисова с царицей Прасковьей Федоровной. Вдова царя Ивана V Алексеевича царица Прасковья как-то случайно узнала от одного из строителей ее нового московского дворца (олонецкого старовера) об Андрее Денисове и о его умении толковать Священное Писание. Царица Прасковья Федоровна происходила из рода Салтыковых, тесно связанного со старообрядчеством. Воспитанная еще в традициях старого московского благочестия, она была женщиной очень доброй и набожной. Царица Прасковья не пропускала ни одной церковной службы, участвовала в крестных ходах, посещала монастыри и делала в них вклады, раздавала милостыню нищей братии и колодникам. При дворе ее всегда во множестве жили разные богомольцы и юродивые, призревались вдовы, сироты и странники. Это не могло не раздражать Петра I, который с неприязнью говорил о ней: «Двор невестки – госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов».

Случилось и самому Денисову в ту пору быть в Москве. Царица велела передать выговскому киновиарху, чтобы он безбоязненно пришел к ней во дворец. Через некоторое время Денисов пришел и был представлен царице, которая начала спрашивать его о роде, местожительстве и цели пребывания в городе. На это он «толь сладостно, и толь благоучтиво и премудро отвеща, яко учини себе весма царской оной высокой особе, в великую привести милость».

После продолжительного разговора царица Прасковья приказала принести старопечатные книги (Кормчую, Кирилла Иерусалимского, Ефрема Сирина и другие) и просила Андрея Денисова читать отдельные места из этих книг с толкованием. В течение многих часов она вместе со своими дочерьми (среди которых была будущая императрица Анна Иоанновна) слушала «сладкие словеса» поморского философа. «Недоуменное же что им, разрешаше риторственно пространнейшим толкованием, благоразумнейший отец, и зело сладкоречением своим внимательных их учиняше». С тех пор Денисов стал часто бывать во дворце, читая царице древние книги и растолковывая непонятные места. А когда он отправился назад на Выг, царица хотела пожертвовать на нужды общежительства хлеб из собственных хранилищ, однако Денисов от хлеба отказался, сославшись на дальность пути и дороговизну перевозки. Тогда царица, у которой наличных денег было не так много, пожертвовала на нужды киновии сто рублей.

Впоследствии царица Прасковья Федоровна продолжала оказывать благодеяния Выговскому общежительству. Об этом свидетельствует ее переписка с Андреем Денисовым. В свою очередь, выговцы присылали в подарок царице живых оленей и других редких животных. Вот одно из писем Прасковьи Федоровны: «Андрей Дионисьевичь. Благодарна за вашу любовь что прислали ко мне от еленей, и паки благодарствую, и впредь прошу о лебедях и о журавлях, буде можно промыслить. Да послала я к вам денег пятьдесять рублев в милостыню. При сем царица Парасковия».

Приезжая с царевнами на Марциальные воды, царица Прасковья не раз вызывала к себе из пустыни Андрея Денисова, проводя с ним в беседах многие часы, причем во все время ее пребывания на водах он вынужден был жить на Петровских заводах, никуда не отлучаясь. Однако он понимал, что проводит время не впустую. Его беседы с царицей и царевнами не прошли втуне. Впоследствии, когда одна из дочерей царицы Прасковьи – Анна Иоанновна – стала русской императрицей, на поклон к ней от всей Выговской пустыни приехал стряпчий Стахий Осипович. Когда выговского посланца допустили до императрицы, она, взглянув на него, спросила: «Не ты ли, старичок, часто похаживал к покойной матушке моей Парасковии Феодоровне, и книги читовал?» На это Стахий Осипович отвечал, что не он, но их настоятель Андрей Дионисьевич. Тогда Анна Иоанновна сказала: «Я помню его: ибо часто видывала еще в девицах у матушки». Все это она произнесла «весма приятным видом и веселым гласом при многих господах».

Случилось тут быть и одному архиерею господствующей церкви, который в присутствии императрицы попытался спровоцировать выговского посланника: «Почему, – спросил архиерей, – вы раскол с нами учиняете?» Стахий спокойным голосом отвечал: «Мы не учиняем расколу никакого: но точию (только. – К. К.) молимся Богу по древлепечатным книгам». На это архиерей надменно произнес: «Да какие старопечатные у вас книги? Что врешь? Книги все есть одни». Здесь уже не выдержала императрица Анна. «Никак ты архиерей, – сказала она, – и старинных книг не знаешь, а в спор входишь. Есть старопечатные книги те, которые при первых царях печатаны: и сих у покойной матушки моей много было. Я сама видала и читывала, из коих одна псалтырь и теперь есть у меня в кабинете: в ней же напечатано креститься двумя перстами – так, как они крестятся». И при этом она указала на Стахия с товарищем. Архиерей же, как повествует Житие Андрея Денисова, «весма обробел, и великом от оного постыждения не знал, что более и говорить: но немы быша, по писанию уста его». Императрица Анна изволила пожаловать выговцев деньгами и платьем и отпустила их с миром. Известно было также 18 писем императрицы к Андрею Денисову.

Несмотря на огромный груз хозяйственных и организационных забот, который ложился на плечи выговского киновиарха, а также на постоянную необходимость иметь дело с различными представителями светской власти, с «мирскими» людьми, волей-неволей предаваться мирской суете, – не забывал Андрей Денисов и о духовном делании. Сохранились удивительные свидетельства о его ревности к непрестанной молитве. «Никогда же убо преклоняшеся в леность к молитве, – повествует автор его Жития, – аще бы и много предписанными трудами когда бы и отягощен, всегда бо по уставной службе, преданной от церкви всякому боголюбивейшему иноку и христианину творити, еще же и на всяк день в келии своей каноны глаголаше: Исусу сладчайшему, акафисту Пресвятей Богородицы, и Ангелу хранителю. К сему же и нощное келейное правило поклонами неотложно повсегда исполняше»[115].

Столь большое молитвенное правило, которое Андрей Денисов выполнял неизменно, даже находясь в дальних путешествиях или после тяжелых работ, никогда не было ему в тягость, поскольку на молитве он отдыхал душой. «Самое свойственное мняшеся быти упокоение, еже умныма и телесныма очима присно зрети на превысочайшее всетворителное Божие существо: и всегда поминати сладчайшее Божие имя…» К молитвенному правилу присоединялось ежедневное чтение Священного Писания. Многие места из Ветхого и Нового Заветов Андрей Денисов знал наизусть и при случае мог свободно цитировать.

Но даже в минуты усталости Андрей Денисов не позволял себе относиться к молитве формально. Некоторые выговцы, ставшие невольными свидетелями келейной молитвы киновиарха, передавали свое изумление увиденным. «Понеже убо блаженный любя безмолвие, да без препятия исполняет своя теплейшия ко Господу Богу молитвы, и во чтении священных писаний, да не отбегнет ум его от подобающаго тех внимания: и того ради по совещанию его поставиша ему братия келейцу малу, юже на три обитания преградиша: и в первом убо еже от сеней служащему ему брату жити, второе же для приятия приходящих к нему братии, третие же внутреннее для малаго упокоения плоти, на сон влекущияся; исполняше во вся дни нощныя молитвы, и келейное правило приношаше Господеви Богу присно, и тако ему в келии той благочестно живущу. В нощь некую глубоку, живый в преднем келии тоя обитании, служай ему брат, некоторыя ради потребы, отверзе двери, в среднее обитание, не ведый отверзеных сущих дверей во отческую внутреннюю обитель, в ней же зрит ужасное видение, полна бо бяше та небеснаго света, в нем же стояше блаженный, яко древний Моисей в синайском пламени, весь лицем красно светяся, а не опаляем стояше, приемля свыше, не скрижали камены, но благодать премудрости разума Божия, еже видев брат он, велиим ужасом устрашив себе, тако забывся стояше, не ведый что сотворити, и яко убо тому страхом и удивлением томиму сущу, абие преславное то видение от очию его скрыся»[116].

Другого видения в связи с Андреевой молитвой сподобился некий «странствующий Бога ради муж» Матфей Епифанович, живший одно время в Березовом скиту, а затем – в Петербурге. «Случися быти в предреченном (Березовом. – К.К.) ските у праздника, премудрый отец Андрей Дионисьевич… и праздноваше по чину церковному. Во обеденное время приобщишася и представленней трапезе: которой весма воздержным видом блаженный причащашеся, излишнее же елико можаше преминоваше, и после оныя еще духовное разглагольствие о древнем благочестии пространно произвождаше: то бо блаженному отцу и присное бяше попечение днем и нощию, еже в древнем святом законе поучатися. Егда же братия утруждьшеся телеснаго требоваху покою, тогда и он изыде вкупе во уготованное ему место: оное же бе вверху и мшиц холстины и полог предуготован бе. По тесноте же пустынных жилищ и предреченный муж Матфей Епифанович: таможде по близости онаго, от старейшины дому определен бе, упокоение имети, и сий нарочно несколько времени, после отшествия блаженнаго, ис покою в верх ожидаше: дабы отец непомешательно сном упокоение себе возъимел, и по доволном времени взыде онамо, идеже блаженный во уготованном пологу пребываше. Нарочно же учини зело тихим вхождением себе не яви, како бы не разбудити многоутружденнаго бдением отца. И се зрит блаженнаго в пологу стояща: в преди же его висяща малыя створы с изображением Божественных лиц. Он же пред ними зело обливаясь слезами усердно молящеся, настояше бо тогда солнечный день: и лучею света озарен вельми умилен являшеся, яко оному нечаянно от сего и ужаснутися сотворися. И ни когда же по смерти видящаго сие блаженнаго молитвенное деяние в забыть прейде, но присновоспоминаше, и отца прославляше, яко и по обеде не телесно упокоевашеся, но духовно паче молитвою прохлаждашеся…»[117] Это видение произвело на Матфея Епифановича такое неизгладимое впечатление, что он помнил его всю жизнь и перед смертью прибыл в Выговскую киновию, которой оказал немало благодеяний и в которой оставался до самой своей смерти.

Для Выговской обители Андрей Денисов не щадил ни сил, ни здоровья. Случившийся 15 мая 1727 г. пожар уничтожил все строения на Лексе. Надо было что-то срочно предпринимать. Решено было строить обитель на новом месте. Работа закипела. «Сам настоятель Андрей колик (сколь великий. – К.К.) труд подъя, колик подвиг показа, невозможно ми есть сказати словом, на всяк бо день хождаше на работы с сиротами, на всяк день надсматриваше работников. И толь велие попечение имеяше о строении, елико всех мужественных мужественнейший, всех крепких крепчайший и всех ревнивых ревнителнейший бяше и видяшеся, видяше сирот и больничников без покоев пребывающих и толико о сем боляше сердцем, толико скорбяше душею, яко всего нужнейшее дело имяше обители строение и кое дело совершися без онаго? Кое здание монастырское создася без того? Кая келия не име того основателя? Кая сень не стяжа его художника? Кое бревно не осязася руками оного? О руки блаженныя: кто ублажит вас по достоянию?»[118] – восклицает историк Выговской пустыни.

Новая обитель была построена, но это строительство значительно подорвало силы Андрея Денисова. Здесь приключилась новая беда. Будучи по общежительским нуждам в Каргополе, Андрей со своим спутником подвергся ночному нападению разбойников. «Вдруг настречю весма борзо едущия попались злыя некакия люди и закричали недоброгласно: „Что за люди?“ Извощик же отвеща: „Выговляне“. Они же диаволом на се научени суть, крикнуша: „О тот то нам и надобен“, и бросились, аки лютыя звери на блаженнаго отца, никакия им никогда досады не учинившаго, но точию им тогда прекротко тако глаголавшаго: „Помилуйте, добрые господа, чюжестраннаго человека“. Но они убо безмилостивии никакия милости над ним не учиниша: и толико его тогда озлобиша (избили. – К.К.), яко еле жива оставиша».

Весь избитый и изувеченный Андрей Денисов, был привезен на постоялый двор, где еще долго не мог придти в себя. О происшествии узнал воевода и другие представители городских властей, которые принесли выговскому киновиарху свои соболезнования. Многие советовали подать челобитную с описанием примет разбойников для их скорейшей поимки. Но Андрей Денисов не последовал этому совету, не дал волю мстительности. Он лишь смиренно говорил: «Аще попустившему их Создателю моему тако мя за грехи моя праведно наказати: то кто аз есмь бренный, земля и пепел, восхощу противитися святей Его воли, и благодетелей толиких, и таковых, духовно мя облагодетельствовавших, буду озлобляти. Не буди ми сего никогдаже сотворити». Так это дело и осталось без всякого расследования.

Андрей же, оправившись от полученных увечий, возвратился назад в монастырь. Однако с тех пор он начал недомогать. Особенно его мучили головные боли. Удивительно! Столько раз ему удавалось избежать преследования властей, тюрьмы, пыток, несмотря на козни обличаемых им яростных гонителей древлеправославия – митрополита Иова Новгородского, епископа Питирима Нижегородского и иеромонаха Неофита. А здесь, казалось бы, по глупой случайности «весма неприличное и самое такое безделное по изволению Божию прииде». Сам ни разу никого в своей жизни не обидевший, без всякой видимой причины, ни за что он был избит до полусмерти, и нанесенные ему увечья приблизили скорую кончину: 1 марта 1730 г., в третью неделю Великого поста, настоятель Андрей Дионисьевич, князь Мышецкий, скончался в возрасте 56 лет.

Незадолго до своей кончины случилось ему быть на Лексе. Здесь юродивая Ирина Повенецкая, обладавшая даром прозорливости, предсказала ему скорую смерть. Андрей Денисов мужественно воспринял это известие, хотя и весьма опечалился. Больше всего он жалел не о своей жизни, а о тех полезных для киновии делах, которые собирался сделать. Всего же в «прекрасной пустыне» он прожил тридцать девять лет. «Все житие свое, – пишет в „Истории Выговской пустыни“ Иван Филиппов, – в сей пустыни препроводи, в добродетелех богоугодно, изучися божественнаго писания, прошед философское и риторское учение: и велий сказатель бысть словес Божиих без книги из уст свободным уча гласом всегда братию: и толь сладостно бе учение его, яко вси послушающе прилежно внимаху. На праздники же по совершении всенощных пений, простираше праздничная златоструйная словеса учения, яже хитро риторски преизобильно украшаше и всебогатно светлыми словесы, и дивными обогащаше, хитросплетенно праздники украшая, и торжественников всех возводя к веселому ликовствованию: Божия бо благодать изо уст его исхождаше тако, яко все учение его достойно было бы писанию предати: егда же о праздницех краснословная и пресладкая сотворяше беседы: тогда на конец прилагаше, нравоучения преизрядная, Златоустнаго подражая учителя: яко же он егда беседы писаше, на апостольская деяния и послания Павлова, тогда по беседах нравоучения полагаше, сладкая и душеполезная. Тако и премудрый наш учитель Андрей, на конец праздничных бесед прилагаше, дивная и зело полезная нравоучения. Ими же всякий ум жестокий, всякую нечювственную и каменную душу к Богу возводя. Тем же и язык его пресладкий, чюдеснейшии орфеовы баснословимыя цевницы показася. Не бо горы и камение привлачаше к себе, но каменосердечныя человеки, от земли на небо славно влечаше: воспоминаше бо во нравоучениях своих, вся страсти человеческия, и учаше како подобает праздновати, и каковым быти христианом, и яко не именем именоватися точию достоит, но и житием украшатися добродетелным, от грехов и страстей удалятися, и от грехопадных мест отбегати, покаянием же себе очищати, и чисто и целомудрено жити, блуда бегати, скверн плотских удалятися: и тако учением своим всех слушающих в плачь приводя, и во умиление влагая, и на покаяние согрешающыя понуждая»[119].

После смерти Андрея Денисова многим благочестивым выговцам и даже простым местным жителям были видения, связанные с его загробной участью. Так, одной женщине с Верховской реки, собиравшейся принять старообрядческое крещение, но еще находившейся в сомнениях, в Крестопоклонную неделю (воскресенье) было видение, о котором она поведала выговскому стряпчему Ивану Филиппову, находившемуся тогда в Олонце: «Видит в видении в Выговской пустыни, край Выга реки, у братскаго монастыря, зрит на монастырь. И идут с монастыря из часовни велий полк светлых и чюдных мужей, оболчены в священническия и архиерейския светлыя чюдныя одежды в великой славе и с ними множество юношей прекрасных с пением сладким ангельским умилителным идуще пояху: а посреде несоша одр на главах под покровом честно, а над одром крест трисоставный, светит великою светлостию, аки на воздусе, идяше противу одра, и после того полка другий полк братских и суземских, и отец Даниил з братиею близ того полка идяше позади, и по преди крест же несоша, с пением умилительным плачевным, и позади их третий полк олонецких христиан: а с ними стряпчей вышеписанной идяше. Такожде и тии крест несоша, с пением же умилителным, и плачевным идяху. И изшедше вси из монастыря, в восточныя врата, идяху на восток. И вышед над реку Выг, первой большей полк идяше на воздух скоро в верх к востоку, аки на некую гору ставаше, и возшедше высоко и невидими быша, а братской полк отец Даниил с прочими братиями, и суземскими жительми осташася. Такожде и стряпчего олонецкой полк остася назади: и оная жена приступи ко олонецкому полку, к стряпчему и прочим хотяше примешатися, во един полк с ними. И глаголаша оные: недостойна ты нашему полку примеситися, понеже не имееши на себе святаго крещения: она же вельми о сем опечалися и оскорбися о том, что не даша ей примеситися, ко олонецкому полку и пробудися от скорби: и пришед на вышепомянутое подворье, сказавши сие свое видение со слезами, и слышав сие стряпчей, и прочии христиане, дивишася сему видению»[120]. Как оказалось впоследствии, именно в этот день умер Андрей Денисов.

Другой человек, впавший после смерти Андрея Денисова в сомнения относительно правильности древлеправославной веры, сподобился следующего видения. После продолжительной и усердной молитвы со слезами увидел он в тонком сне «ведома себе некиим в некую полату зело пресветлу: и пришед в ню обрете отца Андреа Дионисиевича, седяща на престоле, зело пресветла лицем: и на него взирающа и весело улыбающася, а кудры сияюще на главе тако, яко не ведяще к чему от земных вещей и применити: и жезл в руце имуща, и ничесо же ему вещающа. И тако возбнув от сна своего, пребыв день той единаче сумняся о своем размышлении, и о видении соннем, помышляя что убо будет се. В другую же нощь, паки виде себе ведома неким такоже в пресветлую полату: и тако же в ней обрете отца Петра Прокопьевича, на престоле седяща, и жезл в руце держаща: и пришед к нему, он же воззрев нань, и рече: уже ты [у мене] сумняешися о благочестии. Мы с Василием Великим, с Григорием Богословом, и Иоанном Златоустым, единако веруем. Аще много станешь сумнятися о сем, будеши отлучен от церкве. И тако возбнув от сна человек той, и прииде в монастырь, и поведа общежителным видение се: прося прощения и разрешения, глаголя, яко Петр Прокопьевич, мя отлучи ради сомнения моего еже о отце Андрее Дионисиевиче»[121].

Но наибольший интерес представляет собой видение девицы Вассы Угарковой – своего рода старообрядческий «путеводитель по тому свету». После преставления отца Петра Прокопьевича, которого она очень любила, Васса накладывает на себя шестинедельный пост и усиленно молится со слезами, прося Бога, чтобы Он открыл ей посмертную участь ее духовного отца.

«И моляся в нощи и печаловашеся о сем и стояв на правиле, аки в тонок сон засну. И видит некоего к ней, благообразна и светла мужа пришедша, и глаголюща к ней, смиренным и кротким гласом не устрашая ея: «О чем ты печалуеши и стужаюши, и молиши человеколюбие Божие. Пойдем со мною, аз ти желаемое покажу». И взяв ю приведе, яко вне мира, на красное великое поле, красоты его невозможно поведати, и на оном поле древеса растут, аки насаждены, и аки песок вскрай моря, вельми прекрасны: красоты того поля и тех древес невозможно человеческими устами глаголати, или сказати, и на оном поле, многи церкви и полаты построены, с чистаго и светлаго хрусталя, вельми прекрасны, красоты их невозможно поведати, яко мню рукою Божиею сотворены. И приведе ю во едину от полат, вельми прекрасну, и созади пришед во оную полату, оныи Петр Прокопиев, и с ним пришедше, лик ангел, и пророк, и святителей, и мученик, и преподобных множество, и братских несколько братии, в великой славе светом сияюще неизреченным. И пришед воззрев виде оную Вассу, ту в полате стоящу: оная Васса поклонися ему до земли. Он же воззрев на ню радостным и веселым возрением, и глаголя ей: «О благоревностная и боголюбивая дщи; помянет тя Господь Бог за твоя труды и подвиги, во царьствии своем небесном, что ты потрудилася мене ради, и желаеши мя видети: и о сем всегда скорбиши и болезнуеши, и молиши человеколюбие Божие, и просиши у Него. И ныне исполни прошение твое Господь, смотри мое смирение; и ныне насладися красоты сея, данной ми от Господа Бога Вседержителя; и ныне скажи ми како семо прииде, еще ли во плоти, или уже разрешися соуза телеснаго». Оная же Васса, глагола ему со смирением: «Честный отче, еще аз окаянная во плоти пришла, желая видети тя, киих ты от Бога приял воздаяний; и како прошел воздушная князи, и стязатели мытарства; поведай ми честный отче, мне недостойней». Оной же Петр, глагола ей светлым и радостным гласом: «Без пакости пройдохом, и без задержания, ангельским и новых страдальцев, и мученик, и исповедник. Протопопа Аввакума, и священноиерея Лазаря, и диакона Феодора, и инока Епифания и их провождением. Что я в животе своем в пустыни живучи, по вся дни их поминал, панихидами и канонами, и молением и всегда их призывал в молитвах себе на помощь. И их провождением безнапастно и безпакостно пройдох. Токмо с единаго мытарьства, един черный велий эфиоп, хотяше мя задержати, и глаголаше: «Что ты дерзал на Лексе. И за ту твою дерзость, достоит тя зде задержати на сем мытарстве» – а проводящий мя ангел скоро удари того эфиопа скипетром своим во главу, аки вихорь. И паде аки в бездну, и благодатию всесильнаго Бога, пройдохом вся злая, и достигохом и пройдохом во врата небесная, и сретоша ны святии ангели, радующеся и веселящеся о нас, и целующе и провождающе. И вознося мя ангел на иную некую высоту, страшный дивный воздух чюдный светлый красный сияющь, красоты его и светлости невозможно усты человеческими исповедати. И издалеча показа ми престол Господень страшный, велий неизреченным светом блистающь. И аз видех неизреченную славу и светлость престола и славы величества, и на престоле седящаго Господа Славы, пад поклонихся с великою верою и умилением и слышах от престола сладкий неизреченный Божий глас, радости и веселия наполнихомся. И по гласу тому, поведоша мя оттуду в нижния страны, где мучение грешником. И вземше ангели открыша аки покров от бездны и адской пропасти. И видех тамо в бездне страшныя, и грозныя неисповедимыя муки, уготованное всем грешником на мучение, и невозможно усты человеческими исповедати и сказати страха ради и мучения. И видех в них многих грешников мучимых, и убояхся вельми и ужаснухся, и начах плакати с великим умиленным воплем, смотря на их лютость мучения. Како тоскуют и плачут и рыдают; и болезнуют неисповедимым воплем; ох увы нам и горе. А ослабляющаго и помогающаго не получают: и долго смотрех и плаках с великим плачем. И велиим страхом объят: начах оным грешником с плачем глаголати много: «Что вы бедные о гресех своих не плакали и не каялися, и не поминали смертнаго часа, и сих мук страшных?» Они же не могоша отвещати ничтоже. И виде мя вожатый ангел страхом объята и вельми плачюща, и глагола ми: «Виждь сия страшныя грозныя и неисповедимыя муки грешником блудником и прелюбодеем, и еретиком, и отступником, и в православней вере согрешившим, и не покаявшися зол своих: виждь како будут мучитися, како страждут и воздыхают, и тоскуют, и плачют, и болезнуют, а конца и помогающаго и ослабляющаго не имут получити во веки будут мучитися». Аз же вельми устрашихся, и изнемогох, и печалию объят не могох ничтоже отвещати противо.

И пойдохом оттуду на инной чюдной высокой воздух, и светлой и несказанной, светом неизглаголанным сияющий, и славою неизреченною прославлен. И познах оное место, где поклонихся престолу Господню: и приидох близше прежняго того места, токмо еще издали, и видех престол Божий сияющь, неисповедимою славою и светлостию, и на престоле седящаго Господа Бога Славы: и глагола ми водящий ангел: «Пад поклонися на престоле седящему Господу Вседержителю. Се тебе девятый день, отнележе душа твоя разлучися от тела в сий день клеврети твои, творят по тебе помяновение, и молятся о души твоей». И аз слышах и поклонихся с великою верою, престолу Вседержителя, и седящему на нем: и бысть от престола Господа Вседержителя, глас сладкий неизреченный к водящему мя ангелу: «Покажите ему вся райская праведных жилища». И аз слышах сладкий оный глас, и радости и сладости, и веселия наполнихся. И оттуду пойдохом на иной чюдной светлой воздух мню к раю Божию, и нача показовати красоту и светлость неизреченнаго рая: и видех неизреченную красоту, чюднаго неисповедимаго рая. Красоты же и сладости невозможно человеку языком сказати. Вельми возрадовахся и удивихся и забыхся на мног час: и нача ми показовати всех праведных жилища, еже уготованы от Господа Бога, пророком и апостолом и святителем и мучеником и преподобным и всем святым. Красоты же и светлости и веселия, чадо, кто может сказати и поведати. И поидох потом на иной высокой воздух чюдной и неизглаголанной, и велиим чюдным светом сияющь. И познах быти на прежних местах, где поклонихся престолу Вседержителя, и глагола мне ангел. Ныне достоит ти прийти близ престола Вседержителя Бога. И поклонитися и отведену быти повелением Господа Славы, во уготованное место: вонь же разлучися душа твоя от тела, ныне тамо в пустыни клеврети твои братия и отцы помяновение творят по души твоей, и молятся Господу Богу Вседержителю: и приведе мя близ престола страшнаго Господа Славы. И видех неизреченную славу Божию светящую неисповедимою светлостию и славою, и пад поклонихся, к самому подножию Господа Вседержителя. И слышах сладкий тонкий радостный глас Божий глаголющь: «Отведете его в место уготованное». И поимше мя приведоша на сие место в сию полату. И потом начаша садитися вси пришедшии во оной палаты за столы по чину. Многих видех и познах от братий наших отшедших от сего света, ту с ним в полатах ликующих».

Еще поведа ми он, что ему дан от Бога на служение, некий святый, а имени не упомнит, что он в животе своем всегда ему молился, на всяк день призывал его на помощь себе в молении. И видех единаго брата от сего света отшедша, имени не поведала, ту же в полате. Пред усты его висит велий страшный пузырь. И особливо его единаго посадиша ниже всех во угол. И вопроси оная Васса: «Отче честный поведай ми, чесо ради сей брат особь имеет посаждение, и необычный пузырь пред усты его велий висит?». Он же сказа, что оной человек отцу своему духовному не исповедался во всем чисто, и грех свой утаил срама ради, или забвения. Того ради быти ему тако до втораго пришествия Господня.

И потом показа ми во оной же полате одр свой златый всячески украшен, и ковер злат и венец свой. Туто же во обои стороны два одра, таковы же тако же украшены, и ковры златыя, и венцы сплетенныя от различных цветов, вельми прекрасны: оная же Васса глагола: «Отче скажи сие мне, чия сия одры близ тебе по обе стороны?» Он же глагола: «Сии одры отцев наших и ваших, Даниила и Андрея. Еще оныя во плоти, а сие им уготовано от Бога». И оная Васса смотря на оные одры вельми удивися. И усмотре подаль четвертый одр, вельми украшен, всякими пестротами, и ковер злат, и на ковре венец, аки царьский прекрасный, а чей сей одр не сказа сего, понеже оной человек еще в живых обретается. И инныя одры по полаты поставлены уготованны: и потом оный муж приведший взяв ю и поведе ис полаты, она же начат плакати и скорбети, и глаголаше Петр: «Не скорбей чадо, пойди и подвизайся добре, и зде будеши по времени». Оная же Васса поклонися ему и от того паде на землю, и прохватися аки от сна; и нача размышляти где была, и что видела, и дивяся размышляя видение целую седмицу. И сказа сперва отцу духовному, и малым людем, яко от иного видение, а не от себе. А после сказа и от себя. И по некоем времени оная Васса преставися с миром о Господе»[122].

«Видение» девицы Вассы было очень популярно на Выге. Оно неизменно включалось не только в Житие Андрея Денисова, но и в отдельные сборники, бережно переписываемые от руки.

На погребение киновиарха собралось около двух тысяч человек. Были здесь не только насельники общежительства и скитов, но и крестьяне окрестных деревень. На смерть Андрея Денисова по образцу древней стихеры был написан удивительный духовный стих, в котором от лица всей Церкви выражалась скорбь выговцев о потере своего пастыря и выдающегося духовного учителя:

Придете, помянем вси Андрея премудраго,

Его же ко гробу вчера жалостно проводихом,

Его же присно церковь у пустыни умилным гласом просит:

«Дай же ми, пустыни, сего сладкаго, устробы моея любезнаго сына,

Не вем убо ныне, кому законы моя вдати,

Дай же ми, пустыни, сего сладкаго, власти моея крепка правителя,

Его же не одолеша противных стремления никогда же,

Дай же ми, пустыни, сего сладкаго, законов моих непреступна хранителя,

Его же аз крещением породившая,

Зрящи во гробе темне затворена,

Умилно матерски кричащи, плачю:

Увы мне, любезныи сыне мой,

Увы мне, свете мой, утробы моея сладкое утешение,

Истину бо о мне Исаия прорече:

Оставлена будет дщи Сионя, яко сень в винограде

И яко овощное хранилище во вертограде,

И того ради оружие печали проиде мою утробу,

Но надежда радости хотящаго ти быти

В последнии день воскресения, плачь мой в радость преложи.

Поминаю тя, Андрее любимыи мой,

Жалею о тебе, сыне возжеленныи мой,

Заповедую всем христианом

Память твою творити на всяко лето, сладчайшии мой».

Мы же почитаем того преставление.

Впоследствии память о первом киновиархе бережно сохранялась на протяжении всей истории Выга. Сочинения его (а их было около 200) переписывались, изображения его помещались на книжных миниатюрах и настенных рисованных лубках. Андреем Борисовым в 1770-е гг. было написано Житие Андрея Денисова, примерно тогда же Иваном Антоновым была составлена ему служба. С годами первый киновиарх стал восприниматься не просто как символ славы Выгореции, но и как ее небесный покровитель.

«Мамаево разорение»

Увы наш прекрасный рай!

Прелюбезный и драгий скит!

Нам в тебе не быти,

Святыя службы не стояти,

Такия радости не видати,

Духовных песен не певати.

Старообрядческий стих «Разорение скитов»

Выговская поморская пустынь стала «культурной столицей» старообрядчества. Сюда приезжали паломники со всей России, иные – чтобы остаться навсегда. Безусловно, расцвет духовной жизни пустыни приходится на годы киновиаршества Андрея и Семена Денисовых. Но и после их смерти жизнь в северной обители не остановилась, продолжая идти своим чередом.

Новое поколение настоятелей пустыни (Иван Филиппов, 1740—44; Мануил Петров, 1744—59; Никифор Семенов, 1759—74; Алексей Тимофеев Киселёв, 1774—80) открывает новый период в истории Выга. Он характеризуется, с одной стороны, дальнейшим подъемом хозяйственной деятельности и укреплением материального благосостояния обители, а с другой – некоторым упадком нравов, обмирщением, как это ни прискорбно, неизбежно сопутствующим материальному процветанию. Здесь является новое искушение: бывший житель Выговской обители Иван Круглый пишет на выговцев клеветнический донос, содержавший столь серьезные обвинения, что была создана специальная следственная комиссия, проработавшая шесть лет (1739—44). Над Выговским общежительством нависла угроза закрытия. Чтобы этого не произошло, выговцы были вынуждены принять моление за царя (до этого на Выге за царя не молились). Подобный компромисс с «антихристовой» властью вызвал недовольство у некоторых радикально настроенных пустынножителей и привел к расколу: в 1737 г. несогласные во главе со старцем Филиппом покинули Выгорецкую киновию и основали новое беспоповское согласие, позже получившее название филипповского.

С приходом на Выг Андрея Борисова связан следующий период в истории пустыни. На годы его киновиаршества (1780—91) приходится новый взлет в духовной жизни Выговского общежительства. Начинается возрождение обители и обновление ее традиций. В этот период возрождается традиция торжественного поминовения первых киновиархов и почитания здравствующих наставников, развиваются различные формы почитания благодетелей, оказывавших существенную поддержку обители (одними из самых крупных благотворителей стало семейство петербургских купцов Долгих), пишутся жития основателей пустыни. Именно в эти годы наступает самый настоящий расцвет выговских художеств – вырабатывается собственный, «поморский» стиль во всех видах искусства: в иконописании, медном литье, книгописании, рисованном лубке, резьбе по дереву, вышивке. Деятельность Андрея Борисова по духовному возрождению Выговской пустыни была продолжена его преемниками Архиппом Дементьевым (1791—1809), Кириллом Михайловым (1809—25) и Петром Ивановым (1825—30).

Однако уже с 1825 г. началось печально знаменитое для русских старообрядцев царствование Николая I. Солдафон, «воспитанный под барабаном» и всерьез считавший, что Евангелие на церковнославянском языке могут понимать только священники, решил взять на себя задачу по устранению всякого инакомыслия в России. «Николай был „миссионером на царском троне“, как Нерон – артистом. Он занимался больше совращением старообрядцев в единоверие, чем государственными делами, совращением принудительным, насильственным, разорительным и гибельным для всей страны. С этой целью он даже лично разъезжал по старообрядческим посадам и слободам, как заправский миссионер, который с большим успехом мог вести это дело, получая за это каких-нибудь сто рублей в месяц. Миссионерство Николая обходилось стране в миллион раз дороже. Этот царь вошел в историю старообрядчества как жестокий и безудержный гонитель древлеправославных христиан»[123].

Со стороны властей последовал ряд карательных мероприятий, которые в конечном итоге закончились полным разгромом Выга. Поражает та целенаправленность и планомерность, с которой уничтожали этот выдающийся памятник русского духа. Хотя в это время у руководства Выговской пустыни стоял известный и авторитетный деятель Федор Петрович Бабушкин (настоятель в 1830—42 гг.), однако те драконовские меры, которые применяло по отношению к староверам правительство Николая I, лишали обитель не только возможности развития, но и просто сохранения существующего положения. Выг душили и экономически, и духовно. Так, для борьбы с Выгом уже в 1828 г. была специально создана Олонецкая епархия с центром в Петрозаводске, а в 1829 г. – Олонецкая духовная семинария, уделявшая особое внимание подготовке миссионеров, которые в первую очередь должны были «просвещать» не местное языческое население, но «невежественных раскольников».

А вскоре после поездки чиновника Хомутова по Олонецкой губернии (1835) гонения уже переходят в репрессии. Выговских поморцев сравняли в части землевладения и налогообложения со всеми казенными крестьянами. С часовен сняли колокола. Еще в 1828 г. было запрещено пополнение старообрядческих монастырей и селений путем приписки людей в ревизию, а в 1836 г. выговцам запретили именоваться отдельным обществом и приобретать на свое имя недвижимость. В 1837 г. запретили принимать беспаспортных и приходивших из других губерний, в 1838 г. была запрещена переписка, распространение и продажа книг выговского письма. В 1839 г. были ликвидированы все пустыни и пашенные дворы, кроме Данилова и Лексы. Численность общины сократилась до 800 человек. В 1844 г. на Выг переселили 53 крестьянские семьи из Псковской губернии, которые были «известны любовию к православию (новообрядчеству – К. К.) и тверды в вере», то есть пытались спровоцировать открытый конфликт.

Наконец, последний удар по монастырю был нанесен в 1854—56 гг. В 1854 г. Министерство внутренних дел предписало олонецкому губернатору все молитвенные здания, построенные в Данилове и Лексе между 1722 и 1809 гг., сломать, так как они «пришли в ветхость», а по существовавшему тогда закону ремонт этих построек был запрещен. В 1855 г. «записные» старообрядцы были высланы по месту приписки, а Данилово и Лекса обращены в селения государственных крестьян, с открытием в каждом селении прихода господствующей церкви. В апреле 1856 г. были закрыты и запечатаны столовые-моленные на женской улице на Выгу и на мужской улице на Лексе. 7 мая 1856 г. была запечатана Выговская Богоявленская соборная часовня, а 3 июня 1857 г. – Лексинская Крестовоздвиженская соборная часовня, при этом книги, иконы и богослужебные принадлежности частично были конфискованы, а частично уничтожены. Писатель В. Н. Майнов, посетивший руины бывшей «Выгорецкой Лавры» во второй половине XIX в., передает со слов очевидцев чудовищные подробности «мамаева разорения»: «Посреди ограды стояла высокая колокольня с часами, а бок о бок с нею и главная часовня, которую не захотели разорить, а напротив того порешили оставить в назидание, – устроивши в ней православную церковь. Тут-то подле этой часовни и происходил главный погром: тут и били, и секли, и обливали холодною водою упорствующих, отсюда заставили батожьем большака (настоятеля. – К. К.) вынести ключи властям предержащим и т. п. Около 3000 рукописей было сожжено на площадке перед часовней этими новыми варварскими полчищами Омара; массы изрубленных и исковерканных икон подверглись той же участи, причем однако драгоценные каменья и богатые ризы все тщательно сдирались и затем уже никогда и не являлись на свет Божий»[124]. От некогда знаменитой Выгорецкой библиотеки осталось лишь 286 печатных и рукописных книг. Сожжены были и все хозяйственные книги – целый короб разных писем и записок, которые могли бы оказаться поистине бесценным материалом по истории Выго-Лексинского общежительства…

Все эти меры, по словам губернских чиновников, чуть не привели к волнениям среди старообрядцев, но так как их осталось слишком мало, то дело ограничилось «одним прискорбием». Позже миссионер господствующей церкви Д. Островский писал: «Несомненно, что разгром пустыни сопровождался тою жестокостью, которая всегда отличала наших низших исполнителей высоких приказаний…»[125] Двадцать лет спустя после разорения очевидцы тех событий рассказывали любознательному путешественнику, как «издеваясь над почтительной памятью к усопшим братьям у оставшихся в живых, власти распахивали выговское кладбище, как ломали иконы и жгли рукописи… на глазах у их почитателей, как засекли насмерть («говорят, она денька через два-три померла») старицу Ирину Полтеву за то, что она уманила в лес монастырское стадо, как «княжик» – жандармский офицер, принимавший участие в разореньи…, на смерть зашиб другую старуху «каблучком», нетерпеливо требуя показать пруд, куда, по его сведениям, скитницы «швыряли живьем» рожденных ими младенцев (пруд, рассказывали выговцы, спустили и кости нашли, но только собачьи)»[126].

После 150 лет своего существования «лавра, процветшая в северных странах», пала. Однако в самый разгар «даниловского погрома» в Петербурге происходит событие, которое не может не заставить задуматься, – неожиданно умирает «царь-ирод», император Николай I (18 февраля 1855 г.). Невольно напрашивается историческая параллель: вслед за падением Соловецкого монастыря (1676) внезапно умирает царь Алексей Михайлович, затеявший авантюрный «греческий проект» и принесший в жертву своему капризу жизни сотен тысяч русских людей. Вслед за разгромом полноправной преемницы Соловков, Выговской киновии, столь же внезапно умирает наследник и продолжатель дела царя Алексея Николай I, прославившийся своими жестокими гонениями на старообрядцев. Умирает (историки высказывают мысль о самоубийстве), когда позорный исход и бессмысленность затеянной им за освобождение Константинополя Крымской войны (продолжение все той же авантюры его пращура) становится для него окончательно очевидной. Становится очевидной и бессмысленность войны с лучшей частью своего народа, старообрядцами, этими «руссейшими из русских», всегда являвшимися горячими патриотами своей Родины и хранителями ее старины. Итак, круг замкнулся… Поистине: «Господь не замедлит и не потерпит… доколе не истребит сонма притеснителей и не сокрушит скипетров неправедных» (Сир. 35, 19)!

