Культура русского старообрядчества XVII – XX вв.

Издание третье, дополненное

Кирилл Кожурин

Художник Владимир Александрович Плотников

© Кирилл Кожурин, 2017

ISBN 978-5-4485-4225-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Церковная реформа патриарха Никона, начавшаяся в 1653 году, в конечном итоге привела к трагическому расколу русского общества на два лагеря: тех, кто вольно или невольно принял новшества, и тех, кто не пожелал их принять. В дальнейшем, в царствование Петра I, религиозный раскол был углублен за счет раскола культурного. Не желавшие изменять вере своих предков, десятки, сотни тысяч русских людей (по подсчетам историков, от четверти до трети населения Русского государства!) были названы невеждами, причислены к преступникам против церкви и против государства и обречены на церковное и царское наказание. Спасаясь от преследований, староверы устремились в непроходимые леса, на окраины государства, за его рубежи, бежали во все концы необъятной Руси: на Дон, в Сибирь, Керженец, Стародубье, Прибалтику, где основывали целые поселения, бежали в Польшу и Швецию, Пруссию и Турцию. Сегодня староверческие общины можно встретить в Австралии и Боливии, в Бразилии и на Аляске. Хранители «древлего благочестия» бросали все, кроме икон и старопечатных книг, и на новом месте, куда их кидала судьба, бережно, буквально по крупицам, возрождали Древнюю Русь.

Древнерусский человек жил в атмосфере религиозности, монастырский уклад жизни был принят в каждой благочестивой семье. Часы отсчитывали по церковным службам: заутреня, обедня, вечерня, павечерница. Свободное время посвящали молитве или чтению духовных книг – Житий святых, Прологов, Златоустов, Цветников и Маргаритов. Грамоте учились по Часовнику и Псалтырю. Идеалом древнерусского человека были подвиги аскетов-пустынножителей, с житиями которых он знакомился по Прологам и Патерикам. На старости лет, выполнив свои мирские обязанности и вырастив детей, многие принимали иноческий постриг. Не были исключением и лица знатные, в том числе даже члены царского дома.

С никоновскими реформами, непосредственно подготовившими дорогу последующим преобразованиям Петра I, жизнь русского человека сильно изменилась. Началась десакрализация культуры, десакрализация жизни. Под воздействием западной культуры происходит обособление культуры от церкви (секуляризация, обмирщение), превращение ее в автономную область. Это повлекло за собой расслоение русского общества. Если раньше русское общество (при всех различиях в социальном положении) в культурно-религиозном отношении было однородным, то западное влияние, по словам историка В. О. Ключевского, разрушило эту «нравственную цельность русского общества… Как трескается стекло, неравномерно нагреваемое в разных своих частях, так и русское общество, не одинаково проникаясь западными влияниями, раскололось»[1].

Со времен раскола и последовавших за ним петровских преобразований в России существовало две культуры: светская – прозападно ориентированная, укоренившаяся в центре культурной и общественной жизни, и религиозная – ориентированная национально, которая ушла на периферию национально-истори-ческого развития. Когда говорят о русской культуре XVIII—XX веков, то подразумевают преимущественно первую культуру, лишь вскользь или вообще не упоминая о второй. Однако, оказавшись на периферии магистрального развития русской культуры, та часть русского народа, которая не приняла ни никоновских, ни петровских реформ и получила у историков название «старообрядцев», а у своих гонителей – презрительную кличку «раскольников», все же сумела сохранить прежний духовный идеал, вдохновлявший наших предков со времен Крещения Руси, и пронести его сквозь века до начала третьего тысячелетия. При этом нужно отметить, что две культуры, несмотря на резкое расхождение между ними, никогда не были абсолютно изолированы друг от друга, и мы имеем многочисленные примеры их взаимовлияния.

Старообрядчество всегда оставалось хранителем традиционных православных духовных ценностей: соборности, личности, общинности, общественного блага. Сумевшее сохранить национальное самосознание русского народа в эпоху коренной ломки русской жизни и культуры в конце XVII – начале XVIII вв., староверие одновременно принесло с собой в русскую духовную культуру и ряд новых черт. Прежде всего, это учение о личной ответственности православного христианина в миру и церковной жизни, новая система духовных ценностей, санкционировавших проявление индивидуальности в человеке. Однако здесь не было протестантского отказа от прежних традиций, который на Западе, как известно, привел к принятию антихристианских ценностей и развитию буржуазной культуры. Наоборот, хранители «древлего благочестия», опираясь на святоотеческую традицию, сумели увидеть то главное, что было изначально заложено в христианстве: новую антропологию, понимаемую как христология. Они сумели не только сохранить старое, не только исполнить Закон, но и наполнить его новым смыслом, а точнее – раскрыть этот смысл. Этот факт лишний раз доказывает известную максиму: лишь опираясь на старое, можно создать что-либо новое.

Сегодня, когда российское общество в очередной раз находится на перепутье, а вокруг не смолкают споры о моделях экономического, политического и социального развития страны, становится очевидным, что многие наши современные проблемы своими корнями уходят в церковный раскол XVII века. Многие уже не отрицают того факта, что у каждой цивилизации свой самобытный путь. Каков же путь России? С одной стороны, в современном мире становится все более ясной невозможность культурной изоляции, существования русской цивилизации вне остального мира, а с другой – не менее очевидна и невозможность полного растворения в современной стандартизированной культуре. Культура старообрядчества интересна для нас, людей XXI столетия, не просто как осколок прошлого, «живой остаток древней русской культуры, сохранивший ее замечательные достоинства» (Д. С. Лихачев), но и как возможный путь развития русской культуры в будущем. Не следует забывать, что история старообрядчества – это альтернативная история, развивавшаяся параллельно с процессами вестернизации в России.

В русском старообрядчестве в силу ряда исторических причин парадоксальным образом соединились принципиальный традиционализм и постоянная необходимость прибегать для его осуществления к разнообразным новациям. Как отмечает современная исследовательница, «именно эта исторически обоснованная подвижность блистательно осуществилась в многочисленных технических открытиях, в прогрессивности промышленной и финансовой деятельности сотен широко известных как в центре, так и почти во всех окраинах России старообрядческих торгово-промышленных родов и семей»[2]. И в этом плане русское старообрядчество, на наш взгляд, требует более пристального внимания к себе.

Предлагаемая читателю книга состоит из двух глав: в первой главе вкратце излагается история старообрядчества после раскола, а во второй рассматриваются основные достижения старообрядческой культуры и вклад староверов в общенациональную культуру. Мы сочли необходимым дать краткий исторический очерк в силу ряда причин. Изучение старообрядчества и его роли в духовной культуре России в синодальный период вплоть до революции 1905 г. по идеологическим причинам было затруднено. Сама тема, как со стороны церковно-правительственных идеологов, так и со стороны революционно настроенной оппозиции, освещалась достаточно тенденциозно. Не хватало объективности в анализе этого явления. В так называемое золотое десятилетие старообрядчества (1905—1917), начавшееся с изданного царем Николаем II 17 апреля 1905 г. манифеста «Об укреплении начал веротерпимости», была предоставлена возможность открыто заговорить о себе самим старообрядцам: появился ряд весьма ценных исследований на данную тему (работы Л. Ф. Пичугина, Т. С. Тулупова, Ф. Е. Мельникова, В. Г. Сенатова, И. А. Кириллова и др.). После революции 1917 г. в отечественной историографии старообрядчества возобладали иные тенденции. Теперь старообрядчество стали рассматривать сквозь призму новой идеологии, насильственно пытаясь втиснуть многие исторические факты в готовые идеологические схемы. При этом одни какие-то стороны старообрядчества замалчивались, другие – наоборот, выпячивались. И лишь в недавнее время начали складываться предпосылки для более или менее спокойного и объективного анализа данного явления.

Но, к сожалению, и в ряде новых изданий часто можно встретить бездумно употребляемые штампы, заимствованные из дореволюционной и советской историографии, некритический перепев чужих мнений и оценок. Эти мнения и оценки кочуют из книги в книгу и продолжают умножать то облако лжи, которое сознательно создавалось вокруг старообрядцев их оппонентами. Одной из задач данной книги является максимально объективное рассмотрение такого сложного явления русской духовной культуры, как старообрядчество, и ознакомление с его основными достижениями.

Глава первая. Основные вехи истории старообрядчества

1.1. Никоновская «реформация» и начало разделения Русской Церкви

В 1652 году патриархом Московским и всея Руси стал Новгородский митрополит Никон (Никита Минов), который при поддержке царя Алексея Михайловича принялся за активное реформирование Русской Церкви. В чем заключалась суть никоновской (а в действительности алексеевской, поскольку главным инициатором был царь и его ближайшее окружение) «реформации»[3]? Формальным поводом явилось исправление якобы неисправных богослужебных книг. Реформаторы утверждали, что со времени принятия христианства при князе Владимире в богослужебные книги по вине переписчиков вкралось такое множество ошибок, что необходима серьезная правка. Эта мысль явилась из сличения оригиналов и переводов. Но что в данном случае принималось за оригинал? Историки убедительно доказали, что оригиналом служили новые богослужебные греческие книги, напечатанные в иезуитских типографиях в Венеции! (Греки тогда находились под игом турок-османов и собственных типографий не имели.) Помимо того, что за шесть с лишним веков, прошедших со времени Крещения Руси, греки, заразившись духом католицизма, сами существенно изменили чинопоследования некоторых служб, к этим изменениям добавлялись еще сознательные догматические искажения, внесенные хозяевами типографий – иезуитами. «Трагедия расколотворческой реформы, – пишет современный исследователь старообрядчества М. О. Шахов, – в том и состояла, что была предпринята попытка „править прямое по кривому“, провозгласив содержавшие погрешности формы религиозного культа позднейшего времени древнейшими, единственно верными и единственно возможными, а всякое отклонение от них – злом и ересью, подлежащей насильственному уничтожению»[4].

Со временем стало ясно, что Никон хочет не просто исправления каких-то погрешностей переписчиков, а изменения всех старых русских церковных чинов и обрядов в соответствии с новыми греческими. И действительно, изменений было множество. Перечислим лишь некоторые, наиболее важные с точки зрения православного вероучения:

1. Древняя, унаследованная еще от византийцев, форма перстосложения при крестном знамении (двоеперстие) была заменена на троеперстие. В толковании двоеперстного крестного знамения два протянутых перста означают две природы Христа (Божественную и человеческую), а три (пятый, четвертый и первый), сложенные у ладони, означают Троицу. Введя троеперстие (означающее одну Троицу, в то время как два оставшихся пальца оставались, по новому толкованию, «праздными», т. е. ничего не обозначали), Никон не только пренебрегал догматом о Богочеловечестве Христа, но и вводил «богострастную» ересь (т. е., по сути, утверждал, что на кресте страдала не только человеческая природа Христа, а вся Троица).

2. Трисоставный восьмиконечный крест, который издревле на Руси был главным символом православия, был заменен двусоставным четырехконечным, ассоциировавшимся в сознании православных людей с католическим учением и испокон веков называвшимся на Руси «латинским крыжом». После начала реформы восьмиконечный крест был назван «брынским» или «раскольническим» и изгонялся из церкви.

3. Молитвенный возглас – ангельская песнь «аллилуйя» – стал четвериться у никониан, поскольку они поют трижды «аллилуйя» и четвертое, равнозначное, «Слава Тебе, Боже». Тем самым нарушается священная троичность.

4. В исповедании православной веры – Символе веры, молитве, перечисляющей основные догматы христианства, из слов «в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящаго» изъято слово «истиннаго» и тем поставлена под сомнение истинность Третьего Лица Святой Троицы, из сочетания «рожденна, а не сотворенна» выброшен союз «а» – тот самый «аз», за который многие готовы были погибнуть. Исключение «а» могло мыслиться как выражение сомнения в нетварной природе Христа. Вместо прежнего утверждения «Его же царствию несть (т. е. нет) конца» введено «не будет конца», то есть бесконечность царствия Божия оказывается отнесенной к будущему и тем самым ограниченной во времени.

5. В никоновских книгах было изменено само написание имени Христа: вместо прежнего Исус было введено Иисус, причем единственно правильной была объявлена исключительно вторая форма, что возводилось новообрядческими богословами в догмат.

6. Во время крестных ходов, таинств крещения и венчания новообрядцы стали ходить против солнца, в то время как, согласно церковному преданию, это полагалось делать по солнцу (посолонь), вслед за Солнцем-Христом.

7. При крещении новообрядцы стали допускать и даже оправдывать обливание, вопреки апостольским постановлениям о необходимости крещения в три погружения (50-е правило св. Апостолов).

8. Литургию теперь стали служить на пяти просфорах, утверждая, что иначе «не может быти сущее тело и кровь Христовы» (по старым правилам служить следовало на семи просфорах).

9. Вместо древнего пения было введено новое итальянское, а новые иконы стали писать не по древним образцам, а по западным, отчего они стали более похожими на светские картины, чем на иконы. Все это способствовало культивированию в верующих нездоровой чувственности и экзальтации, ранее не свойственной православию.

10. Впоследствии новообрядцы уничтожили древнее каноническое церковное устройство и признали светскую власть главой церкви.

11. В новообрядческой церкви был отменен древний обычай избрания духовных лиц приходом. Его теперь заменили постановлением по назначению сверху и вдобавок светскими лицами.

Были и другие новшества, которые со временем все более умножались. Так, если в «Поморских ответах» (начало XVIII в.) перечисляется 58 статей, по которым реформированная новообрядческая церковь отличалась от древлеправославной, то к концу XVIII столетия в старообрядческом трактате «Щит веры» перечисляется уже 131 вид изменений! Новшества росли, словно снежный ком. При этом многие древние чинопоследования церковных таинств были существенно сокращены и изменены (чин крещения, покаяния, венчания, хиротоний), а некоторые древние чины и вовсе упразднены (чин омовения трапезы, омовения святых мощей, причащения богоявленской водой, пострижения инокини, братотворения, чин «хотящему затворитися», чины пещного действа, начала индикта). Одновременно вводились новые, неизвестные православию чинопоследования, заимствованные из Требника митрополита Киевского Петра Могилы, образцом для которого, в свою очередь, служили католические требники.

Но самое главное – это изменение в духе Церкви. После Никона новообрядческая церковь утрачивает дух соборности, подпадает под власть государства и вынуждена прогибаться при каждой новой смене правительства, изменяя при этом и приспосабливая к новым веяниям свое учение – вплоть до наших дней. Наподобие католической церкви, новообрядческая церковь разделяется на «церковь учащую» и «церковь учимую». Согласно позднейшему богословию новообрядческой церкви, истинная церковь – это иерархия, епископы и священники, а народ – ничто в церкви, и его дело – беспрекословно подчиняться решениям иерархии, даже если они противоречат духу Христовой веры. Ни о какой выборности священства и епископата, как было в древней Церкви, и речи быть не может. Все это способствовало появлению в русском народе лжепослушания и лжесмирения. Далее появились и еще более отвратительные явления в жизни церкви: совершение таинств за деньги, нарушение тайны исповеди (что прямо предписывалось «главой церкви» – императором Петром I), совершение таинств над людьми неверующими, приходящими креститься и венчаться «по традиции» или «на всякий случай», коммерциализация и секуляризация церкви…

Чем же руководствовались Никон и стоявший за его спиной царь, предпринимая столь неслыханные по своему масштабу реформы? Что толкало их к столь решительному разрыву со всей прежней богослужебной традицией, освященной авторитетом многочисленных русских святых? Соображения, которыми руководствовались реформаторы, были исключительно политическими и к духовной жизни никакого отношения не имели. Перед прельщенными взорами царя и патриарха заманчиво блистал византийский венец. И Никон, и Алексей Михайлович грезили об освобождении Константинополя от турок и о византийском престоле. Льстивые восточные патриархи, регулярно приезжавшие в Россию за щедрой царской «милостыней», рисовали картины земного торжества православия, обещая царю восстание порабощенных греков и славян в ответ на объявление Россией войны турецкому султану. Русский царь должен был занять престол Константина Великого, а московский патриарх Никон – стать вселенским патриархом. Но для достижения территориального единства православных народов требовалась лишь одна незначительная «мелочь»… Сначала надо было прийти к единству обрядовому, поскольку русские обряды того времени сильно отличались от греческих.

Поразительно, но сценарий никоновских реформ мы находим еще в 1605 году! В тайной инструкции самозванцу Лжедимитрию I о том, как ввести унию с католиками в России, то есть, по сути, подчинить русских власти римского папы, иезуиты писали:

«д) Самому государю заговаривать об унии редко и осторожно, чтоб не от него началось дело, а пусть сами русские первые предложат о некоторых неважных предметах веры (курсив мой. – К.К.), требующих преобразования, и тем проложат путь к унии;

е) издать закон, чтобы в Церкви Русской все подведено было под правила соборов отцов греческих, и поручить исполнение закона людям благонадежным, приверженцам унии: возникнут споры, дойдут до государя, он назначит собор, а там можно будет приступить и к унии;

з) намекнуть черному духовенству о льготах, белому о наградах, народу о свободе, всем – о рабстве греков;

и) учредить семинарии, для чего призвать из-за границы людей ученых, хотя светских»[5].

Нужно сказать, что политика иезуитов в царствование Алексея Михайловича увенчалась успехом. Россия была расчленена – если пока не физически, то духовно уж точно: Русская Церковь раскололась, причем та ее часть, которая приняла реформы и пользовалась поддержкой правительства, на столетия заразилась духом латинства, а впоследствии – и протестантизма, усвоив многие западные обычаи и догматы.

Но была и другая часть, получившая у историков название «старообрядцев». Что и говорить, название неточное, поскольку это название суживает понятие исключительно до внешних сторон религии, тем более что само слово «обряд» было введено уже в петровские времена. Но любая попытка дать определение тому духовному движению, которое противостояло реформаторам, будет нести на себе следы той или иной идеологической позиции. Так, например, вплоть до начала XX в. во всей литературе, издаваемой синодальной церковью, церковные и светские ученые для обозначения старообрядчества использовали термин «раскол», а старообрядцев называли «раскольниками». О старообрядцах говорили как об «отделившихся», «отколовшихся» от Русской Православной Церкви. Подобные же определения повторяются практически во всех современных религиоведческих исследованиях и справочных изданиях. Однако данные определения противоречат важнейшим положениям старообрядческой религиозной доктрины, согласно которой старообрядчество никогда не отделялось от Православной Церкви и, как ее часть, возникло в I в. н. э. вместе с основанием христианства. Гораздо корректнее определение, предлагаемое М. О. Шаховым: «Старообрядчество (или староверие) – общее название русского православного духовенства и мирян, отказавшихся принять реформу, предпринятую в XVII в. патриархом Никоном, и стремящихся сохранить церковные установления и традиции древней Русской Православной Церкви»[6].

Как бы то ни было, трещина в русском обществе XVII века, разделившая его на старообрядцев и новообрядцев, проходила гораздо глубже обрядовых различий, сколь бы ни были они важны для средневековой картины мира. Как отмечают современные авторы, «смысл раскола сосредотачивался вокруг реформ Никона, связанных с исправлением книг религиозного содержания и изменением некоторых обрядов. Однако эти конкретные факты, случись они раньше или позже, могли бы оказаться незамеченными. Значит, в них проявилось нечто большее, а именно, столкнулись две традиции в понимании веры и в видении церкви, а следовательно, две картины мира, которые культурному канону в его средневековом варианте удавалось примирять. То, что раскол имел такой общественный резонанс, означает, что на новом витке истории, когда не только государство, но и вся русская цивилизация переживала надлом, когда в этой цивилизации становится предельно активной личность, притягательной оказывается традиция в русском православии, являющаяся демократической (то есть старообрядчество. – К. К.). Если проводить параллели с XX веком, то, по сути дела, уже в XVII веке Россия переживала нечто, предвосхищающее революцию начала нашего столетия и последующую за ней гражданскую войну, сопровождавшуюся истреблением огромной массы соотечественников, изгнанием их в другие страны, переселением на другие территории»[7].

После начала церковных реформ многие православные священники и простые верующие не согласились принять нововведения и отказались признавать законность новообрядческой иерархии. Упорство русских людей в сопротивлении реформам вызвало волну преследований и казней со стороны правительства и господствующей церкви. Первой жертвой пал епископ Коломенский Павел, единственный из архиереев не побоявшийся открыто выступить против властолюбивого и гордого патриарха и без соборного суда лишенный за это кафедры. На соборе 1654 года Никон собственноручно избил епископа Павла, сорвал с него мантию и велел немедленно отправить в ссылку в далекий северный монастырь. Там епископ был подвергнут тяжелым мучениям, а затем, как гласит предание, заживо сожжен в срубе. Вслед за епископом Павлом в ссылки отправились и другие активные противники реформ – протопопы Иван Неронов, Аввáкум, Логгин и Даниил.

Властолюбие и гордость Никона, стремившегося стать в православном мире тем же, кем в мире западном был римский папа, вскоре привели его к разрыву даже с поддерживавшим его царем Алексеем Михайловичем, и в 1658 г. он самовольно оставляет патриарший престол, бросая таким образом свою паству на произвол судьбы. Никон думал, что его будут упрашивать вернуться назад, но царю и его окружению он уже был не нужен. «Мавр сделал свое дело» – маховик реформы был запущен.

С устранением от церковных дел Никона ситуация в Русской Церкви не улучшилась. Новый собор 1666—1667 гг. с участием заезжих восточных патриархов, которые, как оказалось впоследствии, сами уже давно были низложены со своих престолов собором епископов и поэтому не имели никакого канонического права решать русские церковные дела, осудил и Никона, и старые обряды. Вся многовековая традиция русской святости была поругана и предана проклятиям. Чтобы заставить русский благочестивый народ принять новую веру и новые книги, собор, прозванный в народе «разбойничьим», благословлял подвергать ослушников соборных определений тягчайшим мучениям: заточать их в тюрьмы, ссылать, бить говяжьими жилами, отрезать уши, носы, вырезать языки, отсекать руки. Мучения и казни совершались в различных частях Русского государства. Были замучены инок Авраамий (1672), боярыня Морозова, княгиня Евдокия Урусова, Мария Данилова (1675). В 1668 г. началась осада царскими войсками главной святыни Русского Севера – Соловецкого монастыря, закончившаяся в 1676 г. его взятием и жестокой расправой над непокорными монахами (противостояние Соловецкого монастыря церковным и светским властям продолжалось с 1658 по 1676 г.). Другие вожди староверия: протопопы Аввáкум и Лазарь, дьякон Федор, инок Епифаний – были сосланы в далекий Пустозерск, находившийся за Полярным кругом, и там впоследствии сожжены.

Увлеченное «греческим проектом» правительство и покорные ему церковные иерархи жестоко преследовали людей старой веры: повсюду горели костры, людей сжигали сотнями и тысячами, резали языки, рубили головы, ломали клещами ребра, четвертовали. Все те ужасы, которые были хорошо известны русскому человеку из житий святых мучеников, пострадавших во времена языческого Рима, теперь стали страшной явью.

«Определения собора 1666—1667 гг. были настолько ошеломляющими, в них было так много бессмыслия и безумия, что русский народ счел их за „дьявольское наваждение“. Многие думали, что это временный туман, который должен скоро рассеяться»[8]. Однако этого «тумана» не смогла рассеять даже смерть 29 января 1676 г. (то есть через неделю после взятия Соловецкого монастыря) главного инициатора церковных реформ – царя Алексея Михайловича. Его наследник царь Федор Алексеевич (ум. 1682) продолжил политику отца. А в 1685 г. правившая в то время Россией царевна Софья и патриарх Иоаким утвердили «12 статей о борьбе с расколом», получивших в истории название «драконовских». Согласно этим статьям, сторонники старой веры подлежали сыску и казни. От всех русских людей требовалось под угрозой сожжения в срубе веровать не так, как установила древняя Церковь, а как приказывает новое начальство. Суть новой веры хорошо выразил новообрядческий патриарх Иоаким: «Я не знаю ни старой, ни новой веры, но что велят начальницы, то я готов творить и слушать их во всем».

Духовенство и гражданское правительство беспощадно истребляли своих же родных братьев – русских людей. Пощады не было никому: убивали не только мужчин, но и женщин, и даже детей. Русские люди при этом являли необычайную силу духа, многие шли на смерть смело и решительно, подобно первым христианам. «Чудо! как то в познание не хотят прийти! – писал протопоп Аввáкум. – Огнем да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! Которое то апостолы научили так? – не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицею в веру приводить. Татарский бог Магомет написал в своих книгах сице (так): непокоряющихся нашему преданию и закону повелеваем их главы мечом подклонить. А наш Христос ученикам Своим никогда так не повелел»[9].

В прямой связи с резким обострением гонений в 80-е гг. XVII в. стоит и такая важная проблема в истории старообрядчества, как самосожжения. Церковные историки XIX в. видели в массовых самосожжениях склонность старообрядцев к самоистреблению и даже преступление против христианских заповедей, светские же историки все пытались свести к слепому фанатизму. Однако в свете выявленных в недавнее время архивных документов ситуация представляется совершенно иной. Самосожжения были шагом отчаяния, ведь старообрядцы поджигали свои избы только в безвыходной ситуации, когда их поселения были окружены воинской командой. Если же старообрядцы попадали в руки солдат и отказывались переменить свои убеждения, их не ожидало ничего иного, кроме смертной казни в том же горящем срубе.

В атмосфере жестоких гонений неизбежно возникал вопрос: как жить дальше? Многие ожидали конца света, полагая, что уже наступили последние времена, видели в патриархе Никоне предсказанного в Библии антихриста. Необходимо было осознать происходящее и вынести оценку реформам с точки зрения православной традиции. Еще в 1656 г. в Поморье, в Куржецкой обители, состоялся собор, на котором было решено не принимать от новообрядцев никаких церковных таинств. Под решениями собора стоят подписи многих авторитетных церковных деятелей (в том числе нескольких епископов). 8 июля 1658 г. состоялся Соловецкий монастырский собор, который вынес решение: «Новых книг не принимать, по ним не служить и за отца архимандрита стоять…»

В дальнейшем страшные гонения, невозможность собираться вместе для выработки единого соборного мнения явились причиной разделения старообрядцев на толки, или согласия[10]. Особенно остро стоял вопрос о священниках. После расправы над епископом Павлом Коломенским весь русский епископат, устрашенный его участью, оказался на стороне реформаторов. Епископов-староверов не осталось, следовательно, новых священников рукополагать было уже некому, а старые постепенно умирали. Неизбежно возникал вопрос о дальнейшей судьбе Русской Церкви. Собственно, поиски ответа на этот вопрос привели к разделению в старообрядчестве. Часть ревнителей старой веры пришла к выводу, что с 1666 г. (эта дата была предсказана в авторитетной для старообрядцев «Книге о вере») в мире воцарился антихрист и настали последние времена, а как следствие этого – священство лишилось благодати и некоторые церковные таинства безвозвратно утрачены. Следовательно, исповедники православия должны бежать от мира, беречься его соблазнов и, сохраняя себя в чистоте и непоколебимой преданности старине, дожидаться Страшного Суда. Это мировосприятие стало основой общества староверов, не имеющих священства («беспоповцев»). Другая часть староверов, признавая, что с никоновской «реформации» официальная церковь отошла от истины, все же сочла возможным (после совершения соответствующего чина, «исправы») принимать от нее священнослужителей в сущем сане. Это направление условно стали называть «беглопоповским» (или просто «поповским»). Но еще примерно до середины XIX в. в некоторых старообрядческих согласиях была жива вера в то, что где-то существует истинное священство и сохранилось православное царство – так появились легенды о Беловодье и о невидимом граде Китеже. Староверы различных согласий принимали участие в совместных соборах, обсуждавших проблемы поиска архиереев, и даже предпринимали экспедиции на Восток и Балканы. Эти поиски продолжались около 150 лет и не дали никаких результатов.

В результате разделений как по различным церковным вопросам, так и в силу внешних причин, в старообрядчестве образовалось несколько десятков согласий. Из беспоповцев наиболее влиятельными были поморское согласие, возникшее на севере России – в Поморье, и отделившееся от него филипповское согласие, названное по имени его основателя Филиппа, бывшего стрельца. В псковско-новгородских пределах возникло федосеевское согласие, основанное Феодосием Васильевым. Последователи этих согласий были особенно непримиримо настроены по отношению к существующему строю и вели аскетическую жизнь. В керженских непроходимых лесах в конце XVII в. зародился нетовский, или, спасовский толк, проповедники которого учили, что раз в мире нет ни православного священства, ни таинств, ни благодати, то спасение можно получить только уповая на Спаса (Исуса Христа). Позже этот толк разбился на несколько согласий: глухую нетовщину, поющую нетовщину, рябиновщину, самокрещенцев, или бабушкино согласие, дырников и др. Известен также бегунский, или страннический, толк, основанный в конце XVIII в. беглым солдатом Евфимием, призывавшим верующих ради спасения душ на «вечное странство». Евфимий выступал против императора, которого считал представителем царства антихриста, против частной собственности, против неравенства.

Из беглопоповцев со временем выделились единоверческое, австрийское, или белокриницкое, согласия, беловодская и новозыбковская иерархия. В XIX в. от беглопоповцев отошли часовенные, названные так потому, что из-за отсутствия священников грамотные уставщики-миряне вели у них богослужение, крестили, исповедовали и причащали верующих в часовнях. Тем самым они практически перешли на беспоповскую практику ведения церковной службы.

Однако между некоторыми из этих согласий и толков разница была настолько мала, что небольшие согласия при наступлении более благоприятных времен достаточно быстро сливались с крупными. Видный деятель староверия XX в. М. И. Чуванов писал по этому поводу: «Разделения в староверии еще существуют, но в литературе они раздуты до громадных размеров, благодаря писаниям миссионеров официальной церкви, старавшихся доказать упадок ревнителей древлего благочестия. За годы гонений и исповедания древлеправославной традиции выработался единый облик, схожий внешне и внутренне, тип христианина-старовера с общим взглядом на мир и на свое место в истории человечества. И это единство отразилось в литературном творчестве, в быту, в иконописании, в хозяйственной деятельности»[11].