Предпринятый николаевским правительством «даниловский погром», получивший в народе название «мамаева разорения», нанес непоправимый урон не только экономическому и культурному развитию Заонежья, но, несомненно, и всей русской культуре. Хотя в конце 1850-х – в 1860-е гг., уже в царствование Александра II, последовало кратковременное возрождение Выговского общежительства, в дальнейшем оно так и не смогло оправиться от нанесенного ему удара, так что проезжавший по этим местам в конце века поэт К. К. Случевский мог записать в своих путевых заметках: «От Данилова и Лексы не осталось более и тени… Это теперь почти такой же миф, как и онежский водяной царь…»[127] Сегодня на месте Выговского общежительства никаких следов бывших поселений не сохранилось.

Однако, несмотря на столь печальный конец, Выговское общежительство, положившее начало поморскому согласию, спустя годы и десятилетия после своего разгрома продолжало осуществлять «посмертное» (духовное и культурное) влияние на жителей Русского Севера. И не одного только Севера. Настоятели пустыни всегда заботились о распространении своего учения и основании общин в различных районах России. Подворья Выговского общежительства имелись в Петербурге, Архангельске, поволжских городах… Цепочка этих подворий протянулась от Верхокамья через Урал (Таватуй, Невьянский завод), Кошутскую пустынь на реке Тавде, Тобольск, Ишимские степи в Сибири – вплоть до Алтая. Поморцы со всех частей Российской империи именно на Выгу старались заказывать заздравные молебны и заупокойные службы по своим родственникам. Так, в дошедшей до наших дней «Росписи панихидам», совершавшимся в Выговских часовнях в конце XVIII – начале XIX вв., записаны целые семьи староверов из Москвы, Петербурга, Ярославля, Рыбинска, Петрозаводска.

Об огромном нравственном влиянии староверия на русскую жизнь уже упоминавшийся выше немецкий путешественник барон А. Гакстхаузен писал: «Староверы представляют собой кристаллизацию древнерусских начал… Кто хочет изучать характерные черты великороссов, тот должен изучать их у староверов… Староверы вообще имеют более простые нравы: они трезвее, положительнее прочих русских поселян. Можно положительно сказать, что чем ближе стоят русские крестьяне к староверам по нравам, одежде, привычкам, тем они лучше. Как скоро русский поселянин получает лоск полуобразованности, сбривает бороду, меняет костюм, строит дом в новом вкусе и т.д., ему перестают верить и он делается обыкновенно негодяем»[128].

Что касается культурного влияния Выга, то оно продолжало оставаться определяющим практически для всех беспоповских течений старообрядчества и после того, как общежительство утратило роль идейно-организационного центра. Знакомство с богатейшим культурным наследием Выговской поморской пустыни оказало несомненное влияние и на «большую» русскую культуру. После «Мамаева разорения» памятники культуры, созданные староверами Выга (иконы, книги, рисованные лубки), во множестве разошлись по всей России и осели в библиотеках, музеях, частных коллекциях. Разгромленный физически, Выг взял духовный реванш: с середины XIX в. начинается самое настоящее увлечение древней русской культурой в слоях «образованного общества». Русский стиль в архитектуре, музыке, живописи, наконец, в быту постепенно входит в моду. Но это было не просто поверхностное увлечение. К проблемам русской культуры, русской истории, национальной идентичности обращаются отечественные философы. Глубокий интерес к выговскому наследию проявляли такие русские ученые и писатели, как Е. В. Барсов, А. С. Пругавин, Н. С. Лесков, П. И. Мельников-Печерский, В. Н. Майнов, В. Г. Дружинин, Ф. А. Каликин, Д. С. Мережковский, Д. В. Философов, М. М. Пришвин, Д. С. Островский, М. А. Кузмин, А. М. Ремизов, Н. А. Клюев, Б. В. Шергин и многие другие. Оценить истинный масштаб воздействия достижений выговцев на русскую культуру еще предстоит в будущем.

Глава 3. Преображенские патриархи

«Имеяи ум, да сочтет число зверево…»

Как во римской будет власти —

Злый антихрист народится,

Народится и воцарится.

Он пустит свою прелесть

По всей области вселенней,

Разоставит он свои сети

По всему миру крещеному,

Он исходит и прельщает,

В свои сети уловляет.

Старообрядческий стих об антихристе

Чудовищные гонения, невозможность собираться вместе для выработки единого соборного мнения со временем привели к тому, что старообрядцы стали разделяться на толки, или согласия. Особенно остро стоял вопрос о священниках. После расправы над епископом Павлом Коломенским весь русский епископат, устрашенный его участью, оказался на стороне реформаторов. Правда, некоторые епископы, как, например, Макарий, митрополит Новгородский (ум. в 1663 г.), или Маркелл, архиепископ Вологодский (ум. в 1663 г.), в душе были против никоновской «реформации», но вместо открытого выступления они предпочитали своего рода саботаж, затягивая проведение реформ в своих епархиях и рассылку новопечатных книг по приходам. Лишь епископ Вятский Александр, хотя и подписавший постановление собора 1656 г., впоследствии дерзнул открыто выразить свое несогласие с реформами – когда Никон уже самовольно оставил патриарший престол и отношения между бывшим патриархом и царем Алексеем Михайловичем стали весьма напряженными. Епископ Александр собирал материалы для обличения никоновских реформ, проводил большую кропотливую работу по сличению книг дониконовской печати с новопечатными (эти материалы широко использовались впоследствии старообрядческими писателями), а в 1663 г. направил царю пространное послание, в котором обличал Никона и затеянную им книжную «справу» (видимо, тогда он всерьез считал, что реформа – исключительно никоновская «затейка»). Однако на соборе 1666—67 гг. картина стала окончательно ясной, и епископу Александру не без давления сверху пришлось отказаться от своих обвинений и признать постановления «разбойничьего» собора. К чести епископа нужно сказать, что он не долго задержался на своем месте – 8 января 1674 г. он сложил с себя управление Вятской епархией и удалился на покой в Николо-Коряжемский монастырь, где принял схиму с именем Андрей и до самой своей смерти в 1678 г. каялся «о прежнем своем поползновении».

Со смертью Александра Вятского епископов-староверов не осталось, следовательно, новых священников рукополагать было уже некому, а старые постепенно умирали. Неизбежно возникал вопрос о дальнейшей судьбе Русской Церкви. Собственно, поиски ответа на этот вопрос и привели к разделению в старообрядчестве. Часть ревнителей старой веры пришла к выводу, что с 1666 г. (дата злополучного собора, предсказанная в авторитетной для старообрядцев «Книге о вере») в мире воцарился антихрист и настали последние времена, а как следствие этого – священство лишилось благодати и некоторые церковные таинства безвозвратно утрачены. Следовательно, исповедники истинной православной веры должны бежать от мира в глухие, безлюдные места, беречься его соблазнов и, сохраняя себя в чистоте и непоколебимой преданности старине, дожидаться Страшного Суда. Это мировосприятие стало основой общества староверов, не имеющих священства и получивших название «беспоповцев».

Но была и другая часть староверов, которая, признавая, что с никоновской «реформации» официальная церковь отошла от истины, все же сочла возможным (после совершения соответствующего чина, «исправы») принимать от нее священнослужителей в сущем сане. Такую практику впервые ввел на Ветке священник Феодосий, приняв в 1695 г. (видимо, из родственных чувств) своего брата Александра, рукоположенного уже по новым книгам. Это направление условно стали называть «беглопоповским» (или просто «поповским»).

Вместе с тем, примерно до середины XIX в. в некоторых старообрядческих согласиях еще жива была вера в то, что где-то существует истинное священство и сохранилось православное царство – так появились легенды о Беловодье и невидимом граде Китеже. Староверы различных согласий принимали участие в совместных соборах, обсуждавших проблемы поиска архиереев, и даже предпринимали экспедиции на Восток и Балканы. Эти поиски продолжались около 150 лет, но – увы! – никаких положительных результатов не принесли.

Со временем, в результате разделения как по различным церковным вопросам, так и в силу внешних причин, в старообрядчестве образовалось несколько десятков согласий. Из беспоповцев наиболее влиятельными были поморское согласие (о поморцах, духовный центр которых находился в Выговской пустыни, речь шла в предыдущей главе). Впоследствии от него отделилось филипповское согласие, названное по имени его основателя Филиппа, бывшего стрельца. В псковско-новгородских землях возникло федосеевское согласие, основанное Феодосием Васильевым. Последователи филипповского и федосеевского согласий были особенно непримиримо настроены по отношению к существующему строю и вели строго аскетическую жизнь. В керженских непроходимых лесах в конце XVII в. зародился также нетовский, или спасовский толк, проповедники которого учили, что раз в мире нет ни православного священства, ни таинств, ни благодати, то спасение можно получить только уповая на Спаса (Исуса Христа). Позже этот толк разбился на несколько менее многочисленных согласий: глухую нетовщину, поющую нетовщину, рябиновщину, самокрещенцев, или бабушкино согласие, дырников и другие. Известен также бегунский, или страннический, толк, основанный в конце XVIII в. беглым солдатом Евфимием, призывавшим верующих ради спасения душ на «вечное странство». Евфимий выступал против императора, которого считал представителем царства антихриста, а также против частной собственности и социального неравенства.

Из беглопоповцев со временем выделились единоверческое (соединившееся с господствующей церковью), австрийское (или белокриницкое) согласия, беловодская и новозыбковская иерархия. В середине XIX в. от беглопоповцев отошли часовенные, названные так потому, что из-за отсутствия священников грамотные уставщики-миряне вели у них богослужение, крестили, исповедовали и причащали верующих в часовнях. Тем самым они практически перешли на беспоповскую практику ведения церковной службы.

Однако между некоторыми из этих согласий и толков разница была настолько мала, что небольшие согласия при наступлении более благоприятных времен достаточно быстро сливались с крупными. Видный деятель староверия XX в. М. И. Чуванов писал по этому поводу: «Разделения в староверии еще существуют, но в литературе они раздуты до громадных размеров, благодаря писаниям миссионеров официальной церкви, старавшихся доказать упадок ревнителей древлего благочестия. За годы гонений и исповедания древлеправославной традиции выработался единый облик, схожий внешне и внутренне, тип христианина-старовера с общим взглядом на мир и на свое место в истории человечества. И это единство отразилось в литературном творчестве, в быту, в иконописании, в хозяйственной деятельности»[129].

Старообрядцев часто упрекают в «обрядоверии», в приверженности к «ритуалу» и «букве», которые они якобы превозносят в ущерб «духу» и «мысли». Однако эти обвинения, как правило, исходят от людей, имеющих весьма отдаленное представление не только о том, что такое старообрядчество, но и о том, что такое религия вообще. Наоборот, если мы всмотримся внимательнее в старообрядческую полемическую литературу, создававшуюся на протяжении двухсот пятидесяти лет, то увидим в ее памятниках такую свободу богословско-философской мысли и творчества (при твердости выработанного ритуала и неприкосновенности буквы Священного Писания), о которых казенное богословие синодального периода не могло и мечтать. Об этом очень хорошо сказал такой глубокий знаток истории религий, как П. А. Флоренский. «Исследователи религии обычно ссылаются на Индию и Грецию в доказательство, что при строгом ритуализме и даже при наличности откровенного писания (Веды) и предания (Упанишады) возможен был самый широкий простор богословско-философской мысли и что даже твердость ритуала есть своего рода залог терпимости и свободы умозрения, – ибо ритуалом и писанием ужé обеспечивается религиозное единство. Шесть взаимоисключающих главнейших систем философии в Индии одинаково опирались на авторитет Вед… Но и возле нас есть религиозная среда, в которой можно усмотреть нечто вроде Индии: это старообрядчество. Крепко держась неприкосновенной буквы обряда и Писания, оно допускает весьма широкую свободу понимания – и этим старообрядчество живо и глубоко – в полную противоположность нам, „православным“, в среде которых можно и почти стало должным игнорировать богослужение и тем более обряды и устав жизни, сомневаться в подлинности Писания и не считаться ни с канонами, ни с житиями святых, ни с святоотеческим преданием, – но для которых обязателен кодекс семинарско-позитивистического жизнепонимания и интеллигентски-нигилистического духовного уклада. Можно, даже епископу, отрицать пресуществление в окружном послании к духовенству своей паствы, но нельзя усомниться в ричле-гарнаковском нигилизме»[130].

С другой стороны, разделения в старообрядчестве никогда не возникали, что называется, «на пустом месте». Как верно отмечает В. Г. Сенатов, «в старообрядчестве нельзя заметить ни одного такого учения, которое не проникало бы до самых народных глубин и которое возникало бы случайно, в кабинете или каком-либо подобии его. Здесь нет таких образованных людей, которые всем своим существом, всеми силами, мыслями и чувствами не жили бы народною жизнью и мыслью до мельчайших их проявлений. Нет и такого учения, зерна которого не были бы засеяны в самом народе. Старообрядчество не раз, а тысячи раз всколыхивалось, по-видимому, новыми положениями и новыми учителями. Но эта новизна – только кажущаяся. Учения эти уже давно зрели в народной мысли и временами то там, то здесь вспыхивали более или менее яркими блестками. Учителя эти, нередко прославившиеся как новаторы, имели много предшественников, часто в лице неизвестных и незаметных людей. Новые учения, даже из тех, которые всколыхивают целые согласия от первого человека до последнего, навсегда воплощаются в книжную жизнь, получают литературную формулировку, чаще они перестраивают все общество от верха до низа, дают ему совершенно новое содержание. Учителя, даже из тех, которые сокрушают старые согласия и основывают новые, не всегда свои учения облекают в книжную форму, чаще они перестраивают общественную жизнь и мысль исключительно устным словом и практическою деятельностью, все время живя в народе, в живом соприкосновении со всеми своими сообщественниками. В старообрядчестве живет, чувствует, мыслит и действует весь народ; юноши и старцы, девушки и женщины, бедные и богатые, – все по своим способностям и силам участвуют в общей жизни, в общем движении, все они воспринимают учения и участвуют в усвоении и переработке их, никто из них не лишен права высказать новую мысль и никто не будет оскорблен невнимательным молчанием только потому, что он бедный или незнатный человек»[131].

Итак, спор об антихристе всколыхнул все старообрядчество. Нужно сказать, что апокалипсическая литература еще со времен Крещения Руси стала излюбленным чтением русского христианина. Апокалипсические темы неоднократно затрагивались и разрабатывались в оригинальной древнерусской литературе, опиравшейся на традиции святоотеческой мысли. Святые отцы называли антихриста «змием», «зверем», «львом», «врагом», «губителем», «диаволом», «сатаною», «бесом преисподним», «сопротивником» и «супостатом», «человеком греха и беззакония», «мерзостию запустения», «сыном погибельным», «злым вождем», «агнцем неправедным» и прочими подобными именами. Этот враг, по предсказаниям, будет человеком, родившимся «от девицы нечистыя, жидовки сущия, от колена Данова» (по другим источникам – из колена Иудина). Антихрист присвоит себе великую власть, причем сначала явится тихим, разумным, чистым и милосердным, и прельстит иудеев, которые примут его за Мессию. Но на самом деле он будет противиться Христу, пытаться истребить христианство. По словам святого апостола Павла, «откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Сол. 2, 4). На обличение антихриста Господом будут посланы Енох, Илия и Иоанн Богослов, и благодаря им многие уверуют в Истинного Бога. Однако Илия и Енох по повелению антихриста будут убиты. Предсказывается, что часть евреев также будет обращена Илиею и Енохом в веру Христову, но многие из них примут антихриста.

Согласно книге пророка Даниила, царство антихриста будет длиться три с половиной года. Конец же его описан у апостола Павла: « [его же] Господь Исус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего» (2 Сол. 2, 8), и у Иоанна Богослова в Апокалипсисе: «И схвачен был зверь и с ним лжепророк… оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою» (Откр. 19, 20). По толкованию святого Андрея Кесарийского, «два же сия (антихрист и лживый пророк – К. К.) в нетленнем телеси, по испраздненном ею от Бога могутстве, огневи геенскому предаетася, яже има будет смерть и убиение Христовым повелением».

С антихристом связано известное число, о котором святой апостол Иоанн Богослов пишет: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр. 13, 18). Некоторые под этим числом понимают время пришествия антихриста – 1666 год, предсказанный «Книгой о Вере», год печально знаменитого «разбойничьего» собора, окончательно осудившего старые обряды и проклявшего всю многовековую традицию русской святости. Многие пытались угадать имя антихриста или связать с его числом имя какого-либо противника православия. Используя на разные лады буквенную запись чисел (а иногда обходясь и без нее), антихристом именовали римского папу, императора Нерона, патриарха Никона, российских императоров (особенно Петра I), Наполеона I и прочих. Одним из самых последних «антихристов» такого рода был назван в 1985 г. М. С. Горбачев.

Разделение старообрядцев на поповцев и беспоповцев отчасти было вызвано различным пониманием природы антихриста. Если поповцы, будучи грубыми буквалистами, придерживались дословного понимания текстов пророчеств, ожидая появления «чувственного», то есть физически реального антихриста в будущем, то беспоповцы оставались верными традиции символического понимания Священного Писания и доказывали, что антихрист уже царствует. При этом беспоповцы разделились на две группы: одни отождествляли его с верховной властью государства Российского, понимая антихриста вполне «чувственно» (странники и часовенные), другие пытались толковать конкретные указания, содержащиеся в пророчествах, в иносказательном, «духовном» смысле (поморцы). Со временем среди беспоповцев наибольшее распространение получили именно эти, последние, представления о том, что антихриста надо понимать в «духовном», «приточном» смысле. Согласно этому толкованию, антихрист есть отступление от веры, ересь и беззаконие, нечестие и даже прибавление лишнего «И» к имени Господа Исуса Христа. Антихрист пришел на Землю во время раскола Русской Церкви (1666 г.) и царствует с тех пор. Рождение же его от «девицы нечистыя, жидовки сущия» перетолковывалось как происхождение ересей и еретиков от еретической церкви. Так же истолковывалось и грядущее пришествие Илии, Еноха и Иоанна Богослова: «чувственный» Илия уже пришел в лице св. Иоанна Крестителя, а «духовный» Илия означает посылаемых Богом ревнителей истины, обличающих ложных христиан; при этом все истинно верующие означают «духовного» Еноха. Про св. Иоанна Богослова говорится, что его грядущее пророчество означает уже написанные им творения, а его пришествие – догматическое богословие…

В Поморье учение о пришествии антихриста в мир проповедовал черный диакон Игнатий Соловецкий. Он утверждал, что в мире уже воцарился антихрист и его слуги, «угодник любимый – Алексей и советник его лукавый – Никон», и что господствующая церковь – это не церковь, а «лукавое сонмище и ересям всеприятелище, римскому костелу соединение». Подобных же взглядов придерживались впоследствии и выговские отцы.

Почти одновременно с поморскими учителями появились борцы за церковную старину и в псковско-новгородских пределах. Так, нам известно о проповеди в этих землях некоего священноинока Илии (из Крестецкого Яма, из церкви святого Никиты, епископа Новгородского), скрывавшегося от гонений в лесных пустынях. Его преемником стал священноинок Варлаам, который «прежде бяше протопоп славнаго града Пскова, соборного храма Святыя Троицы», а затем принял постриг в Псково-Печерском монастыре. С началом Никоновых «новин» отец Варлаам ушел из монастыря и поселился в пустыне, убеждая местных жителей твердо стоять в древлеправославной вере и не принимать церковных реформ. За это он был схвачен и доставлен в Москву. Но ни жестокие пытки, ни предложение архиерейского сана не смогли поколебать Варлаама в его стоянии за старую веру. Тогда мучители, видя тщетность своих усилий, сожгли его в срубе (по указу патриарха Иоакима) в Клину, в 1685 г.

Проповедь отца Варлаама подхватили его ученики – выходец из великолукских купцов Иоанн Дементьев (в древлеправославном крещении Карп), новгородский дворянин Димитрий Хвостов и житель Яма Крестецкого Василий Лисицын. Но и их всех ожидала участь учителя. Димитрия Хвостова и с ним еще тринадцать человек новгородских староверов (причем не только мужчин, но и женщин) привели к осмоленному срубу. Среди них была девятилетняя девочка, которая оказалась в тюрьме вместе со взрослыми. Архиерейским приставам, руководившим сожжением, стало жаль ребенка, и они велели задержать ее. Сруб запылал. Девочка стала рваться к своим, но ее не пускали, пытаясь отвлечь ласковыми словами и обещая удочерить. Она не слушала, и тогда державшие девочку, желая напугать, отпустили ее, сказав при этом: «Если не хочешь оставаться с нами, иди в огонь, только глаза не закрывай!» Девочка трижды перекрестилась и смело бросилась в огонь…

В 1690-е гг. среди деятелей староверия Новгородской земли громко и отчетливо прозвучал голос «преславного и досточюдного учителя» Феодосия Васильева: «Антихрист царствует в мире ныне, но царствует духовно в видимой церкви… Все таинства ее истребил и всякую святыню омрачил». Это положение легло в основу нового беспоповского согласия, которое объединило тысячи исповедников старой веры в псковско-новгородских землях и стало впоследствии одним из самых многочисленных согласий в русском старообрядчестве.

«Чюдный учитель Феодосий…»

«Бяше муж остроты чудныя, ума скоропостижнаго, смысла многоплоднаго, яко зело мало даде сна своима очима и векома дремания. Желательнее ему бяше пищи и пития божественных словес прочитание. Сладостен бяше во утешении, разумнословесен в поучении, зело благоприятен в увещании».

Житие Феодосия Васильева, основателя феодосиевскаго согласия, написанное сыном его, Евстратом

Выдающийся проповедник староверия в Новгородской земле Феодосий Васильевич происходил из древнего рода князей Урусовых. Его дед, Евстратий Урусов, будучи еще молодым, во время разорения поляками Москвы был взят в плен, где провел целых шестнадцать лет. Вернувшись из плена, он обнаружил, что родители его уже умерли, а дом сгорел. Не пожелав оставаться в Москве, где все вызывало печальные воспоминания, Евстратий отправился в новгородские пределы и осел там, поселившись в селе Морозовичи, у реки Мсты. Здесь, при церкви св. Николы Чудотворца стал он служить, «понеже любяше убо зело церковное благолепие, и премного искусен бяше чтению и пению церковному». Своими глубокими познаниями и природным умом он снискал себе среди местных жителей высокий авторитет, а здешние «благородные дворяне» Трусовы, Третьяковы и Нащекины не раз приглашали его к себе для душеспасительных бесед. Желая удержать его на новом месте, они стали всячески уговаривать его жениться и обзавестись семьей. «Он же законом брака жену поем, и дети с ней породи».

Один из его сыновей, Василий, был рукоположен в священники и служил при церкви св. Никиты Новгородского в Крестецком Яме. Когда над Россией разразилась никоновская «реформация», отец Василий Евстратьевич, «гонения и мучения страхом содержим», не решился выступить открыто и покорился церковным начальникам, но в душе «новин» не принял и «живя тамо, не вмале скорбяше о возмущении церковном, от Никона патриарха сотворенном». Несмотря на строгие предписания, исходившие от церковного чиноначалия, он не только не преследовал сторонников старой веры, но и часто покрывал их.

Через некоторое время отошел в мир иной старец Евстратий, а вскоре за отцом последовал и Василий, оставив после себя жену и трех сыновей, «младостию цветущих»: Феодосия, Леонтия и Георгия. Трудно пришлось поповской вдове с тремя детьми. Старшему, Феодосию, который родился в 1661 г., приходилось тянуть на себе все хозяйство. С малых лет, обученный отцом славянской грамоте и богослужебному уставу, Феодосий не раз помогал ему проводить службы в церкви. Вот и теперь, когда приход овдовел, надо было кому-то служить в Крестецком Яме. Феодосий рано женился (нужна была хозяйка в доме!), и прихожане, ранее избравшие в попы Василия Евстратьевича и искренне жалевшие его семейство, стали настаивать на том, чтобы и сын пошел по стопам отца. Феодосий же тому противился. Тогда прихожане, «поемше его нуждею», повезли к митрополиту Корнилию в Новгород, чтобы тот рукоположил Феодосия в священники. Корнилий, увидев, что кандидат еще слишком молод, в священники рукополагать его пока не стал, а рукоположил только в дьяконы и отправил домой.

В первые годы своего служения молодой дьякон показал себя ревнителем никоновских реформ и даже угрожал жестокими преследованиями тем староверам, которые не желали подчиняться церковным властям и не являлись к службе. Однако здесь произошло чудо: ярый гонитель христианства Савл превратился в его ревностного защитника апостола Павла. После бесед с некими «боголюбивейшими мужами», открывшими перед ним всю пагубность никоновских «новин» и лживость возводимых на староверов обвинений, Феодосий резко переменил свое отношение к старой вере. Перемена, произошедшая в нем, была настолько сильной, что он не смог более оставаться в патриаршей церкви и честно признался в этом перед избравшими его прихожанами. В 1690 г. он публично отрекся от дьяконского сана, открыто заявив, что «по новоизложенным догматам в новопечатных книгах не возможно отнюдь спасения получити, возгнушася убо и крещения и прочих таинств, действующих от никониан, под благословением пяти перстов, чрез литеры в новопечатных книгах преданных Николаем Малаксом развратно (имелось в виду так называемое именословное перстосложение для священнического благословения, заимствованное Никоном у современных ему греков)».

В подтверждение своих слов Феодосий, крещеный в младенчестве уже по новым книгам, принял древлеправославное крещение «от некоих правоверных христиан» и был наречен Дионисием, тем самым окончательно разрывая с никонианством. Этот шаг произвел сильное впечатление на жителей Крестецкого Яма, многие из которых в дальнейшем продолжали стойко исповедовать старую веру. Вместе с Феодосием крестились его жена, два брата, сын Евстратий и маленькая дочь. Затем, оставив дом и родное село и взяв с собою мать, все они ушли в другое село, находившееся неподалеку от Крестецкого Яма. Там они «в безмолвии живуще, работаху Богу». Но все испытания были только впереди. Через некоторое время умирает жена Феодосия вместе с малолетнею дочерью, и тогда он, как человек искренне и глубоко верующий, видя в произошедшей трагедии особый промысел Божий, решает посвятить свою жизнь служению Богу и проповеди гонимой веры.

Он уединяется и все свободное время посвящает чтению Священного Писания и богослужебных книг, творений отцов Церкви и Житий святых, пытаясь «постигнути лежащую в них Духа глубину». Словно пчела, он жадно впитывает слова Откровения и черпает из этого источника «преизобильное богатство духовныя благодати, многую премудрость и преизящное ведение». Но это нужно ему не для того, чтобы вдалеке от суетного мира спасаться одному, «в келье под елью». С болью в сердце смотрит он на своих соотечественников – людей, сотворенных по образу Божию и гибнущих в «сетях Никоновых новопреданий». Стремление донести истину до других людей заставляет его приобретать знания, необходимые для апологета-начетчика. Наконец, чувствуя себя достаточно подготовленным для открытой борьбы и ободряемый другими «духовными мужами», Феодосий выходит на проповедь.

Он обходит «грады, веси и села, не точию в России сущия (Новгородский и Псковский уезды, Москва), но и в немецких и польских владениях лежащия». Под влиянием его проповеди многие обращались в старую веру. «Тем же колико множество человек от антихристовы прелести изыде, – говорит автор его Жития, – и к закону истиннаго православия направи! Коликия народы от еретических новозлохитрств исторже и на путь отческих спасенных заповедей настави, их же числу предати весьма невозможно. Слово убо имея во учении истинное, в наставлении благоприятное, во увещании слогом изрядное, в толковании речений ясное. Таковое возъимев учения усердное рачительство, яко зело мало даде сна своими очима и векома дремания, но днем и нощию, яко кипящий живыя воды источник, быстроструйная многоводная река, выну (всегда. – К. К.) святыми писании поучаше и поучашеся. Желательнее ему бяше пищи и пития божественных словес прочитание. Многие же труды и подвиги подъя во учении своем, а наипаче от апостатов (отступников. – К. К.), отступающих правых законов и благаго жития»[132].

Одним из первых его подвигов было обличение отступника от староверия Ивана Коломенского. В 1692 г. пришли в Новгород «грамотки», извещавшие о том, что некий Иван Коломенский «со товарищи» немало христиан «смутише и развратише». Иван Коломенский, признавая православие греческих патриархов, не видел греха в «сообщении с неверными никонианами» («окормляясь, надо прибавить, от них бегствующим священством»), не практиковал, вопреки постановлениям Куржецкого собора, перекрещивания для приходящих из господствующей церкви и учил о том, что сожитие в невенчанном браке не является грехом. 1 июля этого же года в Новгороде состоялся собор. Этот собор не имел прецедентов в истории Русской Церкви – в нем участвовали исключительно миряне. Среди наиболее активных участников были Харитон Карпов, Феодосий Васильев и Тимофей Иевлев. В соборных решениях был установлен и заповедан под клятвой решительный разрыв, необщение в питии, пище и молитве с «отпадшим» и «безумным» хулителем и еретиком Иваном Коломенским, а для увещания еретиков решено было послать «за Свейский рубеж» в Солдину, или Черную Мызу, под Нарвой, Феодосия Васильева.

«Ополчився» против «развратных учителей», Феодосий выступил в собеседованиях с ними как искусный начетчик и многих привлек на свою сторону. Однако в ходе состоявшихся собеседований возникла необходимость в уяснении некоторых вероучительных вопросов. Вернувшись после успешной проповеди домой, Феодосий стал готовить новый собор.

Второй новгородский собор, состоявшийся 3 июня 1694 г. под руководством Феодосия Васильева, принял 20 положений, не оставлявших практически никакой возможности компромисса с «миром антихриста». Собор утвердил необходимость крещения для приходящих от новообрядческой церкви, полное и решительное безбрачие для всех и даже сто поклонов за покупаемое на торгу у неверных брашно (пищу). Вот что говорилось в «Приговоре, или Уложении» Новгородского собора 1694 года:

«По совету братскому и по любви Христовой, и по преданию всея восточныя соборныя и апостольския церкви и по грамоте за руками всех нас, бывших на том соборе духовных лиц учителей, грамотных и простых отцов, и в Новгороде жительствующих и около – всех уездов Новгородских христиан, и по совету братскаго союза утверждаем следующее учение, и церковное чиноуставохранение нашей церкви и предание обязуемся с клятвою хранить вечно. Аминь.

1-е: Несомненно нам верить и прочим учение творить, еже есть: по грехом нашим в кончину века достигохом, в няже и антихрист царствует в мире ныне, но царствует духовно, в видимой церкви, седе на престоле Бога Живаго, под именем инаго Iисуса, показуя себе яко Бога, и тем, чрез воинство антихристово, раззоряющее церкви Божия, и вся таинства ея истребил и всякую святыню омрачил и свое новодействие возстановил.

2-е: И посему приходящих от оной церкви никонианской к нашему правоверию и благочестию, сим собором узаконяем и повелеваем отцем духовным вторично крестить, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, понеже еретическое крещение несть крещение, а паче осквернение.

3-е: Крестить же приходящих в чану, на то нарочито изготовленном, крещая же с возженнома свещама, и с возложением руки отца духовнаго верх главы крестящагося, и тако погружая и возгружая, како церковный обычай повелевает священнику.

4-е: Приходящих от иноверия к нашей православной христианской вере: аще муж с женою, то повелеваем настоятелям и отцу духовному прежде им о том предложить искусно, что наша истинная церковь женимых в соединение не приемлет. А если согласятся они на то, еже церковь наша повелевает по крещении в чистоте и целомудрии пребывать, телеснаго же совокупления не иметь, а кольми паче мужу с женою, а жене с мужем, тако и за брак, и мужа мужем не почитать и не признавать, такоже и жену женою не нарицать, а быть по крещении в духовном братстве: того ради в удостоверение целомудреннаго и девственнаго жития повелеваем единому куму и куме воспринять их от святаго крещения. И аще на сие будут согласны, то по совершении четыредесятнаго поста крестить их по преданию соборныя нашея церкве.

5-е: Брачное супружество совершенно отвергать законополагаем, потому что по грехом нашим в таковая времена достигохом, в няже православнаго священства в конец по благочестию лишились. А посему и союзом брачным некому обязать, кроме как антихристовым попам, а безвенечныя браки имут запрещение от царя Алексея Комнина. Да и апостол глаголет, яко имущия жены яко неимущия будут. Зачало 138.

6-е: Новожен молодых и старых с общаго братскаго приговора законополагаем отнюд без роспусту, сиречь без разводу, на покаяние отцем духовным не принимать, доколе клятвою и ротою обещаются – не совокупляться с женами. Аще ли и старых кто приимет на покаяние ко общению в нашу христианскую веру, и таковаго отца духовнаго подобает отлучить, яко нарушителя предания нашего от чинодействия и сообщения христианскаго, равно и новожена онаго изврещи повелеваем, аще не согласится с женою разлучитися.

7-е: Почему и обязываем и законополагаем: всем нашего братскаго сословия жить девственно и соблюдать себя как можно от совокупления с женами. А отцем духовным повелеваем отселе смотрить и надзирать строго. Аще ли не тако, то повелеваем отлучить от священнодействия. Впрочем, и приходящих от иноверия женатых, как в четвертой статье сказано, и зде такожде подтверждаем, по принятии веры и крещения нашего исповедания, довлеет и таковых разводить на чистое житие непременно.

8-е: Потом которые наши дети духовныя, юноши или девы, будучи у нас на исповеди и по наказанию отцев своих духовных, преступят таковый закон и женитися пожелают, а девицы замуж пойдут и венчаться станут у еретиков, от русских попов, иже служат антихристу, или тако и не венчаны сойдутся, по любви и по благословению родителей брак утвердят, и приживут между собою дети, а потом похощут быти прияты на покаяние, или из нас кого духовнаго отца призывати станут в домы своя, или крестить детей своих, и нам, отцы и братия, духовнаго дела отнюд не творить, опасаяся лишения сана: на дух таковых не принимать, детей у них не крестить, и роженицам молитвы не давать, и с ними ни пити, ни ясти, ни на молитве вкупе стояти, и на службу к себе не пускати, разве только при самой смерти, понеже, ведаючи, таковое самовольное оттступление сотворили.

9-е: Таковых самовольных отступников от православныя веры церковь православная обращающихся в недра своя принимала со отлучением на 20 лет. Мы же, православнии, сим собором узаконяем и завещаем и впредь грядущим по нас братьям нашим: по немощи нынешняго рода, аще пожелают прибегнуть к соединению христианскаго общества, яко мужей или жен своих оставят и разлучатся, и за брак его почитать не станут, то и прияты да будут, единым сим добрым обращением, или малейшую дать заповедь, по разсмотрению тогда духовнаго отца.

10-е: А которые до сего собора и братскаго нашего совета духовнаго, приняты будучи на покаяние, мужи и жены от новожен, или приходящии от никонианскаго костела, такоже и молодые люди, мужи с женами, и крещены быша в нашу христианскую веру, и по слабости тогда отцев духовных и недосмотрению, яко и общежительное житье имуще мужие с женами и деторождение бывающе, отцы же, аще и ведающе сие, не отлучали таковых: ныне же и оных повелеваем на покаяние привести отцем духовным, и епитимиею исправить за прежнее совокупление с женами и за деторождение, смотря по качеству народа. Аще не покарятся сему, то и отлучить от церковнаго соединения, да и впредь прочим неповадно будет.

11-е: Отныне же, аще впредь таковое блудодейственное сожитие имут творити, мужие с женами, и деторождение у них имать быти, то повелеваем отцем духовным, сим собором общаго нашего братскаго совета, сделать снисхождение немощи ради рода человеческаго: за первое деторождение отлучить от соединения церковнаго на 40 дней и по 1000 поклонов на день, за второе же рождение – на год, а за третье рождение повелеваем отлучить на шесть лет, и в баню к таковым из христиан отнюдь не ходить и никаких доспехов съестных не носить. Аще ли не уцеломудрятся сим наказанием и не отстанут сквернаго смешения их, и девственно жить будут, то и вовсе их довлеет отлучити отцу духовному от соединения церковнаго и братскаго союза.

12-е: К таковым отлученным от соединения церковнаго нам христианам отнюд в домы их на беседы не ходить, и кольми паче к новоженам, и разглагольствия о духовных вещах малосведущим не иметь, от чего и бывает разврат и соединение церковное раздирается. Почему блюстися и завещаваем, паче молодым юношам и девицам: дабы не наполнились слухи касающагося до браков, или до чего инаго, душепагубнаго последствия и греха. Понеже молодые люди паче поползновенны бывают к слабостям, нежели ко утверждению, понеже и от единыя искры огня великия здания погорают: тако и сии юныя сердца, егда услышат касающееся до браков, тогда огнь сладострастнаго вожделения возгорается в юных сердцах и враждуют всегда браком.

13-е: Без нужды и потребы к таковым отнюд в домы не ходить, где ум и совесть повреждается. Но аще и по требе кому приведется внити, то у таковых, как у церковников, равно и у новоженов, иконам их не молитися, и прощения по приходе и отходе – «Христа ради» не говорить, – понеже в них не живет Христос, а антихрист, а точию по обычаю введенному глаголи: «прости» и «здорόво».

14-е: Да и нам, отцем духовным, подобает противу правил святых отец чинити. Отныне повелеваем сему правилу последовать: всякому из нас отцу духовному в келиях уже на уединении с зазорными лицы и с духовными дочерьми, с девицами и с молодыми женами, не жить, и тем житием православных христиан, братию нашу, не соблазняти, как прежде доселева бывало у нас недосмотрения ради и слабенько попущено, и таковым бы нам житием яко содомляном проклятым не быть; но подобает нам жен средняго жития себе на послуженье избрать, а молодых жен и девиц в стряпухах отнюдь не держать и за келейниц их не почитать.

15-е: А которые до сего времени жили с зазорными лицы, и в тех лицех велие сомнение стяжали, в том и на веру Христову и на христиан хула и порицание и гонение воздвизается: а ныне аще ли от тех жен и девиц приидут на покаяние и обещаются уже совершенное чистое житие сохранити и веру Христову соблюсти, подобает принять на покаяние, и потом нам в то же самое время отослать во иное место спокойное для совершения душевнаго спасения, где не бывает близ мужескаго пола.

16-е: Аще ли которые из нас отцы духовные не будут по сему писанному уставу творити и тако жити, якоже собором сим узаконяем, но по своему нраву будут такоже сожительниц таковых держати и с ними единодомовне жити: и нам с ними не буди отселе ни части, ни жребия, ибо от сего бывает от верных подозрение и соблазн, от неверных же укор и хула велия. И мнози таковых ради вин велие сомнение имеют и к вере Христовой не приступают и от верных мнози сих ради вин отступают.

17-е: А которыя дети наши духовныя, живущия по келлиям юноши, или мужи, после сего нашего соборнаго уложения и братскаго приговора, буде кто возмет к себе женскаго пола или престарелую девицу на сожительство изветом немощи ради телесныя, и келейное пребывание имети будут, и если окажется у них деторождение с теми женами или девицами, и таковых явственных единокелейных сожительствующих вкупе подобает нам, отцем духовным, разводить от общаго сожития и по преданию святых отец от соединения церковнаго отлучить и во общее богомолие не впущать и в питии и в ядении не сообщаться, и в таком деле, еже есть противно христианскому положению, отнюд не потакать.