1.2. Старообрядчество в «век Просвещения»

После того как Петр I (царь с 1682 г., самостоятельно правил с 1689 г.) провозгласил политику веротерпимости в государстве, положение старообрядцев несколько изменилось. Прекратились открытые гонения, и в истории старообрядчества начался новый период, который обычно характеризуют как период созидания, организации общежительств, хозяйственной, религиозной и культурной жизни. Возникают такие духовные центры старообрядчества, как Стародубье, Ветка, Выговская поморская пустынь, Керженец, Невельское общежительство и др. Эти духовные центры сыграли неоценимую роль в сохранении традиций древнерусской культуры (подробнее мы поговорим о них во второй главе). Однако все эти центры существовали или на окраинах империи или вообще за границей.

И при Петре I старообрядцам приходилось нелегко. Оставались в силе прежние указы против сторонников старой веры, а в 1714 г. были изданы и новые, дополнительные. Правительство хотя формально признавало существование старообрядцев и соглашалось видеть в них граждан, но со значительными ограничениями: им разрешалось открыто жить в городах и селениях, но зато они облагались двойным налогом (если последователь новой веры платил в казну за себя 5 рублей, то старовер должен был платить 10). Кроме того, взимали с каждого мужчины по 50 рублей в год за ношение бороды. Со староверов взыскивали пошлину и в пользу новообрядческого духовенства. Тем самым поборы с ревнителей древлего благочестия стали важной статьей доходов и для правительства, и для духовенства. При этом староверы не пользовались никакими правами: им воспрещалось занимать государственную или общественную должность, не признавалось их свидетельство на суде против новообрядцев, при браках с новообрядцами старообрядцев приказывали обращать в новую веру, а за брачное сожительство без венчания – предавать суду, детей же отбирать и крестить в господствующей церкви. Но этого было мало. Старообрядцев хотели выставить на посмешище, и им было приказано носить особую унизительную одежду (мужчинам – однорядку с лежачим ожерельем и сермяжные зипуны с нашитыми «козырями» красного сукна, а женщинам – шапки с рогами и тоже сермяжный зипун с красным козырем).

Однако, несмотря на такое тяжелое положение, старообрядцы не желали изменять вере своих предков, а популярность старообрядчества в русском народе только увеличивалась. Нужно отметить, что этой популярности способствовали и те серьезные изменения, которые в XVIII столетии произошли в самой господствующей церкви. Реформы Петра I, направленные на вестернизацию России, захватили и церковь. После смерти патриарха Адриана патриаршество было упразднено. По словам князя Е. Трубецкого, «церковь была в буквальном и техническом смысле обезглавлена». Вместо патриаршества и церковных соборов в 1721 г. вводилось коллегиальное управление под латинским названием «Коллегиум духовное», впоследствии переименованное в «Святейший Синод», возглавляемый обер-прокурором – своего рода министром над церковью, назначавшимся из числа светских лиц. «Здесь видна противоположность идеалов Петра как выразителя новой светской культуры и старообрядцев как носителей старой религиозной культуры. Если идеалом протопопа Аввáкума было сакрализованное государство, то идеалом Петра – секуляризованная Церковь, служащая государству»[12].

На Западе уже с эпохи Возрождения культура лишь по имени была христианской, по сути же носила чисто светский характер. Это была культура расцерковленная, которая считала себя единственной культурой. Все, что находилось вне ее, в том числе и культура церковная, вообще не считалось культурой. Так, было принято считать, что церковь исключает культуру. Начиная с Петра, эти мнения все более широко внедряются и в России. «Просвещенное» общество, в основном дворянство, реформированное Петром по своему вкусу, отрывается от церкви и от народа, отрывается от своего прошлого и от своей истории. «Пышный, мечтательный и смутный век „просвещения“ мог терпеть веру только „рационализированную“, которую и несла расцерковленная „христианская“ культура. В свете ее Церковь начинает представляться инородным и даже враждебным культуре телом, рассадником суеверий и тьмы, с которыми борются государство и просвещенное общество»[13]. С другой стороны, оказывалось всяческое покровительство представителям иноплеменных конфессий (взять хотя бы Невский проспект в Петербурге – каких здесь только не было построено храмов!). Под особым и преимущественным покровительством государственной власти и законов оказывается протестантизм, по образцу которого была проведена петровская «реформация».

Вторично реформированная Петром господствующая церковь решила начать миссионерскую деятельность по обращению старообрядцев в официальную религию. Миссионеры начинали видеть в старообрядцах серьезных конкурентов. Уже с начала XVIII в. разгорается полемика господствующей церкви со старообрядцами, активизировавшаяся после учреждения Синода. Эта полемика позволила старообрядцам начать систематический сбор церковно-археологических свидетельств в защиту старой веры. Результатом этой деятельности явились такие фундаментальные полемико-догматические трактаты, как «Дьяконовы ответы» на 130 вопросов Нижегородского архиепископа Питирима (1719) и «Поморские ответы» на 106 вопросов синодального миссионера Неофита (1723).

Старообрядческий вопрос с начала XVIII в. держался под постоянным контролем правительства. Как отмечает современная исследовательница, «не будет преувеличением сказать, что внешняя история старообрядчества напрямую зависела от политики правительства. Какой бы старообрядческий центр мы ни взяли, его история будет определяться не его собственной внутренней эволюцией, а исключительно характером правительственных постановлений»[14].

От политики правительства зависело и социальное положение отдельных старообрядцев в Российской империи. Лишенные возможности занимать государственные должности, старообрядцы в массе своей оставались крестьянами и большее, на что могли рассчитывать «выбившиеся в люди» – это запись в купеческое сословие. Так возник феномен старообрядческих купцов-«миллионщиков». Но наличие многомиллионных капиталов все же не решало вопроса. Для купечества гражданские и имущественные вопросы были крайне важны, и потому оно особенно остро ощущало свое бесправное положение. Давление государства заставляло купцов переходить из наиболее притесняемого беспоповского согласия в поповское, а впоследствии – в единоверие или прямо в господствующую церковь.

В 1723 году Синод издал указ о запрещении «раскольникам строить скитов себе и пустынек». Усердные епископы начали разорять старообрядческие скиты. Следствием явилась новая волна самосожжений, прокатившаяся по всей России. Обыкновенно самосожжение происходило так. Узнав о том, что правительство открыло их местожительство и посылает для «увещаний» воинскую команду во главе с «православным» священником и каким-либо офицером, народ собирался в часовне, моленной или просто в огромной избе, натаскивали туда соломы, сена, хвороста, бересты, расставляли бочки со смолой, насыпали порох. Едва показывалась воинская команда, как все собирались в дом и заколачивали накрепко окна и двери. Начиналась общая молитва. Отряд высылал парламентера для переговоров. Народ просил, чтобы их оставили в покое и ушли, что они новой церкви все равно признать не могут и грозились сжечься. Если отряд уходил, то люди расходились по домам и оставались в живых. Когда же войска начинали осаду и шли в атаку, то поднимались клубы дыма, пламя освещало все вокруг, раздавались крики и стоны горящих. В этот момент солдаты от жары отступали, никого не сумев спасти, и через некоторое время на месте пожарища оставались лишь обгоревшие кости десятков и сотен людей. Эта картина повторялась практически неизменно в различных частях России.

Наконец, духовенство господствующей церкви начало заставлять старообрядцев ежегодно у них исповедоваться и причащаться и всеми мерами принуждало обращаться в свою веру. О не бывавших на исповеди священники были обязаны доносить в вышестоящие инстанции. Тогда народ, отстаивая свою веру, начал бросать свои родные места и все свое имущество, либо убегая в непроходимые леса, либо переселяясь за границу (в основном в Литву и Польшу).

Краткие царствования Екатерины I и Петра II не внесли ничего нового в борьбу за веру. В царствование же Анны Иоанновны (1730—1740) положение староверов еще более ухудшилось. И без того огромные налоги были удвоены и беспощадно выколачивались из народа. Началось повальное бегство староверов за границу. Однако правительство и там не оставляло староверов в покое. В 1735 г. по именному повелению Анны Иоанновны пять армейских полков под командованием полковника Я. Г. Сытина окружили Ветковские слободы (в Польше) и увели в Россию 14 000 человек, осуществив первую так называемую выгонку Ветки – одного из крупнейших духовных центров старообрядчества. Начальствовавший тогда на Ветке священноинок Иов был сослан в Иверский Валдайский монастырь, где и скончался. Погибли многие древние иконы и уникальное собрание книг Лаврентьевского монастыря. Однако через пять лет старообрядцы вновь густо населяют Ветку, строят сначала часовню, а затем новый большой храм. В скором времени здесь образовался и монастырь, в котором было до 1 200 иноков. (Вторая «выгонка» Ветки последовала уже при императрице Екатерине II в 1764 г., когда генерал-майор Маслов угнал на поселение в Сибирь почти 20 000 жителей.)

При императрице Елизавете Петровне (1741—1761), любившей всевозможные богомолья, количество духовенства необычайно возросло, и, вместе с тем, оно образовало новое замкнутое сословие, куда почти закрыт был доступ для представителей других сословий. Для борьбы со староверием появились и особые «миссионеры», принесшие немало зла. Само это слово, по свидетельствам современников, вызывало у староверов неописуемый ужас. Хотя в новое царствование никаких новых указов издано не было (кроме направленных против самосожжений), положение старообрядцев по-прежнему оставалось тяжелым и даже еще более ухудшилось из-за усиления крепостной зависимости. Продолжались самосожжения, продолжались побеги, главным образом, в Сибирь. При этом число старообрядцев не уменьшалось.

В царствования Петра III (1761—1762) и Екатерины II (1762—1796) правительственная политика меняется. Устрашенное неве-роятным упорством сжигающихся, правительство начинает отмену прежних жестоких гонений, не достигших намеченной цели. Это внесло некоторое облегчение в жизнь староверов, хотя свободы вероисповедания они все же не получили. Такие уступки старообрядчеству отчасти объясняются тем, что правительство в это время стало обращать больше внимания на внутреннюю экономическую жизнь государства и решило, в том числе, заселить богатые, но пустынные окраины: Новороссию, Нижнее Поволжье и Сибирь. Для этой цели начали приглашать иностранных колонистов (в основном, немцев), предоставляя им значительные льготы. Вспомнили и про коренных русских людей – старообрядцев, разогнанных жестокими гонениями по всей России и загнанных за границу.

В законодательстве Екатерины II о свободе старообрядческого исповедания действовало два принципа. Во-первых, старообрядцы могли пользоваться полными гражданскими правами, каждый согласно своему сословному положению, но эти права были им дарованы как гражданам, а не как старообрядцам, без всякого отношения к вероисповеданию. Во-вторых, старообрядцы имели полную свободу отправления своих религиозных потребностей, но эта свобода не означала ни юридического признания старообрядчества, ни положительного или отрицательного к нему отношения, а имела чисто гражданское основание. Законодательство Екатерины еще не пользовалось понятиями старообрядческой общины или прихода, не регламентировало их прав и обязанностей.

По поводу церковных реформ XVII в. императрица высказывалась необычайно смело: «Никон внес разлад и разделение между народом и престолом; до него государи были отцами своего народа, самодержавными охранителями православных на любви и свободе, на единости престола с народом в верности веры отцов, в верности обрядов и обычаев предков, основателей отношений государей к их народу. Никон из Алексея царя-отца сделал тирана и истязателя своего народа… Народ стал видеть в своих царях антихристов, и мы его не виним: народ подлинно испытал на себе руку последних. И для чего все это? Для чего Алексей изменил своему народу, изменил еще недавнему, еще памятному избранию народом отца его в царя Российской земли, изменил общим обязанностям всех царей? Чтобы угодить другу своему Никону, чтобы покорить под ноги его и иерархов, и духовенство, и народ, и затем, чтобы из него и будущих патриархов создать врагов престолу и самодержавию. Удивляюсь царю Алексею, его недальновидности: идет за Никоном, как провинившийся мальчишка за готовящимся его высечь учителем! Вот заслуга никоновской реформы пред престолом и самодержавием!»[15]

В то же время Екатерина разделяла старообрядцев на «хороших» и «плохих» в зависимости от их готовности к компромиссу. Она надеялась, что при помощи кнута и пряника удастся сделать то, чего не удалось добиться одним только кнутом: присоединить старообрядцев к господствующей церкви. Эту мысль она выразила в манифесте от 3 марта 1764 г., которым освободила старообрядцев от двойного налога. В то же время в манифесте были предусмотрены не только «кроткие» меры: «С потаенными же раскольниками поступать по всей строгости законов». Под «потаенными» имелись в виду те, кто отказывался иметь какое-либо общение с господствующей церковью, в то время как были и другие, которые готовы были идти в новообрядческий храм, лишь бы им разрешали креститься двуперстно. Этих последних манифест даже повелевал «не считать раскольниками».

Особое значение в истории старообрядчества приобрел манифест императрицы от 4 декабря 1762 г. о свободном возвращении «беглецов» на родину, в котором объявлялась «амнистия» за все прежние дела. Этим манифестом она открыла путь на родину огромной массе русских людей, бежавших за рубеж от преследования за религиозные убеждения. В манифесте говорилось: «Ея Императорского Величества указом всем живущим за границей российским раскольникам объявить, что им позволяется выходить и селиться особыми слободами не только в Сибири, на Барабинской степи и других порожних и отдаленных местах, но и в Воронежской, Белгородской и Казанской губерниях на порожних и выгодных землях, где полезнее можно быть». Всего для этой цели правительством было отведено 70 000 десятин земли. С этого времени начинается открытое заселение Поволжья и Иргиза старообрядцами.

Затем последовали и другие указы о льготах. Эти льготы и послабления были вызваны не одними экономическими причинами – в то время в Россию проникли новые веяния с Запада. Там под влиянием новой философии уже давно прекратились гонения на веру. С другой стороны, на правительство подействовали и события внутри страны – крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачева (1773—1775). Пугачев, живший одно время среди старообрядцев в ветковских и стародубских слободах и сам являвшийся старообрядцем, в своих манифестах жаловал народ не только землей, но и «крестом и бородою», то есть свободой старой веры.

Именно в царствование Екатерины II были основаны два знаменитых духовных центра старообрядчества в Москве – Преображенское и Рогожское кладбища (1771), «на долгое время становящиеся митрополиями, получающие значение двух кремлей, объединяющих огромные массы старообрядцев»[16]. Один из этих кремлей – Рогожское кладбище – стал культурным и экономическим оплотом поповской половины старообрядчества. Другой кремль – Преображенское кладбище – превратился в культурный, экономический и религиозный оплот беспоповской половины старообрядчества.

Сменивший Екатерину II на императорском престоле Павел I (правил с 1796 по 1801) во многом продолжал внутреннюю политику своей матери, однако его действия порой отличались непредсказуемостью. При нем была введена строжайшая цензура, закрыты частные типографии, запрещен ввоз иностранных книг. Придерживаясь учения господствующей церкви, император, тем не менее, показал себя весьма либеральным в религиозных вопросах. Указом от 12 марта 1798 г. старообрядцам было разрешено строить церкви во всех епархиях, а 27 октября 1800 г. по соглашению с московским митрополитом это решение было распространено и на старую столицу. В царствование Павла I указом от 18 марта 1798 г. фактически была объявлена свобода вероисповедания. В то же время, за какое-то незначительное нарушение правил Павел I приказал полностью срыть все строения на Преображенском кладбище, и лишь его смерть помешала осуществить этот приказ.