18-е: Закупаемое на торгу брашно определяем всем вообще братскому нашему сословию полагать по сту поклонов.

19-е: А посему отныне узаконяем и впредь тако повелеваем, всем нашего братскаго сословия, каждому ежедомовне пред обедом, во время семипоклоннаго начала и преднадлежащих к обеду молитв, всякое судно с кушанием и питием открывать для освящения молитвою торжищных нечистот.

20-е: И о сем буди всем христианам ведомо, яко у всех нас, духовных отцев, елико на том соборе бяше, и книжных думчих дьяков и прочих христиан, собравшихся во славу святыя единосущныя Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа, и учинивших совет общий за любовь христианскую, положено: дабы нам творити по вышеписанному изложению, елико возможно, и хранити сие свято и нерушимо, – тако и написахом повелением со всеобщаго собора и общаго совета. Во удостоверение сего и рукоприкладствуем под сим»[133].

Далее шли 24 подписи участников собора, среди которых первой стояла подпись Феодосия Васильева, ставшего к тому времени уже признанным вождем новгородских староверов.

Великий исход

Как цвела там вера старая,

Вера старая христианская;

Не менее двухсот лет

Изо всех стран собиралися,

Невозбранно жить поселялися…

У нас были здесь моленны,

Подобны они были раю, —

Соружены святыми иконами,

Украшены духовным пением;

Службы были ежедневныя,

Молитвы к Богу непрестанныя.

Старообрядческий стих «Разорение скитов»

В это время новгородская епархиальная власть обращает на Феодосия Васильева особое внимание. В 1697 г. на новгородскую кафедру вступил митрополит Иов (ум. в 1716 г.), известный своей активной противостарообрядческой деятельностью и симпатиями к «латинскому» направлению. Участились розыски «раскольников» и их допросы. Если кого-либо из староверов удавалось схватить, его приводили к митрополиту Иову и допрашивали «с пристрастием». Многие, не выдержав пыток, признавались, что были обращены в старую веру Феодосием. Придя в неописуемую ярость, митрополит велел разыскать Феодосия. Он лично явился в Крестецкий Ям, где прежде дьяконом служил Феодосий, и заставил всех жителей явиться в церковь к причастию, причем к уклонявшимся было применено насилие. Однако ни в Крестецком Яме, ни в его окрестностях старообрядческого вероучителя найти не удалось.

Увидев, что «невозможно граду укрытися на верху горы», Феодосий в 1699 г., взяв с собой мать и сына Евстрата, переехал в Речь Посполитую, в Невельский уезд, где был принят паном Куницким. В Житии Феодосия приводятся такие мотивы переселения: «Не мучения и смерти бояся сие сотвори; желателен убо зело бяше за древнее святоотческое содержание усердно душу свою положити, но другим пользы и спасения желая и Господню заповедь исполняя: Аще, рече, гонят вы во граде сем, бегайте в другий».

Вслед за Феодосием в Польшу отправилось «множество христиан от градов, весей и сел, любовию распаляеми… желающе древлецерковное святое православие немятежно соблюдати и под руководством его пребывати». За польский рубеж потянулись телеги с сотнями русских людей. Оставляя насиженные родовые гнезда, староверы брали с собой лишь самое необходимое и дорогое – святые иконы и церковные книги. Всего собралось в Невельском уезде «мужеска пола до 600, девиц же и жен до 700». Были здесь люди разного звания – от простых крестьян и посадских людей до людей знатного происхождения – дворян и бояр. Но всеми ими двигал один мотив: спасти свою душу, поскольку сохранение правой веры в чистоте на их родине стало невозможным. Настроение их лучше всего выразил Феодосий Васильев: «А я, грешный, того ради скитаюся за имя Исус Христово, чтобы мне во веки душою и телом не погибнути, и от Бога и святых Его не отлучитися, и царства небеснаго не лишитися, и пищи райския не удалитися, и избавитися бы мне муки вечныя, и плача неутешимаго, и скрежета зубнаго. Да аще мне и скорбь приходит, ино Господь меня утешает Своими пречистыми усты, – тако глаголет: аще кто Мене ради оставит отца, или матерь, жену и чада, рабы и рабыни, – и Аз вам буду отец и мати, и жена и чада, и рабы и рабыни, и послужу вам яко братиям и другам»[134].

С разрешения польских властей близ деревни Русановой, Крапивинской волости были устроены две обители: мужская и женская. На первых порах было немало трудностей – приходилось сначала расчищать землю от леса, а затем только возводить деревянные постройки. Но всему предшествовала и во всем помогала молитва. Первыми в обителях были поставлены соборные моленные. «В обителях же овиих (обеих. – К. К.) служба Божия: вечерня, павечерня, полунощница, утреня, часы, молебны и панихиды, со чтением и сладкогласным пением, святым старопечатным книгам вся по уставу, чинно и красно вельми, на кийждо день исправляшеся». Устав в обителях был положен «иноческий, Василия Великого», во многом напоминавший уставы монастырей прежних подвижников Святой Руси – преподобных Пафнутия Боровского и Иосифа Волоцкого. Во время трапез, которые были общими, читались поучения. Хлеб и другие продукты тоже были общими. Одежда, обувь и прочие необходимые вещи выдавались из общей казны.

Главными чертами Невельской обители были суровая монастырская дисциплина, послушание своему настоятелю, многочасовые службы и общность имущества. Согласно постановлениям Новгородских соборов все члены общины должны были соблюдать безбрачие. Для решения важных религиозных, догматических или хозяйственных вопросов в общине созывались собрания или соборы, в которых участвовали наставники, книжники и другие члены общины. Решения на этих соборах принимались сообща.

Феодосий, как духовный руководитель общины, сам отправлял в обители основные церковные службы и требы, крестил, исповедовал, отпевал умерших. В религиозной и хозяйственной жизни его главным помощником был умный, кроткий, образованный и весьма сведущий в Священном Писании выходец из дворянского сословия Захарий Бедринский. Другим помощником был Стефан Валацкий, проводивший службы в храме в отсутствие Феодосия. Из других «християнских учителей» известны имена Спиридона Максимова, Симеона Григорьева, Прохора Матвеева, Ивана Кондратьева и Ивана Семенова, сопровождавших Феодосия Васильева во время его поездки на Выг в 1706 г. Среди его многочисленных учеников и последователей упоминаются многие, имевшие высокое происхождение, – «Антоний Авраамов, муж духовный, Дмитрий Негановской, Герасим Злобин, патриарший дворянин, духовный, Феодор Афанасиев, Никита Иванов, Иаков Хмелев. Тако же и от болярынь благородных не мало, яже суть сии: Небаровых вдова и две сестры девицы, Полонских девица, Нееловых вдова со дщерию, Дириных жена, Дядевкиных три девицы, Стоговых девица, Елагиных две сестры и прочии». «Многие, – говорится в Житии Феодосия, – от благородных боляр оставляху домы, высокия чести, поместия, крестьян своих, и прочия стяжания вся в уметы вменяюще, наставника же и учителя его себе имети желающе, прихождаху во общее житие к нему и, свою во всем волю отлагающе, любезно повиновахуся ему…»

Кроме соборных моленных, имелись в обителях больницы, богадельня, многочисленные хозяйственные постройки, в которых постоянно на общую пользу работали все члены общины. Насельники обителей, в основном, занимались хлебопашеством. «Праздность – училище злых», – часто любил напоминать Феодосий, сам подававший пример трудолюбия и принимавший деятельное участие во всех работах. Феодосий пользовался у своих единомышленников огромным духовным авторитетом. Он был человеком начитанным, энергичным и уверенным в правильности своих идей, а главное, слово и дело у него не расходились друг с другом: «вся заповеди Божия и святых добродетели делом совершати наставляя, сам прежде не словесы точию (только. – К. К.), но творением, во образ всем сия исполняя – веру, любовь, надежду, правду, мужество, мудрость, целомудрие, молитву, воздержание, кротость, смиренномудрие, безгневие, непамятозлобие, долготерпение, милосердие, странноприятие, пост, бдение, нищету, малословие». Его знали и любили в самых отдаленных местах. Наличие же двух обителей позволяло давать приют многим беглым старообрядцам из России.

Однако, несмотря на общность имущества и соблюдение правил безбрачия, Феодосий не считал свои общежительства монастырями. Для его последователей Невельская община и подобные ей были всем «христианским миром», где они жили отдельно от греховного мира, завоеванного антихристом. «Это был особый мир людей, почитавших себя избранными Богом для спасения, которые решительно отмежевывались от постороннего, греховного и погрязшего в светскую жизнь человечества. Вне общины все принадлежало антихристу, в домах, на полях, на торгах была его печать, и извне общины были возможны лишь грех и великая погибель»[135].

Но это осознание своей избранности было не плодом духовной гордыни, а, скорее, тяжелым бременем, которое ложилось на плечи людей, избравших узкий путь спасения души и отказавшихся от компромисса с собственной совестью. После падения священства вся ответственность за сохранение истинной веры и тем самым за судьбу Третьего Рима ложилась на плечи простых мирян. В «последние времена» человек должен быть особенно бдителен, должен находиться в постоянном духовном напряжении. «Се Жених грядет в полунощи: и блажен раб, его же обрящет бдяща…» Эти слова, звучащие во время ночного богослужения (тропарь на полунощнице), были восприняты невельскими староверами особенно близко к сердцу. Отсюда вытекала и особая требовательность со стороны федосеевской общины к нравственным качествам своих членов. По сути, каждый член этой Церкви («молящийся») по своим нравственным достоинствам должен был соответствовать тем каноническим требованиям, которые предъявлялись к дораскольному священству и монашеству. Конечно же, подобные требования всегда, во все времена стояли перед каждым верующим христианином. Еще апостол Петр писал, обращаясь к малоазийским христианам: «Вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет» (1 Пет. 2, 9). Однако в тех экстремальных условиях, которые сложились в России после раскола, эта мысль получала особое значение.

Теперь нельзя было уповать на то, что «попы да монахи все наши грехи замолят». Теперь каждый отвечал за свои поступки непосредственно перед Богом, минуя посредников. Эта идея личной ответственности присутствовала и ранее в произведениях отцов Церкви, на которых староверы должны были теперь ориентироваться с особенным вниманием. Так, преподобный Ефрем Сирин, чьи произведения старообрядцы и тщательно переписывали от руки, и неоднократно издавали в подпольных типографиях, писал о пустынниках, живущих «далече от вселенныя» и не имеющих ни церкви, ни священников, ни возможности причаститься видимым образом: «Сами суть священницы себе, исцеляют наши недуги молитвами своими»[136]. Подобную же мысль высказывал и св. Афанасий Великий. На вопрос о том, кто суть истинные поклонники, упоминаемые в Притчах Соломона, он отвечал: «Сии суть, иже в пустынях и горах, и в вертьпех, и в разселинах земли живуще: иже, кроме собрания церковнаго, делы благими божественным Духом просвещаеми, духом и истинною поклоняются Богу и Отцу нашему, иже есть на небесех, непорочно живуще и Богу благочестно мудрено служаще, во всяком благочестии и чистоте добродетелей сияюще. и не требуют церкви, или места, но сами себе храмы творяще благими деланьми, на всяком месте и везде благоугождают Богу, непрестанно и чисте Ему служаще вся дни живота своего»[137].

Впервые мысль о духовном священстве, выраженную со всей четкостью, мы находим в сочинении «Щит веры» («Ответы древняго благочестия любителей на вопросы придержащихся новодогматствующаго иерейства»), составленном в 1789—91 гг. и содержащем ответы на 382 вопроса старообрядцев-поповцев. Однако и ранним поморским отцам эта мысль была не чужда. Так, в «Поморских ответах» Андрей Денисов ссылается на приведенные выше слова преподобного Ефрема Сирина о древних подвижниках: «Сами суть священницы себе…» Андрей Денисов был склонен видеть в личности каждого правоверного христианина «церковь духовную» – «душевленныя церкви благодатныя, по апостолу, вы есте церкви Бога жива». Так говорит он об отцах соловецких, желая показать, что они не нуждались в видимых храмах, разрушенных никонианами в Куржецкой обители.

В условиях наступающей секуляризации Феодосий Васильев призывал своих последователей уходить из мира в обособленные общины: «И паки апостол рече: изыдите братие от мира и нечистот его не прикасайтеся; возлюбите безмолвие. Да познайте Бога и откровенным умом славу Его узрите, что всуе метемся в жизни сей… Побегайте и скрывайтеся во имя Христа»[138].

В Крапивинской волости федосеевцы прожили девять лет. Трудолюбие и аскетический образ жизни вскоре привели общину к хозяйственному процветанию. Но тут же явилась и оборотная сторона медали: основанные Феодосием обители начали подвергаться грабительским нападениям польских солдат (жолнеров), прослышавших об их процветании. Многие из братии во время этих набегов погибали. Так, в 1707 г. солдаты неожиданно напали на обитель, «учиниша великую стрельбу, единаго стараго добраго мужа именем Даниила убиша, а иных раниша». Тогда решено было искать новых мест.

Религиозная и полемическая деятельность Феодосия Васильева и его последователей в Невельской обители «весьма прослыла» не только среди беспоповцев, но и во всем старообрядчестве. Благодаря успешной проповеднической деятельности самого Феодосия и десятков его учеников в северо-западной части Российской империи и в северо-восточной части Великого княжества Литовского федосеевское учение получило весьма широкое распространение. В обитель на собеседование «от Святых Писаний о Древлецерковных Святых содержаниях и о Никоновых новопреданиях» неоднократно приезжали представители русской аристократии и высшие чиновники империи: боярин Борис Петрович Шереметьев, любимец царя Петра князь Александр Данилович Меншиков, боярин и дипломат Симеон Григорьевич Нарышкин, торопецкий и великолуцкий комендант Антоний Алексеев, боярин Яков Корсаков и другие.

Особенно плодотворными в творческом отношении были последние десять лет жизни Феодосия. За время своего пребывания в Невельской обители он закончил обширное богословско-полемическое сочинение «Обличение» (декабрь 1707 г.), в котором, отвечая на работу Рязанского митрополита Стефана Яворского «Знамения пришествия антихриста и кончины века» (1703), обосновал учение о духовном антихристе. Беседовал Феодосий Васильев и с одним из талантливейших богословов раннего старообрядчества Андреем Денисовым, обменивался с ним посланиями (известны два послания – около 1701—02 гг. и около 1705 г.), дважды (в 1703 и 1706 гг.) посещал Выг, где состоялись его беседы с поморскими отцами. Но именно в период существования Невельской обители произошла размолвка Феодосия с выговцами в некоторых вопросах вероучения, в результате которой образовалось отдельное старообрядческое согласие, впоследствии получившее название федосеевского (самоназвание – старопоморское согласие).

В ранний период истории федосеевцы сходились с поморцами в основных положениях вероучения: о воцарении духовного антихриста, о прекращении истинного священства, в признании никониан еретиками 1-го чина, в строгом соблюдении запрета на молитву и трапезу с инославными, в проповеди строгого аскетизма, в частности, безбрачия, в немолении за царя. Вместе с тем федосеевцы и поморцы имели между собой определенные разногласия.

Камнем преткновения явился вопрос о браке. Брак был одним из семи церковных таинств. Но поскольку священство пало, то из-за этого и совершение ряда таинств стало невозможным. Так, невозможно было совершать таинство евхаристии, таинство елеосвящения, таинство рукоположения. Однако церковными канонами было предусмотрено совершение таинства крещения и исповеди простыми мирянами – без участия священника. Что касается таинства брака, то в различных книгах оно толковалось по-разному, и эта возможность различного толкования данного таинства вызвала продолжительную полемику между поморцами и федосеевцами о самом существе брака.

Изначально общее для беспоповцев понимание тайны брака сводилось к тому, что таинство брака непременно должно быть совершаемо священником и что только эта форма брака делает брак законным. Это убеждение вело беспоповцев к положению, что в «последнее время», когда нет священников, не может быть и законного брака. Следовательно, соединение мужчины и женщины есть не брак, а блудное сожительство, и как явный грех не может быть терпимо в Церкви. В доказательство этого положения приводились места из различных церковных книг, в частности, из Кормчей (Книги правил), где говорилось, что незаконные браки, заключенные без благословения священника, ничтожны и беззаконны.

Тем самым и выговцы, и федосеевцы приходили к выводу о необходимости безбрачия, а пары, вступившие в сожительство, отлучались от соборной молитвы и от братской трапезы как блудники. Безусловно, требования строгой аскезы, предъявляемые к членам первых староверческих общин, были просто необходимы в условиях того враждебного, «антихристова» мира, в котором староверы оказались в конце XVII в. Тем более, что и на Выг, и в Невельское общежительство первоначально приходили люди, полностью порвавшие с миром и желавшие жить монашеским житием, то есть избравшие «узкий путь» христианства.

Вспомним, что еще первые христиане, жившие в напряженном ожидании Второго Пришествия и даже молившиеся о его приближении, ставили девство выше брака. Об этом как раз пишет к коринфянам апостол Павел: «Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие… Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене» (2 Кор. 7, 29—33). Впоследствии, когда христианство стало государственной религией в Римской империи и началось стремительное обмирщение Церкви, возникло монашеское движение – «великий исход в пустыню». Сам основатель монашества, преподобный Антоний Великий, дал обет безбрачия и советовал своим ученикам воздерживаться от семейной жизни. Так же и для первых русских иноков Киево-Печерского монастыря брак казался трудно совместимым с полным христианским идеалом. Например, преподобный Моисей Угрин (XI в.) твердо помнил слова апостола Павла об угождении Богу и жене. Спустя четыре столетия преподобный Иосиф Волоцкий учил вполне в духе раннего беспоповства: «Девство брака выше есть и много честнейши», причем даже предполагал, что брак не является единственной возможностью продолжения рода человеческого, поскольку таковое по воле Божией может произойти и иным путем. «Нужды убо ради, а не иного чего брак бысть. Можеше убо Бог и инемь образом человечеськый род умножити»[139].

Однако со временем, когда гонения на старую веру несколько поутихли, количество людей, желавших принять древлеправославие, все более увеличивалось. Но с увеличением количества неизбежно падало «качество». Теперь уже далеко не все члены общины могли находиться в том постоянном духовном напряжении, которое требовалось от них. Жизнь брала свое. Появлялись семьи, рождались дети. И тогда Феодосий Васильев пошел на уступки. Хотя браки «новоженов» (людей, вступивших в брак после присоединения к староверию) он продолжал не признавать (так же, как и выговцы), браки «староженов», заключенные до присоединения к своему согласию, стал считать законными (по 72-му правилу VI Вселенского собора), требуя от «староженов» лишь обещание «чистого жития», а чадородие наказывая временным отлучением от соборной молитвы.

Впоследствии та же ситуация сложилась на Выге. Так, один из выговских настоятелей будет писать с горечью: «Потрясошася общежительства; разоришася скиты; связашася веригами настоятельстии нозе; просыпася нестерпимая гроза во всю пустыню; дебри и блата восплакаша; источники и реки кровавые струи испустиша; распужено бысть Христовых овец ревнительное стадо; того ради умолкоша отечестии законы; испровергошася пустынные обычаи; пойдоша мнози в пути преступления; побежаша на стези ослушания и прияша браки, новинами гобзующие. Увы, нашея обиды! Восскрыпе пустыня младенческими колыбелями; огустеша жительства малолетними отрочатами…»

Но, понимая неизбежность создания семей, выговские отцы стали постепенно отходить от первоначальных ригористических позиций, выбирая царский путь в вопросе о браке. Уже в конце XVIII в. поморцы стали учить, что сущность брака при его установлении не была связана Богом со священноначалием (заповедь, данная еще в Раю Адаму и Еве: «плодитесь и размножайтесь»), поскольку совершителем этого таинства является Сам Бог. А поскольку совершитель тайны – Бог, то всякий верующий человек, признающий Бога, должен исповедовать, что совершение тайны брачного союза зависит только от Самого Бога. В доказательство этой точки зрения поморцы ссылались на исторические факты. Так, в Греции церковное заключение брака (венчание) вошло в жизнь лишь с XI века, а у нас, на Руси, вообще только с XIII столетия. То есть церковное молитвословие при заключении брака вошло в жизнь христиан спустя тысячу лет после апостольской проповеди и было введено в церковный обиход гражданскими новеллами (указами) византийских императоров – во-первых, для наблюдения, имеют ли супруги право вступать в брачный союз по своему общественному положению (рабы или свободные), возрасту, родству и прочим условиям законного брака, во-вторых, для доказательства бракозаключения и, в-третьих, из уважения к молитвословию, как говорится в толковании патриарха Феодора Вальсамона к 85 правилу VI Вселенского собора. Священник являлся при заключении брака в качестве блюстителя церковного и гражданского порядка и как служитель Церкви, но не как носитель той таинственной благодати, которую он получал в таинстве рукоположения и которая давала ему власть совершать таинство крещения, отпускать грехи и служить литургию.

Со своей стороны, федосеевцы со временем так же отошли от первоначально либерального отношения к «староженам» и перестали их допускать в число молящихся.

Другим пунктом, разделявшим поморцев и федосеевцев, была надпись на Кресте Господнем. Федосеевцы первоначально признавали надпись «I.Н.Ц.I.» («Исус Назарянин, Царь Июдейский», так называемая Пилатова титла), поморцы же считали единственно правильной надпись «IС ХС Царь Славы». Дело в том, что «Пилатова титла», согласно Евангелию, действительно была написана на Кресте Господнем, но на иконе Распятия нигде на Руси до Никона не встречалась. Не встречалась она и в Византии. Это объясняется тем, что в православной традиции на иконе Распятия изображался Христос, уже победивший смерть, Христос в Своей Славе (Царь Славы), а не в страдании и унижении. Католическая же традиция предпочитала ставить акцент на физических страданиях Христа, что находило свое место не только в физиологических подробностях изображения крестной смерти (у католиков Спаситель всегда висит, в то время как в православной традиции Он стоит на Кресте, словно открывая объятия молящимся), но и в «Пилатовом надписании». Естественно, заимствование Никоном этой надписи было воспринято на Руси как латинская ересь. Впоследствии федосеевцы признали правоту поморцев в этом вопросе и перестали поклоняться крестам с надписью «I.Н.Ц.I.».

Еще одним поводом для разделения стал вопрос о так называемом торжищном брашне. Поморцы-даниловцы не считали необходимым продукты, покупаемые на рынке у иноверных («торжищно брашно»), очищать особым чином. Федосеевцы же отмаливали купленные у иноверных продукты молитвой Исусовой с поклонами. Это правило было закреплено в шестой статье федосеевского Польского собора (1752): «Аще ли по нужде от иноверных доспетое на торгу покупает кто, и за то полагати поклонов 100».

Здесь нужно сказать, что отмаливание продуктов не было каким-то изобретением федосеевцев. Если мы обратимся вглубь истории, то увидим, что во времена Святой Руси православные очень осторожно относились ко всякого рода контактам с представителями иных вероисповеданий, тем более к совместной молитве, трапезе с ними и к покупаемой у них пище. Так, преподобный Феодосий Печерский говорил великому князю Изяславу о католиках: «Христианом же не достоит с ними ни пити, ни ясти из единаго сосуда». Святой Фотий, митрополит Московский, в послании своем псковитянам писал: «А что снове пишете, что из немецкия земли приходит что потребное, вино или хлеб, или овощь, и то снове очистивше то от иерей, и потом ясти и пити». Иностранные путешественники свидетельствуют, что «московитяне запрещают людям иноземной веры входить в свои церкви… И если кто из любопытства проберется туда тайком, они сейчас же выводят его, схвативши за плечи, и выметают после него пол, чтобы очистить его от осквернения поганым прикосновением»[140]. А Адам Олеарий рассказывает о том, как после посещения им одного крестьянского дома хозяева пригласили священника, чтобы по-новому освятить свое жилище.

Впоследствии появился еще один пункт, разделивший поморцев и федосеевцев, – молитва за царя. Если поморцы под угрозой закрытия Выговского общежительства вынуждены были в 1730-е годы принять моление за царя, то федосеевцы на подобный компромисс с властями не пошли, так и не приняв «царского богомолия».

Все же, несмотря на разделения и полемику, которая порой принимала весьма ожесточенный характер, предпринимались неоднократные попытки объединения двух братских беспоповских согласий. Так, например, известно, что после разрыва Феодосия Васильева с выговскими отцами (а разрыв этот произошел во время отсутствия Андрея Денисова на Выге) возвратившийся в обитель выговский киновиарх был весьма опечален случившимся, а по прошествии двух лет встретился для переговоров в Старой Руссе с Феодосием, после чего в одной из окрестных деревень они совместно отслужили всенощное бдение, положив, таким образом, начало общению между собой.

Однако впоследствии, уже на рубеже XVIII—XIX вв., произошло окончательное обособление федосеевцев от поморцев, когда последние ввели у себя так называемый бессвященнословный брак, объявив федосеевцев «бракоборцами». Но это уже отдельная тема.

Итак, невельские староверы решают искать новых мест для своих обителей. В России в это время гонения на приверженцев древлего благочестия приутихли, и Феодосию приходит в голову мысль о возвращении на родину. При содействии царского любимца, «светлейшего князя» Александра Даниловича Меньшикова, с которым был знаком лично, Феодосий получил в 1708 г. разрешение переселиться со всей братией на земли князя в Псковской губернии, в Великолуцком уезде (Вязовская волость), причем через торопецкого и великолуцкого коменданта Антония Алексеева им была обещана «в вере их вольность» и разрешено молиться по старопечатным книгам. С помощью такого могущественного покровителя федосеевцы получили не только возможность открыто исповедовать старую веру, но и защиту от мирских и духовных властей.

В Вязовской волости также были устроены две общежительные обители – мужская и женская. Число их насельников значительно выросло. Согласно некоторым сведениям, именно здесь Феодосий встречался с царевичем Алексеем Петровичем, тайно сочувствовавшим старой вере и приезжавшим послушать службу по старому чину. Однако в этих местах федосеевцам недолго пришлось пожить. Из-за неурожайных земель и эпидемии смертоносной язвы, истребившей почти всех насельников в 1710 г., наступило «великое оскудение и нужда», и Феодосий вынужден был искать более удобного места.

В том же году благодаря ходатайству некоего дворянина Негановского федосеевцы получили во владение от князя Меншикова Ряпину мызу под Юрьевом Ливонским (ныне Тарту). Чтобы получить у властей официальный указ на владение Ряпиной мызой, Феодосий, взяв с собой сына и еще трех своих сподвижников, в мае 1711 г. отправился в Новгород. К несчастью, это путешествие оказалось последним в его жизни.

Когда Феодосий и его спутники прибыли в Новгород, «златолюбивый и всезлобный» воевода Яков Никитич Корсаков арестовал их и выдал Новгородскому митрополиту Иову. Митрополит, обрадованный такой удачей, велел заточить Феодосия в Орлову палату Архиерейского приказа, «темноты и праха исполнену, и ноги ему оковаша». На все увещевания Новгородского митрополита отречься от староверия, на обещания почестей, богатства и возвышения вплоть до архиерейства Феодосий невозмутимо отвечал, что все это временные вещи сего света, мимолетные, как сон, которые он не ставит особенно высоко. Тогда его стали страшить пытками, однако нашли в нем «не колеблемую и скоро сокрушавшуюся трость, но крепкий и неподвижимый столп; не разносимый водою песок, но твердый камень адамант». На все угрозы мучителей Феодосий смиренно и одновременно твердо отвечал: «Высокопочтенный архиерее! Ведый буди о сем, яко прещений ваших не устрашаюся, и мучений грозных не ужасаюсь. Легчайше ми здесь маловременная ваша томления терпети, нежели, послушавшу вас, от Бога без конца мучиму страдати. Еже хощете творити надо мною, немедленно творите! Готов убо хребет имею на раны, готову плоть на терзание, готовы кости на ломание, готовы вся уды на раздробление. Ибо за древлецерковная святая вся отческия содержания, о укрепляющем мя Христе, всякия муки и жесточайшия томления страдати уготовихся. И не токмо до последния капли кровь излияти, но и самую свою душу за оная вселюбезно и всежелательно положити усердствую».

Тогда по предложению митрополита Иова был устроен диспут о старых и новых обрядах. Иов, открывший в Новгороде при архиерейском доме духовное училище и пригласивший преподавать в нем знаменитых ученых братьев Иоанникия и Софрония Лихудов, думал «внешней мудростью», заимствованной у греков, посрамить «невежественного расколоучителя». Однако выступивший против Феодосия «старец ученый свободных наук» (видимо, находившийся в то время в Новгороде Иоанникий Лихуд) был побежден в диспуте. Феодосий во всем блеске раскрыл свой талант начетчика, показав глубокие познания Священного Писания и святоотеческой литературы. Посрамленный Иов и его клевреты не знали, что отвечать, и тогда Феодосия снова заточили в Орловой палате.

Через месяц здоровье страдальца, надломленное странствиями, постом и медными веригами, которые вместе с власяницей он постоянно носил на своем теле, пошатнулось, и 18 июля 1711 г. Феодосий Васильев скончался в заточении. Однако Евстрат Васильев, сам заключенный тогда в тюрьму, приводит еще одну версию смерти своего отца: «Инии же глаголют, яко убиен бысть от самаго архиерея некою дскою… Тело же блаженнаго страдальца, повелением митрополичием, злии слуги из града извлекше на поле, в рове закопаша». На третью ночь ученик Феодосия Василий Кононов перехоронил его тело у реки Варя, недалеко от Новгорода. Власяницу и вериги учителя федосеевцы перенесли на Ряпину мызу.

Весть о смерти любимого проповедника вскоре разлетелась по русским городам и весям, достигнув и Ряпинской обители. И «начаша правовернии христиане весьма плакати, обливающеся слезами, яко лишишася такова преславнаго учителя и сладчайшаго отца, воспоминающе твердое учение и непорочное наставление его, тако же и в добродетелех совершенство, милость, любовь, сострадание, кротость, безмолвие, смиренномудрие, молитву, воздержание, чистоту, разсуждение, утешение, и прочая благая, ими же в житии своем изрядно украшашеся. И не малое время сетующе и скорбяще о нем, не можаху от печали утешитися».

Позднее ряпинские староверы пожелали перезахоронить «кости любезного отца» Феодосия у себя в обители и послали Василия Кононова и с ним еще одного брата в Великий Новгород. Событие это не обошлось без чудес – Феодосий явился Василию во сне и сам указал место своего захоронения. После 127 дней пребывания тела в земле (с 22 июля по 27 ноября) оно осталось чудесным образом «цело и нетленно». Когда тело везли на Ряпину мызу, то остановились на ночлег в доме одного старовера в селе Загорье, что в тридцати поприщах от Пскова. Василий со спутником засомневались, как им ехать: прямо через город или вокруг, опасаясь, как бы их вместе с телом не задержали караульные. Здесь ему снова было видение: утром ему явился Феодосий и велел ехать прямо через город, ничего не боясь. И действительно, никто не посмел остановить Василия и его спутника. 6 декабря 1711 г., в день св. Николы Чудотворца тело Феодосия Васильева было перезахоронено «с погребальными псалмы и песньми» на старообрядческом кладбище в Ряпиной мызе, на берегу реки Выбовки. Над могилой его посадили маленькую березку…

Дореволюционные историки склонны были изрядно принижать роль и значение в истории раннего старообрядчества «преславного и досточюдного учителя Феодосия». Часто он оставался в тени своих знаменитых современников и совопросников – выговских киновиархов братьев Андрея и Семена Денисовых. Между тем, роль его в раннем старообрядчестве, особенно в беспоповской его ветви, была чрезвычайно велика. Даже новообрядцы, по словам автора «Дегуцкого летописца», называли Феодосия «староверческим патриархом». Именно Феодосий, подобно Моисею, изведшему израильский народ из египетского плена, возглавил исход русских староверов из охваченной еретической чумой страны. Благодаря этому исходу не только многие особенности древлеправославной культуры будут бережно сохранены, но и сами земли Речи Посполитой (а в действительности, исконно русские земли), на которых широко расселились староверы, впоследствии войдут в состав Русского государства. Нынешние новгородские, псковские, латвийские, литовские, эстонские, белорусские и польские староверы – это, в основном, потомки сподвижников Феодосия Васильева.

Знаменитый старообрядческий историк Павел Любопытный в своем «Историческом словаре Староверческой Церкви» писал: «Феодосий Васильевич был муж благочестивый, даровитый, твердой памяти, и славный буквалист, торжественно поправший Никониазм и мгновенно учинившийся пылким и разительным ревнителем благочестия. он, неусыпно стараясь в подвигах веры, утвердил и просветил правоверием Новгородскую страну, озарил сим Польшу, и прочия страны в России, пожертвовавший за таковыи великия доблести своею жизнию Иову, митрополиту Новгородскому. Он не раз боролся с буйным изуверством своей лжебратии, желая устроить единство своей и поморской церкве. Его ведение Святаго Писания, примерная жизнь и твердыя начала истин удостоили быть собеседником славных вельмож, другом знатных особ, и громкой славы во всех концах России. Он был примерный муж в подвиге благочестия, твердаго духа, и неустрашимый казней мира, редкий любитель церковнаго благочестия, чтитель кротости, и попратель надмения. Недоразумная ревность его хотя и учинила с поморскою церковью раздор, а миролюбие его убедило паки оный попрать, и быть ему не раз в Выгорецыи на заглаждении того. Его плоды благочестия и ныне гласят во всех концах России, и он ими навечно себя обезсмертил».

После мученической смерти Феодосия Васильева большая часть его последователей обосновалась на Ряпиной мызе в Юрьевском уезде (Юрьев Ливонский – нынешний Тарту, на территории Эстонии). Ряпина мыза была подарена князем А. Д. Меньшиковым во владение Феодосию Васильеву еще в 1710 г. Однако на новое место федосеевцы переселились, когда Феодосия уже не было в живых, и руководителем общины стал его сын Евстрат (до 1689—1768).

«Плодородная земля, обширные лесные пространства, река, отдаленность от центров – все это благоприятствовало процветанию обители. Для нужд обители были устроены кузница и ряд других хозяйственных построек. Главным источником существования являлось хлебопашество и рыболовство. „И живяху Божиею милостию снабдеваеми, в великом изобилии хлебом и рыбою и прочими потребами“»[141].

Здесь федосеевцы, или старопоморцы (как они сами называют себя) прожили до 1719 г., когда по доносу их бывшего наставника Константина Федорова, присоединившегося к господствующей церкви и впоследствии получившего сан священника, к ним была послана военная команда, разорившая новые обители. Поводом к разорению послужил ложный донос о скрывающихся беглых солдатах. Многие, испугавшись, бросили все и разбежались, кто куда мог: Евстрат Васильев бежал в Польшу, где продолжил свою проповедь, другие бежали в Курляндию, Лифляндию, Валахию, Стародубье и иные места. Благодаря этому федосеевское учение распространилось по всей России и далеко за ее пределами, так что вплоть до конца XIX в. последователи Феодосия Васильева оставались самым многочисленным беспоповским согласием в России.

Часть федосеевцев вернулась на место своей прежней обители – в Вязовскую волость. Места эти, достаточно глухие и окруженные со всех сторон непроходимыми лесами и живописными озерами, были сплошь старообрядческими. Известно, что на Вязовщине, в деревне Глядково, при дворе крестьянина Терентия Васильева в середине 1830-х гг. действовала старообрядческая моленная. Она была уничтожена во время николаевских гонений 24 марта 1838 г. непосредственно по распоряжению министра внутренних дел. Когда началось насильственное «обращение» староверов в единоверие, в самом Вязе была устроена единоверческая церковь (передана вязовцам 28 июня 1859 г.). В начале ХХ в. главным духовным центром старообрядцев Вязовщины, Руновщины, нынешней Островской волости и других окрестных волостей становится деревня Пружинец в Рыкшинской волости Невельского уезда Витебской губернии и находящаяся рядом с ней деревня Петраши (сейчас обе – в составе Пустошкинского района Псковской области). В Пружинце находилась известная федосеевская моленная, которая привлекала староверов со всей округи. Она возвышалась на берегу небольшого Пружинского озера, отражаясь в его водах. Звон била раздавался по всей округе, призывая к службе. Старожилы до сих пор вспоминают о красоте богослужения и богатом убранстве моленной. Здесь было редкое собрание старопечатных и рукописных книг, а также писаных и меднолитых икон. В 1914 г. Пружинскую общину беспоповцев федосеевского согласия возглавлял наставник Иван Спиридонович Спиридонов, живший в деревне Петраши. Моленная просуществовала до 1950-х гг., когда была разорена властями. Вся ценная утварь была увезена на грузовике, по-видимому, в областной центр, а старинные книги и иконы погибли в пламени костра. Сама деревянная моленная была разобрана и увезена то ли в Пустошку, то ли в Новосокольники, где ее приспособили для административных нужд. Местные староверы продолжали молиться в деревне Петраши в доме последнего наставника Пружинской общины Якова Андреевича Кожурина (1895—1971), а после его смерти – в доме его дочери, Агафьи Яковлевны Уликовой (1929—1998), до последних своих дней исполнявшей обязанности духовного наставника. Сюда приезжали староверы из самых разных мест. Агафья Яковлевна крестила, принимала на исповедь, провожала покойников в последний путь. В 1914 г. в Невельском уезде, кроме Пружинской, были еще две официально зарегистрированные старообрядческие общины: Сафоновская (село Несница, Алексеевской волости, станция Палибино; наставник – Петр Григорьевич Смирнов) и Невеле-Репищанская община поморского согласия (деревня Репище, Плосковской волости, станция Новохованск; наставник – Никита Афанасьевич Сатков). В Великолукском уезде значилась еще Овсянниковская старообрядческая Христово-Рождественская община поморского согласия (село Овсянниково, станция Горицк). Наставником Овсянниковской общины в 1912 г. был Иван Федорович Богданов, а председателем совета общины – Василий Иванович Богданов. Кроме того, в нескольких деревнях имелись и незарегистрированные общины.

Сейчас в этих местах, тесно связанных с именем Феодосия Васильева, староверская моленная существует только в самом Невеле. Однако несколько лет назад неподалеку от Невеля в деревне Подмолодье каждый год стал проводиться международный летний лагерь молодежи Древлеправославной Поморской Церкви, созданный благодаря усилиям и трудам отца Иллариона Михайловича Петрова (Санкт-Петербург), предки которого некогда жили в этих достопамятных местах.

Что касается Ряпинской обители, то она (несмотря на ложность доноса) в 1722 г. была уничтожена, колокола, иконы и старинные книги были отвезены в Юрьевскую Успенскую церковь, а сама моленная обращена в лютеранскую кирху. Удивительная история! Веротерпимость в Российской империи распространялась на все религии, включая магометанство и язычество. Одни лишь староверы, коренные русские люди, должны были терпеть всевозможные притеснения и гонения за свою приверженность вере своих предков – древлеправославию.

«Всеобщественный християнский ходатай»

«Илья Алексеевич Ковылин муж был даровитый, смелый, предприимчивый и примерной ревности благочестия, не раз торжественно поражавший лжемудрие никониянизма… Он был общий покровитель всех церквей староверства от владык мира и насилия иерархии его, тщательный строитель великолепного здания в Москве на Преображенском кладбище и пожертвовавший оному своим имуществом до трехсот тысяч рублей. Он был редкий собиратель священных предметов древности и предков своих, творений соборов и мышлений догматизма и обычаев. Отличная его слава за доблести гремела по всей Москве, и раздавался звук ея в Петрополе, Риге, Астрахани, Нижнем и в прочих странах благочестия. Он жил в мире не для себя, а для Церкви и ближних… Разительное его красноречие, живая память, ясный и приятный его тон в убеждении истин пленяли каждого в его послушание и обращали на него глубокое внимание».