На царствование Павла I приходится и учреждение так называемого единоверия. Под единоверием подразумевают особенную часть русской господствующей церкви, учрежденную в 1800 г. императорским указом по представлению московского митрополита Платона для тех старообрядцев, которые были согласны войти в подчинение Синоду, однако опасались оставить древние обряды. Единоверие было задумано наподобие западной православно-католической унии: при сохранении старого богослужебного чина и древних обычаев единоверцы обязывались принимать священство от господствующей церкви и поминать за литургией новообрядческий Синод, вполне ему подчиняясь. Сам термин «единоверие» был введен, чтобы подчеркнуть несамостоятельность, несамодостаточность общества старообрядцев, примкнувших к господствующей церкви. Сами единоверцы не раз выражали свою неудовлетворенность тем «званием», которое было им присвоено, ссылаясь на его неопределенность. Дело даже дошло до того, что на Всероссийском съезде единоверцев, состоявшемся в 1912 г. в Петербурге, было принято решение о переименовании единоверцев в православных старообрядцев, но новое название так и не прижилось.

Официальному учреждению единоверия предшествовали следующие события: в 1784 г. с соизволения императрицы Екатерины II и по распоряжению «первенствующего члена Синода» митрополита Гавриила старообрядцам, жившим в Белорусской, Малороссийской и Новороссийской губерниях, «даровались» священники с дозволением служить по старым обрядам. 26 августа 1785 г. высочайшим повелением князю Потемкину было предписано назначить старообрядцам для поселения места между Днепром и Перекопом с тем, чтобы они получали священников от Таврического архиерея, но отправляли службу по старопечатным книгам.

Во второй половине XVIII в. старообрядческий инок Никодим, озабоченный восстановлением в старообрядчестве трехчинной иерархии, подал соответствующее прошение в Синод. Оно было представлено князю Потемкину, который подверг его критике, но заинтересовался им и решил соединить проект Никодима со своими планами заселения Новороссии старообрядцами. 19 июля 1796 г. члену Синода архиепископу Казанскому Амвросию было повелено «учинить решение» о даровании Верхней Успенской старообрядческой обители иеромонаха на основании указа 1794 г. по прошению строителя обители монаха Сергия. В 1797 г. Нижегородский епископ Павел доложил Синоду о прошении старообрядцев Нижнего Новгорода и окрестностей (числом до 1 000 человек) о даровании им священника. На это прошение последовало «мнение» Синода о дозволении нижегородским старообрядцам иметь священников, служащих по старым обрядам, но рукоположенным от епархиального архиерея. Это мнение было высочайше утверждено указом от 12 марта 1798 г., при этом иметь таковых священников дозволялось старообрядцам и других епархий.

Однако данные распоряжения не достигали цели, поставленной властями, и были использованы старообрядцами просто как разрешение иметь своих священников, чего они и добивались. В 1799 г. прошение митрополиту Платону о дозволении иметь своих «законных» священников подали московские старообрядцы – прихожане Рогожского кладбища. Подавляющее большинство рогожцев строго осудило эту просьбу, и 21 человек из 75 подписавших сняли свою подпись. В дальнейшем это прошение было использовано для законодательного оформления единоверия на основании приложенного к прошению проекта, который вместе с «мнением» митрополита Платона составил «Правила единоверия» (высочайше утверждены Павлом I 27 октября 1800 г.). По этим правилам единоверие существовало до 1881 г., когда в них по определению Синода были внесены незначительные изменения. Эти правила включали в себя так называемые 16 пунктов, по которым происходило фактическое присоединение части старообрядцев к грекороссийской (новообрядческой) церкви, с которой не захотели соединяться их предки.

1.3. Русское старообрядчество в XIX веке

Либеральная политика Екатерины II и Павла I по отношению к старообрядцам продолжалась и в царствование Александра I (1801—1825). В циркулярном письме всем губернским начальникам от 19 августа 1820 г. задачи правительства в отношении старообрядчества формулировались следующим образом: «Раскольники не преследуются за мнения их секты, относящиеся до веры, и могут спокойно держаться сих мнений и исполнять принятые ими обряды, без всякого, впрочем, публичного оказательства учения и богослужения своей секты… ни под каким видом не должны они уклоняться от наблюдения общих правил благоустройства, законами определенных»[17]. Считая староверие сектантством, которое со временем должно быть полностью изжито, и называя послабления послепетровского времени «мнимыми правами» старообрядцев, правительство Александра I, тем не менее, не желало начинать новых гонений. В государственном законодательстве этого времени ярко выразился тот же принцип, по которому господствующая церковь решилась на учреждение единоверия – «терпимость без признания».

На практике же политика правительства выражалась в том, чтобы «не замечать» старообрядчества. Старообрядцы также не должны были лишний раз напоминать о своем существовании. Во избежание «оказательства раскола» они были лишены возможности ходить крестным ходом вокруг своих храмов даже на Пасху, а старообрядческие священники не имели возможности вне храма носить подобающую их сану одежду. Они могли собираться на общую молитву, но так, чтобы никто их не видел, могли содержать моленную, но так, чтобы по виду здания или по колокольному звону нельзя было определить, что это именно храм. Но несмотря на такое полулегальное положение, старообрядцы много строили: появлялись новые храмы и даже целые монастыри с многочисленными насельниками.

17 февраля 1812 г. правительство пытается перейти к более решительным действиям, издав распоряжение «О дозволении старообрядцам иметь священников, избираемых по согласию прихожан епархиальными архиереями, а не из попов иргизских монастырей, беглых духовных, опорочивших свое звание». Это «дозволение» было не чем иным, как попыткой насильственного обращения в единоверие всех поповцев. Правительство, по-видимому, готовясь внести коррективы в политику по отношению к старообрядчеству, решило оценить ее эффективность. В циркуляре от 18 июня оно потребовало от губернаторов негласно собирать сведения о численности старообрядцев в их губерниях и ежегодно представлять такие данные. Начавшаяся Отечественная война 1812 г. отодвинула на десятилетие приведение в действие мер против старообрядцев, которые во время суровых военных испытаний показали многочисленные примеры самоотверженной любви к России.

В течение 1815—1816 гг. старообрядцы построили часовни с главами и колоколами в Чугуеве, Боровске, Фатеже, деревне Курловой Курской губернии, богаделенный дом с часовней в Саратове, женский монастырь с церковью под Саратовом. Правительство повелело оставить все эти и другие строения, только снять главы и колокола. В 1817—1825 гг. новая волна правительственных указов и распоряжений положила начало усилению мер по притеснению старообрядчества. Сначала появился указ, запрещавший строительство старообрядческих часовен, церквей, богаделенных домов и монастырей. Но, поскольку указ желаемого действия не возымел и строительство было продолжено, 26 марта 1822 г. правительство дополнительно издало распоряжение: «О тех раскольничьих церквах, которые давно построены, не входить ни в какое дальнейшее рассмотрение и оставлять их без разыскания… Вновь же строить не дозволять ни по какому случаю»[18]. В том же году при утверждении этого постановления император сделал следующую редакционную поправку: «Все раскольничьи церкви, молитвенные дома и часовни, построенные до 1817 года, оставить неприкосновенными без разыскания; вновь строить запрещено». Если до этого времени не было разрешенных старообрядческих храмов, а были только «терпимые», то теперь уже появились и «указные», то есть дозволенные. Однако все храмы, построенные после 1817 г., были разрушены. В 1822 г. было также указано, что перешедшие до этого срока в старообрядчество беглые попы не преследуются за это.

С началом правления Николая I (1825—1855) уже были забыты все помыслы о реформах и воцарилась неудержимая реакция. Старообрядцы лишились всех льгот, предоставленных им прежними царями: они снова были лишены прав гражданства, почти окончательно лишены священства и возможности открыто совершать богослужение. Первый удар был направлен против старообрядческого священства: 10 мая 1827 г. комитет министров воспретил священникам совершать переезды из одного уезда в другой для исполнения треб. В случае пренебрежения запрещением велено было «поступать с ними, как с бродягами». На это постановление Николай I наложил резолюцию: «Весьма справедливо». Этой мерой планировалось принудить старообрядцев, надолго лишенных возможности религиозно устроить свою жизнь и даже смерть, обращаться в единоверие.

В том же году состоялось высочайшее определение о священниках Рогожского кладбища, чтобы «новых отнюдь не принимать». Данное распоряжение было потом распространено на все поповские приходы России. В 1836 г. это указание было с особенной силой подтверждено относительно Иргизских монастырей, где преимущественно укрывались старообрядческие священники. Немногим ранее еще одно высочайшее повеление относительно Рогожского кладбища указывало: «Не дозволять ни по какому случаю в Москве оставаться приезжающим из других мест так называемым раскольничьим или беглым попам, а еще менее допускать исправления ими треб и временное пребывание на Рогожском кладбище»[19].

Вслед за этим появились указы и вообще относительно всей религиозной жизни старообрядчества, как поповцев, так и беспоповцев. Вновь принимаются законы, лишающие староверов элементарных прав. С 1834 г. старообрядцам запрещено вести метрические книги (раньше выписки из них являлись юридическим документом и заменяли собой паспорт) – таким образом староверы оказывались вне закона. Не признавались старообрядческие браки, а дети староверов являлись по законам того времени незаконнорожденными. Они не имели прав ни на наследство, ни на фамилию отца.

Правительством для борьбы со старообрядчеством создавались различные «секретные совещательные комитеты» с центральным комитетом в Петербурге, занимавшиеся слежкой и контролировавшие жизнь староверских общин с целью их подавления и закрытия. Комитеты состояли из губернатора, архиерея, председателя государственных имуществ и жандармского офицера. Само существование подобных комитетов и их совещания должны были оставаться в тайне.

С каждым годом «стеснительные меры против старообрядцев» только увеличивались: моленные и часовни, построенные и украшенные старообрядцами, стали отбирать и передавать единоверцам. В 1835 г. был издан указ о разделении старообрядцев на: 1) самых вредных, куда были отнесены сектанты и старообрядцы, не признававшие браков и молитв за царя; 2) вредных – всех остальных беспоповцев и 3) менее вредных – поповцев.

Не только попов, но и видных мирян стали теперь без суда и следствия отправлять в ссылку и подвергать телесным наказаниям. Это касалось всех старообрядцев, в том числе и предпринимателей, начавших свои торговые обороты с самого издания екатерининской Жалованной грамоты городам (1785), людей, фабричная и торговая деятельность которых кормила и давала работу сотням тысяч подданных империи. Законы 1846—1847 гг. запрещали староверам приобретать недвижимость и землю, вступать в купеческие гильдии, быть избранными на общественные должности. Целые старообрядческие селения были отданы под полицейский надзор.

Однако пиком николаевского царствования явилось беспримерное по своему вандализму разорение старообрядческих духовных центров. В 1841 г. были разорены и переданы единоверцам Иргизские монастыри. В 1853 г. вышел закон об упразднении «противозаконных раскольнических сборищ», в том числе скитов и монастырей, по которому были опечатаны алтари Рогожского кладбища, часть Преображенского монастыря была передана единоверцам, а Выговское общежительство вообще закрыто и разорено. Под правительственный контроль были взяты Волковская и Малоохтинская богадельни в Петербурге. Во исполнение новых «драконовских» законов «многие сотни молитвенных зданий были уничтожены; десятки тысяч икон, сего древнего достояния прадедов, были отобраны, огромную библиотеку можно составить из богослужебных и иных книг, взятых в часовнях и домах старообрядцев»[20]. Хотя теперь за старую веру и не сжигали, как в XVII в., все же был случай, когда в землю зарыли живых, забитых до полусмерти староверов.

«Бог знает, – пишет историк, – до чего бы дошли эти гонения, если бы неудачная крымская кампания не заставила правительство сделать поворот во внутренней политике в сторону реформ»[21]. Однако и гонения не могли сломить последователей старой веры. Росло и укреплялось старообрядческое купечество, появлялись известные на всю Россию династии купцов, промышленников и предпринимателей (Морозовы, Гучковы, Хлудовы, Рябушинские). «Они активно помогали открывать новые храмы, богадельни, монастыри и скиты. Взаимопомощь и взаимовыручка внутри староверия были сильнее чиновничьего произвола»[22].

В результате уже в царствование Александра II (1855—1881) были намечены, хотя и очень слабые, льготы старообрядчеству. В 1864 году царем был издан указ о «необходимости предоставить свободу в делах веры». В 1874 г. был издан новый закон о старообрядческих браках, которые стали заносить в особые метрические книги при полиции и рожденных от таких браков считать уже законнорожденными; а 3 мая 1883 г. появился закон об общем положении старообрядчества в государстве и его религиозных правах. Старообрядцы были восстановлены в тех гражданских правах, которых лишились при Николае I. Кроме экономических свобод были разрешены постройка молитвенных домов и совершение богослужений. Но проповедь староверия была по-прежнему запрещена. Однако и этот закон, и без того весьма несовершенный, в следующий период был практически сведен на нет.

Последнюю четверть XIX в. и начало XX в. (с 1880 по 1905 г.) Синод возглавлял печально известный обер-прокурор К. П. Победоносцев. Он был сторонником диктатуры новообрядческой церкви в духовной жизни и в этом видел «спасение» России. Свобода совести, утверждал обер-прокурор, приведет к тому, «что враги отхватят массами русских людей и сделают их немцами, католиками, магометанами и прочими, и мы потеряем их навсегда для церкви и отечества». К «прочим» и врагам относились и староверы, которых по-прежнему продолжали называть «раскольниками».

1.4. Судьбы старообрядчества в XX веке

К началу XX столетия староверы, по приблизительным подсчетам современных историков, составляли десятую часть населения Российской империи (примерно 15 млн человек). Это была наиболее трудолюбивая, активная, искренне верующая и законопослушная часть населения. Скрывать этот факт и не считаться с ним русское общество уже не могло. Лучшие умы среди правящего класса России и среди интеллигенции понимали, что не использовать громадный потенциал старообрядчества, своеобразного «ядра» русского народа, значит – затормозить развитие страны. Во многом благодаря этому 17 апреля 1905 г. появился Высочайший Указ о веротерпимости, который составил основу всех последующих законодательных изменений в отношении старообрядчества в России. Автором реформ, проводившихся тогда в стране, был председатель Комитета министров С. Ю. Витте. Указ провозглашал свободу вероисповедания, а также запрещал какие-либо преследования за веру. Согласно этому указу: 1) переход из господствующей церкви в другую религию не наказуем; 2) при перемене веры одним из родителей дети веры не меняют; 3) лица, только записавшиеся новообрядцами, могут быть исключены из числа новообрядцев; 4) принимаемых подкидышей можно крестить по вере их приемных родителей; 5) вероучения, числящиеся под общим названием «раскол», разделить на: а) старообрядчество, б) сектантство и в) изуверные учения; 6) заменить слово «раскольник» словом «старообрядец»; 7) разрешить устройство моленных, скитов и избрание духовных лиц, настоятелей и наставников, а также устройство кладбищ; разрешено распечатать запечатанные старообрядческие храмы. Духовным лицам старообрядцев, избираемым общиной, было присвоено наименование «настоятелей и наставников». Они были исключены из их сословий, причислены к духовному сословию и освобождены от военной службы. Было разрешено преподавание Закона Божия духовными и светскими лицами того же вероисповедания и открытие начальных школ, находящихся в ведении Министерства народного просвещения с программой и преподавателями с цензом, утверждаемым Министерством. Старообрядцам разрешалось поступать на гражданскую и военную службу, в гимназию, в университеты и военные школы, а также производство их в офицеры. Разрешалось печатать и ввозить из-за границы старообрядческие книги.

Однако Указ от 17 апреля все же не давал полной свободы вероисповедания. Староверы по-прежнему находились во власти местных чиновников. Губернатор, полиция и другие власть имущие толковали этот указ «по-своему», оставляя существовавший ранее порядок вещей. Следующим шагом правительства стал Манифест 17 октября 1905 г. В нем провозглашался ряд гражданских свобод, в том числе свобода совести как одно из «начал», на которых базировались «незыблемые основы гражданской свободы». Поскольку Манифест 17 октября имел статус конституции, он сделал процесс получения свободы вероисповедания необратимым. В конце 1905 г. началась работа над новой редакцией Основных законов для приведения их в соответствие с принципами, провозглашенными в Манифесте.

В итоге 17 октября 1906 г. после длительной полемики вышел закон о старообрядцах, который закреплял право староверов образовывать старообрядческие общины с признанием их юридических прав, право самим вести метрические книги, право проповеди своего учения. Очень важным был пункт образования и регистрации общин в явочном порядке (т. е. по факту заявления). Это защищало староверов от чиновничьего беспредела (в отличие от разрешительного принципа регистрации общин, т. е. с разрешения местного начальства).

Эти законы, несмотря на наступившую впоследствии в стране реакцию и ограничения многих свобод, дали сильный толчок развитию старообрядческой жизни. Начался «золотой век» русского старообрядчества[23]. Вот как описывал этот период современник: «Он („золотой век“. – К.К.) был на самом деле славным, ярко-блестящим, внутренне насыщенным и глубоко жизненным. Это была целая историческая эпоха – творческая, своеобразно стильная, торжествующая. О ней одной можно написать целые тома»[24]. Созидательная сила, столетиями копившаяся внутри наиболее притесняемой части русского народа, получила выход и реализацию в церковном строительстве. За десять с небольшим лет до Октябрьской революции и Гражданской войны были открыты и построены тысячи храмов, в большом количестве выходила старообрядческая литература, богослужебные, вероучительные, полемические издания, открывались воскресные школы, богадельни, приюты (подробнее об этом будет рассказано ниже, во второй главе). Представители старообрядцев появились в Государственной думе. Впервые за все время гонений старообрядцы различных согласий снова смогли жить полноценной соборной жизнью. За короткий срок были организованы и проведены два Всероссийских поморских собора 1909 и 1912 гг., сыгравших огромную роль в объединении староверов, несколько соборов и съездов старообрядцев белокриницкой иерархии, съезды федосеевцев и спасовцев. Шел процесс организации старообрядческих общин по всей России.

Однако «золотой век» старообрядчества, к сожалению, был недолгим, каких-нибудь 10—12 лет. Последующие исторические катастрофы, которыми был так богат XX век, надолго затормозили процесс культурного строительства в староверии. «В период революции 1917 г. резко антибольшевистская позиция части старообрядчества логически вытекала из понимания новой власти как власти антихристовой. Многие руководители старообрядчества без обиняков объявили Ульянова-Ленина антихристом, а коммунистов и комиссаров – слугами антихриста»[25]. В августе 1917 г. в Москве прошел съезд старообрядцев всех согласий, председателем на котором был избран известный промышленник и политический деятель П. П. Рябушинский, призвавший всех «мощно встать на защиту нашей великой, глубоко несчастной России»[26].

С установлением советской власти внедряется новое мировоззрение, порожденное той расцерковленной культурой, которая своими корнями уходит в петровские реформы. Только теперь эта культура уже сбросила свою личину и перестала называться христианской. Государственным мировоззрением становится атеизм. В глазах государства все верования, в том числе старообрядчество, сводятся к понятию «религии», а «религия» однозначно понимается как «реакционная идеология», «обман», «опиум для народа» и т. д. Излюбленным лозунгом 20—30-х гг. становится лозунг: «Борьба против религии – борьба за социализм».

Еще в 1918 г. в старообрядческом журнале «Голос Церкви» была напечатана статья «Социализм и старообрядчество», где напоминалось о безрелигиозных и даже антирелигиозных корнях социализма как политико-экономического учения. В статье, в частности, говорилось: «Вспомните, чему учат наши социалисты, что вбивают в головы русскому народу вот уже несколько месяцев. Нас заставляют забыть Родину, заменяя борьбу за Отечество борьбой за углубление революции. По Марксу, для рабочего нет и не должно быть Родины и национальных стремлений; все эти понятия он должен выкинуть из своей головы, для него есть и должен быть только союз рабочего класса всего мира. Вот родина, вот бог, которому призывается служить рабочий! Во имя этого „священного интернационала“ и ведется борьба, благодаря этому понятию и гибнет Россия»[27]. Статья заканчивалась призывом к образованию партии старообрядцев всех согласий, которая должна была принять активное участие в будущем Учредительном собрании.

Как видим, в критический для русской истории момент старообрядцы не оставались пассивными, прячась в «келье под елью». Однако разгон Учредительного собрания сделал невозможным мирное восстановление порядка. В 1918 г. в стране начался красный террор. «Враждебно относясь к христианству, большевики кроме того видели в старообрядцах могучую, спаянную и финансово оснащенную силу. Советская пропаганда изображала старообрядческую предпринимательскую элиту как сборище эксплуататоров и мироедов. Все большевицкие газеты обошел приписываемый Рябушинскому призыв задушить Россию „костлявой рукой голода“»[28].

Действительно, в старообрядчестве новая власть встретила решительное сопротивление. Широкая антибольшевистская пропаганда шла через старообрядческий журнал «Голос Церкви» (был закрыт властями в 1918 г.), а также через типографию Рябушинского. В 1918 г. в Кинешме на земском старообрядческом съезде был создан «Комитет освобождения Родины», стремившийся к объединению с участниками ярославского восстания и просуществовавший в подполье до 1926 г. В период Гражданской войны богатые старообрядцы-промышленники оказывали всемерную поддержку белогвардейским армиям Деникина, Врангеля и Колчака. В войсках Деникина был даже армейский старообрядческий священник, окормлявший старообрядцев-казаков.

Особенно ярко проявилась антибольшевистская деятельность старообрядцев на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке, где было много староверов-переселенцев (по данным официальной переписи 1897 г., в Сибири и на Дальнем Востоке жило около четверти миллиона старообрядцев, а в дальнейшем их число возросло). Большинство из них было рачительными, крепкими хозяевами, «кулаками», то есть «социально вредным элементом» по терминологии новой власти. Основой старообрядчества, как и всего русского народа до революции 1917 г., было крестьянское сословие. Именно из него выходили основатели старообрядческих торгово-промышленных династий, знаменитые «миллионщики» и «тысячники». Причем по сравнению с новообрядческим старообрядческое крестьянство было и более зажиточным, и более грамотным. Так, в 1908 г. безземельных хозяйств среди старообрядцев было всего 1,56%, малоземельных (до 6 десятин) —1,44%. Купленных земель на каждый старообрядческий двор в среднем приходилось в 6 раз больше, чем на нестарообрядческий двор (в Заволжье – в 12 раз, в Волжско-Донском регионе – в 17 раз больше). Старообрядческое крестьянство было обеспечено лошадьми в среднем на 63,5% больше, чем нестарообрядческое. Крупного рогатого скота в Европейской России на 100 душ населения у старообрядцев было больше, чем у нестарообрядцев, на 33%. Из проведенной анкеты следует, что «почти 90% всех старообрядческих хозяйств по основным показателям должны быть в 1908 году отнесены к хозяйствам средним, владеющим более чем 2 лошадьми, примерно 6 коровами, более чем 20 десятинами земли… Маломощных хозяйств среди старообрядческих всего 4%. Хотя зажиточных также немного – 6,6%, но все их показатели значительно выше средних»[29].

В то же время старообрядцы не только имели на 50% больше лошадей и 27% больше крупного рогатого скота, чем среднестатистическое российское крестьянское хозяйство, но и были более грамотными. По данным И. В. Поздеевой, если в 1908 г. средний уровень грамотности в Европейской России равнялся 23%, то среди старообрядцев он достигал 36% (причем в северных областях даже 43%). В бюджете старообрядческой крестьянской семьи в 1908 г. на книги затрачивалась в среднем 61 копейка (в то время как крестьянство иных конфессий денег на книги почти не тратило, например, в Вятской губернии в том же году эта цифра в среднем крестьянском бюджете равнялась полутора копейкам)[30].

Эти статистические данные объясняют дальнейший ход исторических событий. «Толстовское непротивленчество было чуждо духу старого русского православия, наследниками которого являются староверы. Поэтому богоборческая власть встретила с их стороны активное сопротивление» (29). Однако поражение Белого движения в Гражданской войне привело к тому, что руководители основных старообрядческих течений в декабре 1922 г. вынуждены были призвать верующих к лояльности по отношению к советской власти.

На первых порах новая власть, делая вынужденные уступки в экономической политике, пыталась расширить свою социальную базу, прежде всего среди крестьянства. В этой связи Народным комиссариатом земледелия 5 октября 1921 г. было принято воззвание «К сектантам и старообрядцам, живущим в России и заграницей», автором которого был В. Д. Бонч-Бруевич, еще до революции известный своими работами по старообрядчеству. В Воззвании Наркомзема проводилась аналогия между сектантами, старообрядцами и коммунистами в мировой истории. В лице старообрядцев Бонч-Бруевич пытался найти союзников, утверждая, что будущее России связано с «коммунистическими настроениями» религиозных сект и старообрядцев. С целью создания религиозных земледельческих общин, артелей, коммун была создана специальная «Комиссия по заселению совхозов, свободных земель и бывших имений сектантами и старообрядцами». Однако эта деятельность встретила активное сопротивление со стороны таких влиятельных руководителей РКП (б), как Л. Д. Троцкий, И. И. Скворцов-Степанов, П. А. Красиков, которым идеи Бонч-Бруевича были глубоко чужды. После смерти Ленина в 1924 г. сторонники «сектантской и старообрядческой утопии» были окончательно потеснены, и курс властей в вопросе о старообрядцах снова изменился. К началу 30-х годов были закрыты все старообрядческие монастыри, прекратили свое существование иконописные мастерские, благотворительные заведения. Почти полностью прекратилась издательская деятельность (кроме выпуска ежегодных церковных календарей). Еще в 1918 г. был закрыт Старообрядческий духовный институт в Москве, прекратили существование другие старообрядческие учебные заведения.

Стремление к компромиссу с советской властью среди широких слоев старообрядцев было гораздо слабее, чем среди церковного руководства. Инициативы новой власти встречали активное сопротивление на местах. Старообрядцы отказывались отдавать своих детей в школы, говоря, что там их «будут обучать безбожию», не позволяли им вступать в пионеры и в комсомол. Еще менее стремились старообрядцы вступать в колхозы. В некоторых деревнях население ломало рабочий инвентарь, саботировало колхозные работы, были даже случаи физической расправы с «активистами». Особенно сильным сопротивление было на Севере, где в ответ на насильственные меры «партийных и советских органов» по коллективизации снова начались «гари», как в XVII и XVIII веках. Многие староверы выходили из колхозов и переселялись в лесные чащобы, а некоторые даже бежали за границу.

Основным лозунгом этого времени становятся слова, сказанные Н. К. Крупской в одной из статей: «Борьба с кулачеством есть одновременно борьба со старообрядчеством». Укрепляясь на местах, советская власть постепенно стала переходить в наступление на старообрядчество. «Словно полчища Мамая, прошлись по селениям староверов во времена насильственной коллективизации ликвидаторы кулачества как класса, когда вместе с кулаками были выселены из родных мест многие середняки и бедняки с семьями. Были уничтожены самые светлые головы, самые работящие руки. Если учесть, что староверы с их трудолюбием и трезвым образом жизни, поддержкой своих единоверцев были сравнительно зажиточной частью общества, можно представить, что им пришлось вынести сполна все ужасы репрессий сталинского времени»[31].

В отличие от Советской России, в получившей независимость Латвии и в других прибалтийских государствах в 20—30-е годы начинается самый настоящий расцвет старообрядчества. Принятые в прибалтийских республиках законы обеспечивали староверам равные права с представителями других вероисповеданий. Правительство оказывало помощь в организации школ, выделяло средства для содержания и постройки новых храмов, назначало государственные пенсии наставникам. С 1920 г. регулярно стали собираться съезды старообрядцев. Был создан Центральный комитет по делам старообрядцев Латвии. С 1927 г. в Даугавпилсе, а затем в Риге стал выходить ежегодный Старообрядческий поморский церковный календарь. С 1928 по 1933 г. под редакцией выдающегося ученого-старообрядца И. Н. Заволоко выходил старообрядческий журнал «Родная старина». И. Н. Заволоко был также организован «Кружок ревнителей русской старины», на заседаниях которого делались и обсуждались доклады по истории староверия. Было издано несколько сборников духовных стихов, издавались старообрядческие журналы «Наставник» и «Златоструй».

В этих условиях шел процесс объединения староверов Прибалтики и Польши. На 2-м межгосударственном совещании поморцев Прибалтики с участием представителей общин Литвы, Латвии, Эстонии и Польши, состоявшемся 12—14 апреля 1939 г. в Вильнюсе, было решено готовиться к объединительному собору и созданию единого центра. Однако эти планы так и не осуществились.

В 1940 г. государства Балтии были присоединены к СССР. После установления здесь советской власти все церковное имущество было национализировано, а в 1941 г. начались репрессии. В ссылке погиб председатель Совета общины В. Г. Кудрячев, 18 лет провел в лагерях и ссылке И. Н. Заволоко, пострадали и многие другие деятели староверия.

Вторая мировая война вызвала новую волну эмиграции староверов – на сей раз это были беженцы из Латвии и Литвы, которые не пожелали попасть в сталинские лагеря после присоединения Прибалтики к СССР и уезжали в Америку, где пополнили уже существовавшие к тому времени четыре крупные поморские общины – в городах Милвиле (штат Нью-Джерси), Марианне (Пенсильвания), Эри (Пенсильвания) и Детройте (Мичиган). Вообще, как отмечает Ф. Ф. Болонев, «старообрядчество в XX в. перешагнуло границы России и стало мировым явлением. Русские староверы, в том числе с Алтая и из Забайкалья, в силу разных причин теперь проживают почти на всех континентах земного шара, в 20-ти странах мира. А именно: в Европе (в Болгарии, Польше, Румынии, Германии, Франции); в Азии (Китае, Монголии, Турции); в Австралии и Америке (в Аргентине, Боливии, Уругвае, Бразилии, Канаде и США) и др. Только в штате Орегон (США) проживает примерно 5 тысяч русских, переселившихся туда через Уругвай и Бразилию из Китая и Турции»[32].