Павел Любопытный

Традиции Невельского общежительства и Ряпинской обители впоследствии были продолжены известным на всю Россию Преображенским кладбищем в Москве. Видный старообрядческий писатель В. Г. Сенатов справедливо назвал основанные в 1771 г. в Москве Преображенское и Рогожское кладбища «старообрядческими кремлями», едва не затмившими славы и блеска единого общерусского московского Кремля. Один из этих кремлей – Рогожское кладбище – стал духовным центром старообрядцев-поповцев, другой – Преображенское кладбище – «превратился в культурный, экономический и религиозный оплот… беспоповской половины старообрядчества. Благодаря отсутствию иерархии при внутренней ее „ненужности“, здесь образовалась своя иерархия, и кладбище сделалось „Сионом“, то есть для огромной народной массы приобрело такое значение, какого не имел даже исторический московский Кремль. Преображенское кладбище для старообрядцев-беспоповцев было то же, чем Иерусалим для иудеев и христиан; его главный наставник, в особенности Семен Кузьмич, пользовался в своих народных массах таким высоким авторитетом и уважением, какого не имели ни Платон, ни Филарет синодальной церкви. Его называли „патриархом“, к его воле относились как к Божией воле, его благословение превратилось в самую сущность святости»[142].

Преображенское кладбище в Москве было основано выдающимся деятелем староверия, человеком уникальнейшей судьбы Ильей Алексеевичем Ковылиным (Кавылиным). Ковылин родился 20 июля 1731 г. в селе Писцове Нерехотского уезда Костромской губернии в семье оброчных крестьян князя А. Б. Голицына (по другим сведениям, в Писцове родился только его дед, Григорий Михайлович, переехавший в Москву в 1724 г., а сам он родился уже в первопрестольной). Хотя Ковылин и не получил в детстве какого-либо образования («человек я не ученый, книжные премудрости не научен, учению школьному не искусен, простец есмь», – говорил он о себе скромно), однако же благодаря своим природным дарованиям, ловкости и деловитости, сумел выбиться в люди, купить себе вольную и стать купцом 1-й гильдии, владельцем мануфактурных фабрик и заводов. В Москве Ковылину принадлежали большие кирпичные заводы на Введенских горах между Семеновской и Преображенской заставами. Здесь-то он и познакомился с московскими староверами-федосеевцами, тайно собиравшимися на берегу Хапиловки. Их община была небольшая – всего человек 20. Принадлежа от рождения к господствующей церкви, Ковылин в результате бесед со староверами пришел к осознанию истинности древлеправославия. Немалую роль сыграло и личное знакомство с настоятелем московской федосеевской общины, уроженцем Ярославля отцом Илией Ивановичем, человеком глубоко верующим и благочестивым. Историк Павел Любопытный так отзывался об этом человеке: «Илья Иванович, главный пастырь и учитель феодосианской церкви в Москве, ревностный защитник своей церкве и строгий блюститель ея преданий, тщателен в созидании церковном и любитель ея благолепия, вел строгую жизнь, и украшал ея нищелюбием, кротостию, незлобием, и чистотою своего сердца. По ревности своей веры и сим отношениям был в Москве своей паствы образ благочестия и нравственности, любимец своей церкве, славим был в Выгорецыи, Астрахане, Саратове и прочих странах за его правоверие»[143].

В январе 1768 г. Ковылин принял федосеевское крещение в Хапиловском пруду и получил при крещении имя Василий. Вместе с ним принял крещение еще один московский купец – Федор Зенков, также владевший около Преображенского усадьбой и заводами. Не бросив занятия торговыми делами, Ковылин много времени теперь начал уделять нуждам общины и благотворительной деятельности. Община собиралась сначала у Зенкова, который устроил в своем доме общественную моленную, а затем у Ковылина.

Наступил роковой для жителей Москвы 1771 год. В городе и его окрестностях внезапно разразилась эпидемия чумы – «моровой язвы». Ежедневно умирали сотни людей. Подвоз продуктов прекратился, наступил голод. Среди всеобщей паники московский губернатор до того растерялся, что запросил правительство о помощи. Городские власти были не в силах не только бороться с болезнью, но даже убирать умерших, а тем более лечить больных. Москвичи, боясь заразиться, бросали свои дома и имущество и разбегались, кто куда мог. Необходимо было устроить вокруг Москвы карантины, чтобы эпидемия не распространилась на всю Россию…

Здесь пришли на помощь московские купцы-старообрядцы, всегда отличавшиеся своей благотворительностью. Они предложили устроить карантины на свои средства. Власти, прежде гнавшие староверов и не упускавшие случая содрать с них «три шкуры» (кроме пресловутого «двойного» налога, староверам часто приходилось платить чиновникам огромные взятки), теперь охотно приняли предложение, хватаясь за него, как утопающий за соломинку.

Вместе с другими старообрядцами федосеевского согласия предложил свою помощь и Илья Алексеевич Ковылин. Он явился к московскому генерал-губернатору и испросил разрешения на устройство карантина в Преображенском на Земляном валу «на свой кошт». Разрешение было дано, а с просителей взяли такую расписку: «Мы, нижеподписавшиеся, в означенном от нас против Преображенского в земляном валу месте для содержания больных, больницу построим с тем, чтобы как для караула и смотрения за больными, так равно и вывозу в оную заболевших из домов людей надежных определить довольное число и тех больных и помянутых определенных платьем, обувью и довольно пищею содержать будем и сами, а если исполнять не будем, то подвергаем себя, чем по законам будем достойны, в чем и подписуемся».

Получив разрешение на постройку карантина и больницы, Ковылин и Зенков наняли у крестьян села Черкизова землю, через которую проходила дорога из Москвы во Владимир, поставили на ней заставу и стали задерживать всех, кто хотел выйти из Москвы. Для приема больных сначала были временно разбиты палатки, а с наступлением холодов на их месте появились первые постройки: общежитие, трапезная, сиротский дом, моленная, дома частных владельцев, которые пожелали после своего выздоровления остаться в федосеевской общине. На расположенном неподалеку Хапиловском пруду (впоследствии засыпанном властями) была устроена крестильня, где по древлеправославному чину совершались крещения в федосеевское согласие. Многие больные, принимавшие крещение, исцелялись – этого не могли отрицать даже синодальные миссионеры и официальные историки «раскола». Рядом было устроено кладбище для погребения умерших от чумы. Практически все московские федосеевцы самоотверженно, не боясь заразы, ухаживали за больными чумой. Больные здесь получали хорошую пищу и уход. Умирающих напутствовали исповедью. Мертвых отпевали и хоронили с честью на кладбище…

А в Москве в это время творилось нечто невообразимое: люди умирали от голода и чумы без ухода и присмотра. Пьяные фурманы в дегтярных рубашках ездили по улицам города, особыми железными крюками собирали мертвых и на омерзительных телегах свозили на кладбище. Здесь покойников сваливали, словно скот, в общую яму и даже не удостаивали какого-либо церковного отпевания…

Известие о федосеевской богадельне достаточно быстро разлетелось по всей Москве. Народ повалил толпами в Преображенское, причем приходили не только те, кто желал покинуть Москву. Сюда приходили в поисках спасения от голода и мора или желавшие хотя бы умереть и быть похороненными по-христиански. Обитель постепенно расширялась, и Илья Ковылин начал проповедовать, что мор послан Богом в наказание за отступление русских людей от древлеправославия. Эта проповедь оказалась более действенной, чем все увещевания «просвещенных» синодальных архиереев, пытавшихся запретить в Москве поклонение чудотворным иконам, якобы способствующим распространению чумной заразы. Многие благочестивые москвичи начали переходить в старообрядчество и крестились в Хапиловском пруду. Община стремительно росла, и уже стало не хватать помещений. Так, если до основания Преображенского кладбища федосеевцев в Москве было всего около 20 домов, то к 1825 г. их численность за счет присоединения местных жителей достигла 12 тысяч прихожан и 2 тысяч призреваемых. Однако рос и капитал Преображенского кладбища: многие, умирая, оставляли все свое имущество общине – на помин души. Вскоре в кассе кладбища накопилось более 200 000 рублей, что было по тем временам суммой весьма значительной.

После окончания эпидемии вокруг кладбища в деревянных бараках стали проживать вдовы и сироты умерших во время чумы староверов. Преображенское кладбище быстро приобрело важное значение не только как духовно-административный центр федосеевского согласия, но и стало важнейшим общестароверческим духовным центром. Изменялся и облик кладбища. Ковылин начал хлопотать у властей о разрешении устройства общины. Разрешение было получено, и тогда на землях, купленных у крестьян села Черкизово, были выстроены два обширных отделения. По своему пространственному замыслу комплекс Преображенки копировал Выговское общежительство, разделяясь на северный (мужской) и южный (женский) монастыри.

25 октября 1792 г. московский главнокомандующий А. Прозоровский уже доносил Екатерине II: «Близ Преображенской заставы, в самом Камерколлежском валу, находится часовня, для которой вал сей заровняли, чтоб более дать место погосту. Сия часовня каменная представляет наружность церкви, около оной довольно каменного жилого строения, в котором они (беспоповцы) содержат богадельню более 1000 человек».

Здания богаделен и часовен Преображенского кладбища были воздвигнуты из кирпича ковылинских заводов, при этом Илье Алексеевичу удалось привлечь для строительства таких известных русских архитекторов, как В. И. Баженов и Ф. К. Соколов. Сохранившийся до наших дней комплекс зданий «Преображенского кремля», в основном, был выстроен в 1784—1811 гг. по проекту Ф. К. Соколова. В 1784 г. была построена соборная часовня во имя Успения Пресвятой Богородицы, в 1805—08 гг. – надвратная Крестовоздвиженская часовня на мужской половине. В 1805 г. на женском дворе появилось шесть каменных корпусов с моленными: Покровской, Всемилостивого Спаса, Преображенской (над вратами), Богоявленской (и преподобного Зотика) в больничных палатах, Успенской (а также Иоанна Богослова и Николы чудотворца) и Ильинской. В 1811 г. было закончено строительство Крестовоздвиженской часовни на женской половине. Палаты были обнесены белыми кирпичными стенами с зубчатыми башнями по углам, напоминавшими стены главной русской святыни – московского Кремля.

Для украшения моленных изнутри использовались только древлеписанные, дораскольные иконы. В храмах Преображенского кладбища стараниями Ковылина была собрана огромная коллекция редчайших древних икон, которые до сего дня не перестают удивлять знатоков и искусствоведов. Старинные иконы и утварь он скупал повсюду, где только мог, в том числе и в новообрядческих монастырях и церквах. В 1802 г. через Министерство внутренних дел Ковылину удалось приобрести идущий на слом храм Сретения в Кремле (XVI в.) вместе со всеми старинными иконами и убранством. В 1806 г., когда началась перестройка Потешного дворца царя Алексея Михайловича в Кремле, Ковылин купил парадные ворота дворца, украшенные белокаменными изображениями львов. Эти ворота были перевезены на Преображенку и установлены при входе в женскую обитель.

Стены внутри соборной часовни, лишенные каких-либо росписей, сначала были украшены старинными иконами в драгоценных окладах, пожертвованными членами общины. Но и такого благолепия показалось не достаточно. Староверам хотелось, чтобы их часовня (а поскольку в беспоповских моленных отсутствовали алтари, все они, по сути, являлись часовнями) напоминала настоящий древлеправославный храм с высоким древнерусским иконостасом в несколько рядов. Решили поставить иконостас, однако не хватало достаточного количества больших икон местного (первого) ряда. Здесь представился благоприятный случай. На Неглинной, близ церкви св. Анастасии, у Ковылина был погреб иностранных вин, привлекавший многих посетителей, в том числе и новообрядческое духовенство. Одним из завсегдатаев ковылинского погреба был священник церкви св. Анастасии, в которой находились весьма древние и дорогие иконы местного ряда. Познакомившись ближе с этим священником, Ковылин предложил ему за значительную сумму отдать старинные образа из его церкви, а на их место поставить искусно изготовленные копии. Священник охотно согласился на такую сделку, тем более что старые закопченные иконы в «век Просвещения» уже перестали пользоваться популярностью среди новообрядцев и по всей Москве заменялись на картины нового итальянского письма. Однако когда образа уже поступили в собственность Преображенского кладбища, дело это открылось, священник был отдан под суд и лишен своего места. Иконы пришлось прятать в селе Черкизове в доме одного крестьянина, у которого они пролежали семь лет. Когда же следствие закончилось, они снова были поставлены в иконостас Преображенской соборной часовни. При этом не забыт был и священник, оказавший Ковылину столь неоценимую услугу и лишенный за это места, – каждый месяц он получал от Ковылина неплохой денежный пенсион.

Преображенское общежительство Ковылин назвал монастырем, запретив всем обитателям называть его по-другому. В 1781 г. он побывал в Выговском общежительстве, где ознакомился с местным монастырским уставом и откуда привез с собою в Москву искусных выгорецких певчих и наставника. Лучших певиц прислал из далеких польских пределов, из стародубских слобод наставник Петр Федоров. Служба в соборной моленной и богадельных палатах Преображенской обители теперь стала совершаться с особым благолепием и стройностью. На Преображенке было заведено самое древнее, соответствовавшее дораскольным отеческим уставам и обычаям знаменное пение – наонное. Этим лишний раз подчеркивалась преемственность Преображенки от Выгореции и Соловков.

Хотя в обители часто гостили богатые купцы и благодетели, порядок был для всех одинаков: после ударов в било (железную доску, висевшую на дворе) все насельники собирались на богомолье к вечерням, заутреням, часам. После часов также пелись панихиды по умершим во время морового поветрия. Мужское отделение по окончании утренней службы отправлялось в трапезную в предшествии «очередного», который нес икону, обернутую по краям белым полотенцем. Следуя в трапезную, по древнему монастырскому уставу пели 144-й псалом «Вознесу тя, Боже мой, Царю мой…» Зайдя в помещение, ставили икону на аналой, наставник читал «Отче наш», а затем, положив семь земных поклонов, все садились обедать. Во время обеда стояла гробовая тишина, только был слышан голос читавшего Житие святого, которому в этот день совершалась память. Пища в обители всегда была постной и готовилась по монашескому уставу: рыбная или овощная, с маслом или без него – в зависимости от дня. Пища разносилась прислужниками, несшими послушание по кухне. По окончании обеда все пели «Достойно есть» и, положив семь земных поклонов, чинно относили икону в моленную, после чего расходились по кельям. Удары в доску созывали насельников Преображенской обители к вечерне и к келейному правилу.

На женской половине порядок был несколько иной. Женщинам не дозволялось участвовать в общественных молениях, но разрешалось лишь под надзором привратницы бывать при отпевании усопших и пении панихид. Впоследствии была устроена и женская моленная, в которой наставники по очереди отправляли богослужение. Что касается трапезы, то у женщин она была общая, а порядок хождения в нее после службы был такой же, как и у мужчин.

Для насельников обители была заведена особая одежда: для мужчин – кафтаны, отороченные черным шнурком, с тремя складками на лифе и 8 пуговицами, и сапоги на каблуках, а для женщин – черные повязки, платки и сарафаны.

Богослужение совершалось ежедневно по Поморскому уставу. Служили вечерню и павечерницу, утреню, часы, а после часов – молебен либо панихиду. С самого момента основания Преображенской обители в ней с необыкновенной точностью исполнялся богослужебный устав. Никакие упущения в совершении служб не допускались. Так же строго соблюдался и временной порядок богослужений. Всенощное бдение здесь всегда понималось в самом строгом, буквальном смысле слова – как богослужение, которое продолжается всю ночь и заканчивается утром. В соответствии с этим пониманием и всенощная служба начиналась не ранее 11 часов вечера, а заканчивалась часов в 5 или 6 утра. Всеми признавалось, что даже знаменитые староафонские монастыри не исполняют службу с такой точностью, как старообрядцы Преображенского кладбища. Такой порядок богослужения соблюдался практически до 1910-х гг., когда для заказных всенощных стал допускаться иной порядок, а именно: начало их приходилось на восемь часов вечера. (В наше время всенощные совершаются полностью вечером.)

Однако главным попечением Ильи Алексеевича Ковылина была благотворительная деятельность: забота о лучшем положении сирот и престарелых, проживавших в богадельне, устройство общих бесплатных столов для ежедневного кормления неимущих, независимо от их вероисповедания. Вместе с тем, Ковылин заботился и о религиозно-нравственном воспитании своих подопечных в духе древлеправославия. В обители проживало много детей-сирот, и Ковылин учредил для них постоянное училище, в котором под руководством опытных наставников подростки, достигая более зрелого возраста, кроме общих дисциплин обучались переписыванию книг в духе древнерусской книжности, знаменному пению по крюкам, иконописи. Для учащихся была открыта богатейшая библиотека Преображенской обители, собранная Ильей Алексеевичем.

Илья Алексеевич Ковылин был человеком высоких духовных дарований. Всякий, кому приходилось общаться с ним, отмечал его редкие человеческие и пастырские качества. «В церкви патриарх, а в мире владыка мира», «муж поистине апостольский», – так отзывались о Ковылине знавшие его люди. И он оправдывал это наименование. Борясь за единство Церкви, он сумел сплотить вокруг Преображенской обители староверов-старопоморцев почти всей России. Наставники с Преображенки отправлялись с проповедью древлеправославия в Нижегородскую, Тульскую, Воронежскую, Тверскую, Смоленскую губернии. За помощью и советом к Ковылину обращались староверы Саратова и Кубани, Дона и Сибири. По инициативе Ильи Алексеевича на Преображенском кладбище не раз собирались соборы для обсуждения насущных вопросов староверия, на которых поднимались вопросы объединения различных старообрядческих согласий.

Известен Ковылин и своей литературной деятельностью. Хотя из скромности он постоянно говорил о себе: «человек я не ученый, книжные премудрости не научен, учению школьному не искусен, простец есмь», недостатки образования постоянно стремился восполнить чтением лучших образцов древнерусской и старообрядческой литературы. Поучения его весьма назидательны и проникнуты глубоким религиозным миросозерцанием в традициях древлеправославия. Ковылина без преувеличения можно назвать образцом древнерусского начетчика, перечитавшего огромную массу христианской литературы. Он прекрасно знал Священное Писание, цитируя сочинения практически всех известных в России святых отцов: Иоанна Златоуста, Василия Великого, Ефрема Сирина, Кирилла Иерусалимского, Иоанна Дамаскина…

Произведения Ковылина никогда не были напечатаны в России, хотя в 1846 г. были изданы в Лейпциге на немецком языке. Между прочим, с этими сочинениями был знаком Ф. М. Достоевский, с большим уважением относившийся к памяти Ильи Алексеевича. Как-то раз, находясь в Москве на открытии памятника А. С. Пушкину, он пригласил своего друга, магистра древней философии И. К. Быковского посетить могилу Ковылина на Преображенском кладбище. При этом великий русский писатель сказал такие слова: «Если желаете поклониться праху великого русского благотворителя Ильи Алексеевича Ковылина, останки которого покоятся на старообрядческом Преображенском кладбище, то сегодня вечером (11-го июня 1880 г.) приезжайте ко мне; Иван Сергеевич Тургенев и Дмитрий Васильевич Григорович едут со мной. Мой незабвенный родитель знал лично И. А. Ковылина, и, благодаря его ходатайству, отец мой получил место доктора Мариинской больницы».

При жизни Илья Алексеевич Ковылин имел обширные знакомства в среде русской интеллигенции, вельмож и государственных сановников. Неоднократно он был представляем императрице Екатерине II, императорам Павлу I и Александру I. Столь обширные связи давали Ковылину возможность в тяжелое для старообрядцев время отводить угрозу от Преображенского кладбища, которое царское правительство неоднократно пыталось закрыть и уничтожить. Он оберегал созданную им обитель, постоянно раздавая «подарки» различным мелким чинам, которые на многие вещи смотрели «сквозь пальцы». Законодательство Екатерины II и Павла I не знало юридического понятия старообрядческой общины, и в течение 37 лет кладбище числилось собственностью Ковылина. Старообрядцам – как отдельным лицам, так и целым обществам – вменялось в обязанность лишь соблюдение общих законов и правил общего для всех благочиния. Это отдавало их в полную власть низших чиновников, которые внимательно следили за старообрядцами, истолковывая всякую мелочь как нарушение общего благочиния. Любая мелочь могла привести к разрушению кладбища. Однажды Ковылин вовремя не дал обычного подношения какому-то мелкому чину. Последовал донос о незаконных действиях на Преображенском кладбище. Дело попало на решение к императору Павлу I, который с присущей ему горячностью распорядился закрыть кладбище и снести все постройки. Кладбище удалось спасти ценою пирога с начинкой из 10 000 золотых полуимпериалов, поднесенного московскому обер-полицмейстеру генералу Воейкову. Пирог замедлил выполнение задуманного, а последовавшая смерть императора Павла и вовсе предала указ полному забвению…

После многих усилий 15 мая 1809 г. властями был утвержден выработанный И. А. Ковылиным и его помощниками «Устав Богаделенного дома на Преображенском кладбище». Кладбище впредь предписывалось называть «Преображенским богаделенным домом» с предоставлением ему всех прав, «коими пользуются подобныя частныя благотворительныя заведения и подчинением оного полицейскому надзору». Однако оставалось еще одно стеснительное для староверов требование – записываться в церковно-приходские ведомости. С целью добиться полной независимости обители от духовных властей Илья Алексеевич в феврале 1809 года отправился в Петербург. Вскоре был издан новый указ, которым Преображенское кладбище освобождалось от опеки со стороны Духовной консистории. Преображенцы теперь сами выбирали попечителей и были полностью автономны в своей внутренней жизни. Регистрация старообрядцев при этом была возложена на полицию.

С радостным известием об утверждении новых правил Ковылин поспешил в Москву. Но ему не суждено было воспользоваться преимуществами полученной свободы: в дороге он простудился и в родную обитель прибыл уже тяжело больным. Но даже находясь при смерти, Илья Алексеевич продолжал заниматься делами староверия. 21 августа 1809 г. он отошел к Богу.

Преображенская обитель огласилась скорбным плачем ее многочисленных насельников. «Ох! Увы! Злосчастное время настоящее! Ох! Увы! Плачевно дни насташа. Ох! Увы! Всеобщественный христианский ходатай, любезный дар церковный, неусыпный собратский попечитель, покров нищим, врач немощем, церковная соль, любезный наш господин Илья Алексеевич, ох! увы! Како изреку? Како язык настрою? Жалость наша неисповедимая, позван Богом к преселению на он век, в уготованное себе место», – так писал ученик И. А. Ковылина Лука Терентьев боровскому наставнику Василию Иванову.

На погребение Ковылина была написана стихера, за традиционными формами которой читается неподдельная скорбь насельников Преображенской обители о своем благодетеле:

«Егда убо всечестныи конец успения твоего,

и еже ко Господу отшествия твоего,

уведевше благочестивии людие,

возрыдаша жалостными сердецы.

И егда приспе время настоящее,

горящим духом совокупльшеся,

составльше лики церковныя,

последующу всемножеству народа,

вземше честное и утомленное твое тело,

благоговейно возсылая к Богу песни плачевныя,

о блаженнем покои души твоея просяще.

Принесоша иже тобою в Богосозданную обитель,

в дом Пречистыя Божия Матере.

Сие видевше, старцы и юноты,

сироты и вдовицы, и чета девическая,

твоими Богоподражателными недрами согреваемая,

яко любимая тобою чада притекше,

узревше тебе мертва на одре,

плачющеся горко, одр слезами обливающе,

велегласно к тебе возопиша:

увы нам, милосердыи наш отец;

увы нам, вожделенная радость;

увы нам, по Бозе надежда;

увы нам, пристанище благонадежное;

увы нам, неоцененное сокровище;

увы нам, старейшино наш добрыи!

К кому уже прибегнем;

кто нас таковою нищетою обложенных посетит;

кто нашу нищету удовлит;

кто нас от печали на радость преложит;

кто бо таков будет отец, яко же ты,

всему нашему сиротству безпризренному?

О, любезныи наш, кто в нуждах наших поможет?

Кто наготу нашу прикроет?

Кто алкоту нашу удовлит?

Кто жажду нашу утолит?

Кому прочее любезная щедрота,

нас бедных клосных и увечных оставляеши,

кто прочее утехо наша, отче драгии Василие?

Вместо тебе за отца изберем.

Но, о любезныи наш, аще и телом прейде,

и духом жив еси вовеки и навеки.

Аще стяжал еси дерзновение убога,

пребываи с нами духом, посещая нас и назирая.

Мы же о покои души твоей должни есмы наивсегда Бога молити,

да даст тебе в небе место именито,

тогда и ты молися за ны ко Господу и Пречистей Его Матери,

иже верою и любовию память твою незабвенную почитающих.

Буди тебе вечная память!

Буди тебе вечная память!

Буди тебе вечная память,

навеки безконечныя аминь!»[144]

Илья Алексеевич Ковылин был похоронен на Преображенском кладбище близ часовни. Памятник над его могилою вытесан из дикого камня в форме гроба, на крышке которого изображен древлеправославный восьмиконечный крест, а по сторонам выбиты цитаты из его сочинений. Надпись слева гласит: «Святая Церковь, или духовное християн собрание, есть одно Тело, Которого Глава Христос, и всякое несогласие между християнами – болезнь Церкви, оскорбляющая Главу Ея»; а справа написано: «Не забудь, о человек, что состояние твое на земле определено Вечною Премудростию, Которая знает сердце твое, видит суету желаний твоих и часто отвращает ухо от прошения твоего из единого милосердия!»

Черная легенда

«В лето от мироздания 7320-ое, месяца сентября 2-го дня, Божиим попущением, предал Господь царствующий град Москву в руки злочестивому врагу, французскому Наполеону Бонапарте».

«История о вшествии Наполеона в царствующий град Москву…»

После смерти основателя Преображенского кладбища настоятельские обязанности взял на себя купец Григорий Степанович Гончаров. В роковой для России 1812 г., когда наполеоновская армия вошла в Москву, Григорий Степанович вместе с главным попечителем Ефимом Ивановичем Грачевым на 250 подводах с 250 насельницами Преображенского успели выехать в село Иваново Владимирской губернии, родное село Ефима Ивановича. Удалось вывезти церковные святыни Преображенского (древние иконы и книги), архив и весь наличный капитал. Но разве можно было отдать само здание обители, уже ставшее для многих староверов святыней, в руки французских мародеров? В Москве попечителем богаделенного дома был оставлен Алексей Никифорович (ум. в 1859 г.). С ним остались больные и престарелые, а также несколько певчих и служащих – наиболее самоотверженные и глубоко верующие люди, готовые в случае необходимости пострадать за Христову веру. Перебрались на кладбище и некоторые из прихожан Преображенки, или не успевшие выехать из Москвы, или сознательно пожелавшие остаться для защиты обители.

Поскольку большинство икон было вывезено, все моленные Преображенского были закрыты, а служба совершалась только в одной из больничных палат на мужском дворе. Кроме необходимых хозяйственных работ и непродолжительного отдыха насельники обители проводили все время в молитве. Каждое богослужение нарочно продолжалось очень долго, к обычным службам добавлялись молебны об избавлении от угрожающей опасности.

Когда французы явились в Преображенский богадельный дом, они встретили здесь невозмутимое спокойствие и величавое молитвенное настроение, резко контрастировавшее с той паникой и беспорядками, которые царили в то время на улицах Москвы. В больничной моленной шло вечернее богослужение. Французы беспрепятственно прошли в моленную и, войдя вовнутрь, были весьма изумлены. Молящиеся спокойно и тихо стояли на своих местах, пение и чтение не прерывалось. Начальник отряда не решился прервать богослужение и, тихо подозвав Алексея Никифоровича, при помощи переводчика объяснился с ним. Для избежания беспорядков и защиты обители от разграбления французами был оставлен вооруженный отряд, который находился здесь до бегства Наполеона из Москвы.

В первой половине XIX столетия факт пребывания французов на Преображенском кладбище оставался простым фактом, однако в дальнейшем появилась легенда об измене федосеевцев во время пребывания Наполеона в Москве. Впервые эта легенда стала извествна в конце 1850-х гг., а в начале 1860-х гг. фальшивка была напечатана в «Сборнике правительственных сведений о раскольниках» В. Н. Кельсиева. Впоследствии в произведениях ярых ненавистников старообрядчества «черная легенда» стала обрастать с каждым разом новыми и все более фантастическими подробностями. Так, если в сборнике Кельсиева утверждалось, что наставники Семен Кузмин и Пафнутий Леонтьев нашли переводчика среди воспитанников Матросской богадельни и послали его в Кремль к Наполеону для изъявления своей покорности и с просьбой о защите обители, то через два года в статье Н. И. Субботина уже в красках повествовалось о том, как Алексей Никифорович с преображенскими старейшинами изменили России. Они якобы явились в Кремль к Наполеону, признали его своим государем, поднесли ему глубокую тарелку с золотыми червонцами и вдобавок подвели огромного быка с раззолоченными рогами (!). Наполеон якобы благосклонно приняв эти дары, приказав охранять кладбище караулом. В результате, 2 сентября для охраны монастыря и его окрестностей прибыли жандармы, содержание которых обеспечивала община. Другой вариант: депутация преображенцев явилась к Наполеону еще на Поклонной горе (до взятия Москвы, когда он напрасно там ожидал ключи от города). Еще один вариант: во время проезда Наполеона около Охотного ряда, мимо бывшего дома Ковылина, преображенцы становятся перед ним на колени в грязи. Приводится текст верноподданнического обращения к Наполеону; по поводу его вступления в Москву совершаются торжественные молебны; его имя постоянно поминается за всеми богослужениями…

Далее легенда утверждает, что Наполеон лично посетил кладбище в сопровождении Неаполитанского короля (Мюрата), изъявил благоволение к старикам и принял хлеб-соль от Алексея Никифорова, а спустя несколько дней в контору кладбища, занятую жандармами, были привезены станки для печатания русских ассигнаций. Комментарии, как говорится, излишни… Но и этого недругам старообрядчества показалось мало. Было придумана еще более чудовищная ложь. Говорили, якобы наставник Пафнутий Леонтьев совершал богослужения, а другие наставники «употребляли время на святотатство»: Иван Коровин «тащил» древние иконы из Сретенского монастыря, Яков Михайлов и Григорий Кириллов – из Успенского собора, а Никифором Тимофеевым были похищены образ Иерусалимской Божией Матери и часть мощей св. Филиппа митрополита.

Этот лживый миф многократно пересказывался и повторялся порою даже в претендовавших на объективность научных исследованиях. При этом в качестве источника мифа приводилась якобы одна редкая и немногим известная федосеевская «рукопись» (ни одному специалисту эту «рукопись» в книгохранилищах до сих пор обнаружить не удалось).

Что же было на самом деле? Известный знаток истории старообрядчества В. Г. Дружинин посвятил вопросу пребывания французов на Преображенке специальную статью, которая даже была издана отдельной брошюрой в 1912 г. В распоряжении Дружинина находились весьма редкие документы – копии с двух писем некоего Ивана Маркова от 19 мая и 23 ноября 1814 г., жившего в Преображенском богадельном доме, к некоему Стефану Федоровичу и рукопись «Алфавит духовный», содержавшая в себе летопись истории федосеевского согласия от начала разделения до 1859 г.

Ко второму письму Ивана Маркова приложена «История о вшествии Наполеона в царствующий град Москву, и како в сие время сохранилась християнская обитель Преображения, богадельный дом». Эта «История» была «писменно изъяснена» отцом Тимофеем Емельяновичем, который был непосредственным очевидцем всех описанных событий. Приведем ее полностью.

История о вшествии Наполеона в царствующий град Москву, и како в сие время сохранилась християнская обитель Преображения, богадельный дом

В лето от мироздания 7320-ое, месяца сентября 2-го дня, Божиим попущением, предал Господь царствующий град Москву в руки злочестивому врагу, французскому Наполеону Бонапарте. И по въшествии своем в Москву в 5-е число, то есть в четверток, в 10-м часу по утру приходили три француза и усиливались крепко в предния ворота на двор; но однако, милостию Божиею и Пресвятыя Его Матерее и святых отец молитвами в то время сохранены были, даже и до третияго часа по полудни того-ж дни. И потом приехал к нам французкой адъютант со двумя своими солдатами к сим же вратам и у ворот постоял, на двор посмотрел, а ничего не спросил, и тако поехал от нас в Матросскую богадельну, и тамо взял с собою семь человек французких солдат и переводчика русскаго, знающаго французкий язык, и они были вси вооруженныя, конныя, и приехали к самым воротам и стали через переводчика нас спрашивать: «Что тут живут за люди?» Тогда мы, собравшись все престарелыя, слепыя, и хромыя, и убогия, и вся больничная братия возмутились и вострепетали во отчаянии своея жизни, не знали, что нам будет какое от Бога милосердие, или за наши грехи наказание, и стали им отвечать через того переводчика, что сдесь жительство Московскаго общества купецкая богадельна для престарелых и больных и убогих мужской двор. Маер, выслушав от нас такой ответ через переводчика, и сказал нам: «Я желаю сдесь иметь квартеру и при себе иметь караульных, ком будут сохранять сие место от наших празношатающихся французов; только есть-ли у вас сено, овес, вино и пиво или водка, говядина, куры, яйца, коровье масло, творог и прочие съестные припасы?» На сие мы отвечали, что квартера для вас будет опорожена и справна, а вина, пива и водки у нас не имеется, а съестных припасов, что есть у нас, то и сказали правду, а чего нет, того и не сказывали; а о вере и исповедании никакого ни спросу, ни истязания не было, и потом отворили наши ворота и въехали во двор все и спросили, что где у вас конюшня, и поставили своих коней, а сами стали по двору расхаживать, и потом спросил: «Много ли у вас коров?» Мы сказали «30». И говорит: «Мне потребно пять коров, которые молока не доят; еще дайте масла и тварагу, и кур, яиц и муки, и прочих съестных припасов». И тако все оное ему исполнено безъотговорочно. Получа от нас сие, от нас в то время отъехал, а караульных при нашем месте оставил. И стояли у нас честно и обид никому ничего не творили, пили и ели все наше братское, что когда случится, больших припасов не спрашивали и каждый день сменялись, то те, то другие. И тако сохранилась наша обитель до десятаго дня сохранно, и никаких наездов и страхов не было. И потом в осьмом часу по утру приехали французов вооруженных, конных, человек до пятидесяти, или более, и стали усильством и разбоем коровей двор разбивать и всякими мерами в него лесть, что одному и удалось через ворота перелесть, и ворота отпер и отворил и всех оных на двор впустил. Что увидя, стоящия у нас караульныя солдаты, и переводчик, и наш хозяин Алекей Никифорыч, подошед к ним, стали от разорения защищать, от чего и сделалась между оными французами и нашим караульным и переводчиком не малая штурма и спор, даже до обнажения саблей. Мы же, вышедши за ворота, стоим и глядим на них, а что делать не знаем, токмо воздевши руце, со умилением и со слезами призываем в помощь всемогущаго Бога Господа нашего Исуса Христа и Пречистую Его Матерь, Владычицу нашу Богородицу и Присно Деву Марию, крепкую помощницу и заступницу, и всех святых. И тако неизреченною милостию Божиею и щедротами, караульныя наши и переводчик, по многом разглагольствии, свирепство их преодолели и от расхищения и разбою защитили, и они отъехали все прочь безо всякаго нам огорчения. Сие видевши, наши караульныя тот-же час послали с рапортом о случившемся нападении к своему коменданту, о чем вскоре, на другой же день, от него и прислан оной преди реченный маер и привез с собою указ, писанной на французком языке, которой и прибит был на воротах коровьяго двора, к тому уже смотря на оной не смел ни кто прикоснуться, и потом остался у нас в обители сам стоять на квартире и занимал покой в канторе, пять дней никуда не выезжал, проживал весьма спокойно, никаких обид нам не чинил; и продолжалось все оное время, покровительством Божиим, до седьмогонадесять числа. И по сем, собравшись, от нас нощию в 12-м часу съехал, на отъезде нам сказал последнее слово: «Прощайте, мне с вами век не видаться». И все оное было говорено через переводчика, и от него нам дано знать; и потом, спустя после его отъезда два дни, приехали к нам французские начальники, чиновники, камендант и губернатор и прочие их чиновники с командою солдат осматривать наше жительство, и все наше состоящееся в нем имение, и въехал прямо на двор и стали по двору ходить и смотреть, а нам ничего не известно, какое их намерение, и что с нами хотят делать, только на них смотрим с великим страхом и трепетом. Во первых взошли в келию отца Сергия Яковлевича, потом к Тимофею Емельянычу: везде смотрят и оглядывают, как в кельях, так и под кельями, а чего ищут нам неизвестно; и потом пошли смотреть в анбар, где у нас мука лежит, и в кладовую, и в свечную восковую избу, и в хлебную, и все они осмотрели с великим потщанием и с прилежанием, а мы, собравшись, издали только ходим за ними и смотрим, что будет. Потом взошли в больницу. И в то время случилось у нас стоять над умершим погребение и на могилы понесли с пением «Святый Боже», и они все оное видели, а нам никакого слова не сказали. И с мужескаго двора прямо пошли на женский двор, и тамо везде осмотрели. Вошедши в одну кладовую, и увидели, что в ней стоят убогих старух сундучки, и коробки, и сумки, и разныя узелки, и вышед вон, стали между собою говорить, что это не добре; и посеем пошли в моленную на вороты, и тогда случилось в самую вечерню, и смотрели они на святыя иконы и чин церковный с великим прилежанием, и главами своими зыбали, и тако возвратились назад и между собою разговаривают на своем языке, что это добре, это шпиталь (госпиталь, больница. – К.К.); нам же только оное и разумно, а прочее, что разговаривают, неизвесно, только сказали переводчику: «Мы сюда приехали затем, что русские обыватели доказывают, что сдесь хранится множество имения московских купцов и сдешняго хозяина напитков, и прочаго на многия миллионы, а это, что нами у них осмотрено, то им и самим есть будет мало и не на долгое время, а от нашего и мператора приказу нет разорять больницы и все убогия места». И с тем поехали от нас, а караульныя остались у нас, и приказали им накрепко соблюдать наше место от всяких праздношатающихся солдат и никого не пущать. И тако они, по приказу своих начальников, сохраняли нас с великим прилежанием, а стояли не все одни, но переменялись на каждый день, то те, то другие. И продолжалось это время октября по 10-е число. И потом вдруг сделалось в Москве страшное землетрясение от порохового взорвания, и от несчастнаго сего приключения и ужаснаго удару разрушилась Ивановская колокольня, Алексеевская башня, чахауз, Никольския ворота и городская стена в двух местах, на что и смотреть было страшно; такожде и по близости того места многия полаты претерпели повреждение, а в редком окне остались целы рамы и стекла; и это было нощию, часу во 2-м за полночь. И мы в то время стояли полунощницу, и у нас от того трясения многия оконы с мест попадали; и вдруг сделался из пушки ужасной выстрел, и бысть в Москве великой шум трубнаго гудения два дни и две нощи непрестанно; и наши караульныя, немешкав нималаго часу, в полночь, от нас собрались, ушли. И тако неисповедимыми судьбами Божиими освободися царствующий град Москва от ига французкаго октября в 12 день. До зде из списка отца Тимофея Емельяновича».