В 60-е годы по стране прокатилась очередная атеистическая кампания – «хрущевская». Многие храмы в этот период были закрыты и разрушены. Таинства приходилось совершать нелегально. За воспитание детей в христианских традициях идеологи атеизма постоянно грозили наказанием. На великие праздники при подходе к храмам власти устанавливали милицейские посты с дружинниками, которые не пускали на службу молодых людей и детей.

В 70-е годы «хрущевская» политика по отношению к религии сменилась на «брежневскую». Хотя многие ограничения еще сохранялись, но верующих уже не преследовали в столь массовом порядке, в каком это было при Н. С. Хрущеве. Органы, контролировавшие деятельность различных религиозных организаций (в том числе и спецслужбы), препятствовали распространению веры, особенно среди городской интеллигенции. Религию (и прежде всего старообрядчество) пытались представить как удел «серых бабок». В отличие от Московского патриархата, получившего еще в 1943 г. разрешение властей на воссоздание духовных семинарий и академий, старообрядчество вплоть до 90-х годов не могло и мечтать об открытии собственных духовных училищ – все попытки создать подобные училища натыкались на сопротивление властей.

Двадцатому веку во многом удалось сделать то, чего не смогли достичь ни гонения, ни пытки – многие староверы отошли от веры своих отцов. Одной из главных причин такого отступления явилось то, что целые социальные слои, традиционно служившие опорой старообрядчества: торговцы, промышленники, кустари, мелкие предприниматели, кооператоры, крепкое крестьянство, казачество, – были уничтожены. Царская власть, преследовавшая староверов за их убеждения, все же не ставила перед собой задачу разрушения быта и социальной структуры, являвшихся «стержнем» старообрядческой религиозной жизни. Поэтому староверы «сравнительно легко переносили дискриминацию и открытые гонения. Полное же разрушение быта и общественных связей в подсоветской России самым трагическим образом сказалось на состоянии старообрядчества»[33].

Говоря о положении староверия в современной России (1990 – 2000-е гг.) нужно отметить, что, несмотря на политические, экономические и нравственные потрясения, переживаемые страной в данный период, все же были достигнуты и определенные позитивные результаты. Всплеск национально-религиозной и общественной активности 1980—1990-х гг. возродил и интерес к старообрядчеству. В общины различных согласий вновь стала приходить молодежь, причем не только потомки староверов. Староверы получили право свободно исповедовать древлеправославную веру – они снова могут молиться в своих храмах, не таясь исповедовать и проповедовать «древлее благочестие». В Российском государстве за последние годы были приняты новые законы о религии, которые гарантируют верующим старообрядцам их права и свободу следовать традициям своих предков. Восстанавливаются и вновь строятся храмы, открываются воскресные школы, издается церковная литература, оживают приходы. У староверов снова появляется возможность восстановить, укрепить и прославить «древлее благочестие». Но вот вопрос, подсказываемый самой историей старообрядчества: надолго ли? Тем более, что вызов сегодняшнего дня – глобальная массовая культура, являющаяся по сути «постхристианской», представляет для старой веры не меньшую опасность, чем открытые гонения.

В конце 90-х гг. XX в., согласно данным исследований, проведенных в 1997—2002 гг. под руководством Кестонского института (Великобритания) группой российских и английских ученых в рамках проекта «Энциклопедия современной религиозной жизни России», в нашей стране существовали следующие старообрядческие согласия:

I. Беспоповцы, то есть не приемлющие священства, к которым относятся:

Древлеправославная Поморская церковь (поморцы) (ДПЦ) – самое многочисленное из беспоповских согласий (всего на постсоветской территории без Прибалтики – около 1 млн человек, в Прибалтике – около 250 тысяч, в России – примерно 800 тысяч). Сюда относятся староверы, приемлющие институт «бессвященнословного брака» и не имеющие церковной иерархии. Крупнейшие центры – Рига, Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Самара, Новосибирск;

христиане старопоморского безбрачного согласия (федосеевцы). Сюда относятся староверы, не приемлющие института брака. Долгое время (до революции) были крупнейшим беспоповским согласием (2—2,5 млн человек), однако процесс массового перехода в поморское брачное согласие и отделение от России ряда регионов (Польша, страны Балтии и Белоруссия) привели к тому, что в настоящее время по экспертным оценкам количество их в РФ составляет порядка 10 тысяч человек. Крупнейшие общины – Московская и Казанская;

христиане соловецкого и старопоморского потомства (филипповцы). Крайне малочисленное согласие (не более 200—300 человек). Как и федосеевцы, безбрачники, но в настоящее время отличаются от них прежде всего практикой исключительно ночных (обычно после полуночи) богослужений, абсолютно закрытых для любых посторонних лиц. Основные центры: Южная Вятка, Кимры (Тверская обл.), район Каргополя (Архангельская обл.);

спасово согласие (устаревшее название – «нетовщина»). Поначалу отрицали необходимость богослужения и даже икон, надеясь только на Спаса. Впоследствии приняли богослужение поморского типа (т. е. бессвященнословное). Главное отличие Спасова согласия от других беспоповцев – отсутствие практики перекрещивания вновь приходящих из других деноминаций. Общины спасовцев в основном существуют в Поволжье. К этому согласию в настоящее время в России принадлежат порядка 30—40 тысяч человек;

часовенные. По происхождению – бывшие беглопоповцы, утратившие свое духовенство со времени гонений Николая I и вынужденно перешедшие к практике богослужений без священников по чину, принятому в часовнях, а не в церквах. С течением времени фактически стали беспоповцами, мало чем отличаясь по организации общин и богослужения от поморцев. Традиционные регионы – Северный Урал и Сибирь. Общая численность – до 300 тысяч человек;

истинно-православные христиане странствующие (странники, «бегуны» и «скрытники»). Практиковали перекрещивание и отказ от общения с миром (для «крыющихся», которые переходили с места на место, проповедуя и отказываясь от паспортов; пристанище им обеспечивали «жиловые» странники, оседло жившие в домах). В настоящее время наиболее заметны в Томской и Пермской областях;

мелхиседеки. Признавая себя священниками «по чину Мелхиседекову», сами совершают ряд действий, дозволенных по православному вероучению совершать лишь священникам. В настоящее время существуют две общины в Башкирии.

II. Поповцы, то есть приемлющие священство, к которым относятся:

Русская православная старообрядческая церковь (белокриницкой иерархии) – самое многочисленное из поповских согласий (около 1 млн человек). Возникло в 1846 г., когда после присоединения к старообрядчеству через чин проклятия ересей Босно-Сараевский митрополит Амвросий (Андрей Попович) возглавил старообрядцев-поповцев, долго искавших возможности воссоздать свою церковную иерархию;

Древлеправославная Патриархия Московская и всея Руси (беглопоповцы новозыбковской иерархии) – от 100 до 500 тысяч человек. После возникновения белокриницкого согласия часть поповцев не признала белокриницкую иерархию и продолжала принимать «беглых» священников из господствующей церкви. В 1923 г. к ним перешел из господствующей церкви «беглый» архиепископ Саратовский и Петровский Никола (Позднев), а в 1929 г. – епископ Свердловский Стефан (Расторгуев), которые воссоздали у них церковную иерархию.

III. единоверие. Не представляет из себя самостоятельную церковь, но существует как единоверческое движение в виде общин различной юрисдикции – Московской патриархии, Русской зарубежной церкви (карловацкой), либо ИПЦ (Истинно-православная церковь, катакомбная), – практикующих дониконовский богослужебный чин. В настоящее время в России существует 8 приходов (крупнейшие – Москва, Санкт-Петербург, Нижегородская область), приблизительная численность единоверцев – 6—12 тысяч человек[34].

Как видим, количество старообрядческих согласий на нынешний момент весьма сократилось, а некоторые из них находятся уже почти на грани исчезновения. Однако несмотря на продолжающееся разделение среди старообрядцев, можно отметить удивительное духовное и культурное единство представителей различных старообрядческих согласий, обеспечиваемое как общностью образа жизни, так и общностью исторической судьбы.

Глава вторая. Главные духовные центры старообрядчества

Несмотря на запреты и гонения, практически не прекращавшиеся со времен царя Алексея Михайловича, многие русские люди продолжали придерживаться старой веры, причем это была самая убежденная часть русского народа – «последние верующие», как назвал их философ В. В. Розанов. Но и среди широких масс простого русского народа авторитет староверия был необычайно велик. В. П. Рябушинский пишет: «…русская «мужичья» нация… продолжала жить своей, отличной от барской, религиозной жизнью, находившейся под сильным влиянием старообрядчества. Последнее считалось нередко какой-то высшей, более совершенной формой православия, что продолжалось и в XIX веке. Мужик говорил: «мы по церкви (т. е. в господствующей церкви. – К. К.), люди мирские, суетные». Бывали случаи, что новообрядческого священника спрашивали: «а что, батюшка, не пора ли нам (при приближении старости) во святую-то веру (т. е. в старообрядчество) «»[35].

В условиях гонений старообрядцам было особенно необходимо созидать свою духовную жизнь, быть организованными, сплоченными, иметь своих пастырей, руководителей, участвовать в церковных таинствах, духовно питаться и расти. Нужны были духовные центры. Такими центрами становились старообрядческие поселения, по преимуществу монастыри и скиты. Отсюда осуществлялось руководство Церковью, рассылались на приходы священники и наставники, составлялись всевозможные соборные послания к верующим, писались сочинения в защиту староверия, воспитывались апологеты и проповедники древлеправославия. В некоторых местах сосредотачивалось несколько скитов и монастырей, объединявшихся под руководством ведущего монастыря, наиболее видного и уважаемого. Таких духовных центров в истории старообрядчества было несколько. Наибольшую известность получили Выговское поморское общежительство, Керженец, Стародубье, Ветка, Иргиз, Преображенское и Рогожское кладбища в Москве, Малоохтинское, Волковское и Громовское кладбища в Петербурге, Гребенщиковская община в Риге.

Все эти духовные центры одновременно являлись и «культурными очагами», где бережно сохранялись ростки русской культуры и получали творческое продолжение древние традиции. Именно старообрядцам принадлежит честь сохранения традиций книгописания, иконописи, древнего знаменного пения, многих народных промыслов, наконец, самого русского уклада жизни. Эти традиции древнерусской культуры бережно сохранялись в старообрядческих духовных центрах.

2.1. Выговское поморское общежительство

Знаменитое Выговское поморское общежительство (киновия), основанное в Заонежье в 1694 году Андреем Денисовым (князем Мышецким) (1674—1730) и Даниилом Викулиным (1653—1733), оказало огромное влияние на культуру и быт крестьян Русского Севера, став, подобно большинству древнерусских монастырей, центром книжности. Уже через несколько лет Выговская пустынь превратилась в обширное поселение – Данилов, где жило более 2 тысяч человек. Здесь было создано крупное многоотраслевое хозяйство, включавшее в себя земледелие, скотоводство, охоту, морские рыбные и звериные промыслы. В 1710 г. на Каргополье выговцами была основана Чаженгская пустынь площадью около 250 кв верст, которая стала основной житницей Выга, а в 1731 г. – пристань Пигматка на Онежском озере, через которую осуществлялась вся выговская торговля. Выговцы имели свой небольшой флот и занимались рыбным промыслом на Выгозере и Водлозере, на Белом море, между Печорой и Мезенью, на Мурманском берегу, а позднее на Новой Земле и Груманте (Шпицбергене), занимались перепродажей хлеба с Поволжья в Петербург. По некоторым данным, выговские мореходы в своих плаваньях добирались даже до Северной Америки! На Выге появились кузнечный промысел, обработка кож, выгонка смолы и дегтя, изготовление пряжи. Здесь добывались медная и серебряная руда. Даниловские рубли ходили по всему северу и ценились выше казенных. В год вырабатывалось до 300 пудов медных изделий: литых старообрядческих крестов, икон, складней. Уже в 1720-е гг. выговцам удалось добиться экономического процветания пустыни.

Прочная экономическая база позволила выговцам осуществить программу широкого культурного строительства. В пустыни сохранялись древнерусские традиции книгописания, иконописи и знаменного пения, были созданы школы для обучения грамоте и пению, собрана библиотека, включавшая в себя почти все древнерусское книжное наследие. Современники называли Выг староверческими Афинами.

Выговское поморское общежительство ставило перед собой серьезные культурные задачи. Одной из составляющих программы культурного строительства была система образования. Она включала в себя две ступени и предусматривала общее и профессиональное образование. На первой ступени учащиеся обучались чтению по Псалтырю и Часовнику, а также письму и древнерусскому церковному пению по знаменам (крюкам). Второй ступенью системы образования было профессиональное обучение. Проявившие свои таланты и способности могли получить специальное образование, определявшееся нуждами общежительства, – прежде всего требовались писцы, писатели и иконописцы.

Своеобразно и неповторимо изобразительное искусство старообрядцев Выга, в особенности книжная миниатюра, медное литье, иконопись. Рукописные выговские книги распространялись по всей России. Богатейшее культурное наследие Выговской поморской пустыни красноречиво опровергает распространявшийся синодальными миссионерами лживый миф о неграмотности и «серости» старообрядцев. «Тогда как представители официальной церкви презрительно называли поборников древнего благочестия „мужиками и невеждами“, старообрядческие писатели создавали сочинения, ни в чем не уступающие произведениям признанных литературных авторитетов петровского времени, таких, как Димитрий Ростовский и Феофан Прокопович. Более того, имел место случай, позволивший выговским книжникам с блеском продемонстрировать свои глубокие филологические и источниковедческие познания. В начале XVIII века для борьбы с расколом были написаны „Соборное деяние на еретика Мартина“ и Феогностов требник, выдававшиеся за древние рукописи, якобы обличавшие старообрядчество. Выговцам удалось доказать их подложность. Внимательно изучив рукописи, Андрей Денисов и Мануил Петров обнаружили, что текст написан по соскобленному, начертания букв не соответствуют древним, а листы пергамена переплетены заново»[36].

Выговская поморская пустынь была самой настоящей «культурной столицей» старообрядчества. Вторая половина XVIII и первая четверть XIX в. стали для Выговского общежительства временем процветания. Лишь в царствование Николая I последовал ряд карательных мероприятий, закончившихся полным разгромом Выга. Вскоре после поездки чиновника Хомутова в 1835 г. по Олонецкой губернии выговских поморцев сравняли в части землевладения и налогообложения со всеми казенными крестьянами. С часовен сняли колокола, в монастыре было запрещено проживать молодым людям и устраивать моленные. В 1838 г. пашенные дворы были отняты у старообрядцев. В 1844 г. на Выг переселили 53 крестьянские семьи из Псковской губернии, которые были «известны любовию к православию и тверды в вере». В 1854 г. Министерство внутренних дел предписало олонецкому губернатору все молитвенные здания, построенные в Данилове и Лексе между 1722 и 1809 гг., сломать, так как из-за закона, запрещавшего производить ремонт этих построек, они пришли в ветхость. В 1855 г. записные старообрядцы были высланы по месту приписки. Данилово и Лекса обращены в селения государственных крестьян, с открытием в каждом прихода господствующей церкви. Все эти меры, по словам губернских чиновников, чуть не привели к волнениям среди старообрядцев, но так как их осталось слишком мало, то дело ограничилось «одним прискорбием».

Просуществовав 150 лет, испытав величайший подъем как в религиозно-нравственном, так и в хозяйственном отношении, Выговское общежительство пало. «Даниловский погром», предпринятый правительством, нанес огромный ущерб не только экономическому и культурному развитию края, но и всей русской культуре. Через 50 лет после погрома, по свидетельству писателя М. Пришвина («В краю непуганых птиц»), посетившего эти края, на месте Даниловского монастыря уже почти ничего не осталось, лишь новообрядческий священник, не имеющий паствы, служил литургию в пустом храме. Сегодня на месте Выговского общежительства никаких следов бывших поселений не сохранилось.

Но, несмотря на столь печальный конец, Выговское общежительство и после своего разгрома продолжало осуществлять «посмертное» (культурное) влияние на жителей Русского Севера. И не одного только Севера, поскольку представительства (подворья) общежительства имелись в Петербурге, Архангельске, поволжских городах. Их цепочка протянулась от Верхокамья через Урал (Таватуй, Невьянский завод), Кошутскую пустынь на р. Тавде, Тобольск, Ишимские степи в Сибирь, вплоть до Алтая. После того как Выговское общежительство утратило роль идейно-организационного центра всего поморского согласия, выголексинские литературно-художественные традиции оставались определяющими практически для всех беспоповских течений староверов.

2.2. Невельское федосеевское общежительство

Вскоре после возникновения Выговской пустыни и основания поморского согласия от него отделилось федосеевское (самоназвание – старопоморское) согласие. Его основателем стал известный новгородский начетчик Феодосий Васильев (1661—1711), происходивший из древнего рода князей Урусовых. В его Житии говорится: «Бяше муж остроты чудныя, ума скоропостижного, смысла многоплодного, яко зело мало даде сна своима очима и векома дремания. Желательнее ему бяша пищи и пития божественных словес прочитание. Сладостен бяше во утешении, разумнословесен в поучении, зело благоприятен в увещании»[37]. Будучи дьяконом Крестецкого Яма, он примкнул к поморскому согласию и получил при крещении имя Дионисия. В 1699 г. он вместе с матерью и сыном переселился в Польшу, в Невельский уезд, где был принят паном Куницким. «За ним множество христиан от градов, весей и сел, потекоша во след его, желающе древлецерковное святое Православие не мятежно соблюсти», – говорится в его житии. Всего собралось у Феодосия «мужеска пола до 600, девиц же и жен до 700». Были здесь люди разного звания – от простых крестьян до дворян, людей знатного происхождения, но все они обязывались соблюдать строгое целомудрие.

С разрешения польских властей близ деревни Русановой, Кропивенской волости, были устроены две обители: мужская и женская. «В обителях же овиих (обеих) служба Божия: вечерня, павечерня, полунощница, утреня, часы, молебны и панихиды, со чтением и сладкогласным пением, святым старопечатным книгам вся по уставу, чинно и красно вельми, на кийждо день исправляшеся». Во время трапез, которые были общими, читались поучения. Хлеб и другие продукты тоже были общими. Одежда, обувь и прочие необходимые вещи выдавались из общей казны. Имелись в обителях моленные, больницы, богадельня, многочисленные хозяйственные постройки, в которых постоянно на общую пользу работали все члены общины. Насельники обителей, в основном, занимались хлебопашеством. «Праздность – училище злых», – постоянно напоминал Феодосий, сам подававший пример трудолюбия и принимавший деятельное участие во всех работах. Феодосий пользовался у своих единомышленников огромным авторитетом. Он был человеком начитанным, энергичным и уверенным в правильности своих идей. Его знали в самых отдаленных местах. Наличие же двух обителей позволяло давать приют многим беглым старообрядцам из России.

Однако, несмотря на общность имущества и соблюдение правил безбрачия, Феодосий не считал свои общежительства монастырями. Для его последователей Невельская община и подобные ей были всем «христианским миром», где они жили особо от греховного мира, завоеванного антихристом. «Это был особый мир людей, почитавших себя избранными Богом для спасения, которые решительно отмежевывались от постороннего, греховного и погрязшего в светскую жизнь человечества. Вне общины все принадлежало антихристу, в домах, на полях, на торгах была его печать, и извне общины были возможны лишь грех и великая погибель»[38].

Так они прожили девять лет. Трудолюбие и аскетический образ жизни насельников вскоре привели к хозяйственному процветанию обителей. Однако основанные Феодосием обители начали подвергаться грабительским нападениям польских солдат (жолнеров). Многие из братии во время этих набегов погибали. Тогда решено было искать новых мест. За это время Феодосий окончательно разошелся с выговцами в вопросах вероучения и образовал собственное согласие (1706).

В России в это время гонения на староверов приутихли, и Феодосий решил вернуться на родину. При содействии царского любимца князя А. Д. Меншикова, которого он знал лично, Феодосий получил в 1708 г. разрешение переселиться со всей братией на земли князя в Псковской губернии, в Великолуцком уезде (Вязовская волость), причем им была обещана «в вере их вольность» и разрешено молиться по старопечатным книгам. Здесь также были устроены две общежительные обители – мужская и женская. По легенде, именно здесь Феодосий встречался с царевичем Алексеем Петровичем, тайно сочувствовавшим старой вере. Однако в этих местах федосеевцам недолго пришлось пожить. Из-за неурожайных земель и эпидемии смертоносной язвы, истребившей почти всех насельников, наступило «великое оскудение и нужда», и Феодосий вынужден был отправиться в Новгород, чтобы хлопотать о переносе обителей под Юрьев Ливонский (ныне Тарту), на Ряпину Мызу. В Новгороде он был схвачен воеводой Корсаковым и выдан новгородскому митрополиту Иову, который заключил его в темницу. Здесь Феодосий Васильев скончался от истязаний в 1711 г.

2.3. Ряпина Мыза

Ряпина Мыза в Юрьевском уезде (Юрьев Ливонский – нынешний Тарту, на территории Эстонии) была подарена князем Меншиковым во владение Феодосию Васильеву еще в 1710 г. Однако на новое место федосеевцы переселились, когда место Феодосия занял уже его сын Евстрат (до 1689 – 1768).

«Плодородная земля, обширные лесные пространства, река, отдаленность от центров – все это благоприятствовало процветанию обители. Для нужд обители были устроены кузница и ряд других хозяйственных построек. Главным источником существования являлось хлебопашество и рыболовство. „И живяху Божиею милостию снабдеваеми, в великом изобилии хлебом и рыбою и прочими потребами“ („Житие Феодосия Васильева“)»[39].

Здесь федосеевцы прожили до 1719 г., когда по доносу их бывшего наставника Константина Федорова, присоединившегося к господствующей церкви, к ним была послана военная команда, разорившая новые обители. Поводом к разорению послужил ложный донос о скрывающихся беглых солдатах. Многие, испугавшись, бросили все и разбежались кто куда мог – Евстрат Васильев бежал в Польшу, где продолжил свою проповедь. Другие бежали в Курляндию, Лифляндию, Валахию, Стародубье и иные места, благодаря чему федосеевское учение распространилось по всей России, так что вплоть до конца XIX в. последователи Феодосия Васильева оставались самым многочисленным беспоповским согласием в России. Несмотря на то, что донос оказался ложным, в 1722 г. Ряпинская обитель была уничтожена, а колокола, иконы и старинные книги были отвезены в Юрьевскую Успенскую церковь.

Традиции Невельского общежительства и Ряпинской обители впоследствии были продолжены известным на всю Россию Преображенским кладбищем в Москве.

2.4. Керженец

Главными центрами старообрядцев-поповцев были Керженец, Гуслицы, Дон, Стародубье и Ветка. Керженец – название реки, протекающей по Семеновскому уезду Нижегородской губернии и впадающей в Волгу. По нему называется вся местность вдоль течения реки. Первыми учителями на Керженце были иеромонах Авраамий и монах Ефрем Потемкин. Вскоре после начала гонений на старую веру сюда стали стекаться старообрядцы со всей Руси. Селились в основном в непроходимых Чернораменских лесах, а особенно по рекам Керженцу и Бельбашу, где вскоре появилось множество скитов. Здесь существовало до сотни обителей – как мужских, так и женских, в которых спасалось более семисот иноков и около двух тысяч инокинь. Вообще в начале XVIII в. в Нижегородских пределах (в самом Нижнем Новгороде, в Юрьеве, Городце, Чернораменских лесах, на Ветлуге и еще в семи городах там же) насчитывалось 122 258 старообрядцев – огромная по тем временам цифра. Вся окрестность реки Керженец была населена преимущественно старообрядцами-поповцами. В Керженских обителях проводили они свои соборы, здесь принимались «беглые» священники, ушедшие из господствующей церкви, отсюда они посылались по всей России для исправления церковных треб, здесь составлялись сочинения в защиту старой веры, воспитывались ее защитники и проповедники, писались иконы и книги.

При Петре I началось страшное гонение на керженцев, главным инициатором которого выступил нижегородский архиепископ Питирим. Многие керженские старообрядцы были в это время сосланы на каторгу, подвергнуты пыткам, другие – казнены. В Нижнем Новгороде в 1720 г. был всенародно казнен старообрядческий диакон Александр, участвовавший в составлении знаменитых «Дьяконовых ответов» на вопросы Питирима. Ему отсекли голову, а тело сожгли и пепел бросили в Волгу. В результате Питиримовых гонений огромные толпы старообрядцев бежали отсюда в более отдаленные области Российского государства, а иные – и за границу. Однако, несмотря на разорение этого духовного центра, многие керженские скиты продолжали существовать вплоть до николаевских гонений середины XIX в. Их жизнь в этот период прекрасно описал П. А. Мельников-Печерский в своих романах «В лесах» и «На горах».

2.5. Гуслицы

В собственном смысле слова, Гуслицы – не духовный центр старообрядчества, а старинное название подмосковной местности в юго-восточной части Богородского уезда с прилегающими районами Рязанской и Владимирской губерний (территория части современного Орехово-Зуевского и Егорьевского районов Московской области) по реке Гуслице, притоке Нарской, впадающей в Москву-реку. Общая площадь – ок. 400 кв. км. Здесь расположены города Орехово-Зуево, Егорьевск, Куровская. Это местность традиционного расселения старообрядцев всех согласий, которая сыграла видную роль в истории старообрядчества, но особенно – в истории старообрядцев-поповцев (часто слово «гуслицкий» прямо означает – поповский, применительно, например, к письму или медному литью).

Здесь в конце XVII – начале XVIII вв. селились беглые староверы-поповцы. В XVIII – XIX вв. в гуслицких селах и деревнях занимались торговым хмелеводством, производством роговых изделий (гребней), повсеместно изготовляли хлопчатобумажные ткани, реже – шелк и канитель, занимались крашением тканей, их набойкой, добычей глины и изготовлением фаянсовой посуды, изделий из дерева, извозом и торговлей. В Гуслицах получили развитие иконопись, меднолитая пластика, шитье лестовок (старообрядческих четок). В 60—70-х гг. XIX в. в промышленной слободе Абрамовке функционировала подпольная старообрядческая типография крестьянина Е. П. Пискунова.

В Гуслицах был создан свой неповторимый стиль, получивший название «гуслицкого». Так, например, гуслицким литьем именуется медное литье икон и крестов, имеющих соответствующие особенности стиля поповцев (в отличие от «поморского» или «выговского» литья беспоповцев). Гуслицким письмом называется характерный стиль оформления рукописных книг, принятый в среде поповцев (в отличие от «поморского» письма беспоповцев). Этот стиль появился в XVIII в. Для местных нужд книги в подмосковных Гуслицах писали еще в XVII в., но в начале XVIII в. книги гуслицкого письма стали появляться в продаже. Особенно известны были певческие (крюковые) рукописи гуслицкой работы. «Гуслицкая» манера оформления книг сложилась к последней четверти XVIII века.

В Гуслицах также сложился своеобразный очаг производства рисованного лубка, иконописи. Гуслицкие иконописцы работали далеко за пределами родных мест. Так, например, в конце 40 – начале 50-х гг. XIX в. на Среднем Урале власти выявили свыше двух десятков гусляков, по много лет занимавшихся писанием икон в Екатеринбурге (более десяти человек), в Нижне-Тагильском, Невьянском, Верхне-Тагильском и других заводах. Их заказчиками были не только старообрядцы, но и члены господствующей церкви. Многие гуслицкие иконописцы занимались также перепиской певческих книг.

В настоящее время Гуслицы продолжают играть заметную роль в старообрядчестве. Здесь находится подавляющее большинство приходов Русской православной старообрядческой церкви (белокриницкой иерархии) в Московской области.

2.6. Стародубье

Так называлась местность, находившаяся в северной части Малороссии (в Стародубском, Новозыбковском и Суражском уездах Черниговской губернии). Здесь в XVII—XVIII столетиях были основаны посады Клинцы, Святск, Климово, Митьковка, Елеонка, Воронок, Лужки, Зыбкая (ставшая впоследствии городом Новозыбковом), населенные практически одними старообрядцами. Как и другие места традиционного расселения старообрядцев, Стародубье отличалось обилием рек, болот и непроходимыми лесами. При этом рядом была граница с Польшей и Литвой. Основателем первого поселения (1669) на р. Ревне был московский священник Кузьма. В 1670 г. здесь уже было четыре слободы: Белый Колодезь, Синий Колодезь, Шелома и Замешево. Немного позже возник посад Митьково, или Митьковка, основанный выходцами из Тульской и Калужской губерний.

После утверждения инквизиторских «Двенадцати статей» царевны Софьи полковнику стародубского полка было приказано применить их к здешним старообрядцам. Это вынудило старообрядцев уйти за литовскую границу, которая была в 15 верстах от них. Там они нашли удобное для поселения место, названное Веткой. Стародубье запустело на 20 лет. Во время вторжения шведского короля Карла XII и измены гетмана Мазепы еще остававшиеся в Стародубье старообрядцы оказали важную услугу отечеству, нападая на малые отряды шведов, отбивая у них обозы, ведя партизанскую войну. В награду за это Петр I утвердил за старообрядцами те земли, на которых они поселились. Это обстоятельство дало новую жизнь стародубским слободам, которые разрослись больше прежнего. В это время Стародубье по населенности соперничало с Веткой. К концу XVIII в. здесь уже было три мужских монастыря, главный из которых Покровский, и один женский – Казанский, в посадах было 17 церквей, 16 открытых часовен и множество домашних моленных и скитских келий.

И по сию пору существуют города и селения, где живут многочисленные потомки старообрядцев: Клинцы, Святск, Климово, Митьковка, Воронок, Лужки, Новозыбков (в настоящее время относятся к Брянской области).