Правдивость этого рассказа, наполненного множеством ярких реальных деталей, не может вызывать сомнений. Тем более, что «черная легенда» о Преображенском не выдерживает никакой критики. Она указывала на Пафнутия Леонтьева, Семена Кузмина и попечителя Ф. А. Гучкова как на главных руководителей в деле «государственной измены». Однако в актах Преображенского кладбища 1810—1812 гг., в подписях собора 1811 г. и во многих других важных документах нет никаких следов того, что в это время указанные лица играли какую-то роль в жизни кладбища: Пафнутий Леонтьев был совсем еще молодым человеком и служил головщиком, а Семен Кузмин вообще был простым певчим. Первый из них вскоре после окончания войны 1812 г. уехал к себе на родину в город Боровск, где основал тайный монастырь, отличавшийся строгой подвижнической жизнью, и впоследствии стал пользоваться огромным авторитетом среди федосеевцев, получив прозвание Пафнутия Боровского (в память святого). В 1854 г. во время следственного дела о мнимом сотрудничестве Преображенского кладбища с французами производивший следствие чиновник Безак совершенно случайно натолкнулся на сведения о существовании Боровского монастыря. В течение нескольких дней монастырь был полностью разгромлен, все насельники сосланы по этапу, а сам Пафнутий заключен в острог, где впоследствии скончался. Семен Кузмин стал наставником лишь в 1827 г., а главным настоятелем – в 1837-м, то есть через 25 лет после Отечественной войны! Что касается Федора Алексеевича Гучкова, то он в 1812 г. никакой известностью не пользовался и сколько-нибудь существенных капиталов еще не имел. Поэтому он просто не мог состоять в числе попечителей кладбища.

Относительно депутации преображенцев, якобы посланной к Наполеону с дарами, В. Г. Дружинин резонно замечает: «Посылка Наполеону тарелки с золотом, не говоря уже о посылке быка, представляется совершенно нелепой. Она настолько необычна, что несомненно была бы отмечена в записках очевидцев если не русских, то французов!»[145].

Что касается охраны Преображенского богадельного дома французскими войсками, то доподлинно известно, что и другие московские монастыри и богадельни также были охраняемы от грабежей как местного населения, так и французских мародеров (например, Голицынская богадельня, больницы Шереметевская и Лефортовская, Новодевичий монастырь). Возможно, Наполеон вообще запретил трогать госпиталя и богадельни.

Наконец, по поводу разграбления московских святынь Дружинин пишет: «Если бы они (преображенцы – К.К.) действительно участвовали в ограблении Кремлевских соборов, то у них оказались бы в изобилии и полностию мощи святых угодников, которые, по свидетельству очевидцев, валялись, выброшенные французами из рак, и были подобраны и положены на место лишь по возвращении причта церквей обратно в Москву… Известие о похищении Иерусалимской иконы Божией Матери преображенцами тоже не находит себе подтверждения: икона действительно была похищена, но не разыскана впоследствии. Известия о похищении иконы преображенцами из Сретенского монастыря тоже не подтверждается документами… Святыни подбирали все, и только впоследствии многие их возвращали. Все, по-видимому, валялось в полном беспорядке. Предполагать, что святынь не вернули одни преображенцы, вряд ли справедливо, так как впоследствии таких особенно чтимых и пропавших святынь у них найдено или отобрано не было»[146].

После окончания Отечественной войны 1812 г. вскрылись кое-какие поразительные факты о поведении новообрядческого духовенства на оккупированной территории. Так, могилевское и витебское духовенство настолько поверило рассказам о непринадлежности этих завоеванных французами земель к Российской империи, что епископ Могилевский Варлаам и сам принял присягу на верность Наполеону, и разослал через консисторию указ всем священникам своей епархии: приняв такую же присягу, поминать в церквях не императора Александра, а императора Наполеона. Присяга гласила: «Я, нижеподписавшийся, клянусь Всемогущим Богом в том, что установленному правительству, от его императорского величества французского императора и италийского короля Наполеона, имею быть верным и все веления его исполнять и дабы исполнены были – стараться буду…» Вслед за своим архиереем многие священники, служа литургию и молебны, вовсе не упоминали никого из русской императорской фамилии, но молились о здравии французского императора и италийского короля великого Наполеона. Ну, как тут не вспомнишь слова новообрядческого патриарха Питирима: «Я не знаю ни старой, ни новой веры, но что велят начальницы, то я готов творить и слушать их во всем»?..

В 1817 г. император Александр I потребовал, чтобы ему были предоставлены краткие, но точные сведения о всех московских монастырях и церквах и о поведении московского духовенства во время занятия города Наполеоном. Открылось обширное следствие. Так, например, выяснилось, что Наполеон захотел присутствовать на архиерейской службе в Успенском соборе Московского Кремля. А поскольку настоящего архиерея в Москве, как на беду, не оказалось, эту роль взялся для него «сыграть» один священник столичного Новинского монастыря. Облачившись в архиерейские одежды, этот священник отслужил для Наполеона литургию. А вот еще один случай: «Новоспасского монастыря в Москве настоятель архимандрит Амвросий Орнатский с братиею, по распоряжению начальства, перед вступлением в Москву наполеоновских полчищ, удалились из монастыря, остался в нем только один наместник старец Никодим с десятью монахами. Пришли в монастырь французы. Наместник, желая их умилостивить, предложил им угощение хлебом-солью»[147].

Однако Преображенка ни в одном следственном деле такого рода не фигурировала. Безусловно, если бы были хоть какие-то намеки на измену, то Преображенское кладбище подверглось преследованиям в первую очередь. В 1844—47 гг. за кладбищем велась тщательнейшая слежка. Здесь постоянно вертелся сыщик, обладавший какими-то феноменальными способностями и узнававший, о чем говорилось на самых тайных совещаниях федосеевцев. В 1850—54 гг. обширное следственное дело о кладбище вел чиновник Министерства внутренних дел статский советник Безак, имевший самые широкие полномочия и самым тщательным образом копавшийся в истории кладбища. Но ни первый, ни второй не открыли никакой измены. Тогда, видимо, повторилась история «Деяния на Мартина-еретика». Если преступления не было, то его надо было придумать, подкрепив сфабрикованной фальшивкой. Тем самым становится очевидным, что мы опять имеем дело с очередным «Деянием» или «Феогностовым требником», то есть с грубой фальсификацией истории с целью очернить и оклеветать старообрядцев.

Благословенная обитель

«В те дни оная святая обитель всеми благами, как духовными, так и вещественными, сильно гобзовала (изобиловала. – К. К.), и якоже вторыи Сион, во все страны святоотеческий закон рассылала»

Павел Любопытный

Роль Преображенского кладбища в истории русского староверия трудно преувеличить. Вообще, как отмечают исследователи, «вплоть до начала XX в. кладбища играли огромную роль в жизни старообрядческих общин. Это было связано с тем, что до 1883 г. им было запрещено строить церкви. Большинство существовавших молелен, появившихся главным образом при Екатерине II, возникли явочным порядком и в любой момент могли быть закрыты. Между тем прямого запрета на устройство кладбищ не существовало. В результате у старообрядцев именно кладбища (прежде всего Преображенское и Рогожское в Москве) стали конфессиональными центрами. При них основываются молитвенные дома и целые скиты-монастыри, богадельни, столовые, другие благотворительные учреждения, книгописные и иконописные мастерские. Вместе с тем, заупокойный обряд и кладбищенское благолепие были для старообрядцев принципиально важны. С кладбищем была связана и мирская сторона жизни старообрядческих общин. Сюда стекалась коммерческая информация со всех концов России, здесь предприниматель-старообрядец всегда мог найти себе приказчиков и рабочих из среды единоверцев или получить кредит из кладбищенского капитала»[148]. Недаром историк В. Ф. Нильский называл кладбища «твердынями старообрядчества».

На Преображенке проходили федосеевские соборы 1810, 1814, 1816, 1817 и последующих годов; отсюда распространялись письменные обращения «ко всем христианам»; Преображенский богослужебный устав стал образцом для подражания. Именно на Преображенском кладбище благословлялись наставники и с особыми ставлеными грамотами отправлялись во все уголки России.

После смерти И. А. Ковылина московской федосеевской общиной (а, по сути, и жизнью всего согласия) руководили следующие попечители: Ефим Иванович Грачев (1743—1814), Тимофей Ерофеевич Соколов (ум. в 1845 г.), председатель общины Григорий Клементьевич Горбунов (1836—1920). Наставниками после Ковылина были: Андрей Алексеевич (1725—1793), Алексей Никифорович Никифоров (ум. в 1859 г.), Сергей Яковлевич (1738—1822), Григорий Степанович Гончаров (ум. в 1832 г.), Симеон Кузмин (1768—1859), Георгий (Василий) Гаврилович Михайлов (1798—1880), Василий Парфенович Санин (1825—1897), Антоний Семенович (ум. в 1902 г.), Симеон Ерофеевич Грузинцев (1837—1910), Василий Тимофеевич Тимофеев (1855—1907), Федор Стефанович Кузнецов (1826—1913).

С ростом духовного авторитета Преображенского кладбища росло и материальное благосостояние общины. Поскольку дети федосеевцев в соответствии с существовавшими в Российской империи законами почитались незаконнорожденными, то обычный порядок наследования был нарушен. Не имея возможности оставлять имущество своим близким, федосеевские купцы передавали все нажитое в общину, которая беспроцентно (а иногда даже и безвозвратно) ссужала деньги своим единоверцам.

В 1816 г. из-за выборов новых попечителей Преображенского кладбища на место умерших возник сильный внутренний раздор. Попечитель кладбища Грачев предложил трех новых попечителей, однако богатый прихожанин общины купец Лаврентий Осипов был недоволен предложением Грачева и предложил четырех других кандидатов. Община разделилась на две партии, каждая из которых поддерживала своих кандидатов. Дело тянулось четыре года, наконец, в него были вовлечены власти. Дошло до императора Александра I, который выразил «гневное» неудовольствие относительно раздора. Особенно же разгневали «просвещенного монарха» некоторые стороны федосеевского вероучения (безбрачие, немоление за царя и прочее). Всплыла и еще одна история. По доносу того же купца Осипова правительству стало известно, что на кладбище проживает без паспорта федосеевский начетчик Сергей Семенович Гнусин, написавший две картины, на которых изображен император Александр I с подписью «антихрист». Картины попали в руки следственных властей, однако автору удалось скрыться. В результате, история закончилась тем, что гражданские права кладбища были значительно урезаны.

С началом новых гонений при Николае I Преображенское кладбище продолжало оставаться центром не только федосеевского согласия, но «сюда обращены были взгляды всего русского старообрядчества. В страшные годины возродившихся гонений оно стояло непоколебимым столпом и было светочем для всей России, поддерживая национальную веру и не давая ей угаснуть»[149].

Однако власти начали медленно, но целенаправленно уничтожать эту старообрядческую святыню Москвы. Еще в 1823 г. был назначен особый чиновник для наблюдения за Преображенским богаделенным домом, а после вступления на престол Николая I события стали развиваться стремительно: в 1826 г. было приказано уничтожить моленные, построенные за 10 лет до указа; в 1834 г. приказано было всех мальчиков, содержавшихся в приютах Преображенского кладбища, зачислять в кантонисты – ученики военных школ, которых обращали при поступлении в новообрядчество; в 1838 г. федоссевцам велено было продать все недвижимое имущество кладбища, находящееся вне его. В 1847 г. Николай I насильственно подчинил Преображенский богаделенный дом гражданским властям (с 1853 г. – Императорскому человеколюбивому обществу). При этом было запрещено принимать больных, уничтожены кельи для призреваемых и отделения вне кладбища. Была уничтожена крещальня и запечатан Крестовный дом. Насельникам обители запретили носить иноческую одежду, хоронить своих единоверцев без разрешения полиции. В 1853 г. было запрещено содержать певчих на жаловании, принимать новых призреваемых, а само кладбище было приказано закрыть после смерти последних призреваемых или после их перевода в другие богадельни Москвы.

В марте 1854 г. у федосеевцев отобрали Успенскую соборную часовню на мужской половине и передали так называемым единоверцам, когда несколько человек из числа прихожан Преображенки изъявили желание присоединиться к господствующей церкви на правах единоверия. Единоверие было своеобразной формой существования старообрядцев в лоне господствующей церкви. Оно было задумано по модели западной унии и утверждено императором Павлом I еще в 1800 г. по представлению митрополита Московского Платона, причем в единоверие разрешалось вступать только старообрядцам. Новообрядцы же не могли переходить в единоверие. Единоверцы при сохранении дониконовского богослужебного чина, древних книг и обычаев официально подчинялись Синоду, принимали священство от господствующей церкви и поминали на литургии Синод, а впоследствии – новообрядческого патриарха. Единоверие явилось формой компромисса со стороны ряда богатых купцов-старообрядцев, стремившихся любой ценой восстановить трехчинную иерархию. Однако большинство старообрядцев не спешило принимать единоверие, опасаясь за то отлучения от истинной Церкви, в которой, по их понятиям, они пребывали, по 45-му апостольскому правилу: «Моляися с еретики, да отлучится». Их не пугали рассуждения на тему «без епископа нет Церкви», поскольку они руководствовались 15-м правилом Первовторого собора: «…аще же неции отступят от некоего епископа, не греховнаго ради извета, но за ересь его, от собора, или святых отец не ведому сущу, таковии чести и приятия достойни суть, яко правовернии».

При Николае I начинают практиковать насильственное «обращение в единоверие», ставшее излюбленной формой борьбы правительства со старообрядчеством. Старообрядческие обители разорялись, а их имущество (прежде всего, древние иконы и книги) передавалось единоверцам. То же самое произошло и с Преображенской обителью. Воспользовавшись полученным от нескольких прихожан кладбища прошением, митрополит Московский Филарет (Дроздов) немедленно сделал об этом «донесение» в Синод. Синод тотчас же отдал распоряжение о водворении на Преображенке единоверия. Одна из каменных часовен на мужской половине была избрана для единоверческой церкви. В ней был устроен иконостас, а уже 3 апреля состоялось торжественное освящение церкви «во имя чудотворца Николая» самим митрополитом Филаретом. «„Богослужение“ продолжалось около четырех часов. Любителей быть за своего рода „нижегородско-французской“ службой, где православный святитель, облаченный в древний „раскольничий“ саккос и омофор, в другое время заставляющий „проклинать всех, иже не крестятся тремя первыми персты, но крестятся двумя персты: указательным и средним, и прочиих учат творити тако“, заставляющий проклинать „всех таковых, иже ныне глаголют по псалмах аллилуйя по-дважды, а не по-трижды, и прочих учат творити тако“, сам на этот раз усердно слагал по „арменски крест“, себя крестил и других благословлял им, сам усердно пел аллилуйя по-дважды, – собралось довольно много. Все были в удивлении и восхищении»[150].

К 19 декабря того же года в единоверческую церковь была превращена еще одна часовня – Крестовоздвиженская, а в 1857 г. – и третья, Успенская, к которой пристроили алтарную часть. В 1866 г. вся мужская половина была передана организованному здесь Никольскому единоверческому монастырю. Настоятелем монастыря стал бывший федосеевский монах Павел Прусский.

Павел Прусский (в миру Петр Иванович Леднев; 1821—1895) происходил из старообрядческой федосеевской семьи. В 1848 г., в самый разгар притеснений со стороны правительства, он был послан московскими старообрядцами в Восточную Пруссию, где в то время в местечке Экерсдорф (ныне Польша, д. Войново на Мазурских озерах) находился федосеевский Войновский монастырь, оказывавший большое влияние на староверов западных губерний Российской империи. В 1851 г. он принял иночество в Злынке (Стародубье), а с 1852 г. стал настоятелем Войновского монастыря. При нем монастырь пережил свой расцвет: было построено несколько новых зданий, основана библиотека, иноки воспитывали и обучали церковной грамоте детей, нередко приезжавших из России. В Пупах (ныне Спыхово, Польша) близ Войново Павлом Прусским был основан женский монастырь, при его непосредственном участии возникло также несколько федосеевских моленных в России, во главе которых стали бывшие ученики Павла. Однако около 1856 г. во взглядах Павла Прусского произошла резкая перемена. Сначала он стал высказываться в пользу браков, то есть перешел на поморские позиции, а с 1861 г. начал молиться за возвращение священства. В результате братия Войновского монастыря разделилась на два лагеря.

Для пропаганды своих взглядов Павел Прусский основал в Йоганнисбурге (ныне Пиш) славянскую типографию, в которой печатал религиозно-полемическую литературу, а позже особые «листки» под названием «Истина» (январь 1863—66). Противостояние закончилось тем, что Павел Прусский вместе с пятнадцатью монахами неожиданно перешел в единоверие и должен был покинуть Войновский монастырь.

В Москве Павел Прусский благодаря таланту начетчика сумел завоевать расположение митрополита Филарета (Дроздова) и после присоединения к новообрядческой церкви был назначен настоятелем недавно образованного единоверческого монастыря, после чего широко развернул свою миссионерскую деятельность по обращению старообрядцев в единоверие. Некоторые из старообрядцев Пруссии, Ковенской, Виленской, Витебской и других губерний России под влиянием его проповедей приняли единоверие, однако это движение не было столь широким, как хотелось бы церковным и гражданским властям. В своей массе староверы не желали предавать веру своих отцов и добровольно идти в расставленные миссионерами ловушки.

Умер Павел Прусский в Никольском единоверческом монастыре, где и похоронен. После его смерти распространились слухи о его тайном возвращении в федосеевское согласие, однако точных сведений на этот счет мы не имеем.

После того как мужская половина Преображенской обители была отдана единоверцам, центром московских федосеевцев вплоть до наших дней неизменно остается Крестовоздвиженская часовня на бывшей женской половине. Чтобы окончательно разгромить последний оплот древлего благочестия на Преображенке, власти репрессировали одного за другим главных руководителей кладбища.

В 1854 г. одновременно с попечителем кладбища Федором Гучковым и настоятелем федосеевского Боровского монастыря Пафнутием Леонтьевичем был арестован Семен Кузмин (с 1827 г. – наставник, с 1837 г. – главный наставник общины федосеевского согласия на Преображенском кладбище). Формальным поводом послужило обвинение в управлении капиталами кладбища и немолении за царя (последнее было одним из пунктов федосеевского учения вообще). Истинной же целью ареста явилось желание поскорее обезглавить федосеевскую общину, лишив ее опытных и грамотных наставников, и тем самым способствовать ее скорейшему переходу в единоверие.

Семен Кузмин был заточен в Крестовоздвиженском мужском монастыре Полтавской епархии. До конца своих дней он оставался верным последователем федосеевского согласия и молился по старым книгам, отказываясь ходить в новообрядческую церковь и исполнять никонианские обряды. Полтавские жители называли его «патриархом старообрядчества». Когда в город на Ильинскую ярмарку съезжалось множество купцов-староверов, к Кузмину приставляли двух рядовых солдат. Караул снимался, когда ярмарка заканчивалась. Скончался Семен Кузмин 13 июля 1859 г. от упадка сил. Могила его находится на Преображенском кладбище в Москве.

Другие наставники Георгий Гаврилович Михайлов и Андрей Ефимович были сосланы один в Вятку, другой – в Харьков. Попечителя Федора Алексеевича Гучкова сослали в Петрозаводск, в Олонецкую губернию, а Константина Егоровича Егорова – под надзор полиции в Пензу. Оба они скончались в заточении, тела их были погребены на Преображенском кладбище.

Тем самым, Преображенское кладбище было фактически обезглавлено и после ареста его духовных руководителей и попечителей подчинено ведению Попечительного совета заведений общественного призрения.

Только 3 октября 1883 г. был издан закон, предоставлявший некоторые права старообрядцам в их религиозной жизни. С 15 по 18 августа 1883 г. на Преображенском кладбище состоялся съезд 180 наставников. На съезде было принято 20 постановлений, в том числе о всеобщем безбрачии, о принятии еретиков через крещение. Съезд осудил пьющих чай и кофе, курящих табак, бреющих бороды и носящих иностранную одежду.

К концу XIX в. в Москве действовало около 17 федосеевских (в основном домовых) моленных и скитов, из них на Преображенском кладбище – 7. Кроме того, на Преображенке находилось две больницы и школа. Всеми расходами заведовал особый эконом. Годовой оборот доходил до 40 000 рублей и более (сумма по тем временам немалая). Во всех моленных кладбища состояло на жаловании более 200 певцов и певиц. В главной соборной моленной кладбища служба совершалась повседневно – служились вечерня, павечерница, утреня, часы, молебен, а под большие праздники – всенощная.

После выхода в 1905 г. царского Указа об укреплении начал веротерпимости жизнь федосеевской общины вновь оживилась. 1 августа 1905 г. на Преображенском кладбище раздался первый разрешенный колокольный звон. В 1907 г. община была официально зарегистрирована. 15 августа 1909 г. в Преображенском богаделенном доме члены общины утвердили «Устав московской общины христиан древлеправославного вероисповедания старопоморского согласия». В том же году открылась школа с трехгодичным курсом обучения. В 1910 г. почетный член общества старообрядцев Преображенского кладбища Г. К. Горбунов устроил богадельню для престарелых старообрядцев, а в 1912 г. состоялась закладка больничного корпуса (архитектор Л. Р. Кекушев), который вскоре был выстроен крупным подрядчиком, членом общины М. М. Малышевым за полцены (по смете цена строительства определялась в 70 000 руб.). В богадельне постоянно проживало около 300 мужчин и женщин, причем лекарства раздавались бесплатно.

В 1907 г. Г. К. Горбуновым на средства, завещанные кладбищу одной из богатых прихожанок, была создана типография Преображенского кладбища. Управляющим в типографии был Н. Ф. Суворин. Типография широко развернула свою деятельность. – Уже в первый год ее существования было выпущено в свет более десятка изданий, причем изначально при типографии существовала своя переплетная мастерская, в которой книги переплетались в лучших традициях древнерусского переплетного искусства – в коже и с медными застежками. Всего же за время существования типографии (до 1917 г. включительно) с ее станков сошло свыше 80 названий книг! Репертуар изданий был очень широк: здесь и традиционная богослужебная литература (Часословы, Псалтыри, Минеи, Триоди, Октаи, Шестодневы, Канонники), и книги, составленные специально для бессвященнословной службы (Потребник малый, «Скитское покаяние», «Устав о домашней молитве», «Устав церковной службы» – «Савины главы»), и печатные крюковые книги наонной традиции (Обиход, Ирмосы, Октай), и лицевые книги (такие шедевры полиграфического искусства, как «Апокалипсис трехтолковый», «Григорьево видение», «Прение живота со смертью»). С подлинного оригинала 1723 г. были изданы «Поморские ответы» с фототипическим воспроизведением автографов выгорецких пустынножителей. Изданиями типографии Горбунова староверы пользуются при богослужении и в наши дни.

На Преображенском кладбище также отливали меднолитые иконы, расходившиеся по всей России; была здесь и своя иконописная мастерская. Наибольшей известностью пользовались иконописцы А. Т. Михайлов (ум. в 1948 г.) и Т. И. Илларионов (ум. в 1930 г.).

После 1917 г. гонения на веру коснулись и федосеевской общины. В Преображенский богаделенный дом было решено поселить порядка 400 беженцев из голодающих губерний за счет закрытия большинства моленных. 10 января 1923 г. приходской комитет Преображенского кладбища оповестили о том, что четыре храма подлежат закрытию и ликвидации.

Никольский единоверческий монастырь, занимавший мужскую половину Преображенской обители, после революции распался (как вскоре распалось и само единоверие), и в 1922 г. монастырские храмы попали в руки обновленцев. Не найдя средств на их содержание, обновленцы оставили за собой западный Никольский придел Успенского храма, а центральную его часть продали староверам поморского согласия, изгнанным новыми властями из своего храма в Токмаковом переулке. Получилось весьма символично: беспоповцы-поморцы, лишенные священства и тем самым возможности служить литургию в алтаре, занимают алтарную часть храма, а новообрядцы-обновленцы молятся в притворе…

Что касается федосеевцев, то оставшийся за ними Крестовоздвиженский храм никогда не закрывался, хотя сама община изрядно пострадала от начавшихся гонений на веру. В 1934 г. НКВД арестовал наставника Преображенской федосеевской общины. Однако тот перед самым своим арестом успел тайно благословить себе преемника. Девять лет (до 1943 г.) духовный отец федосеевской Преображенской общины вынужден был действовать подпольно.

Только в 1945 г. Преображенская федосеевская община была зарегистрирована вновь. Число ее членов в Москве составляло в это время 2500, а вместе с областью – 5000 человек. В 1967 г. председателем общины стал Михаил Иванович Чуванов (1890—1988), потомственный федосеевец, большой знаток древнерусской и старообрядческой книжности, ученый и книголюб, собравший уникальную книжную коллекцию. С конца 1980-х гг. власти начали постепенно возвращать федосеевской общине монастырские строения.

Теперь Преображенское кладбище уже утратило свое былое экономическое значение. Однако, как и прежде, оно продолжает играть важную роль в духовной жизни федосеевского и поморского согласий. На сегодняшний день на Преображенке зарегистрированы целых три церковные общины: на территории бывшего «женского двора» находится община федосеевского согласия, а на территории бывшего «мужского двора» – община Древлеправославной Поморской Церкви и община Московской Патриархии, которые молятся в бывшей соборной Успенской часовне, разделенной на две части глухой стеной.

Несмотря на суровые испытания, выпавшие на долю этой благословенной обители, жизнь здесь идет своим чередом. Все так же, как и при Илье Алексеевиче, молятся перед древними образами благочестивые прихожане в строгих одеждах, все так же звучит величественный знаменный распев, все так же разносится в воздухе теплый аромат восковых свечей. Попадая в Преображенскую обитель, поистине начинаешь чувствовать всю суетность и нелепость той жизни, которая бурлит за ее стенами, и хочется сказать вслед за псалмопевцем: «Иде убо образом ходит человек, обаче всуе мятется, сокровищует, и невесть кому собирает я»[151].

Глава 4. В бегах от антихриста

По завету отцов и страдальцев соловецких

«Яко же прежде бывшия отци Соловецкия святыя обители, егда царь Алексей Михаилович послал воинскую команду в Соловецкую обитель, тогда отци в киновии затворися и совет положили, како за державнаго будем молиться? Понеже державный наш царь – гонитель и мучитель бысть на церковь Христову, и тако загладиша имя царское и испоминания извергли».

История христиан-старообрядцев Поморского потомства Филиппова согласия

О филипповском согласии известно гораздо меньше, чем о поморском и федосеевском. Отчасти это объясняется большей закрытостью данного согласия, вытекающей из самого филипповского учения. В настоящее время филипповцев почти не осталось – на территории России это согласие представлено лишь несколькими общинами и, по приблизительным оценкам, составляет не более 200—300 человек. Однако некогда филипповское общество было весьма многочисленным. Представители его во множестве проживали в Архангельской, Олонецкой, Вятской, Владимирской и Ярославской губерниях, в Москве, Петербурге, Угличе, Кимрах, Одессе…

Основателем согласия «христиан соловецкого и старопоморского потомства» был старец Филипп (в миру Фотий Васильев; 1674—1742). Относительно его происхождения ничего не известно. Во время Северной войны, служа в стрелецком полку, Фотий, по словам Павла Любопытного, «ревнуя благочестию, оставил царскую службу и водворился в Выгореции; поправши там мир, носил в ней долговременно крест Христов»; «муж был благочестивый, строгой жизни и твердый буквалист».

На Выге Фотий принял крещение и начал новую жизнь. Поморская рукопись передает подробности его жизни в Выговском общежительстве: «Егда бяше он новоначальным послушником киновийским, прохождаше вся службы монастырския, овогда в хлебопекарне, иногда дрова сечаше и к келиям возяше, и прочия труды к послуге братии показоваше. И тако ему пребывающу и трудящуся не оставляше же и правила молитвеннаго, внимая чтению и пению с усердием, такожде и келейное свое правило по силе своей исправляше и соблюдаше»[152].

Усердно подвизаясь в Выговской киновии, Фотий решает принять иночество, на что, как ни странно, не решался ни один из выговских киновиархов – ни Андрей Денисов, ни Даниил Викулин, ни позднейшие руководители общежительства. «И по сем прииде сему Фотию желание еже пострищися во иноческий образ. И благоволением старейшинствующих тогда отцев пострижен быв того же монастыря иноком Давыдом. И наречено бе имя ему во иноцех Филипп. И егда вся сия совершишася, и яко закон иноческий обдержство имеет шестинедельный пост, под началом у отца духовнаго пребывати в молчании повелевается, на свет и на люди отнюдь не выходити. И тако ему у отца Давыда некое время под началом пребывшу, и 40 дневнаго поста содержати не восхоте, своевольно нача ходити и со всеми о всем разглагольствоваше»[153].

Со временем Филипп стал духовным отцом выговцев. Строгостью своей жизни и суровым благочестием он стяжал уважение среди насельников обители, так что после смерти Андрея Денисова его стали рассматривать как одного из претендентов на место настоятеля Выговского общежительства. Однако престарелый Даниил Викулин перед смертью благословил на настоятельство Семена Денисова. Филиппу же заметили: «Иноку не прилично о чести и степенях помышлять и их желать, а когда ты от всего того отрекся, то лучше думай о душе своей, и тех обещаниях, какие на себе принял». Тогда старец Филипп начал проявлять непослушание новоизбранному настоятелю, называя его «папой» как похитившего себе власть и духовную, и гражданскую. В связи с этим конфликтом Семен Денисов написал «Слово увещательно к творящим между единоверными раздоры и разгласия и церковный мир раздирающим». Из этого произведения явствует, что Денисов был готов даже пойти на крайний шаг и оставить настоятельство.

Однако Выговский собор, состоявшийся 14 сентября 1737 г., принял сторону Семена Денисова и осудил старца Филиппа. «И старец Филипп пред собором духовнаго правления отрицался», после чего оставил общежительство и вместе со своими сторонниками (до 50 человек) основал в 30 верстах от Надеждинского скита обитель на реке Умбе, «за мхами». Денисов с некоторыми братиями специально ездил к Филиппу для примирения, но возвратился ни с чем.

Поселившись в новой обители, старец Филипп со своими сторонниками образовал особое согласие, не сообщаясь с выговцами ни в молитве, ни в трапезе. Выговский историк Иван Филиппов так описывает жизнь филипповцев на Умбе: «И собирашеся к нему самые нищии, бездомовные, волочащии. У кого будет есть хлеб свой, поставляше малые хизины нужные, он же помогаше им. Кто к нему придет, не отсылаше, всяких принимаше по своей спасительной ревности. Овые пожившее и отхождаху от него, понеже житие скудное, самое нужное, пустынное. Кому бы и купить что или попросити, но не у кого и негде, что около и близ жителей не имелося. Аще кто со сторон что запасет, то и яст. Много бы к нему было с ним жителей и он не отсылаше никого, точию жить незачим и заводитися не у чего, понеже пашни никакой близ его не имелося. Но сами, видя его скудость и нужду и место неугодное, не могоша житии, отхождаху в суземок и кормящееся работою. Многие суземские со всех скитов к нему хождаху и грехи своя исповедающе, понеже о том скудость велия. Он же овых в свое согласие укрепляше, а овых и попущаше по их прошению и со всеми, и монастырскими, быти в согласии не отлучаше. На первой год сам по скитам зимой выезжал и ходил, и добывался, и соглашал к себе. А два года последнии не ездяше и летом не хождаше никуды или для опасения, или ради славы своих посылаше по скитам. И хождаше тайно, и поучаше, и нужды исправляше и прошаше»[154].

Опасения старца Филиппа были не напрасны. В царствование императрицы Анны Иоанновны (1730—1740) положение староверов еще более ухудшилось по сравнению с предыдущими царствованиями. И без того огромные налоги были удвоены и беспощадно выколачивались из народа. Началось повальное бегство староверов за границу. Однако правительство и там не оставляло староверов в покое. Так, например, в 1735 г. по именному повелению Анны Иоанновны пять армейских полков под командованием полковника Я. Г. Сытина окружили Ветковские слободы (в Польше) и насильно увели в Россию 14 000 человек, осуществив так называемую выгонку Ветки – одного из крупнейших духовных центров старообрядчества. Начальствовавший тогда на Ветке священноинок Иов был сослан в Иверский Валдайский монастырь, где и скончался. Погибли многие древние иконы и уникальное собрание книг Лаврентьевского монастыря. Теперь дошла очередь и до Выга…

В 1739 г. на Выг была отправлена особая следственная комиссия, возглавлавлявшаяся асессором О. Т. Квашниным-Самариным. Создание этой комиссии было вызвано доносом бывшего жителя Выговской обители Ивана Круглого, обвинявшего выговцев в немолении за царя и прочих «преступлениях» и «сшивавшего» на монастырь и скиты «многия клеветы». В связи с деятельностью комиссии Квашнина-Самарина произошел и окончательный разрыв между филипповцами и выговцами. Под давлением самаринской комиссии выговцы вынуждены были принять «моление за царя», поминать царствующую императрицу Анну Иоанновну по имени. Правда, в тексте тропаря Кресту будущий выговский киновиарх Мануил Петров заменил эпитеты «благочестивый» и «православный» на «державный», но это все-таки была серьезная уступка. Тем самым нарушался один из важнейших заветов соловецких отцов: «Великого государя имени в службах не поминать и Бога не молить». Филипповцы с подобным компромиссом не согласились и назвали выговцев «самарянами» (от имени Самарина).

Здесь нужно отметить, что отказ филипповцев, а впоследствии и отделившихся от них странников молиться за царя был связан совсем не с «антимонархическим протестом», как пытались представить дело некоторые исследователи, а с совершенно иными причинами. Еще в XIX в. профессор И. Ф. Нильский, опираясь на страннические тексты, показал, что «странники не признают существующей власти не по демократически-демагогическим стремлениям своим к анархии, к безначалию, не потому, чтобы им была ненавистна власть вообще сама по себе, но потому, что цари, по мнению сектантов, нечестивы, антихристы»[155]. Этот же смысл вложен в слова составленного, по-видимому, еще в конце XVII в. кондака «Соловецкаго монастыря преподобномучеником новым, пострадавшим за Христа» (глас 2):

Разумом на враги мужески вооружившеся,

И вся тех сети разрушисте,

И победу свыше приемше,

Земнаго царя не послушали есте,

И Никоново злое мудрование под ноги свои попрали есте,

И Владыце всех, Христу, Сыну Божию, молитеся,

Святии мученицы, всехвалнии,

Единомысленно вопиюще:

«Коль добро и красно, еже быти с Богом!»

Существование филипповской обители некоторое время удавалось скрывать от комиссии Самарина, однако в октябре 1742 г. в комиссию поступил донос одного «шунжанина». Подъячий, через которого поступил донос, «на выкуп чрез человека суземскаго прошал пять рублей», чтобы дело было замято, но старец Филипп, извещенный об этом, не предпринял никаких действий. Не стал он и бежать, хотя такая возможность у него была. В результате, в Филиппов скит незамедлительно прибыл карательный отряд, и когда солдаты начали рубить ворота скита, скитские жители подожгли моленную, в которой собрались. Вместе с Филиппом сгорело семьдесят два его последователя, и лишь около двадцати насельников обители спаслись от огня и попали в руки комиссии.

До сих пор мы, в основном, следовали поморской версии конфликта старца Филиппа с выговцами и его последующей судьбы. Однако существует и филипповская версия тех же самых событий. Приведем и ее, а выводы уже пусть читатель делает сам. Вот как эта история излагается в филипповских рукописях:

«Когда тропарь прислали в монастырь говорить за царя, и повелели за православнаго молить, отец наш благолепный муж (т. е. Филипп. – К. К.) Божиим промыслом, не благословя таковаго тропаря говорити, что не по древних отец преданию; неблагочестиваго благочестивым называти. Тогда между собою учинилася великая распря, во время утренняго пения; что преже того не бывало. Когда на крыласе стала старица говорить тропарь прямо за благочестиваго, тогда отец наш, благочестивый муж Филипп не даде говорить. Тогда старица большуха, имя ей Марина. Перво зачали говорить, стали в Богослова осенняго. Тогда отец Филипп, не дал говорить псаломщику, лестовкой стал бить. Тогда Прокопьевна большуха закричала, что калугер, не твое дело, нам большаки велели говорить, токмо не говорили. и продолжилось даже до Воздвижения Честнаго Креста Господня. и тогда запели, спаси, Господи прямо за благочестиваго царя. Тогда старец благолепный и святый муж Филипп бросил кадило о пол, сам закрычал, что пала вера християнская. И сам побежал ис часовни вон; едва его и настигли на улице, и затащили в келию. И после того Семен Денисов с другими прочими совет сотворили. пришли к старцу Филиппу. Семен Денисов стал святолепнаго старца Филиппа по щекам бить. Тогда старец Филипп рече, чадо дерзай яко Христа мя распни. и руце свои простеръ. и били тогда крепко. отец Терентей еще был бельцем; и тогда по отце Филиппе, великую ревность имел, и говорил, отче, как будет. тогда отец Филип рече ему, чадо молчи, что мне будет, ты буди после проповедник о мне. Тогда старец святолепный Филипп, дерзостно говорил; что скажите на меня прямо, что я крещу и каю, и о тропаре отвечать буду сам, кроме вас, и который бил тут же отца Филиппа, имя ему Филип Курпаков. и он вскоре после того поехал с Лексы. Как он скоро за вороты выехал, так его лошадь, с себя сшибла, и волокла его даже что не до Сергиева скита, но токмо еле жива оставила. рот ему своротило придрало, и всего приломало. и после того год, не вставая с постели. Кто поворотит, то и поворотится. И так зле живот свой скончал. а отец Филипп сидел в железах три дни. и приехал с Нова города купец, прозванием Мошенников, в монастырь на Лексу. услышав что Филипп сидит скован. то скоро на Семена Денисова закрычал; за что святаго старца сковал. и сам пошел железа збил; старца Филиппа вывел из монастыря вон, в Надеждин скит. жил отец Филипп в ригачи год; и стали к нему братия собиратися, един по единому умножатися. и поставили келию, подалее токмо. жил недолго, и усмотрел место за мхами, и поставили 5 келий. потом стали братия множитися, настроили келей много. то стали с монастыря ходить, отца Филиппа уговаривать, ово ласканием, ово страхом. Того страха отец Филипп ниже убоялся, но токмо от святаго писания приводит, и с тем пойдут. многократно приходили с тем, чтобы выманить, да посадим. иныя говорили, что заморим, чтобы его имя не именовалося; не обличал бы. но Божиим судом таковаго дела не попусти Бог. и когда подался отец Филипп идти; тогда братия яко единеми усты, отче не ходи не ходи; яко Святым Духом научени. то видя, и таковую ревность и крепость во отце Филиппе, монастыря того, именно Мануил Петров, Захар Нефедьев Пулов, и иныя прочия. и стали совет советовать; яко на злодея, или яко на разбойника, как жиды на Христа. когда совет сотворили. того дня Нефедьева раздуло, что яко человеку неудобь и сказати. и в тот день, яко злодей, пропал горькою смертию. и в часовне отпеть не могли, понеже что утроба лопнула и пошел из него злосмрадный дух. что в часовне народу быть стало невозможно; недопевши вынесли его вон в могильную яму. тут многия люди прочь отбежали; не терпя таковаго злосмраднаго духа. И того они окаяннии того страха и ужаса не убоялися, но сходили в Олонец сами без всякаго понуждения, и взяли каманду взяли с Шуньги понятых; неволею яко на разбойника или на злодея какого. а многия в то время не хотеша на таковое злодействие идти. то тех зело били едва не до смерти. тогда многия разбежались; и горьким плачем и рыданием плакали. что на таковаго и благолепнаго старца вооружились, яко на злодея. И тогда собралися в монастырь человек 70 и больше и пошли. тогда Мануил Петрович стал своим единосмысленникам говорить; что старец станет давать, хотя сто рублев или триста; отнюд не берите, но токмо сожгите их. И в то время стоял тут человек, именем Василий, того же монастыря; слыша таковое богоотступное приказание и безчеловечное, не стерпя таковаго зломысленнаго речения; побежал яко орел высокопарный, ко отцу Филиппу, чтобы внезапу не пришли. и то оне окаяннии умыслиша, дабы кто ко отцу Филиппу не возвестил; пришли в Надеждин скит, взяли огня и смолья, и пошли ночью. иные дошедши до отца Филиппа яко за поприще; то приказали всем, нарубить кольев; и приказали кто попадет на дороге, или побежит, то бей до смерти, не спущай ни единаго. И тогда стали посылать единаго, осмотреть, что у них творитца. и пошел к старцу посмотрения ради, имя ему Василий. и по молитвовал у старца Филиппа; и сам горько заплакал. прости мя отче честный, согрешил; не того ради к тебе пришел, что тебя гонить, но возвестить тебе. что пришли к тебе на то, чтобы тебя совсем окончать. тогда отвеща ему Филипп; Бог тебя простит чадо, в сем веце и в будушем. мы уже на то Божие дело давно готовы. то он пошел своим возвестить. О вышереченном Василии вестнике; когда он пришел ко отцу Филиппу, и сказал все подробну, понеже что сам тут был. и от таковаго страха едва жив прибежал. И стал просить, отче благослови и меня туюже чашу пить, вместе с вами, да не изыду вон. тогда рече ему Филипп. Господь тя благословит чадо, но пребуди с нами. и от часа нача отец наш благолепный муж Филипп, братию збирати в часовню. уготовляя себе и братию к смертному часу; но токмо ожидая суда Божия. приказал двери все запреть. и заповедая братиям и сестрам молится Богу со слезами, чтобы Бог избавил горькия муки, и страшнаго и нестерпимаго тартара, тмы кромешныя, и огня негасимаго. не бойтеся здешния крамолы и клеветания от врагов неприязненных, понеже ратуя диявол. Ефрем, слово, 5. Когда воцарится прескверный на земли змий, не даде покоя на земли, верным рабом Христовым, ни в горах ни в пропастех земных. уже не весте ли братия сего злаго змиина настатаго времени. Рече святый Ипполит в своем слове. Когда востанет царство на царство, и царь на царя, князь на князя, сын на отца, и жена на мужа, муж на жену; тогда злое время будет. Иоанн Златоуст в Маргарите. Побежат церкви Божия в горя и вертепы, и в пропасти земныя. Толкование. Церкви Божия сущие християне. тогда антихристово время будет. То уже братия; не то ли уже самое и дело оказалось. Господь сам своими пречистыми устами рече. Аще кто душу свою убиет, Мене ради, и евангелия; той спасет ю. То уже братия не бойтеся. не убойтеся сего нападения. В то время увеща святолепный и благочестивый отец наш Филипп братию свою укрепляя божественым писанием. И в то время напали яко разбойники, на них, и поколотилися у окна; а другия не дожидая старцова ответа; начаша часовню рубити в шесть топоров, начали двери прорубати. тогда старухи закричали, батюшко батюшко, уже попадают в часовню. тогда отец Филипп, благословляет детем своим последнее прощение положити; и стали класть конечное начало, тогда все умолкли, и положили начало. Тогда отец Филипп, поклонися братии до земли, и рек яко гром грянул. Простите мя отцы и братия, в сем веце и в будущем. Тогда братия яко едиными усты вопияху; Господь Бог тебя простит честный отче. И начаша вси по единому прощатися; прости мя отче честный. Тогда учинился плачь прощальный. Услыша его стали салдаты спрашивать; что у них поп чтоли есть. тогда монастырские сказали им, что попа нету, а есть простой старец. В то время скоро подпустили огня. Когда загорелись, тогда не единой человек не скрычал и не заревел; яко прежде огня все умерли, яко легким сном заснули. Тогда монастырские почали грабить, кому что попадет. Где отец Филипп стоял, то окно было некрепко заперто, однем ставнем; то скоро прогорело. То не точию что другия видели. увидел и посланный афицер; что отец Филипп во пламени под окном, и ризы его целы. и стоял до тех пор, пока не упал потолок. Тогда закрычал афицер на салдатов и мужиков. отнюд ничего не троньте; понеже святаго старца сожгли. воистинну святой старец, что и огнем не горит. А которыя с Филиппом горели, как поклонились порядочно, так все яко уснули; ни единой ни руки ни ноги от себя прочь не откинул. По згорении отца Филиппа, нападе на них великий страх, тогда яко и земли колебатися. и тогда начаша о таковом страхе дивитися вси. Богу нашему слава ныне и присно и во веки веком, аминь»[156].

Из духовных чад старца Филиппа некоторые жили за пределами скита. Опасаясь преследований, они, общим числом 49 человек, собрались в одной избе и сгорели утром 24 октября. В 1747 г. еще один последователь Филиппа старец Терентий вместе с 98 своими сторонниками также сгорел на глазах воинской команды. Следующим стал старец Матфей, который собрал вокруг себя десятки и погиб в пламени в 1750 г. Страшная волна гарей в середине XVIII в. прокатилась по всей Российской империи…

Здесь опять хочется напомнить о том, что причина массовых самосожжений среди староверов заключалась отнюдь не в их склонности к самоубийству или религиозном «фанатизме», а в той бесчеловечной политике, которую проводили правительство и господствующая церковь по отношению к лучшим сынам русского народа, по сути дела, не оставляя для них иного выхода. То же самое необходимо сказать и о филипповском согласии. В литературе существует несправедливое мнение о якобы особой склонности именно филипповцев к самосожжениям. Но, как уже было сказано выше, волна самосожжений прокатилась в середине XVIII в. по всей России и коснулась сторонников практически всех согласий, в то время как в дальнейшем случаев самосожжений среди филипповцев не наблюдалось. Наоборот, есть свидетельства о том, что когда в 1770-е гг. некий филипповский инок Иона стал проповедовать в Поморье «замаривати» себя и «сожигатися», он был осужден остальными филипповскими отцами.

По сути, филипповцы – это те же поморцы, которые считали себя продолжателями первоначальной выговской поморской традиции, преемственно восходящей к традиции соловецкой. Отсюда и их самоназвание – «християне старопоморского и соловецкого потомства». В основных вопросах филипповцы придерживались поморского и федосеевского учения, но старались выполнять их как можно строже, за что получили в народе прозвание «крепковеров», или «крепких христиан». Так, например, в отличие от поморцев, они не приняли тропарь за царя и строго соблюдали безбрачие; в отличие от федосеевцев, они воздерживались от общения не только с неверными, но и со «староженами», более последовательно соблюдали небрачие, не поклонялись богородичной иконе «Всем скорбящим радосте», утверждая, что она была явлена уже после патриарха Никона (остальные старообрядцы принимают этот иконописный образ). Еще одной особенностью филипповского согласия было то, что богослужения у них проходили строго по монастырскому уставу, то есть каждую службу суточного круга служили в положенное время. Если по уставу полагалось «всенощное бдение», то они действительно молились всю ночь, не объединяя несколько служб «для удобства» и не сокращая их. Канонические нормы филипповского согласия были изложены в книгах «Стостатейник» и «Христианское житие». Новые члены принимались от федосеевцев через шестинедельный пост, от брачных поморцев – через двенадцатинедельный, от прочих – перекрещивались.

Справедливости ради нужно отметить, что те новшества, против которых восстали филипповцы на Выге, стали вводиться далеко не во всех поморских общинах. Моление за царя, прежде всего, было принято на Выге и в крупных городских общинах, в то время как в деревнях, где контроль власти был ослаблен, наставники, как молились, так и продолжали молиться, не поминая в тропаре царя. Также и вопрос о браке не везде решался одинаково. Наряду с брачными поморцами всегда существовали и небрачные.

Со временем филипповское учение достаточно широко распространилось в деревнях северных губерний: в Верхнем Подвинье, в Сольвычегодском и Великоустюжском уездах, на Кокшеньге и Ваге, в Тотемском уезде и в других местах Вологодской губернии, на Верхней Волге – в Кимрах, Угличе, Ростове Великом, Рыбинске, Ярославле и окрестных селах, а также в Костромской губернии. В Угличе даже был создан филипповский монастырь, разоренный властями в середине XIX в. Одним из значительных центров филипповского согласия до наших дней остается село (впоследствии – город) Кимры Тверской губернии. Филипповцы стали появляться и в других, более отдаленных от Поморья районах России – в Среднем Поволжье, в Урене (Нижегородская губерния), в Нолинском и Глазовском уездах Вятской губернии, на Южной Вятке. Филипповские общины появились в крупных городах – Москве, Петербурге, Одессе, а также за границей – в Польше и Румынии.

В 1760-е гг. значительная часть московских поморцев последовала филипповскому учению, а в 1780-е гг. выходцы из Кимр основали в Москве главный духовный центр филипповцев – Братский двор, сопоставимый по своему значению для них с Преображенским и Рогожским кладбищами.

Братский двор находился в Дурном переулке (ныне Товарищеский), в глубине домовладения №6. В 1789 г. на средства тверского купца Т. И. Долина здесь была выстроена деревянная моленная во имя Успения Пресвятыя Богородицы, Преображения Господня, святителя Николы и преподобных Зосимы и Саватия, соловецких чудотворцев. В переулок выходили два каменных жилых флигеля с богадельней, которые сохранились в перестроенном виде до наших дней. В саду, во дворе, разместилась моленная, не отмечавшаяся на планах Москвы. При Братском дворе существовали иконописная и меднолитейная мастерские, устроенные первым наставником общины Алексеем Яковлевым (прозвание – Балчужный, настоящая фамилия – Смирнов; ум. в 1815 г.). Вторым наставником был Петр Иванов. Алексей Яковлев в качестве настоятеля Братского двора стремился к объединению всех филипповских общин, существовавших в то время в России, и к созданию в Москве единого духовного центра филипповского согласия. Он оставил после себя множество сочинений, посвященных как проблемам внутренней жизни филипповцев, так и их отношениям с другими старообрядческими согласиями, с официальной церковью и государством.

В конце XVIII в. московская филипповская община насчитывала до 300 человек. Во время пребывания Наполеона в Москве в 1812 г. Братский двор сгорел, так что после освобождения города от французов пришлось строить новую моленную, на этот раз каменную. Окрестные дома были скуплены купцами-филипповцами, и дворы этих домов образовывали своеобразный лабиринт, позволявший представителям согласия скрываться от полиции. После выхода Указа о веротерпимости в 1905 г. к углубленному в землю зданию моленной пристроили колокольню.

Молиться на Братский двор приезжали издалека и жили в богаделенных зданиях месяцами, причем приезжих кормили бесплатно. Приблизительно с 1885 г. настоятельницей Братского двора стала инокиня Парасковия, много потрудившаяся для сохранения этого духовного центра. Вплоть до 1917 г. Братский двор, как и большинство других старообрядческих храмов и монастырей, считался частной собственностью, переходившей от одного доверенного лица к другому. После смерти брата инокини Парасковии К. А. Беликова, который являлся номинальным владельцем Братского двора, все владение перешло к пяти наследникам. Матери Парасковии досталась лишь пятая часть. Из прочих наследников лишь один Ф. Н. Калмыков оказался вполне порядочным человеком. Остальное же наследство пришлось выкупать и отсуживать, на что ушло немало сил и средств. После смерти Парасковии Братский двор перешел в собственность инока Виталия, инокини Феклы и некоего Чибисова. Интересно, что поскольку при Братском дворе своего кладбища не было, филипповцы предпочитали хоронить покойников не на Преображенском кладбище, а на Рогожском.

Несколько позже московского Братского двора появились филипповская моленная на Болотной улице (основана в XVIII в.) и женский скит за Московской заставой в Петербурге. Вообще благодаря близости Выговского монастыря к северной столице староверы появились здесь достаточно рано. С самого начала основания города Петр I, нуждавшийся в искусных ремесленниках, переселял их сюда из разных мест – преимущественно на Охту и в район села Рыбацкого. Особенно нужны были плотники, а самые знатные плотники – олончане и архангелогородцы – все сплошь были староверами. В царствование Екатерины II в Петербурге на Моховой улице было основано подворье Выговского монастыря (1768), а также построены поморские и федосеевские моленные на Малоохтинском (1760) и Волковом (1777) кладбищах, впоследствии ставшие центрами своих согласий на всем Северо-Западе. В начале XIX в. в одной из комнат дома купца Дмитриева на Коломенской улице, 12, устроили свою моленную на 150 человек и филипповцы. Моленная была освящена в честь Владимирской иконы Божьей Матери. При этой моленной жил известный иконописец Н. С. Рачейсков, беседы с которым вдохновили писателя Н. С. Лескова на создание рассказа «Запечатленный ангел». В 1911—13 гг. флигель дома на Коломенской был специально перестроен для моленной и квартир служителей по проекту архитектора Ф. Ф. Лумберга. По имени одного из новых хозяев – Павлина Ивановича Киржакова – моленная стала называться в народе Киржаковской.

Гонения XX в. оказались самым серьезным испытанием для староверия. Двадцатому веку во многом удалось сделать то, чего не смогли достичь ни гонения, ни инквизиция предшествующих трех веков – многие староверы отошли от веры своих отцов. Одной из главных причин такого отступления явилось то, что целые социальные слои, традиционно служившие опорой старообрядчества: купцы, промышленники, кустари, мелкие предприниматели, кооператоры, крепкое крестьянство, казачество, – были уничтожены. Царская власть, преследовавшая староверов за их убеждения, все же не ставила перед собой задачу разрушения быта и социальной структуры, являвшихся «стержнем» старообрядческой религиозной жизни. Поэтому староверы «сравнительно легко переносили дискриминацию и открытые гонения. Полное же разрушение быта и общественных связей в подсоветской России самым трагическим образом сказалось на состоянии старообрядчества»[157].

От гонений XX в. пострадали все без исключения старообрядческие согласия, но по филипповцам, пожалуй, был нанесен один из самых тяжелых ударов, поскольку у них не было единого духовного центра, и все держалось на авторитете того или иного наставника. В 1930-е гг. был нанесен удар по филипповцам Северной Двины – теперь духовная традиция в этих местах совершенно прервалась, и «лишь развалившиеся избы по двинским берегам еще напоминают о былой славе филипповских скитов»[158]. В Кимрах хотя филипповцы в наши дни и существуют, однако не столь многочисленны, как некогда.

В Москве Братский двор был разорен после революции. В 1926 г. была снесена колокольня, а в 1933 г. президиум горисполкома решением от 7 мая постановил закрыть молитвенный дом христиан филипповского согласия. Решением от 5 июля того же года президиум Мособлисполкома поддержал это решение, «так как молитвенный дом пришел в полную ветхость из-за отсутствия необходимых решений и малочисленности верующих…»[159] Несмотря на все жалобы филипповцев президиум ВЦИК на заседании 10 сентября 1933 г. утвердил решения городских властей и окончательно ликвидировал храм. Само здание моленной было снесено уже в 1982 г., и на его месте теперь находится городской сквер.

После того как Братский двор был разорен, московские филипповцы некоторое время собирались на Рогожском кладбище, пока не получили в 1940 г. бывшую федосеевскую Никольскую часовню на Преображенском кладбище возле могилы И. А. Ковылина. Московская филипповская община просуществовала вплоть до начала 1990-х гг. и прекратила свое существование лишь со смертью стариков, а здание часовни было возвращено федосеевцам. Молодые же представители согласия во главе со своим наставником переселились в Архангельскую область, где воссоздали общину под Каргополем.

В северной столице община при Киржаковской моленной в 1919 г. была официально зарегистрирована и просуществовала вплоть до мая 1935 г., когда власти приказали моленную закрыть. В мае 1946 г. здание частично было возвращено староверам, причем молились здесь все беспоповцы Ленинграда – и поморцы, и федосеевцы, и филипповцы, поскольку власти не хотели давать отдельные помещения представителям различных беспоповских общин, да и контролировать их так было легче. Со временем, благодаря мудрой политике настоятеля о. Амбросия Иоакимовича Толстова, все беспоповцы северной столицы объединились в одну Древлеправославную Поморскую Церковь. Однако во время новых, на этот раз хрущевских гонений моленная на Коломенской улице опять была закрыта, а община переведена в Рыбацкое (1961 г.), ставшее впоследствии одним из крупнейших беспоповских центров страны. Только в 1994 г. здание на Коломенской было возвращено староверам-поморцам, и в его стенах возобновилась церковная жизнь.

Филипповцы Вятки также не смогли оправиться от нанесенных гонениями XX в. ударов. Были раскулачены и репрессированы многие духовные отцы, моленные разорялись, старинные книги и иконы конфисковывались или уничтожались. Современный историк филипповского согласия пишет: «Нынешнее положение в филипповских общинах Вятки (как и в почти любой сельской беспоповской общине) сложно оценить определенно… Сложно сказать, что преобладает – преемственность или постепенное (пусть медленное) угасание старообрядческой традиции»[160]. Несмотря на то, что в нынешнем Российском государстве за последние годы были приняты новые законы о религии, казалось бы, гарантирующие верующим старообрядцам их права и свободу следовать традициям своих предков; несмотря на то, что восстанавливаются и вновь строятся храмы, открываются воскресные школы, издается церковная литература и оживают приходы; несмотря на то, что у староверов снова появляется возможность восстановить, укрепить и прославить «древлее благочестие», все же невольно возникает вопрос, подсказываемый самой историей старообрядчества: надолго ли? Тем более что вызов сегодняшнего дня – глобальная массовая культура, являющаяся, по сути, не просто «постхристианской», но прямо антихристианской, представляет для старой веры не меньшую (а, быть может, даже и бóльшую) опасность, чем открытые гонения. Впрочем, как говорится, не привыкать, и об этом как раз наш последний рассказ.

Странствующая Церковь

«Но аще и зело грешен есмь пред Богом, токмо поминая реченная святыми: „Деръжитеся, – рече, – предания старец, яко тии навыкоша от отец своих“. Но обаче же и развраты, и расколы церковныя не ино что по святых писанию судятся быти – точию не соглашатися в Писании реченным силе, но о себе инако шататися и отцем в последовании не соединятися. Но аще же и со всею Вселенною мирны есмы будем пребывающе, аще и со всеми въкупе человеки обществующе, любовь имети будем, к Богу же и святым Его приразившеся несогласием – то сущыя таковии расколницы и раздранцы церковныя от Бога судими будут, понеже тело церковное раздраша несоединением и со отцы неединомыслием».

Инок Евфимий «Обоснование разделения с филипповцами»

Еще в «Книге о вере», священной для каждого старообрядца, говорилось о том, что нужно делать для спасения души после воцарения в мире антихриста: «презриши всяко мира сего окаянство и суету». Вместе с тем верным должно было не только «бояться Бога и бдети», но и «претерпеть лютость гонения». Каждое старообрядческое согласие и каждый старовер в отдельности сами определяли для себя ту меру компромисса с враждебным миром, на которую они могли бы пойти без серьезного ущерба для своей веры и для спасения души. Однако странники, или бегуны, вообще отвергали какой-либо компромисс, категорически отрицая возможность спасения в антихристовом мире.

Вопрос о начале страннического согласия пока еще окончательно не решен. Старообрядческий историк Павел Любопытный приписывает основание этого согласия некоему Андриану Монаху (1701—68), о котором, в частности, пишет: «ярославский мещанин и житель в окружности сего града, отщепенец филипповской церкви, грубый буквалист… Человек был своенравный, непокорного духа и глубокого суеверия… славившийся довольно в толпе пустосвятов и невежд». Н. И. Костомаров считал родоначальниками странничества ярославских федосеевцев Ивана и Андриана. Сам Феодосий Васильев учил: «Побегайте и скрывайтеся во имя Христа». В принципе, странствующие подвижники встречались практически в каждом старообрядческом согласии. Однако большинство современных исследователей сходятся на том, что основателем странничества, как особого, организованного движения в русском старообрядчестве, явился некий инок Евфимий.

О Евфимии нам известно не так много. Мы даже не знаем его мирского имени – Евфимием он был назван по втором (странническом) крещении. Он родился в Переяславле-Залесском в 1743 или 1744 г. По одним данным, он был переяславским мещанином, достаточно грамотным и с самых ранних лет посвятившим себя служению Богу. Другие считали его крестьянином помещика Мотовилова Переяславского уезда. Третьи утверждали, что он происходил из духовного сословия и даже был архиерейским певчим. В первый рекрутский набор, после третьей ревизии 1764 г., в царствование Екатерины II, на двадцать первом году жизни он был отдан в военную службу, «но по сем скоро отлучился и бысть под видом человека страннаго, в укрывательстве жившаго». Однако главным мотивом странничества явилась не тяжесть военной службы, а стремление спасти свою душу. Как повествуется в страннической рукописи, Евфимий «стал приискивать себе пристанища, не еже токмо глаголя течения жизни сей, но еже бы получить души своей спасение и не туне бы проводить дни свои на сем свете, за что и сотворен бысть человек»[161].

Под видом странника Евфимий явился в Москву, где познакомился с местными филипповцами, обитавшими на Братском дворе (в Дурном переулке), и решил остаться у них. Суровый аскетизм и бескомпромиссность филипповских староверов привлекли молодого странника. Он принял филипповское крещение и получил имя Евстафия. Обладая искусством книгописания, он стал заниматься переписыванием книг, писал также иконы и миниатюры в лицевых Апокалипсисах. В этот период он создал и собственные сочинения о староверческих старцах, в защиту поморского учения, против федосеевцев («На согласие Феодосиян и все их пороки и разнствия от поморских христиан»).

Однако вскоре Евфимий был пойман полицией и переслан в Перяславль-Залесский. Местное мещанское общество снова отдало его в солдаты, но Евфимий опять убежал и явился в Москву – только на этот раз уже не к филипповцам, а к федосеевцам, на Преображенку, поскольку здесь, по-видимому, было безопасней (это было время сближения федосеевского и филипповского согласий). В это время Евфимий принял иноческий постриг и сблизился с филипповским иноком Феодосием, бывшим архиерейским певчим и тоже беглым солдатом. На Преображенке иноки пробыли недолго – московские старцы посоветовали им, как не имевшим видов на жительство, «для безопасности и душевнаго спасения» уехать в Поморье, в один из филипповских скитов. Евфимий послушался этого совета и вместе с последовательницей филипповского согласия беглой крестьянкой Ириной Федоровой отправился в поморский скит на Топ-озеро (Архангельская губерния).

В Топозерском скиту Евфимий пробыл два года. Наблюдая за филипповскими скитожителями, он пришел к выводу, что они не достаточно радикальны по отношению к антихристову миру, «двоедушничают и двурушничают», идя на определенные компромиссы с властями и подчиняясь «законам градским». Дело в том, что еще в царствование Петра I, в 1716 г., был издан указ, допускающий существование старообрядцев, ранее находившихся фактически вне закона. Согласно этому указу, «записные старообрядцы», то есть внесенные в «перепись раскольников», облагались двойным денежным налогом, им предписывалась особая одежда и особые знаки. Часть филипповцев также к концу XVIII в. согласилась записывать себя у властей под именем «раскольников». Считая, что признание себя «раскольником» губительно для души истинного христианина, Евфимий «стал искать средства, како бы совершить себя без сомненья, но не как не мог совесть свою успокоить». Желая разрешить свои сомненья, Евфимий написал сочинение, состоявшее из 39 вопросов, и послал его предводителям московских филипповцев Алексею Яковлеву (Балчужному), Никите Спицыну и другим. Но ответа на свое послание он так и не получил.

Сначала Евфимий хотел отправиться в Выговское общежительство, однако по размышлении пришел к выводу, что выговцы «от давних лет повредишася», Самариным «приведены были к склонению такому, что молица именословне за царей», после смерти Андрея Денисова и Даниила Викулина «оставили чины и вся осторожности в житии и приидоша во оставление и ввели многия вредности». Думал идти в Кимры (один из филипповских духовных центров в Тверской губернии), где, как ему было известно, жили староверы, отделившиеся от филипповцев по тем же самым причинам, что и Евфимий, за записи и имя «раскольника», однако и это намерение по каким-то причинам не было исполнено.

Наконец, Евфимий случайно встречает некоего странствующего старца по имени Иоанн, который, будучи старовером, с молодых лет проживал «в укрывательстве и посему не быв записан ни в которой ревизии». Эта судьбоносная встреча натолкнула Евфимия на мысль о странничестве. «С ним Евфимий имел частое сношение, беседуя о своем сумлении и желая от него себя совершити; он был ему советником во всех разглагольствиях». В 1784 г. под влиянием Иоанна Евфимий решил, что никто, связанный с антихристом, не должен участвовать в крещении или перекрещивании. Евфимий обращается к старцу Иоанну с настоятельной просьбой крестить его. Однако Иоанн отклоняет эту просьбу и советует Евфимию «самому себя крестить». В результате, в 1772 г. тот крестил сам себя «в странство» с именем Евфимий, положив тем самым начало новому старообрядческому согласию – «странствующей церкви».

После своего нового крещения Евфимий направился в Ярославль. В ярославских пределах находились непроходимые Пошехонские леса, удобные для скрытия. К этому времени учение Евфимия уже окончательно определилось.

Обосновавшись в Ярославской губернии, Евфимий выступил с резкими обличениями филипповцев, написал «разглагольствие» под заглавием «О настоящем в древнецерковном исповедании несогласии с Антихристовыми жрецами» (1784), в котором писал: «Те из христиан укрывающиеся за нечестивыми жрецами, или за никонианскими попами, кому востребуется нужда куды проехать, для проезду, дабы не задержанным быть, яко беглым, первее приходят к ту сущим вкупе живущим нечестивым и кланяяся просят, во еже бы дали им отпускное письмо для взятия печатнаго паспорта, таже приходят к сельскому попу, яко к своему духовному отцу и кланяяся просят его руку приложити, от него приходят в государев приказный дом, вручают паспорт обывателем ту сущим, имущим образ некоего зверя и даются им печатныя паспорты не просто, но вся уды их описав, и тако вземше сия не осудишася ли христиане за сравнение с злочестивыми?..»[162]

Далее в своем сочинении Евфимий критиковал другие беспоповские согласия, в той или иной мере пошедшие на компромисс с миром: федосеевцев – за нерасторжение «еретических и поганских браков» и отметание «иноческаго обряда», новопоморцев – за принятие молитвы за «иноверныя власти», новоженов – за принятие церковного брака, филипповцев – за признание странствующего согласия еретичеством. «В настоящие последния дни сея антихристовы прелести кий путь спасительный сущим в вере прообразовася? Пространный ли, еже о доме, о жене, о чадах, о торгах и стяжаниях попечение имети, или же тесный, нуждный и прискорбный, еже не имети града, ни села, ни дому?»[163] По-своему переосмысливая призыв Феодосия Васильева – «побегайте и скрывайтеся за имя Исус Христово», Евфимий пишет в одном из посланий к московским старцам: «Достоит таитися и бегати».

Начав скрываться в Пошехонских лесах, Евфимий вскоре нашел и первых последователей своего учения. Это были Павел Васильев, уже известная нам спутница Евфимия Ирина Федорова, дочь ярославского мещанина Екатерина Андреевна Душина, Егор Егоров с двумя малолетними дочерьми, старик-федосеевец Павел из Петербурга, пристанодержатель Петр Федоров. Им покровительствовала купчиха из Ярославля Матрена Федоровна Пастухова.

Однако через некоторое время властями был пойман и сослан в Сибирь последователь Евфимия Павел, и пошехонские странники вынуждены были уйти в Костромскую губернию, в Галичские леса, где построили общую келью. Здесь они пробыли всего два года, после чего перебрались в деревню Малышево, а потом снова вернулись в Ярославль.

Под Ярославлем Евфимий и скончался 20 июля 1792 г. и был погребен по странническому обряду в Ямском лесу. Странники свято хранили память об иноке Евфимии и каждый год в день его смерти служили ему панихиду. Из его сочинений наибольшим почитанием в страннической среде пользовался «Цветник десятословный», который последователи Евфимия многократно переписывали от руки. В «Цветнике» содержалось обличение «вин» и «пороков» «старообрядцев» – так Евфимий называл всех тех последователей древлеправославия, которые так или иначе шли на компромисс с властями и записывались в «раскол». Самих же себя странники предпочитали называть «истинно православными християнами странствующими».

Дело Евфимия продолжила его бывшая спутница Ирина Федорова, после смерти старца переселившаяся из Ярославля в село Сопелки, находящееся на правом берегу Волги, в 15 верстах от Ярославля, при ручье Великоречке. С тех пор Сопелки стали самой настоящей столицей страннического согласия, которое по этой причине иногда называлось «сопелковским».

Постепенно согласие распространилось и на другие губернии Российской империи – целая сеть тайных моленных и пристанищ для странников широко раскинулась по всей стране. Однако основным ядром страннического согласия продолжала оставаться Ярославская губерния. По сообщению откомандированного сюда для специального расследования чиновника Министерства внутренних дел (в 1850-е гг.), «целая половина губернии тайно или явно принадлежала расколу»[164]. Особенностью населения Ярославской губернии было то, что значительная часть мужского населения на достаточно продолжительное время удалялась в большие города на заработки, в то время как на долю женщин в основном оставались все полевые работы. То есть страннический, скитальческий образ жизни вообще был весьма распространен среди ярославцев. С другой стороны, в губернии находилось множество так называемых келий и келейниц, которые по старому обряду совершали у себя и по домам богослужение, пели, читали, учили грамоте и воспитывали своих будущих преемниц. Число их было весьма велико. В одном только Романово-Борисоглебском уезде (не считая самого города) в 1853 г. проживало 2374 келейницы. В одной Шагати (вотчине ярославского Демидовского лицея) было до 84 келий!

Долгое время (более полувека!) странническое согласие пребывало не замеченным официальными властями. Ярославские староверы жили «под скрытием» (отсюда другое название этого согласия – скрытники). Местное духовенство, которому вменялось в обязанность сообщать в вышестоящие инстанции о наличии «раскольников» в приходе, по ряду причин скрывало истинный масштаб распространения странничества. С одной стороны, новообрядческие священники боялись попасть в разряд слабых и неспособных бороться с «расколом» и тем самым навлечь на себя подозрения в нерадении о пастве. С другой стороны, они не хотели отказываться от той обильной «духовной подати», которая щедро лилась в их карманы из рук «раскольщиков» за то, что не бывших у исповеди они записывали бывшими и позволяли странникам погребать своих единоверцев по старым обрядам.

Лишь в 1830-е гг. начали появляться первые, пока еще весьма неопределенные сведения о новом согласии, а в начале 1850-х гг. согласие было открыто властями. Произошло это случайным образом. В Пошехонских лесах объявилась шайка беглых солдат, занимавшихся разбоем и разорявших окрестные деревни. Было учреждено следствие, возглавленное графом Стенбоком. В результате следствия были открыты тайные моленные скрытников и тайники, где скрывались представители этого согласия. Одновременно стали известны и некоторые особенности вероучения странников, или скрытников.

В странническом учении была доведена до логического завершения общая для всех беспоповцев идея о свершившемся приходе антихриста в мир. При этом, однако, странники изначально понимали пришествие антихриста не духовно, «приточно», а чувственно. Так, например, они в условиях усилившихся гонений на старообрядчество пришли к выводу, что антихрист – это конкретный человек, царь (император). Инок Евфимий учил о том (по сути, это была старая мысль), что чувственный антихрист воцарился в лице императора Петра I и в лице царствующих особ – как преемников Петра-антихриста и исполнителей его воли. «Апокалиптический зверь есть царская власть, икона его – власть гражданская, дело его – власть духовная». Отсюда вытекало главное требование страннического учения – для спасения души необходимо было полностью порвать с обществом и отказаться от всех видимых знаков антихристовой власти. «Власть царя над собою не почитаю», «христианином его не признаю», «царя и власти считаю нужными, но того, кто повелевает христиан держать в тюрьмах, за царя не почитаю, а за мучителя», – такие высказывания особенно часто можно было слышать от задержанных полицией странников в царствование «миссионера на троне» Николая I. Тем самым странники связывали всякого рода власть, существующую в Российской империи после Петра I, с действием антихриста. Отсюда их отказ иметь хоть какую-то связь с «миром антихриста»: странники не записывались в ревизские сказки, не платили никаких податей в казну, не имели недвижимого имущества, паспортов («печать антихриста»), постоянного места проживания. Когда их арестовывала полиция, они сказывались не помнящими родства.

Переходя с места на место, странники пользовались особыми «паспортами» – специальными листами бумаги, которые служили неким опознавательным знаком для доверенных лиц. С одной стороны, это была явная пародия на введенную в 1719 г. в России Петром-«антихристом» паспортную систему, поскольку страннические «паспорта» составлялись по схеме пропускных писем, в которых обозначались занятие владельца, его возраст, местожительство, приметы лица, продолжительность, цель и место путешествия; а с другой стороны, в этих своеобразных памятниках старообрядческой письменности отразилось мировоззрение их авторов, их идеология и художественное мышление. Страннические «паспорта» – это своего рода Символы веры «странствующей Церкви». Часто в них присутствуют цитаты из Священного Писания и из православных молитв. Наиболее полный вариант такого «паспорта» странников «сопелковского согласия» приводит в своем романе «На горах» П. И. Мельников-Печерский.

«Объявитель сего раб Исуса Христа имя рек уволен из Иеросалима, града Божия, в разные города и селения ради души прокормления, грешному же телу ради всякаго озлобления. Промышлять ему праведными трудами и работами, еже работати с прилежанием, а пить и есть с воздержанием, против всех не прекословить, но токмо Бога славословить; убивающих тело не бояться, но Бога бояться и терпением укрепляться, ходить правым путем по Христе, дабы не задержали беси раба Божия нигде. Утверди мя, Господи, во святых Твоих заповедях стояти и от Востока – Тебе Христе, к Западу, сиречь ко антихристу, не отступати. Господь просвещение мое и Спаситель мой – кого ся убою, Господь, Защититель живота моего – кого ся устрашу? Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое. Покой мне – Бог, прибежище – Христос, покровитель и просветитель – Дух Святый. А как я сего не буду соблюдать, то после много буду плакать и рыдать. А кто страннего мя прияти в дом свой будет бояться, тот не хощет с Господином моим знаться, а Царь и Господин мой Сам Исус Христос, Сын Божий. А кто мя ради веры погонит, тот яве себя с антихристом во ад готовит. Дан сей пачпорт из Града Бога Вышняго, из Сионской полиции, из Голгофскаго квартала. Приложено к сему пачпорту множество невидимых святых отец рук, еже бы боятися страшных и вечных мук. Дан сей пачпорт от нижеписаннаго числа на один век, а по истечении срока явиться мне в место нарочито – на Страшный Христов суд. Прописаны мои приметы и лета в радость будущаго века. Явлен пачпорт в части святых и в книгу животну под номером будущаго века записан»[165].

Кроме того, странники, отправлявшиеся в дальний путь, имели при себе особые молитвы (скорее напоминающие древнерусские заговоры) – «в путь идущим» и «идущим назад», которые брали с собой в рукописных тетрадках или заучивали наизусть. Нередко в таких «молитвах» содержался маршрут, по которому странники свободно переходили от одного оседлого пристанодержателя к другому. Вот образец такой «молитвы»:

«На Екатеринбург, на Томск, на Барнаул, вверх по реке Катурне на Красный Яр, деревня Ака, тут часовня и деревня Устба. В Устбе спросить странноприимца Петра Кирилова, зайти на фатеру. Тут еще множество фатер. Снеговыя горы: оныя горы на 300 верст, от Алама стоят во всем виде. За горами Дамасская деревня; в той деревне часовня; настоятель схимник инок Иоанн. В той обители есть ход 40 дней с роздыхом, чрез Кижискую землю, потом 4 дня ходу в Татанию, там восеонское государство. Живут в губе океана моря: место называемое беловодье и озеро Лове, а на нем 100 островов, а на них горы, а в горах живут о Христе подражатели Христовой церкве, православные христиане и с тем прошу желающих православных христиан; прямым образом, без всякой лести вас уверяем всех православных христиан, желающих последовать стопам Христовым. А там не может быть антихрист и не будет, и в том месте леса темные, горы высокия, разседлины каменны; а там народ именно, варварств от них нет и не будет, а ежели-бы все китайцы были христиане, тоб и ни одна душа не погибла… Любители Христовы, грядите вышеозначенною стезею!.. От пана гоними из своея земли, отлучилися пять сот лет и приискивали им место два старца, церквей сирсских (ассирских. – К. К.) … сущих христиан… Российских церквей 44, и христианские у них митрополиты занялись от сирскаго патриарха, и отлучилися от своих мест от числения Никона патриарха, а приход был от Зосимы и Саватия, святых Соловецких чудотворцев, кораблями чрез ледовое море. И таким образом отцы посылаеми приискивали от Зосимы и Саватия. Сей же памятник писал сам, там был, и писал им свое многогрешное иное Михаил своею рукою, и о Христе с братиею писал вам»[166].

Первый спор в странническом согласии завязался между последователями Ирины Федоровой – крестьянами Петром Крайневым и Яковом Яковлевым – об условиях чиноприема в согласие. Яков Яковлев, придерживаясь наиболее радикальной точки зрения, близкой к самому Евфимию, учил о том, что членом страннической Церкви может считаться лишь тот, кто фактически скрывается и странствует. Петр Крайнев, которого поддерживала старица Ирина, придерживался иного мнения. (Здесь мы уже, по сути, встречаемся с первым компромиссом.) Петр считал, что в странническое общество можно принимать и тех, кто, хотя и остается дома, однако дает обет выйти в странство. В результате разгоревшегося спора Яковлев оставил Сопелки. Однако впоследствии, когда состоялось свидание арестованного Яковлева с ярославскими странниками на пути в ссылку, в Сибирь, он не стал их осуждать.

Со времен спора Якова Яковлева и Петра Крайнева в странническое согласие стало входить много так называемых жиловых. Собственно говоря, существование и широкое распространение наиболее бескомпромиссного страннического согласия в условиях полицейского государства было возможно потому, что странники делились на две группы: собственно странников и странноприимцев. Странники, или «крыющиеся», были людьми, полностью порвавшими все связи с «миром», не имевшими имущества, документов, крова, семьи. Они вели фактически монашеский образ жизни. Странноприимцы, или «жиловые», вели оседлый образ жизни и содержали «пристанодержательства» для «крыющихся», переходивших с места на место, проповедавших и прятавшихся от соблазнов внешнего мира. Подобные пристанища устраивались с особыми тайниками для «крыющихся». Это могли быть ямы под лестницами, чуланами, иногда за стеной или под двойной крышей. Часто тайник одного дома соединялся с тайником другого, третьего и так далее, а тайник последнего дома выходил в сад, перелесок или на большую дорогу, где можно было бы легко уйти от полиции.

Среди «жиловых» было немало людей богатых – купцов и зажиточных крестьян, не равнодушных к делу спасения своей души. По сути дела, «жиловые» не были полноценными членами страннического согласия (например, не могли участвовать в общей молитве, общей трапезе с «крыющимися»). Их роль была подобна роли оглашенных в древнехристианской Церкви. Со временем они также становились полноправными членами «странствующей Церкви», принимая, обычно на старости лет, крещение «в странство». В случае болезни или другого опасного обстоятельства странноприимца крестили, и если он выживал, то уже должен был оставить свой дом, имущество, семью и уйти странствовать.

В целом, учение странников допускало лишь одну уступку «миру» – в употреблении денег. Однако уже в первой четверти XIX в. возник новый спор среди странников: можно ли страннику брать деньги? Странник из Костромской губернии Иван Петров (ум. в 1860 г.) ответил на этот вопрос отрицательно, и с тех пор возникло еще более строгое ответвление согласия – так называемые странники-безденежники, считавшие, что поскольку на деньгах стоит антихристова печать (государственный герб – имперский двуглавый орел), то пользоваться деньгами так же грешно, как и принимать паспорта. Отделившись от своего согласия, Иван Петров крестил сам себя и тем самым положил начало новому согласию. Сначала он скитался в окрестностях Ярославля, затем какое-то время жил в Пошехонских лесах, потом перешел к Вологде. Благодаря своей подвижнической жизни он снискал немало последователей, которые позже были также известны под названием «антипова согласия».

Своими особенностями отличалось и богослужение странников. На первом месте стояло совершение таинств. Из таинств у странников остались крещение, исповедь и погребение (которое в древней Церкви также часто относилось к числу таинств). На первом месте стояло крещение – это было вступление в «странствующую Церковь». При этом крещаемый сначала проходил испытание в вере и жизни. В течение 40 дней он постился особенно строго: кроме субботы и воскресенья не ел никакой горячей пищи и исполнял иноческое «тысящное» правило – каждый день клал по 1000 поклонов. Это приготовление к крещению, или оглашение, именовалось у странников «приглас» и имело соответствующие аналоги в практике древней Церкви. Когда время «пригласа» заканчивалось, новоприсоединяемого или новоприсоединяемую приводили на «собор» (то есть собрание «верных», уже крещеных странников), где они должны были выбрать себе крестного и крестную из числа находящихся в «странстве». (Малолетним крестных выбирали их воспитатели и на «собор» не приводили.) На следующий день совершалось крещение. Оно было окружено атмосферой особенной таинственности. Обычно это происходило ночью, преимущественно в лесу или каком-нибудь другом уединенном месте. По примеру крещения Христа в Иордане крещение странников также происходило в реке или озере и лишь в крайних случаях (из-за холода или болезни) – в новых чанах-купелях. Для слабых и больных мог сокращаться и срок оглашения. Само крещение совершалось по древлеправославному чину, напечатанному в дониконовских книгах, в три погружения, но без чтения священнических молитв. При крещении человеку давалось новое имя, и он становился полноправным членом «странствующей Церкви».

Чин исповеди, или покаяния, у странников состоял в том, что кающийся чистосердечно, ничего не утаивая, излагал в письменном виде все свои грехи и отдавал эту запись наставнику – своему духовному отцу. В случае невозможности исповедаться перед духовным отцом или перед другим «верным» странники перед иконой Спасителя читали Скитское покаяние – древний иноческий чин, известный во множестве списков и многократно переизданный старообрядческими подпольными типографиями. Нужно отметить, что из всех церковных чинов в результате никоновской реформы самому большому сокращению подвергся именно чин исповеди. Из него было изъято перечисление наиболее часто встречающихся грехов, так что впоследствии в основной массе русского народа представления о том, что грешно, а что – нет, стали весьма размытыми. Если раньше чин исповеди занимал сорок страниц, то в новом варианте сократился до четырех. Даже рассчитанное на «нуждные» случаи Скитское покаяние было в несколько раз объемнее новообрядческого чина исповеди.

Интересен был и чин погребения у странников. Когда кто-нибудь из них умирал, об этом тотчас же сообщали наставнику. С прибытием наставника на умершего надевали саван, потом наставник читал над телом положенные молитвы, после чего тело заворачивали в новую рогожу и зарывали прямо в землю, без гроба. Этим как бы подчеркивалось то, что поскольку у странников на земле не было дома, не нужен им «деревянный дом» и после смерти (опять-таки, древняя иноческая практика). Погребение всегда происходило ночью, в лесу или в роще, иногда среди чистого поля или в сараях «жиловых» (последнее, как правило, только летом). Трупы зарывались в землю не особенно глубоко: чтобы «антихристова» земля не слишком давила «истинного христианина странствующего», причем ноги зарывали немного ниже головы – чтобы, когда прозвучит труба архангела, и души восстанут на Страшный Суд, легче было подняться. За упокой души умерших странники служили панихиды. Многие перед смертью отдавали на помин души собратьям по вере все свое имущество.

Что касается праздничных и воскресных богослужений, то они совершались у странников так же, как и у других беспоповцев – по дониконовским книгам. Однако повседневные службы совершались иначе. Встав от сна, служили полунощницу: наставник читал начальные молитвы (от «Слава Тебе, Боже наш…» до «Верую»), а затем клали поклоны по лестовке с Исусовой молитвой – молились три лестовки, то есть 300 поклонов. После поклонов наставник произносил отпуст – последнюю молитву службы, и начиналась утреня, во время которой наставник снова читал начальные молитвы, а потом все молились 10 лестовок с Исусовой молитвой и еще три – после канона Богородице. Затем служился первый час, во время которого клали поклоны с молитвой Исусовой – три лестовки. Во время часов – третьего, шестого и девятого, к которым примыкала обедница, – молились шесть лестовок с Исусовой молитвой и еще три – после Богородичного канона. После обеда, уже под вечер, служили вечерню: по прочтении начальных молитв клали 500 поклонов с Исусовой молитвой и еще 300 после канона Богородице, который многие странники полностью знали наизусть. Тотчас после вечерни служилось правило (которое не входило в суточный круг богослужения, но было обязанностью каждого иночествующего) – 200 поклонов с Исусовой молитвой, затем 200 раз вычитывают эту молитву стоя, а потом опять 200 поклонов – и так читают ее 1000 раз. Закончив поклоны, читали одну молитву Богородице и одну Ангелу-хранителю с поклонами и произносили отпуст. Заканчивался день павечерницей, во время которой читались две молитвы Богородице и одна – Ангелу-хранителю, затем снова кланялись по лестовке положенное число поклонов и читали отпуст. Как можно видеть, странники были очень набожны, и некоторые в один вечер клали до 6000 поклонов!

Страннические богослужения обычно совершались в моленных – больших просторных избах, содержать которые должны были странноприимцы, избранные наставником. В столице странничества, Сопелках, было целых пять моленных. Иногда богослужение совершалось на открытом воздухе, в роще или глухом лесу, куда не могли проникнуть власти. В таком случае на ровной площадке ставился аналой, раскладывался Следованный Псалтырь, и служились утреня, часы и вечерня. Если богослужение совершалось в моленной, то каждый приносил туда свою икону и ставил ее вместе с другими на специально устроенных полках. При этом все приносили с собой собственную лестовку и собственный подручник (коврик для земных поклонов). Перед иконами ставился аналой, покрытый тканью, на него клали богослужебные книги, а впереди всех, перед аналоем, становился наставник или старший, который вел всю службу. Наставник во время богослужения надевал азям – особый длинный кафтан строгого черного цвета. За наставником становились сначала мужчины, а за ними – женщины. Каждую службу благословлял и начинал сам наставник.

По свидетельствам очевидцев службы у странников проходили необыкновенно чинно, без пропусков, слушались с благоговением. Поэтому были продолжительными, обыкновенно занимая часа по четыре. «Мирским» (то есть странноприимцам, еще не принявшим крещение в «странство») присутствовать на службе и говорить молитвы не запрещалось, однако при этом они не должны были «знаменаться», то есть осенять себя при молитве крестным знамением, поскольку они еще не приняли истинного крещения и не входили в число «верных». Для безопасности и соблюдения таинства богослужения странники ставили около моленных особых сторожей, которые обязаны были сообщать о первой опасности. В таком случае служба сразу заканчивалась, и все расходились потайными ходами.

В особые, высокоторжественные дни совершались праздничные богослужения. Тогда странноприимцы приготавливали большую избу, вся передняя стена которой превращалась в иконостас из древних икон в богато убранных киотах. Перед ним ставилось два аналоя, покрытых расшитыми пеленами. Один аналой ставился справа (на нем читали Псалтырь и каноны), другой – слева (на нем наставники читали Апостол и Евангелие). Третий аналой, вокруг которого стояли певчие, ставили посредине, ближе к народу, и клали на него певческий Обиход. Древнее знаменное пение, преимущественно наонное (что лишний раз подтверждает их происхождение от «поморского корене» – старопоморского-филипповского согласия), бережно сохраняемое странниками, звучало только по большим праздникам. Сохранили странники и особенности древнерусского литургического произношения, встречающиеся сейчас у одних беспоповцев.

Во время службы обязательно читались поучения – из Учительного Евангелия, Златоуста, Пролога. По окончании службы с поучениями о странноприимстве, милостыне и «последних временах» обращались к верующим наставники. Помимо соборной службы каждый странник в своей келье отправлял частное богослужение – молился по Псалтырю или поклонами по лестовке. Перед сном и после сна обязательно клали «начал» – читали краткое молитвенное правило с поклонами.

С 1850 г., то есть со времени обнаружения странников властями, начался новый период в жизни согласия. Массовые репрессии, разгром основных страннических центров, аресты наставников и наиболее видных деятелей «странствующей Церкви» привели к тому, что во внутренней жизни и вероучении странников произошли существенные изменения. В результате, в 1860-е гг. среди странников появилось новое согласие. Его отцом стал знаменитый страннический наставник Никита Семенович Киселев, автор «Малого образа ересей», апостол странничества, объездивший с пламенной проповедью своего учения не только Пошехонские и Вологодские леса, но и множество других русских городов, включая Москву.

Старец Никита Семенович

«Когда при Церкви Православной во все времена имело быть, и при бытности то священныя личности, допущаемо начальство по времени и по частности, и из простых и неосвященных лиц, а особенно при положении иноческаго жития, соточнителнаго нашего положения житию; то колми паче должно быть ныне невозбранно существующим оное, когда священная личность при конечном истреблении. Потому что-либо при бытности священныя личности простецам решительно запрещает, а в небытности священной личности самое то невозбранно допущает. И как о прочих, так и о начальстве одно и то же. И положительно заповедует, сице: „При возволчении пастырей священных, и овце нужно быть пастухом, и пасти прочих овец“, и проч. Книга Измарагд, слово 3».

Никита Семенович «Сказание и рассуждение о начальстве и о Статьях»

Согласно Житию, написанному в 1957 г. в лучших традициях древнерусской агиографии инокиней Раисой, старец Никита Семенович (в миру Меркурий) родился в ярославском селе Воробино, которое находилось в 40 верстах от города Данилова, в бедной крестьянской семье, принадлежавшей к господствующей церкви. Мать его умерла, когда Меркурию было всего 10 лет, и отец (по профессии портной) переехал на жительство в Москву, взяв с собой своего единственного сына. Отец старался научить своему ремеслу и сына, однако тот не хотел даже сидеть с отцом и наблюдать за его работой. Зато отрок Меркурий, часто убегавший из дома, полюбил бывать на всякого рода религиозных и общественных собраниях и собеседованиях. Посещал он и храмы господствующей церкви, и старообрядческие молитвенные дома, слушал духовные чтения и беседы. Несмотря на юный возраст, его повсюду пускали, поскольку вел он себя всегда прилично, не лез со своим уставом в чужой монастырь и неизменно удивлял собравшихся своими остроумными вопросами и не по-детски развитым умом. Отец сперва бранил Меркурия за продолжительные и частые отлучки, но впоследствии, узнав о том, что тот тратит время не на детские шалости, а на «возвышенные жизненные вопросы» и чтение серьезных книг, дал ему полную свободу и даже начал гордиться сыном. Грамоте Меркурий научился «самоуком», ни в какую школу не ходил.

Никита Семенович так вспоминал о своем духовном становлении: «Религиозное убеждение моего отца было такое: он без всякаго изследования и проверки ходил в великороссийскую церковь и верил ея пастырям (никониянам). Живя при отце, который почти не интересовался вопросами религии, а был погружен только в материальные заботы, я же не мог одинаково смотреть на все религиозные убеждения. Имея от роду всего 17—18 лет, я уже стал прилежно читать святыя книги и понимать их смысл и из них скоро узнал неправоту того духовенства и той церкви, которая была тогда у нас в России господствующей. Я намерен был пристать к какому-нибудь старообрядческому обществу, думал там найти истину, но когда стал проверять по Святому Писанию все старообрядческие секты, тогда увидел, что там нет истины, а везде неправота и отступление от правой веры»[167].

В это время в его руки случайно попали «рукописные челобитные остальцов Соловецкой обители» к царю Алексею Михайловичу, которые натолкнули его на мысль искать «таких благочестивых старцев, имеющих непосредственное приемство от соловецких отцов, перебравшихся на материк с Соловецкого острова, крыющихся около Белого моря в приморских лесах». Меркурий был убежден в том, что такие «сокровенные старцы» существуют и что при желании их можно разыскать.

Направляемый этим убеждением и верой в достижение желанной цели, юноша направился в сторону Соловецкой обители. В результате долгих розысков и расспросов ему удалось набрести на древнего 107-летнего старца Алексея, жившего недалеко от Топ-озера. По словам самого Никиты Семеновича, старец этот, живший в лесу «очень скрытно», был непосредственным учеником тех «остальцов благочестия», которым удалось убежать из Соловецкого монастыря после его взятия царскими войсками. (Теоретически, такое вполне могло быть, однако как было на самом деле, сказать сложно.) Старец Алексей утверждал, что крещение получил от самих соловецких отцов.

Меркурий рассказал старцу о цели своего странствия и выразил желание остаться жить в пустыне. Старец принял Меркурия к себе, научил его правой вере и после шестинедельного поста и оглашения преподал ему святое крещение с именем Никита. Со старцем Никита прожил целых семь лет. «Продовольствие и книги нам со старцем доставляли в пустыню благодетели из деревни, – вспоминал он, – хотя путь туда был довольно трудный, потому что дыханием моря заливало тропинки, ведущие к нам, а возможность предоставлялась только тогда, когда море уходило с берега».

Когда старец скончался, Никита остался в пустыне один. Было ему тогда всего 25 лет. Оказавшись без духовного наставника и находясь в «сиротской скорби», он долго думал и молился Господу со слезами о своей будущей жизни – молился о том, чтобы не сбиться с истинного пути и во всем следовать Божьей воле. Наконец, в голову ему пришла мысль идти из пустыни к своей бывшей родине, то есть в ярославские пределы.

Однако в свою родную деревню Никита не пошел, а направился прямо в село Сопелки – странническую столицу. По рассказам ему уже было хорошо известно о том, что около Сопелок есть «истинные християне, крыющиеся ради соблюдения благочестия от власти». Здесь он был ласково принят старцами, собравшимися из разных мест «с целью проверить свои убеждения и укрепиться крепче в правоте християнской веры». Никита рассказал им о себе, о своих путешествиях, о жизни в пустыне со старцем Алексеем. Собравшиеся слушали его «с наслаждением» и не только приняли в «единение», признав «совершенным християнином», но и «особенно почтили как послушника соловецких отцов и проповедника истины, хорошо знающаго Святое Писание».

Вскоре в Сопелках был созван «разбирательный собор» по поводу ряда возникших среди странников разногласий. «У всех собравшихся старцев в Сопелках было одно старание и цель, чтобы крепко стать на корень християнской веры и проверить свои догматические и обрядовые действия. Когда мы все собравшиеся ознакомились, тогда составили разбирательный собор, но прежде всего обратились к Господу с горячей усердной молитвой и решили попоститься две недели, зная важность и величие начатого нами дела. Мы в молитве просили Господа Бога, чтобы всем собравшимся приити в единомыслие. Все собравшиеся старцы были сведующии в Святом Писании, а потому при общем разбирательстве все соединились в единую Христову церковь»[168]. На соборе Никиту Семеновича «как более начитанного и остроумного» назначили «проповедником християнской веры».

Тогда же была сформулирована главная цель всего «християнского братства» – «святую веру хранить при антихристе», и были высказаны соборные напутствия о том, «чтобы все християне находились под пастырским наблюдением». «Странствующая Церковь» была разделена на «пределы» и «области». Никита Семенович составил для членов страннической общины особый устав, состоявший из 19 глав и 84 статей (отсюда впоследствии произошло название той части страннического согласия, которая признала эти «статьи» – «странники-статейники»). Согласно «статьям» в беспоповской страннической Церкви вводилась своего рода иерархия: согласие было разделено на «пределы», во главе которых стояли «предельные-старшие» с функциями «в пример епископа». Все согласие возглавлял «преимущий-старший» с полномочиями «в пример патриарха», который должен был управлять всеми церковными делами. В каждой отдельной местности имелся также настоятель, наподобие пресвитера, подчинявшийся местному «епископу». Милостыня, посылаемая щедрыми благодетелями, должна была поступать в общую странническую кассу (именовалась «общей церковной кассой»), но распоряжаться ею имел право лишь тот, кто занимал место «патриарха». На должность первого «преимущего-старшего» через некоторое время был избран сам Никита Семенович. (Впоследствии инок Арсений (Рябинин) первым из статейников назовет себя патриархом.) Тем самым образовалось новое согласие так называемых странников-статейников, или иерархитов. Однако часть странников не приняла «статей» Никиты Семеновича, и произошло новое разделение.

Никита Семенович обладал прекрасным знанием Священного Писания, святоотеческой литературы и истории Церкви, а также выдающимся полемическим даром, благодаря которому не раз побеждал в спорах «врагов истины» – своих оппонентов. На все каверзные вопросы он отвечал «от Писания», спокойно, без гнева и раздражительности. К искренне заблуждающимся относился с большим сожалением и состраданием, как к «твари Божьей», по-христиански осуждая не людей, а их дурные дела и ереси. Когда же противники, видя свое бессилие, начинали раздражаться и злиться, Никита Семенович с доброй улыбкой говорил им: «Почему, друзья, предаетесь дьявольской гордости, не лучше ли вам покориться истине?»

Однако далеко не всех останавливали аргументы и кроткое обхождение Никиты Семеновича. У него появились ожесточенные враги, которые ни перед чем не останавливались. «Однажды, – вспоминает он, – по просьбе боголюбивых людей, я беседовал в деревне Вахрушево Вологоцкой губернии. Беседа была прительная, и когда она окончилась с блестящей победой на стороне истины, тогда лжеучители решили меня предать в руки гражданской власти, как врага господствующей церкви и притом не имеющим паспорта (мне было тогда 45 лет). И когда я поехал из Вахрушева чрез город Вологду, то тут меня арестовали и бросили в тюрьму». Произошло это в 1854 г.

В тюрьме Никита Семенович просидел два года. Кроме особо назначенных следователей его часто допрашивал сам вологодский губернатор. «Когда нужно было взять меня из тюрьмы для допросов, то губернатор заезжал за мной, садил меня с собой в свою карету и всегда вежливо обращался со мною, называл меня: „Никита Семенович“». На допросах губернатор и его сотрудники удивлялись начитанности старца не только в духовной, но и в светской литературе, и его настолько мудрым ответам, что однажды губернатор сказал так: «Ну, Никита Семенович, я не понимаю кто ты есть, ангел или диявол, ибо мудрость твоя не человеческая».

Не зная, что делать с подследственным, вологодские власти после двухгодичного следствия отправили его дело в Петербург к самому императору. Царствовавший в то время император Александр II написал резолюцию: «Отправить его в Соловецкий монастырь на время для уверения». Однако губернатор слукавил и, читая Никите Семеновичу приговор, произнес вместо слов «на время» – «навечно». Эти слова произвели на старца такое сильное впечатление, что он даже попытался совершить побег, когда его везли на «вечную ссылку» на Соловки. Побег закончился тем, что Никиту Семеновича поймали, связали и препроводили под конвоем на Соловецкий остров. Здесь он был посажен в монастырскую тюрьму и просидел два года, не получая с воли никаких вестей от своих единоверцев.

Через два года в Соловецкую обитель прибыл император Александр II, который среди прочих достопримечательностей пожелал осмотреть и монастырскую тюрьму. Была ему открыта и та одиночка, где сидел старец Никита Семенович. Увидев чистоту и порядок в камере, император весьма удивился и спросил об арестанте сопровождавшего его архимандрита. Тот рассказал ему всю историю старца, не умолчав и о поступке вологодского губернатора. Тогда Александр распорядился освободить старца из тюрьмы, что в скором времени и произошло. Никите Семеновичу дали одиночную келью, откуда он мог свободно выходить в монастырь и даже за монастырские ворота, однако отлучаться с острова ему запрещалось.

Как-то раз, прогуливаясь по территории монастыря, он увидел древнюю икону преподобных отцов Зосимы и Саватия Соловецких. С тех пор он стал усердно и подолгу молиться перед этой иконой, прося святых угодников об избавлении «из плена неверных людей, занимающих святую обитель и остров». Однажды в голову ему пришла светлая мысль написать своим единоверцам в Вахрушево и попросить их приехать за ним. Так и сделал. 8 августа, на праздник святых Зосимы и Саватия, на Соловки прибыли два человека на лодке: один – странник, а другой – «благодетель». В эту же ночь был совершен побег. Проплыв три часа по морю, беглецы достигли материка, после чего отправились в сторону Вологды, в родные края.

«К деревне Вахрушево мы подошли пешком, – вспоминал Никита Семенович, – это было как раз к празднику Успения Пресвятой Богородицы. В Вахрушеве тогда было большое собрание християн. Собрались они и по случаю праздника, и ожидания нас с пути. Тут была неописуемая радость не только мне и всем собравшимся при той встрече, но и всей церкви Христовой. Можете себе представить, что после четырехлетней разлуки, тяжелых скорбных переживаний, я снова, по милости Божией, оказался среди своей любимой паствы. С наполненными сердцами радостию все мы прославили Господа и отпели православный молебен всесильному Богу».

Когда Никита Семенович освободился из заточения, ему было 47 лет. Согласно материалам судебного дела, побег произошел в 1858 г. Воспоминания же старца были записаны через 48 лет после этого события – когда ему было уже 95 лет!

Инокине Раисе, близко наблюдавшей жизнь старца и бывшей свидетельницей его кончины (она прожила при Никите Семеновиче 10 лет и три месяца), принадлежит удивительное описание духовной жизни и трудов «нашего пастыря и неусыпнаго труженника». «Враг через людей постоянно преследовал его, но Бог хранил его для своей паствы. Гонители мимо проходили и не видели его. По причине постоянных преследований ему часто приходилось менять свое местопребывание. Будучи бдительным пастырем и неусыпным проповедником слова Божия, отец Никита сам был примером для подчиненных и образцом добродетели. В молитве был усердный и тщательный в исполнении заповедей Божиих. Учил всякое дело делать со вниманием, не только духовное, но и телесное. Говорил так: „Делайте внимательно, чтобы ум, глаза и руки понимали что делаешь“. Читать Божественное Писание учил правильно: не борзо и не продолжительно, голос иметь умиленный, речь чтобы была чистая, отчетливая, силы (ударения. – К.К.) и знаки препинания не пропускать. Стоять за молением требовал благочинно, поклоны делать неспешно и вместе, все дела Божии растворять смирением и любовию, чтобы от образа твоего видели, что ты – християнин. Таковы были его наставления. За небрежность, невнимание и ошибки взыскивал: как скажешь не то, он тут же и обличит: „Верно дома не было тебя. Не забывайте страшное изречение: Творяи дело Божие с небрежением – да будет проклят“. Говорил также: „Не забывайте предания и наставления отцов, и они вас не забудут в молитвах пред Богом“».

Старец Никита, вспоминает инокиня Раиса, вел поистине святую жизнь. От Бога ему был дарован редкий даже среди святых дар слез. «Много и подолгу он молился со слезами и рыданием, с умильным произношением покаянных слов. Часто видала я, как он часа по два и больше совершал слезные молитвы, плакал, как дитя, слезы ручьями бежали по его ланитам. В пище имел большое воздержание, питался только для поддержания жизни. Никаких излишеств себе никогда не позволял, ни в пищи, ни в питании, произнося слова апостола: „Плоти угодия не творите“. В баню во всю свою жизнь, по выходе из мира, не ходил, мыла и в руки не брал, но, несмотря на все это, до глубокой старости был чистый, и никогда не водились у него насекомые ни в одежде, ни в волосах. Был не только трудолюбив, как говорил: „Всю жизнь бегаю бегом, спешу приделать все дела, но им нет конца“. Будучи уже 85 годов и позднее, бывало, сидя за трапезой, вспомнит что-нибудь из Писания и спешно побежит в свою комнату и запишет, что пришло ему на память. Вот такое тщание имел наш отец к духовному делу и даже после 90 годов, когда уже была парализована правая рука, и тогда он не оставлял своих занятий – не имея возможности сам писать, он диктовал, а скорописец писал с его слов».

Никита Семенович отличался удивительной нестяжательностью. Хотя прожил долгую жизнь, не имел никакого богатства и даже личных вещей. «Постель его была – катанный тюфяк и небольшая подушечка, и больше ничего не принимал. Книги, правда, были у него, но все он их распределил еще при жизни. После себя для всех оставил добрую память – воспоминание о его трудолюбивой жизни и благие наставления, отпечатавшиеся на сердечных скрижалях его внимательных учеников. Любовь его ко всем была нелицемерная, смирение – неизреченное, терпение – неописуемое, перечислять все его великие добродетели я, ничтожная, не смогу. Все его считали за святаго мужа, искуснаго в добродетелях и непобедимаго в искушениях. Он пас Христово стадо и учил его не только словом, но и делом. Отец Никита Семенович оставил много писания для руководства в духовной жизни и добрых порядков для християнскаго общества, приличествующих гонительному времени. Он все время старался, чтобы жизнь християн была угодной Богу и чтобы в церкви не было безначалия и самовластия. Ибо воля человеческая противоречит воле Божией, если она не руководствуется Божественным писанием и пастырским надзором».

Отец Никита всю свою жизнь был строгим постником, а в конце жизни 22 дня совсем ничего не ел, только первые 12 дней принимая немного воды, а за восемь дней до смерти уже и не пил ничего. Для православных христиан всегда очень важным было последнее напутствие перед смертью – исповедь и святое причастие. Странники, как и другие староверы-беспоповцы, не принявшие отпавшее в ересь священство, не могли служить литургии, во время которой совершалось таинство евхаристии (причастия Тела и Крови Христовых) и тем самым причащаться видимым образом. Поэтому они постоянно искали свидетельства в произведениях святых отцов и учителей Церкви о причастии невидимом, духовном. И в святоотеческой традиции такие свидетельства, действительно, встречаются неоднократно. Так, например, св. Афанасий Великий в своем толковании на 36-й псалом пишет: «Во времена гонений, при оскудении учителей (истинных) сам Господь Духом Своим Святым препитает верующих в Него». Ту же мысль высказывает в своем толковании на тот же псалом и св. Кирилл Александрийский. Св. Киприан Карфагенский пишет в одном из своих посланий: «Не имате, возлюбленная братия, ни единыя тщеты во благоговении и вере, яко тамо в сие время, священницы Божии приношения и жертвы (или литургии. – К.К.) совершати не можете, пожрите в жертву дух сокрушен, сердце сокрушено и смирено Бог не уничижит. Сию жертву Богу непрестанно воздаете в день и в нощь, и сами есте жертва жива и свята (якоже глаголет апостол) в телесах ваших». Здесь проводилось явное различие между внешней «жертвой» (литургией), которую христиане не могли совершать в темнице, и внутренней, которая совершалась на алтаре человеческого сердца.

Следуя этим словам, и старец Никита Семенович постоянно сокрушался о том, что истинно православные христиане лишились таинства святого причастия, но понимал, что впавшее в ересь лжесвященство не может совершать истинной евхаристии. Он всегда сожалел об утраченном даре и каждый раз плакал при воспоминании о нем.

Вместе с тем богословие странников необыкновенно близко к сердцу восприняло слова другого отца древней Церкви – блаженного Иеронима Стридонского – о том, что причащение можно получить и «мысленно», посредством чтения Священного Писания: «Так как Тело Господа есть истинное брашно, и Кровь Его есть истинное питие: то, по толкованию таинственному, в настоящем веке мы имеем только то единственное благо, если питаемся Плотию Его и пием Кровь Его, не только в таинстве (евхаристии), но и в чтении Писаний. Ибо истинное брашно и питие, которое приемлется из Слова Божия, есть знание Писаний». Отсюда особое значение получало изучение Священного Писания и размышление над теми или иными его фрагментами. Уже неоднократно отмечалось, что среди староверов, даже простых, церковно грамотных людей встречалось на порядок больше, чем среди представителей господствующей церкви. Порою простая «баба-раскольница» в диспуте могла заткнуть за пояс закончившего Духовную Академию «никонианского попа». Особую роль в защите старой веры играли старообрядческие начетчики – люди, не получившие никакого систематического образования, но при этом обладавшие недюжинными познаниями как в Священном Писании, так в церковной истории и апологетической литературе, легко ориентировавшиеся в святоотеческом наследии и цитировавшие по памяти целые страницы текста. Мы уже познакомились с рядом таких уникальных людей: протопоп Аввакум, соловецкие иноки, старец Вавила, братья Андрей и Семен Денисовы, Феодосий Васильев, Илья Ковылин, инок Евфимий… Старец Никита Семенович, безусловно, принадлежит к этой же славной когорте старообрядческих начетчиков-апологетов. Своими познаниями он не раз поражал людей из «образованного общества».

Необыкновенной была жизнь старца, необыкновенной была и кончина его. «На сырной неделе со среды на четверг с 8-ми часов вечера, – повествует инокиня Раиса, – он устремил свой взор на святые иконы, и слезы из глаз его текли и текли, уста же говорили непрестанно молитвы до изнеможения. Присутствующие уже едва улавливали и понимали его слова. Только те из слов были понятны окружающим, которые произносились им с особенной силой и пламенным настроением души: „Сердце чисто созижди во мне, Боже!“ Потом: „И дух прав обнови во утробе моей“. И еще: „Не отверзи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отими от мене!“ Прочее же нам было непонятно, что он говорил в продолжении 12-ти часов до 8-и утра. И наконец еще глухо произнес: „Отжил уже на земле“».

Скончался отец Никита Семенович в четверг на первой неделе Великого поста в 10 часов вечера (4 марта 1902 г.). При кончине его присутствовало около 30 его единоверцев, в том числе и его духовный отец Евсевий Ильич, которому старец перед смертью успел исповедаться. Хотя все с особым напряжением ждали последнего тяжелого вздоха, однако не дождались. Умер Никита Семенович тихо. Во время кончины лицо его просияло, борода расправилась по всей груди, «как будто ее кто расчесал». Присутствующие при последних минутах старца были поражены такой переменой его лица и думали лишь о том, что «воистину видят умирающаго праведника».

Такова была блаженная кончина этого удивительного человека, патриарха «странствующей Церкви». Всего на земле прожил он 95 лет, в странстве же прожил 78 лет. Он любил повторять своим духовным чадам: «Помните, братие, и не забывайте никогда, что хорошему везде хорошо; если же что бывает не так, то это от нас самих сие бывает». Учил также и послушанию. Инокиня Раиса вспоминает такой случай: старец сделал своим духовным чадам замечание за неисполнение какого-то приказа, а они не хотели, вернее, не догадались вовремя извиниться, промолчали. Тогда он ушел в комнату и закрыл за собою дверь, и виновные поняли, что он был оскорблен их упрямством. И тогда они стали долго прощаться, кланяться в землю, а когда он простил их, то сказал: «Если бы вы вовремя сказали одно слово – прости – и оно было бы дороже этих ваших многих поклонов».

«Все его добрые наказания мы с любовию принимали, потому что они исходили у него от чистаго сердца, а не от высокомерия и власти. В одно время я, грешная, просила его помолиться за меня, чтобы мне Господь помог хорошо прожить в странстве. Он сказал мне: „Будешь внимательна сама к себе – Бог поможет, и проживешь“. И так, мои духовныя чада, будем помнить наставления и жизнь наших духовных отцов. Будем подражателями ихнему образу жизни, и за ихние молитвы и нам Господь поможет пожить богоугодно и получить будущее блаженство со Христом… Вот я, ничтожная ученица великаго отца и пастыря, что запомнила из многаго немногое, то кратко написала для последующих родов»[169], – так заканчивает инокиня Раиса свое повествование об отце Никите Семеновиче.

«В пустынях, и в горах, и в вертепах, и в пропастех земных…»

Уходите вы, мои светы,

Вы во горы, во вертепы,

Вы во пропасти земныя.

Засыпайтесь вы, мои светы,

Вы пеплами и песками,

Еще мелкими хрящами.

Вы постойте, мои светы,

За крест и за молитву

И за веру християнскую.

Старообрядческий стих об антихристе

В те же годы, когда образовалось согласие «статейников», среди странников возникли и споры о браке. Поскольку странничество представляет собой крайнюю степень отрицания мира и всего мирского, то оно подразумевает строжайший аскетизм, включая безбрачие. По сути, каждый странник – это инок, для которого семейная жизнь в принципе невозможна. Строгие страннические уставы подразумевали особо тяжелые наказания за нарушение седьмой заповеди. Однако часть странников со временем приняла поморское учение о браке и стала совершать у себя бессвященнословные браки по образцу поморцев – под условием взаимного обета верности и при пении молебна. Так образовалось согласие брачных странников, которые признавали возможным жить брачной жизнью и в странстве. Первыми проповедниками брачной жизни среди странников стали Мирон Васильев из Пошехонского уезда и Николай Касаткин из Череповецкого уезда. В свое оправдание они ссылались на тех первых христиан, которые, скрываясь от гонителей в пустыне, продолжали и там вести брачную жизнь. В 1870-е гг. ревностным апологетом брачного учения среди странников выступил крестьянин Новгородской губернии Михаил Кондратьев. Вместе с тем с середины XIX в. в большинстве страннических общин начался постепенный переход от учения о чувственном антихристе к учению о духовном антихристе. Кроме того происходил отказ и от идеи бегства в «чувственную пустыню». Возникла такая форма скрытничества: трое-четверо странников приобретают общий дом, где двое становятся «видовыми», а двое – истинными христианами странствующими.

Как видим, и со странниками повторилась та же история, что в свое время произошла с филипповцами. Начались послабления, компромиссы, а за ними – и постепенное обмирщение церкви, отход от первоначальных принципов. Однако были и здесь свои «крепковеры». Наиболее последовательными странниками оказались так называемые пустынники, или пещерники. От странников они отличались более последовательным применением учения об антихристе в своей жизни. Вместо странничества и скитальчества они предпочитали уходить для спасения своей души в глушь лесов или в пустыни, приводя слова Писания о том, что при антихристе Церковь «побежит в пустыню, идеже имать место уготовано» (Откр. 12, 6).

Как сказано в одной старообрядческой книге, «невозможно цветочку тонку целу быти посреде остраго терния. Тако и верну невозможно посреде неверных правды и благочестия блюсти непорочно» (Книга Царственная, глава 22). Это очень хорошо понимали пустынники, основывавшие свою жизнь на самых строгих аскетических началах. Однажды убежав от мира, они не странствовали в нем, но жили по пещерам, землянкам и кельям, почти весь день проводя в молитвах. Мяса они вовсе не употребляли в пищу и, подобно древним анахоретам, стремились испытывать как можно больше лишений.

Влияние иноческой исихастской традиции, которое было весьма заметным во всем старообрядчестве, в согласии странников-пустынников проявилось наиболее отчетливо. Причем преобладающее развитие получил исихазм не в своей мистико-созерцательной версии (св. Григорий Синаит, св. Григорий Палама, св. Симеон Новый Богослов), а в жесткой аскетической. Это была традиция преподобных Антония Великого, Макария Египетского, Ефрема Сирина, Исаака Сирина, Максима Исповедника, Иоанна Лествичника и Дионисия Ареопагита. Богослужебная практика пустынников была как нельзя больше приближена к практике древних отшельников. В отличие от статейников, совершавших богослужения бессвященнословным чином по Поморскому уставу, пустынники никаких особенных служб и чинов не имели и, ссылаясь на святоотеческие свидетельства (преподобного Ефрема Сирина, святого Ипполита Римского и других), говорили, что при антихристе «служба угаснет, чтение Писаний не услышится, что тоща ни приношение, ниже кадило совершается, и церкви яко овощное хранилище будут».

Богослужение пустынников было предельно простым. Вместо совершения обычных церковных служб они читали Исусову молитву (в ее древнем, дореформенном варианте) и клали по лестовке определенное количество поклонов, предусмотренных уставом за каждую службу. Например, за вечерню полагалось триста поклонов, за павечерницу – двести поклонов, за полунощницу – триста поклонов, за заутреню – семьсот, за часы – пятьсот. Нужно отметить, что практика Исусовой молитвы вообще со временем получает огромное распространение среди старообрядцев всех согласий. Отчасти это было связано с тем, что многие старообрядцы, лишенные возможности участвовать в соборных службах, молились по домам по Псалтырю, а чаще – Исусовой молитвой. С другой стороны, старообрядцы были прекрасно осведомлены о мистической силе и особой благодатности Исусовой молитвы. Об этом свидетельствуют многочисленные Сборники и Цветники, составлявшиеся старообрядцами на основе святоотеческих творений и древних Патериков. Вот что говорится об Исусовой молитве в одном из таких старообрядческих Сборников XVIII в.:

«Аще хощеши Бога видети, и ты, человече, глаголи молитву сию пресвятую умом и разумом, молися духом, молися и умом, и Бог даст ти дар умиления сердцу твоему и просветит душу твою и тело твое омыет, и грехи твоя очистит, глаголи молитву сию безпрестани, несть бо ея боле ни <на> небеси горé, и на земли доле, еже есть сие глаголати: Господи Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй мя грешнаго. О, молитва преславная! Бога прославляеши, со Исусом беседуеши, Святаго Духа призываеши. О, молитва пресвятая! Со архангелы славы прославляеши и со ангелы Сына Божия воспеваеши, и со всеми небесными силами непрестанно единаго Бога в Троицы славиши и земная с небесными совокупляеши. О, молитва, языком глаголемая! Сим словом ум и тело просвещаеши, и диявола кленеши, и нечистыи дух опаляеши, мглу и мрак прогоняеши. О, молитва, небесная лествица! Истинному покаянию грешных и праведных является, блудник девством просвещается, и разбойник боголюбец яв (л) яется. О, молитва Господня, в тебе любовь Божия пребывает и Господь Исус Христос, Сын Божии, почивает и обитель Себе сотворяет со Отцем и со Святым Духом, и одесную Себе поставляет, и царство вечное дает! О, молитва, небесная слава! Кто тебе держится, весь просветится, и чювства вся просветятся, и от Бога венцем увязется и царствия небеснаго сподобится…»[170].

Исусова молитва ставилась весьма высоко – наравне с «церковным пением», то есть богослужением по книгам, а иногда даже выше его. В том же Сборнике говорится:

«Нецыи бо глаголют неискуснии несмыслено, яко молитва Исусова противу пения ничто же есть: аз же глаголю, яко молитва Исусова изоустная и умная, стена есть твердая, и утвержение человеку, пение же оружие необоримое. Нецыи бо святии отцы оставят пение и держатся молитвы Исусовы, понеже бо Исусова молитва, яко возлюбленныи сын отцу своему допоздна работая, и вечеряет многажды, добре вся устрояя. Пение же яко друг некии искреннии день к вечеру человеку провадит обоя же добра есть, понеже колико человек больши к молитве прилежит, толико болши еще желает душа его ея, и всегда в ней пребывати желает. В пении же колико болши пребывает человек, толико болши уста изнемогающи опочиву желающее прежде же з горестию подобает творити молитва понужаяся усердно, и егда наздастся, тогда абие начнет аки птица скоролетающая обноситися и обращатися непрестанно во уме человеку. Якоже всех удов честнейши есть очное зрение в человечестем естестве, тако же и в духовных добродетелех всех добродетелей благолепнейши есть память и внимание мысленое молитве Исусове»[171].

Было распространено среди старообрядцев и учение о непрерывном совершении молитвы Исусовой («умном делании»). «Аще бо кто молитву сию Исусову, требуя ея глаголет, яко же из ноздри дыхание непрестанно исходит, тако и молитву сию да глаголет непрестанно; и тако по перьвом лете вселится в него Дух Святыи; по другом же лете внидет в него Христос, Сын Божии; по третием же лете приидет к нему Отец; и вшед в него, и обитель в нем сотворит Святая Троица; и пожрет молитва сердце человеку тому, и сердце пожрет молитву, и начнет клицати непрестанно сию молитву днию и нощию и будет свободен человек той от всех сетей вражиих о Христе Исусе Господе нашем, Ему же слава, со Отцем и с Пресвятым Духом, прежде бе, и ныне и присно и вовеки веком, аминь»[172].

«Понимание мира как царства антихриста, бегство из него, жесткий аскетический образ жизни, и в довершении всего этого – молитвенные практики в землянках, а в некоторых братствах и смещение режима бодрствования – ночные работы, порождают… мощнейшее эмоционально-интеллектуальное напряжение, которое может сопровождаться необычными ощущениями. Экстремальный образ жизни бегунов не может не порождать „особые состояния сознания“: эмоциональные подъемы, связанные с „ощущением Бога“»[173] (вспомним старца Никиту Семеновича).

Традиция строительства пещер и пещерножительства – достаточно древняя. Она существовала в различные исторические эпохи, угасала и возрождалась вновь по самым разным причинам, но наибольшее развитие получала в века гонений: во времена гонений на первых христиан, во времена никоновско-алексеевских гонений на староверов, во времена николаевских гонений, во времена советских гонений… С другой стороны, когда гонения на Церковь утихали, и наступало затишье (увы! неизбежное предвестье грядущего обмирщения), начинался обратный процесс – отток наиболее неравнодушной части верующих, понимавших всю пагубность секуляризации и уходивших искать личного спасения в пустыни и пещеры.

Колыбелью русского монашества была Киево-Печерская лавра, и ее пещеры явились образцом для всех последующих пещерокопателей, которые стали во множестве селиться в Нижнем Поволжье и Нижнем Подонье. После начала никоновской реформы начинается массовое переселение старообрядцев в низовья Волги и область Войска Донского, где контроль новообрядческой церкви и государства был ослаблен. «Создание уединенных старообрядческих скитов, в том числе и пещерных, становится выражением несогласия с проводимой государством политикой, вместе с тем возобновляется весьма архаичное представление о пещере как убежище и сакральном, и от преследования светских гонителей»[174].

Хотя пещерокопатели так же, как и странствующие, могли встречаться среди представителей различных старообрядческих согласий, особое значение эта форма подвижничества получает у странников-пещерников. Говоря о том, что «нечестием людей на тридцать сажен осквернена земля», пещерники проповедовали уход в пропасти земные, в вертепы, в пещеры. «А по времени антихриста, – учили они, – спасающиеся будут только в горах, вертепах и пропастях земных, посему желающий спастись должен удалиться от мира в горы и пропасти». Пещерники рвали связи с «миром антихриста» и уходили спасаться в пещеры. Правительство пыталось пресечь их деятельность, а потому пещерокопательство всегда находилось под его неусыпным контролем – даже пещерокопательство среди новообрядческих монахов. В 1720 г. вышел царский указ, запрещавший затворничество, столпничество и другие, особо суровые индивидуальные формы аскетизма, которые могли бы усилить авторитет личности подвижника в ущерб падавшему все ниже авторитету господствующей церкви. Однако избравшие «тесный путь» спасения подвижники по-прежнему продолжали пользоваться среди народа особым почитанием. Это всецело относится и к пещерным жителям.

В этой связи характерен один случай, имевший место в XIX в., – дело о Белогорских пещерах, основанных Марией Шерстюковой. «История отношений Шерстюковой с властью демонстрирует, какими критериями руководствовались духовная и светская власть, признавая либо запрещая те или иные культовые пещеры. Мотивация пещерокопания являлась одним из существенных критериев в признании Синодом того или иного пещерного комплекса. Особый интерес представляют материалы допроса Марии. Преосвященный, получив информацию о копании козачкой Шерстюковой пещер, осведомился, какого звания и какого образования пещерокопательница. Опасаясь, что Мария по своему „необразованию“ не посеяла в собиравшемся к ней народе превратных понятий о христианской вере, он советовал Марии прекратить копание пещер, молиться дома и не вводить в соблазн народ. Тем самым архиерей повторил рекомендации благочинного, о. протоиерея Матвея Яковлева. Поскольку Мария не вняла предупреждению, состоялся суд, который должен был решить, не носит ли труд пещерокопательницы мошеннический либо еретический характер. Основные обвинения, предъявленные Шерстюковой, были следующие: с какой целью она начала рыть пещеры; зачем рассевает семена суеверия в народе; зачем выманивает у народа разные жертвы; и посылает от себя по селам собирать подаяние; зачем в пещерах производится продажа ладана и восковых свечей. Суд обратил внимание на то, что Мария „учила“ народ „как молиться и спасаться“. Ответы Марии отрицали причастность ее к мошенничеству и сектантству: рыть пещеры начала для собственного спасения; суеверия никакого не рассеваю; приносимые жертвы принимаю для своего существования, для украшения своих пещер; сама же никогда не прошу и никого не посылаю от себя просить; отказываться от того, что приносит народ, не могу, обижается народ; ладан и свечи продаю по усиленной просьбе тех, кто приходит осматривать темные ходы пещер, что выручаю, раздаю бедным. В результате суд оправдал Марию, но пещеры рыть ей запретили. Причины прежние: необразованность Марии, сильная популярность пещер в народе»[175].

Если уж преследованиям подвергались подвижники, не отрицавшие своей принадлежности к господствующей церкви, то что можно было ожидать в отношении инакомыслящих? В царствование Николая I они вообще были приравнены к государственным преступникам. Однако чем сильнее были преследования, тем больше росла популярность подвижников в простом народе, поскольку преследования всегда понимались, как подтверждение праведности и святости – не в силе Бог, а в правде! А потому росло число катакомб, пещер и землянок, росло и число почитателей пещерных подвижников.

Так, в конце 1860-х гг. в Астраханской губернии появилось некое «странническое духобратство», основанное крестьянином Верхне-Ахтубинского села Андреем Лукьяновым, который удалился за полверсты от своей деревни и поселился в убогой землянке. Многие стали приходить к Лукьянову и слушать его беседы и наставления. Некоторые оставались у него жить. Вырыв в подземелье яму и сделав потайную дверь, Лукьянов начал удаляться в этот «тайник», расширял его и, в конечном итоге, устроил себе пещеру. Внутри пещеры он обустроил моленную комнату, которую обставил дорогими иконами, повесил перед ними лампады и поставил аналой. Перед аналоем постоянно стоял чтец и читал Псалтырь или каноны. Эта потайная моленная была доступна всем, кто искал уединения. Рядом с первым зданием вскоре появилось второе, полуоткрытое здание со множеством потайных дверей и подспудных выходов. Здесь Лукьянов со своими единомышленниками по примеру древних отшельников проводил время в подвигах. По прошествии десяти лет образовались громадные пещеры, по своему плану похожие на киевские. С приездом в пещеры еще одного странника Логина Майкова прибыло в пещеры еще 20 девиц-черниц, которые составили сестринское «духобратство». Образовался самый настоящий подземный монастырь, ставший крупным духовным центром странников-пещерников. Существовало и множество других подобных пещерных монастырей вдоль Волги и Дона. Они получали название «Сионов», «Новых Афонов» и иных священных для православного человека мест. Многие из них просуществовали вплоть до новых, хрущевских гонений 1960-х гг.

Сейчас странников осталось мало. Точное их количество в силу самих особенностей согласия определить трудно. Однако отдельные общины есть в Астраханской, Пермской и Кировской областях, на Севере России, в Республике Коми, на Урале, в Сибири, Казахстане и Киргизии. До начала 1980-х годов страннические келии были и в Москве, а не так давно мне даже довелось встретить одного странника в Петербурге.

«Каждое новое поколение странников анализирует ситуацию в России со второй половины XVII в. до современных ему событий и приходит к выводу, что переживаемое в данный момент время является последним, знаменующим конец мира, человеческой истории и предваряющим Страшный суд. Сегодняшние странники так же, как и их предшественники, уверены, что „теперь осьмая тысяща лет скоро приход Господний и придет Христос“. Утверждая, что дата Второго Пришествия Исуса Христа не известна никому, бегуны удивительно точно сохранили присущее средневековью настроение постоянного ожидания конца света и убеждение, что спасение можно получить не только религиозными подвигами, но и через Божественную благодать, сообщаемую верой и церковными таинствами. Это побуждает их в который раз доказывать пагубность и необратимость изменений в вере „хотя бы и одной буквы“»[176].

Опыт страннического согласия оказался поистине бесценным. Он воочию показал, насколько устойчивой и жизнеспособной системой является христианская Церковь, созданная (подумать только!) 2000 лет назад. Ее можно лишить иерархии, всех гражданских прав, возможности легального существования, но она, тем не менее, будет продолжать свою жизнь, причем в ряде случаев само собой, стихийно происходит возрождение некоторых принципов и институтов, основательно забытых еще с тех времен, когда Церковь была официально признана в Римской империи. Воистину: Церковь – не в бревнах, а в ребрах!

На примере филипповцев и странников особенно хорошо видно, что новые старообрядческие согласия возникали чаще всего не из «гордыни» и «желания разделения» (как пытались представить дело синодальные миссионеры и официальные историки), а совсем по другим причинам. Секуляризация, обмирщение части старообрядческих обществ, отвыкших жить в условиях суровых гонений и терявших бдительность по отношению к враждебному окружению, заставляла наиболее последовательных староверов искать новых, более «тесных» путей, а точнее – возвращаться на старые пути, давно известные еще со времен первых христиан.

Однако «мир» наступал, и оставалось все меньше спасительных островков благочестия, где можно было бы существовать независимо от антихристовой власти. Приходилось и этим, наиболее радикальным староверам идти на определенные компромиссы с «миром», а где-то и лукавить перед своей совестью. Со временем стало очевидно: эскапизм, попытка убежать от этого мира является лишь временным решением проблемы. Десятилетиями скрывалось семейство Лыковых в глухой сибирской тайге, но антихристова цивилизация все же настигла его, принеся с собою смерть. Современное староверие, чтобы выжить, видимо, должно идти по иному пути. Каким он будет? Покажет будущее. Одно лишь понятно: бежать уже некуда – разве что в космос. Другой путь, обратно в мир, неизбежно связан с определенными потерями. Однако в силу самой исторической логики за всяким уходом неизбежно следует возврат.

Опыт староверия уникален – староверам есть что сказать всему миру. Как писал один из видных деятелей староверия XX в. М. И. Чуванов: «За долгие годы выработался особый тип приверженца древлего благочестия. Выделение из основной массы по религиозным мотивам заставляло староверов углубляться в духовные вопросы, что способствовало, помимо прочего, широкому распространению грамотности в их среде. Строгое соблюдение устава, отсутствие иерархии, налагало на староверов особую ответственность в деле исполнения религиозных обязанностей, способствовало углублению образования и умственной работы. Постоянная борьба за существование, за право исповедовать веру отцов воспитывали предприимчивость и практическую смелость. Невозможность участия в официальной общественной жизни ограничило рамки применения творческой активности для староверов, сосредотачивало их внимание на внутренних проблемах, в том числе на торгово-промышленной деятельности. А это в свою очередь давало реальную экономическую независимость и противодействовало административному давлению: подношения значительно гасили полицейский пыл. Немаловажными качествами предпринимателя-старовера были трезвость и умеренность в быту. А духовные связи с братьями по вере в России и за ее рубежами способствовали укреплению торгово-экономических отношений, расширяли экономический рынок. Следует также учитывать, что староверческое капиталистическое предпринимательство развивалось естественным путем и опиралось на традиционные районы ремесла и кустарной сельской промышленности»[177].

Вопреки усиленно насаждавшемуся их противниками образу, старообрядцы, даже пребывая в отдаленных от центров «цивилизации» местах, благодаря своему острому переживанию истории как священного процесса умели быть в центре событий всемирной истории последних трех столетий, часто предвосхищая их развитие в своих сочинениях. Это, в частности, относится и к диагнозу, поставленному ими современной цивилизации, – идеи о «духовном антихристе», как тотальном отступлении человечества от христианских принципов и ценностей, ярко выразившемся в обмирщении жизни и культуры, господстве бездуховности и материализма, подавлении духовной свободы.

Тот бесценный духовный опыт, который староверы вынесли из своего «ухода», должен стать достоянием всего человечества, – это последний шанс не только для находящейся в глубоком кризисе России, но и для агонизирующего Запада, уже основательно забывшего о своем христианском происхождении. Ведь староверие – это не какая-то «национальная разновидность» христианства, а христианство в его самом чистом и универсальном виде. Причем уникальный опыт староверия должен быть воспринят не просто как информация для размышления, а как руководство к действию, как образ жизни, поскольку традицией нужно именно жить. Если этот опыт не будет воспринят, то в истории христианской цивилизации можно будет ставить последнюю точку, «ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (2 Сол. 2, 7).

Список литературы

1. Первоисточники

Алексеев И. (Стародубский). История о бегствующем священстве. М., 2005.

Брещинский Д. Н. Житие Корнилия Выговского пахомиевской редакции (Тексты) // Древнерусская книжность. По материалам Пушкинского дома: Сборник научных трудов. Л., 1985. С. 62—107.

Денисов Андрей. Слово надгробное Петру Прокопьевичю. Вкупе и история краткая, како и откуда зачася Выгорецкое общежительство // Сборник сочинений Андрея Денисова. БАН. Собр. Дружинина. №501. Л. 208 об. – 251 об.

Денисов Семен. Виноград Российский, или Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие. М., 1906.

Денисов Семен. История об отцах и страдальцах соловецких: Лицевой список из собрания Ф. Ф. Мазурина. М., 2002.

Евфросин, инок. Отразительное писание о новоизобретенном пути самоубийственных смертей. Вновь найденный старообрядческий трактат против самосожжения 1691 года. Сообщение Хрисанфа Лопарева // Памятники древней письменности. CVIII. СПб., 1895. С. 25—28.

Житие и подвизи премудраго, древняго благочестия учителя блаженнаго отца Андрея Дионисиевича, иже трудоподвижне написа за древнее святое благочестие преславныя книги ответственная, едину против нижеградскаго епископа Питирима, другую же против вопросов присланнаго от Синода иеромонаха Неофита // Сборник житий наставников Выга. БАН. Собр. Дружинина. №647. Л. 63—307.

Житие Кирилла Сунского и Епифания Соловецкого с прибавлениями. БАН. Собр. Дружинина. 999.

Жития протопопа Аввакума, инока Епифания, боярыни Морозовой. Статьи, тексты, комментарии. СПб., 1993.

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1960.

Игнатий Соловецкий. Исповедание // Памятники старообрядческой письменности. СПб., 2000. С. 125—135.

Кирилова книга. Саратов, 1916.

Книга Зерцало таинств и конца всемирного. М., 2004.

Книга о вере единой истинной православной. М., 1910 (перепечатка издания: М., 1648).

Любопытный П. (Павел Львович Светозаров). Исторический словарь 86 праотцев // Чтения в обществе истории и древностей российских. М., 1863.

Материалы для истории беспоповщинских согласий в Москве, федосеевцев Преображенского кладбища и поморской Монинского согласия, собранные Николаем Поповым // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете, 1869, апрель – июнь. Кн. 2, отд. V. М., 1869; Кн. 3. М., 1880.

Материалы для истории раскола за первое время его существования. Под ред. Н. И. Субботина. М., 1874—1895. Т. 1—9.

Ответы Александра диакона (на Керженце), поданные нижегородскому епископу Питириму в 1719 году. Н. Новгород, 1906.

Памятники старообрядческой письменности: Сочинения Игнатия Соловецкого. Возвещение от сына духовного ко отцу духовному. Список с писем страдальческих священнопротопопа Аввакума. Вып. 1. СПб., 2000.

Писания выговцев: Сочинения поморских старообрядцев в Древлехранилище пушкинского Дома. Каталог-инципитарий. СПб., 2004.

Поморские ответы. М., 2004.

Попов Н. И. Сборник материалов для истории старообрядчества. М., 1866.

Протопоп Иван Неронов. Собрание документов эпохи. СПб., 2012.

Пустозерская проза: Сборник. М., 1989.

Сборная рукопись, содержащая установления Выголексинского монастыря («Чиновник»). БАН. Собр. Дружинина. №8.

Сборник надгробных и воспоминательных слов наставникам Выга. БАН. Собр. Чуванова. №156.

Сказание о страдании и скончании священномученика Павла, епископа Коломенскаго // Сборная рукопись XVIII века. БАН. Собр. Дружинина. №127, л. 266—276 об.

Старая вера. Старообрядческая хрестоматия. Под общей редакцией А. С. Рыбакова. М., 1914.

Увещание Феодосия, написанное в 1701 г. // Христианское чтение. СПб., 1909. С. 44—59.

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. М., 2005.

Филипповское родословие: исторические сочинения старообрядцев-филипповцев Поволжья и Южной Вятки. Публикация, предисловие и комментарии А. А. Исэрова. М., 2004.

Хронограф Литовский, сиречь Летописец степенный древлеправославного христианства. Вильнюс, 2011.

Щит веры, или Ответы древняго благочестия любителей на вопросы, придержащихся новодогматствующаго иерейства. М., 2005.

Юхименко Е. М. Литературное наследие Выговского старообрядческого общежительства. В 2-х тт. М., 2008.

2. Общие работы по истории русского старообрядчества

Барановский В., Поташенко Г. Староверие Балтии и Польши: Краткий исторический и биографический словарь. Вильнюс, 2005.

Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, события, предметы и символы. Опыт энциклопедического словаря. М., 1996.

Заволоко И. Н. История Церкви Христовой. Рига, 1991.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. В 2 т. М., 2006.

История Русской Православной Церкви. От восстановления патриаршества до наших дней. Том I: годы 1917—1970. СПб., 1997.

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов: Время патриарха Иосифа. М., 2003.

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. В 2-х тт. М., 1996.

Карабинович Г. М. История Древле-православной старообрядческой церкви. Учебник для старообрядческих школ. Ч. 2 // Прил. к журн. «Златоструй». М., 1913. №6.

Карташев А. В. Смысл старообрядчества // Сборник в честь П. Б. Струве. Прага, 1925.

Кириллов И. А. Третий Рим. Очерк исторического развития идеи русского мессианизма. М., 1913.

Кириллов И. А. Правда старой веры. М., 1916.

Ключевский В. О. Западное влияние и церковный раскол в России XVII века // Ключевский В. О. Очерки и речи. Сб. 2. Пг., 1918.

Кожурин К. Я. Боярыня Морозова. М., 2012 (серия «ЖЗЛ – малая серия»).

Кожурин К. Я. Повседневная жизнь старообрядцев. М., 2014.

Кожурин К. Я. Протопоп Аввакум. Жизнь за веру. М., 2011 (серия «ЖЗЛ»).

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века как идеологическая диверсия и национальная катастрофа. М., 2003.

Любомиров П. Г. Выговское общежительство. М. – Саратов, 1924.

Макаров В. Е. Очерк истории старообрядчества от Никона до наших дней. М., 1911.

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999.

Островский Д. Выговская пустынь и ее значение в истории старообрядческого раскола. Петрозаводск, 1914.

Панченко А. М. Русская культура в канун петровских реформ. Л., 1984.

Паскаль П. Протопоп Аввакум и начало Раскола. М., 2010.

Пичугин Л. Ф. Старая вера. Апологетическое исследование. Изд. 3-е. М., 2004.

Прозоров И. А. История старообрядчества. М., 2002.

Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. Москва – Иерусалим, 1994.

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. М., 1995.

Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898.

Смирнов П. С. История русского раскола старообрядчества. СПб., 1895.

Старообрядчество в России (XVII—XVIII вв.). М., 1994.

Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. М., 1999.

Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. Выпуск 3. М., 2004.

Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. Выпуск 4. М., 2010.

Тулупов Т. С. О разделении Русской Церкви: Полемический очерк. Самара, 2004.

Чуванов М. И. Введение в историю Древлеправославной Староверческой Церкви // Древлеправославный месяцеслов на 2004 год: Настольная книга христианина для душеполезного чтения на каждый день с богослужебным уставом, святцами, домашними молитвами и пасхалией. М., 2004. С. 205—224.

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. М., 2002.

Шахов М. О. Философские аспекты староверия. М., 1998.

Щапов А. Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII веке и в первой половине XVIII века: Опыт исторического исследования о причинах происхождения и распространения русского раскола. Казань, 1859.

Юхименко Е. М. Выговская старообрядческая пустынь: Духовная жизнь и литература. В 2-х тт. М., 2002.

Примечания

1

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века как идеологическая диверсия. М., 2004. С. 5—6.

2

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. М., 2002. С. 87.

3

Стоглав. Собор, бывший в Москве при великом государе царе и великом князе Иване Васильевиче (в лето 7059). 2-у изд., испр. СПб., 2002. С. 84.

4

Сборник. БАН. Собрание Дружинина. №162. Л. 32—33.

5

Димитрий Ростовский (Туптало). Розыск о раскольнической брынской вере. Изд. 5-е. М., 1855. С. 46.

6

«Пришед же Исус во страны Кесарии Филипповы, вопрошаше ученики Своя, глаголя: кого Мя глаголют человецы суща Сына Человеческаго? Они же реша: ови убо Иоанна Крестителя, инии же Илию, друзии же Иеремию, или единаго от пророк. Глагола им Исус: вы же кого Мя глаголете быти? Отвещав же Симон Петр, рече: Ты еси Христос Сын Бога Живаго. И отвещав Исус, рече ему: блажен еси Симоне, вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, Иже на небесех. И Аз же тебе глаголю: яко ты еси Петр, и на сем камени созижду Церковь Мою, и врата адова не удолеют ей» (Мф. 16, 13—18).

7

Павел Алеппский (архидиакон). Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. М., 2005. С. 484.

8

«Господи помилуй» (греч.).

9

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1960. С. 159.

10

Список с писем страдальческих священнопротопопа Аввакума // Памятники старообрядческой письменности. СПб., 2000. С. 330—331.

11

Поморские ответы. М., 2004. С. 183.

12

Житие протопопа Аввакума… С. 135—136.

13

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Том II. Сергиев Посад, 1912. С. 1—2.

14

Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М., 1996. Кн. 6. Т. 10. С. 93.

15

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. М., 1995.

16

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях // Костомаров Н. И., Забелин И. Е. О жизни, быте и нравах русского народа. М., 1996. С. 72—76.

17

Хренов Н. А., Соколов К. Б. Художественная жизнь императорской России (субкультуры, картины мира, ментальность). СПб., 2001. С. 312.

18

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 2003. С. 179.

19

Денисов С. Виноград Российский, или Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие. М., 1906. Л. 120.

20

Гакстхаузен А. Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. Т. I. М., 1870. С. 234.

21

Амвросий (Гренков). Веротерпимость // Древлеправославный вестник, 1998. №1.

22

Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. Москва – Иерусалим, 1994. С. 52.

23

Панченко А. М. Русская история и культура: Работы разных лет. СПб., 1999. С. 401.

24

Макарий (Булгаков), митр. История русского раскола, известного под именем старообрядства. М., 1855. С. 249.

25

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. М., 2005. С. 88.

26

Мурников А. Л. Священный Куржецкий собор в Поморье 1656 года. М., 2001. С. 17—18.

27

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 89.

28

Вл. М-ов. Предисловие // Денисов С. Виноград Российский… С. 8.

29

Московский еженедельник», 1906 г. С. 27.

30

Житие протопопа Аввакума… С. 63—64.

31

Там же. С. 172.

32

Там же. С. 70—78.

33

Там же. С. 330.

34

Там же. С. 89—90.

35

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Том I. Сергиев Посад, 1909. С. 317.

36

Житие протопопа Аввакума. С. 88—89.

37

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Том I. С. 344.

38

Житие боярыни Морозовой // Жития протопопа Аввакума, инока Епифания, боярыни Морозовой. Статьи, тексты, комментарии. СПб., 1993. С. 122.

39

Там же. С. 130—132.

40

Там же. С. 135—136.

41

Пустозерская проза: Сборник. М., 1989. С. 245.

42

Житие боярыни Морозовой. С. 137.

43

Панченко А. М. Русская история и культура. С. 432—433.

44

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 161—162.

45

Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких: Лицевой список из собрания Ф. Ф. Мазурина. М., 2002. С. 227—228.

46

Цит. по: Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1667—1676 гг. Новосибирск, 1998. С. 47.

47

Материалы для истории раскола за первое время его существования. Под ред. Н. И. Субботина. Т. III. М., 1878. С. 210.

48

Бубнов Н. Ю. Неизвестная челобитная Игнатия соловецкого царю Федору Алексеевичу // Рукописное наследие древней Руси. Л., 1972. С. 102—103.

49

Пустозерская проза. С. 231.

50

Материалы для истории раскола. Т. III. С. 447—449.

51

Барсов Е. В. Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. М., 1890. С. 25 и далее.

52

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 49—50.

53

Прп. Феодор Студит. Творения. СПб., 1867—1869. Ч. 2. С. 97—98.

54

«В течение двух столетий, до царствования Николая II, канонизировали всего четырех святых, и эти четыре все епископы: Дмитрий Ростовский, Иннокентий Иркутский, Митрофаний Воронежский и Тихон Задонский. С точки зрения официальной, иерархической Церкви, святой епископ казался единственно достойным прославления. Отсюда и недоразумение, вкравшееся даже в литературный русский язык: нередко святителем называют всякого святого. Отсюда и знаменитое циническое определение святого, дававшееся острословами духовных академий: святой – это сушеный архиерей» (Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 213).

55

Денисов С. Виноград Российский… Л. 46.

56

Евфросин. Отразительное писание о новоизобретенном пути самоубийственных смертей // Старая вера. Старообрядческая хрестоматия. Под общей редакцией А. С. Рыбакова. М., 1914. С. 263—264.

57

Брещинский Д. Н. Житие Корнилия Выговского пахомиевской редакции (Тексты) // Древнерусская книжность. По материалам Пушкинского дома: Сборник научных трудов. Л., 1985. С. 69—70.

58

Leroy-Beaulieu A. L’Empire des Tsars. Paris, 1889. T. 3. P. 167.

59

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. М., 1995. С. 490.

60

Лествица, возводящая на небо, преподобного Иоанна, игумена монахов Синайской горы. М., 2001. С. 131—145.

61

Вознесенский Н. Происхождение и первоначальная история беспоповщины // Богословский вестник за 1898 г. Август. Отдел V. С.12.

62

Хоружий С. С. О старом и новом. СПб., 2000. С. 231.

63

Пустозерская проза… С. 102—103.

64

Денисов С. Виноград Российский… Л. 46 об.

65

Там же. Л. 48.

66

Там же. Л. 48 об. – 49 об.

67

Смолич И. К. Русское монашество: Возникновение, развитие и сущность (988—1917). Жизнь и учение старцев (путь к совершенной жизни). М., 1997. С. 254.

68

Цит. по: Барсов Е. В. С. Денисов Вторушин, предводитель русского раскола XVIII века // Труды Киевской Духовной академии за 1867 г. №№2 и 4. С. 174—175.

69

Барсов Е. В. Палеостров, его судьба и значение // Чтения в обществе истории древней России. 1868. Кн. 1. С. 28.

70

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. М., 2005. С. 59.

71

Игнатий Соловецкий. Исповедание // Демкова Н. С. Сочинения протопопа Аввакума и публицистическая литература раннего старообрядчества: Материалы и исследования. СПб., 1998. С. 137.

72

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 59—60.

73

Там же. С. 61—62.

74

Цитаты из Жития Корнилия Выговского приводятся по: Повесть душеполезная о житии и жизни преподобнаго отца нашего Корнилия, иже на Выге-реце // Сайт «Староверие в документах» [битая ссылка] http://starover.boom.ru/.

75

Там же. С. 99.

76

Там же. С. 188.

77

Барсов Е. В. Четьи Минеи братьев Денисовых // Сборник статей в честь М. К. Любавского. Петроград, 1917. С. 665—666.

78

Цит. по: Юхименко Е. М. Выговская старообрядческая пустынь: Духовная жизнь и литература. Т. I. М., 2002. С. 424—425.

79

Островский Д., свящ. Выговская пустынь и ее значение в истории старообрядческого раскола. Петрозаводск, 1914. С. 44.

80

Бужинский В. В. О роли старообрядчества в истории России // Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VII Международной научно-практической конференции «Старообрядчество: история, культура, современность», посвященной 100-летию издания указа «Об укреплении начал веротерпимости» и 100-летию распечатания алтарей храмов Рогожского кладбища. 22—24 февраля 2005 года. Москва – Боровск М., 2005. Т II. С. 43.

81

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение. С. 106.

82

Там же.

83

Настольная книга священнослужителя. Т. 4. М., 1983. С. 9.

84

Пособие по изучению церковного пения и чтения. Издание 2-е, дополненное и переработанное. Составитель Е. Григорьев. Рига, 2001. С. 104.

85

Там же. С. 154.

86

Письмо Ф. П. Бабушкина матери и сестре в Романов из Выговской пустыни // Выговская Поморская пустынь и ее значение в истории России. Сборник статей и материалов. СПб., 2003. С. 324—326.

87

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 129.

88

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 109.

89

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1667—1676 гг. Новосибирск, 1998. С. 101—102.

90

Барсов Е. В. Андрей Денисов Вторушин, как выгорецкий проповедник // Труды Киевской Духовной Академии за 1866 г., №2. С. 173—174.

91

Аристов Н. Я. Устройство раскольнических общин // Библиотека для чтения, 1863 г., №7. С. 5—6.

92

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 461.

93

Цит. по: Юхименко Е. М. Система образования в Выговской поморской пустыни // Традиции духовного образования в старообрядчестве: история, современность, перспективы: Сборник материалов. Ржев, 2003. С. 13.

94

Юхименко Е. М. Старообрядческая столица на севере России // Неизвестная Россия: К 300-летию Выговской старообрядческой пустыни: Каталог выставки. М., 1994. С. 10.

95

Там же. С. 10.

96

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. М., 1995. С. 28.

97

Там же. С. 31—32.

98

Поздеева И. В. Личность и община в истории русского старообрядчества // Мир старообрядчества. История и современность. Вып. 5. М., 1999. С. 7.

99

Стефанович П. С. Приход и приходское духовенство в России в XVI—XVII веках. М., 2002. С. 296.

100

Там же. С. 298.

101

Кутузов Б. П. Русское знаменное пение. М., 2002. С. 232—233.

102

Поморские ответы. М., 2004. С. 183.

103

Муратов П. Древнерусская иконопись в собрании И. С. Остроухова. М., 1914. С. 4.

104

Преображенский А. В. Культовая музыка в России. Л., 1924. С. 70.

105

Там же. С. 71.

106

Успенский Л. А. Богословие иконы Православной Церкви. М., 1997. С. 509.

107

Барсов Е. В. Четьи Минеи братьев Денисовых… С. 668—669.

108

Мельников П. И. На Горах: Продолжение рассказов «В лесах»: В 2 кн. Кн. 1. Минск, 1987. С. 419—421.

109

Барсов Е. В. Четьи Минеи братьев Денисовых… С. 670.

110

Житие и подвизи премудраго древняго благочестия учителя блаженнаго отца Андрея Дионисиевича, иже трудоподвижне написа за древнее святое благочестие преславныя книги ответственная, едину против нижеградскаго епископа Питирима: другую же против вопросов присланнаго от Синода иеромонаха Неофита // Сборник житий наставников Выга. БАН. Собр. Дружинина. №647. Л. 177 об. – 178 об.

111

Поморские ответы. С. 3.

112

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 168.

113

Поморские ответы. С. 324.

114

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999. С. 146.

115

Житие и подвизи премудраго древняго благочестия учителя блаженнаго отца Андрея Дионисиевича… Л. 123 об. – 124.

116

Там же. Л. 126 об. – 127 об.

117

Там же. Л. 128 – 129 об.

118

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. С. 179.

119

Там же. С. 187—188.

120

Житие и подвизи премудраго древняго благочестия учителя блаженнаго отца Андрея Дионисиевича… Л. 269 – 270.

121

Там же. Л. 271об. – 272 об.

122

Там же. Л. 273 – 278 об.

123

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. С. 166—167.

124

Исторический вестник. 1888 г. Т. 3. С. 542.

125

Островский Д. Выговская пустынь и ее значение в истории старообрядческого раскола. С. 105.

126

Виноград Российский (переиздание книги: Любомиров П. Г. Выговское общежительство. М. – Саратов, 1924). М., 1992. С. 99—100.

127

Случевский К. К. По северо-западу России. Т. 1. СПб., 1897. С. 82, 401.

128

Гакстхаузен А. Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. Т. I. М., 1870. С. 234.

129

Чуванов М. И. Введение в историю Древлеправославной Староверческой Церкви // Древлеправославный месяцеслов на 2004 год: Настольная книга христианина для душеполезного чтения на каждый день с богослужебным уставом, святцами, домашними молитвами и пасхалией. М., 2004. С. 221.

130

Флоренский П. А. Собрание сочинений. Философия культа (Опыт православной антроподицеи). М., 2004. С. 67—68.

131

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. С. 42—43.

132

Житие Феодосия Васильева цитируется по: Житие Феодосия Васильева, основателя феодосиевскаго согласия, написанное сыном его, Евстратом, в 7250-м году // Сайт «Староверие в документах» [битая ссылка] http://starover.boom.ru/.

133

Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898. С. 41—45.

134

Цит. по: Смирнов П. С. Вопросы первой четверти XVIII века, вызванные положением раскола в православном государстве // Христианское чтение. СПб., 1909. С. 1132.

135

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 449.

136

Ефрем Сирин. Слово 111.

137

Цит. по: Щит веры, или Ответы древняго благочестия любителей на вопросы, придержащихся новодогматствующаго иерейства. М., 2005. С. 23.

138

Увещание Феодосия, написанное в 1701 г. // Христианское чтение. СПб., 1909. С. 58.

139

Прп. Иосиф Волоцкий. Просветитель. Казань, 1904. С. 460.

140

Путешествие в Московию барона Августина Майерберга в 1661 г. // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских. 1873. №3. С. 40—41.

141

Заволоко И. Н. История Церкви Христовой. Рига, 1991. С. 152.

142

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. С. 16.

143

Цит. по: Материалы для истории беспоповщинских согласий в Москве, федосеевцев Преображенского кладбища и поморской часовни Монинского согласия, собранные Николаем Поповым // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете, 1869, апрель – июнь. Кн. 2, отд. V. М., 1869. С. 131.

144

Стихера, глас 6, на плачевное провождение ко гробу основателю Преображенскаго богаделеннаго дому именитаго попечителя Ильи Алексеича тела, християнскаго сословия почтеннаго члена // Сборник стихов покаянных и духовных. БАН. Собр. Дружинина. №199. Л. 190—194.

145

Дружинин В. Г. О пребывании французов в Московском Преображенском богадельном доме в 1812 г. СПб., 1912. С. 17.

146

Там же. С. 17—18.

147

Новоспасский монастырь в Москве. М., 1883. С. 20.

148

Лурье Л. Я., Кобак А. В. Малоохтинское кладбище // Исторические кладбища Петербурга. СПб., 1993. С. 418.

149

Прозоров И. А. История старообрядчества. М., 2002. С. 162.

150

Переведеновский А. А. Из истории Преображенского кладбища // Древлеправославный месяцеслов на 2004 год… С. 236.

151

«Да, подобно призраку ходит человек, напрасно только мятется он, собирает сокровище, а не знает, для кого собирает его» (Пс. 38, 7).

152

Собрание от церковной истории, древлеправославных християн, именуемых федосеевых и филипповых: и о их некоем междуусобном несогласии // Сайт «Староверие в документах» http://starover.boom.ru/.

153

Там же.

154

Цит по: Гурьянова Н. С. «История Выговской старообрядческой пустыни» И. Филиппова (к истории создания текста) // Источники по истории общественного сознания и литературы периода феодализма. Новосибирск, 1991. С. 190.

155

Нильский И. Ф. Несколько слов о русском расколе. (По поводу брошюры «Земство и раскол» А. П. Щапова. 1862 г.). СПб., 1864. С. 145.

156

Сборник соборных статей, и частнонаписанных к подкреплению християнскаго благочестия назидательных преданий, остальцев благочестия соловецких отец, и древлепоморских пустынножителей, и их неуклонных последователей // Сайт «Староверие в документах»[битая ссылка] http://starover.boom.ru/.

157

История Русской Православной Церкви. От восстановления патриаршества до наших дней. Том I: годы 1917—1970. СПб., 1997. С. 719.

158

Исэров А. А. Новые открытия старообрядческой книжности // Филипповское родословие: исторические сочинения старообрядцев-филипповцев Поволжья и Южной Вятки. М., 2004. С. 22.

159

Козлов В. Ф. Московское старообрядчество в первой трети XX в. (храмы, молельни, общественные организации и учреждения) // Старообрядчество в России (XVII—XX вв.). Вып. 2. М., 1999. С. 219.

160

Исэров А. А. Новые открытия старообрядческой книжности… С. 25.

161

Цит. по: Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в русском расколе. Сергиев Посад, 1906. С. 56.

162

Там же. С. 62.

163

Там же. С. 63.

164

Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. СПб., 1863. Т. VIII. С. 528.

165

Мельников П. И. На Горах: Продолжение рассказов «В лесах»: В 2 кн. Кн. 1. Минск, 1987. С. 418.

166

Пятницкий И. К. Указ. соч. С. 144.

167

Исторический рассказ инокини Раисы о древнем старце Никите Семенове // Сайт «Бегуны-странники – беспоповское согласие староверов. Собрание текстов, статей и фотографий» http://stranniki.boom.ru/.

168

Там же.

169

Там же.

170

Слово от старчества о пресвятей и пречистей молитве Исусове // Сборник. БАН. Собр. Дружинина. №162. Л. 190—193.

171

О молитве Исусове, еже от чего возрастает и утвержается в человеке // Сборник. БАН. Собр. Дружинина. №162. Л. 193 об. – 195.

172

Поучение о молитве Исусове, еже есть Господи Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй мя грешнаго // Сборник. БАН. Собр. Дружинина. №162. Л. 211 – 212.

173

Климович А. Г. Мистицизм в старообрядчестве // Сайт «Бегуны-странники – беспоповское согласие староверов. Собрание текстов, статей и фотографий» http://stranniki.boom.ru/.

174

Полева Ю. В. Власть и пещерное подвижничество в междуречье Волги и Дона во второй половине XVII – начала XX вв. К истории взаимоотношений // Сайт «Бегуны-странники – беспоповское согласие староверов. Собрание текстов, статей и фотографий» http://stranniki.boom.ru/.

175

Там же.

176

Дутчак Е. Е. Учение о побеге в сочинениях старообрядцев-странников второй половины XIX—XX вв. по материалам книжных собраний Москвы, Новосибирска, Томска // Мир старообрядчества. Живые традиции. Вып. 4. М.: Изд-во МГУ, 1998. С. 183.

177

Чуванов М. И. Введение в историю Древлеправославной Староверческой Церкви // Древлеправославный месяцеслов на 2004 год: Настольная книга христианина для душеполезного чтения на каждый день с богослужебным уставом, святцами, домашними молитвами и пасхалией. М., 2004. С. 222.

Content

Духовные учителя сокровенной Руси
Кирилл Кожурин

Глава 1. Первые мученики за старую веру

Вступление

Епископ Павел Коломенский и начало никоновской инквизиции

Огнепальный протопоп

Житие боярыни Морозовой

«Соловецкое сидение»

«Пря о вере» и «Хованщина»: последняя попытка повернуть колесо истории вспять

Лесные старцы

Глава 2. Прекрасная пустыня

Старообрядческая Фиваида

Из рода князей Мышецких

Северный Иеросалим

«Поморские ответы» (крах миссии иеромонаха Неофита)

«Мудрости многоценное сокровище»

«Мамаево разорение»

Глава 3. Преображенские патриархи

«Имеяи ум, да сочтет число зверево…»

«Чюдный учитель Феодосий…»

Великий исход

«Всеобщественный християнский ходатай»

Черная легенда

Благословенная обитель

Глава 4. В бегах от антихриста

По завету отцов и страдальцев соловецких

Странствующая Церковь

Старец Никита Семенович

«В пустынях, и в горах, и в вертепах, и в пропастех земных…»

Список литературы

1. Первоисточники

2. Общие работы по истории русского старообрядчества

Примечания