2.7. Ветка

Веткой назывался остров на реке Сож, а также слобода, основанная старообрядцами в 1685 г. неподалеку от города Гомеля и получившая свое прозвание по имени острова. В дальнейшем Веткой стала называться вся эта обширная местность, населенная старообрядцами. В конце XVII в. эта местность находилась за литовским рубежом, поэтому сюда бежали старообрядцы из Стародубья, когда царевна Софья и патриарх Иоаким стали применять против них вооруженную силу. Пан Халецкий, которому принадлежал этот остров, получая с беженцев немалый оброк, стал для них надежной защитой против попыток российских властей вернуть старообрядцев для расправы. Из разных мест России на Ветку устремился поток гонимых за веру христиан. В самое короткое время старообрядцы населили 14 больших слобод. К началу XVIII в. Ветка сделалась средоточием старообрядцев-поповцев, здесь было до 40 000 жителей, появились и монастыри, мужские и женские. Усилению Ветки способствовало то, что священноинок Феодосий, прибывший сюда в 1695 г., основал церковь и в сослужении иереев Александра и Григория на древнем антимисе освятил ее во имя Покрова Богородицы. Это была первая построенная старообрядцами церковь, в которой регулярно стала совершаться литургия.

Усилия по разорению Керженца, предпринимавшиеся по поручению Петра I нижегородским архиепископом Питиримом начиная с 1706 г., превратили Ветку в признанный центр поповцев. Питирим в 1715 г. предлагал императору Петру истребить и Ветку, говоря что «велия будет в том польза, понеже бежать будет некуда», однако Петр не решился на военные операции в чужих владениях. Тем временем ветковские старообрядцы возглавили поиски архиерея для восстановления полноты иерархии в старообрядчестве, прерванной со времени мученической кончины епископа Павла Коломенского.

За некоторое время до 1730 г. они обращались с просьбой о рукоположении епископа для них к Иерусалимскому патриарху Хрисанфу. В 1730 г. ветковцы обратились к митрополиту Ясскому Антонию с просьбой поставить им епископа из их собственной среды. В Яссы был направлен кандидат – инок Павел, казначей Покровского ветковского монастыря. Прошение старообрядцев было поддержано паном Халецким и господарем молдавским. Митрополит Антоний медлил с решением дела, и в 1731 г. старообрядцы обратились к патриарху Константинопольскому Паисию II, который дал согласие при условии, чтобы поставляемый клятвенно обещал во всем следовать учению «православной церкви». Старообрядцы на это не согласились, и поиски были продолжены. Однако завершить их в то время не удалось. В 1735 г. по именному повелению императрицы Анны Иоанновны пять армейских полков под командованием полковника Я. Г. Сытина окружили слободы и увели в Россию 14 000 человек, осуществив первую так называемую выгонку Ветки. Начальствовавший тогда на Ветке священноинок Иов был сослан в Иверский валдайский монастырь, где и скончался. Погибли многие древние иконы и уникальное собрание книг Лаврентьевского монастыря.

Однако через пять лет старообрядцы вновь густо населяют Ветку, строят сначала часовню, а затем новый большой храм во имя Покрова Богородицы, который был освящен на древнем антимисе в 1757 г. при служении пяти священников и диакона. В скором времени здесь образовался и монастырь, в котором было до 1 200 иноков под началом настоятеля священноинока Михаила (Калмыка). Вторая «выгонка» Ветки последовала при императрице Екатерине II в 1764 г., когда генерал-майор Маслов угнал на поселение в Сибирь почти 20 000 жителей. Многие же из иночествующих перешли на жительство в Стародубье, куда удалось перевести по бревнышку и вновь построить ветковскую Покровскую церковь, заново освященную в 1765 году.

Устав Ветковской Церкви, ее обычаи распространились по России. Ветка дала и своеобразную школу иконного письма, в которой наследие ярославской, московской школ и царских писем сочеталось с более поздней техникой золотопробельного письма.

2.8. Иргиз

Иргиз – местность в степном левобережье Волги, вдоль реки Большой Иргиз (ныне Саратовская область), где по манифесту императрицы Екатерины II от 4 декабря 1762 г. было разрешено свободно поселяться и отправлять богослужение возвращавшимся из Польши старообрядцам (в основном выходцам с Ветки). Само переселение совершалось весьма просто: люди на границе объявляли свои имена и, взяв документ – рапорт, отправлялись в Саратовское воеводство для поселения на отведенных местах. Первоначально места здесь были глухие и дикие, сплошь покрытые лесами, где ютились не только звери, но и лихие люди, так что даже на реку за водой ходили с оружием. Колонизируя этот край, старообрядцы превратили его в житницу России, построили большие слободы, вокруг каждой из которых выросло по несколько монастырей-скитов.

Первым иргизским монастырем стал мужской так называемый Авраамиев скит, основанный иноком Авраамием в том же 1762 г. в 50 км от Вольска вверх по течению Большого Иргиза, на его левом берегу, у озера Монастырское. В 1786 г. вместо прежней часовни здесь был построен храм Воскресения Христова, после чего монастырь стал известен под названием Нижне-Воскресенского. В Воскресенском соборе хранилась складная деревянная походная церковь с семью главами, освященная в честь Иоанна Крестителя, в которой, по преданию, молились москвичи еще во время татарских нашествий. В 1795 г. здесь дополнительно был выстроен зимний храм во имя Рожества Богородицы с приделом апостола Иоанна Богослова. Нижне-Воскресенский монастырь был насильственно обращен в единоверие в 1829 г. Из числа его почти 60 насельников, воспротивившихся этому, одни были отданы в солдаты, другие сосланы в Сибирь.

Чуть позже 1762 г. на острове лесного озера Калач (в 1,5 км от Большого Иргиза и в 115 км от Вольска) возник мужской Исаакиев скит, названный по имени настоятеля священноинока Исаакия. В 1764 г. здесь была построена Покровская часовня, позже, после пристройки к ней алтаря, освященная как Введенская церковь. В 1783 г. строится второй, Успенский, храм. До страшного пожара 1798 г., уничтожившего все постройки, монастырь был известен как Верхне-Успенский. В 1799 г., в том числе и на средства, дарованные Иргизу императором Павлом, возобновляется сгоревший Введенский храм, а в 1804 г. был выстроен Преображенский собор. С тех пор монастырь именовался Верхне-Спасо-Преображенским. Верхне-Спасо-Преображенский монастырь был насильственно обращен в единоверие в 1841 году.

Пахомиев мужской скит, основанный священноиноком Пахомием и иноком Филаретом, после появления в нем в 1790 г. холодного Никольского храма с колокольней стал известен под именем Средне-Никольского монастыря. В 1798 г. строится еще и теплая Покровская церковь. При обращении монастыря в единоверие в 1837 г. сопротивление его насельников было особенно сильным, и власти использовали против них в зимнее время пожарные брандспойты. С 1843 г. этот монастырь был преобразован в женский единоверческий, куда переселили тех инокинь соседнего женского Средне-Успенского монастыря, которые отступили от старой веры.

Средне-Успенский монастырь был прежде известен как Анфисин скит, основан в 1783 г., в 1,5 км от слободы Мечетной (ныне город Пугачев) и полностью сгорел в 1815 г. После пожара инокини перебрались на новое место, в 2 км от мужского Средне-Никольского монастыря, и выстроили здесь Успенскую часовню. Маргаритин женский скит, основанный инокиней Маргаритой по благословению с Рогожского кладбища, помещался близ озера Калач, в 5 км от Верхне-Спасо-Преображенского монастыря. В 1782 г. здесь была освящена Покровская часовня, а в 1841 г. этот, получивший также название Покровского, женский монастырь был полностью уничтожен властями.

Влияние иргизских монастырей на жизнь старообрядцев-поповцев в России невозможно переоценить. Священники этих монастырей окормляли великое множество приходов даже в других губерниях. По воцарении императора Александра I зафиксирован случай, когда 12 мая 1803 г. старообрядцам села Городца Нижегородской губернии местные губернатор и архиерей разрешили приглашать к себе по необходимости священника с Иргиза. Одно лишь ограничение накладывалось на этого священника: ему запрещалось служить вне того селения, в которое он был выписан. Спустя 10 лет власти стали строже смотреть на деятельность Иргиза. В 1816 г. старообрядцы Владимирской губернии просили позволить им принять к себе иргизского священника, 9 ноября в просьбе им было отказано. Гнев правительства вызвал случай в Вольске, где 4 000 старообрядцев без формального разрешения построили храм, приняли к себе с Иргиза двух священников и диакона, которые в 1817—1818 гг. открыто служили и даже совершали торжественные крестные ходы с колокольным звоном. Сведения об этом дошли до Министерства внутренних дел, возникло следственное дело, которое чуть было не кончилось изгнанием «бегствующих» священников из самих иргизских монастырей.

В 1821 г. правительство потребовало от иргизских монастырей дать подписку, что они не будут принимать к себе «бегствующих» священников. Требуемая подписка не была дана – старообрядцы объяснили, что не могут добровольно лишиться священников, а если все-таки это случится, то они вынужденно перейдут в федосеевское или иное беспоповское согласие. В то же время они дали обязательство не принимать священников, отлучившихся от своих приходов без ведома архиерея, а принимать только уволенных, удаленных от приходов, но не запрещенных в служении. О приеме таких священников они обещали ставить в известность гражданское начальство. Правительство не согласилось с этими доводами. В 1821 г. иргизским монастырям было предписано: 1) беглым духовным лицам не дозволять ни под каким предлогом отлучаться от монастырей под опасением взыскания за бродяжничество; 2) вновь беглых священников и диаконов не принимать. Затем в изданных 26 марта 1822 г. общих правилах для начальников губерний относительно бегствующих священников была сделана первая попытка квалифицировать их действия как уголовные, но сам состав преступления еще никак не определялся. Через пять лет, 28 октября 1827 г. было сделано распоряжение, по которому к уголовно наказуемым деяниям уже был прямо отнесен переход в старообрядчество. Тем самым государственное законодательство вновь вернулось от почти либерального отношения к старообрядцам при Екатерине II ко временам драконовских «Двенадцати статей» царевны Софьи.

Поскольку в 1832 г. император Николай I отнял у иргизских насельников все права, дарованные при Екатерине II, в том числе право иметь легальных священников, которым выдавали паспорта для передвижения по всей России, именно в этих монастырях впервые появилась мысль об учреждении старообрядческого архиерейского престола за границей (эта идея была впоследствии осуществлена, когда в 1846 г. к старообрядчеству присоединился Босно-Сараевский митрополит Амвросий).

По данным 1828 г., число иноков и инокинь во всех пяти монастырях Иргиза составляло около 3 тысяч человек. При монастырях были богатые ризницы, библиотеки. Настоятели и настоятельницы избирались иноками и инокинями, затем утверждались удельной конторой (центральным ведомством, управлявшим собственностью царской фамилии, которой принадлежали земли Иргиза), а позднее – губернской казенной палатой (местный орган министерства финансов). Обладая правами и обязанностями сельских старост, настоятели представляли интересы насельников перед гражданской властью. Письменными сношениями с властями ведал настоятель Средне-Никольского монастыря. После передачи Иргиза в ведение губернского начальства был запрещен прием новых насельников, а уже жившим там было запрещено свободное передвижение по России. При таких условиях разорение монастырей на Иргизе стало неизбежным, и впоследствии все монастыри Иргиза были насильственно обращены в единоверие.

2.9. Преображенское кладбище

Известный старообрядческий писатель В. Сенатов справедливо назвал основанные в 1771 г. в Москве Преображенское и Рогожское кладбища «старообрядческими кремлями», едва не затмившими славы и блеска единого общерусского московского Кремля. Один из этих кремлей – Преображенское кладбище – «превратился в культурный, экономический и религиозный оплот… беспоповской половины старообрядчества. Благодаря отсутствию иерархии при внутренней ее „ненужности“, здесь образовалась своя иерархия, и кладбище сделалось „Сионом“, то есть для огромной народной массы приобрело такое значение, какого не имел даже исторический московский Кремль. Преображенское кладбище для старообрядцев-беспоповцев было то же, чем Иерусалим для иудеев и христиан; его главный наставник, в особенности Семен Кузьмич, пользовался в своих народных массах таким высоким авторитетом и уважением, какого не имели ни Платон, ни Филарет синодальной церкви. Его называли „патриархом“, к его воле относились как к Божией воле, его благословение превратилось в самую сущность святости»[40].

Преображенское кладбище было основано Ильей Алексеевичем Ковылиным (1731—1809) в Москве 14 сентября 1771 г. для содержания больных и погребения умерших от свирепствовавшей тогда в городе чумы беспоповцев. С XIX в. оно стало духовно-административным центром всего федосеевского согласия. Здесь проходили федосеевские соборы 1810, 1814, 1816, 1817 и последующих годов, отсюда распространялись письменные обращения «ко всем христианам», Преображенский богослужебный устав стал образцом для подражания. С духовным авторитетом росло и материальное благосостояние общины. Так как дети федосеевцев властями почитались незаконными, то обычный порядок наследования был нарушен. Не имея возможности оставлять имущество близким, федосеевские купцы передавали все нажитое в общину, которая беспроцентно (и даже иногда безвозвратно) ссужала деньги одноверцам.

В основном сохранившийся до наших дней комплекс зданий был выстроен в 1784—1811 гг. по проекту архитектора Ф. К. Соколова. По пространственному замыслу комплекс подражает Выговской пустыни, с делением на северный (мужской) и южный (женский) монастыри. По преданию, до основания Преображенского кладбища федосеевцев в Москве насчитывалось около 20 домов; после его образования к 1825 г. число их за счет присоединения местного населения возросло до 12 тысяч прихожан и 2 тысяч призреваемых. Согласно указу от 1 сентября 1771 г., в котором населению предлагалось «учредить на свой кошт карантинные дома и лазареты», И. А. Ковылин подал прошение разрешить «построить против Преображенского в земляном валу карантин для больных». Здесь была устроена застава для контроля проезжающих, построены бараки, небольшая деревянная часовня для отпевания умерших беспоповцев, отведено место для погребения. После конца эпидемии вокруг кладбища в оставшихся бараках начали проживать вдовы и сироты умерших беспоповцев. Это кладбище быстро приобрело важное значение в жизни согласия. Изменился его облик. Московский главнокомандующий А. Прозоровский доносил 25 октября 1792 г. Екатерине II: «Близ Преображенской заставы, в самом Камерколлежском валу, находится часовня, для которой вал сей заровняли, чтоб более дать место погосту. Сия часовня каменная представляет наружность церкви, около оной довольно каменного жилого строения, в котором они (беспоповцы) содержат богадельню более 1000 человек».

В 1784 г. была построена соборная часовня во имя Успения Богородицы, в 1805—1808 гг. – надвратная Крестовоздвиженская часовня на мужской половине. В 1805 г. на женском дворе строились шесть каменных корпусов с моленными: Покровской, Всемилостивого Спаса, Преображенской (над вратами), Богоявленской (и преподобного Зотика) в больничных палатах, Успенской (и Иоанна Богослова, и Николы чудотворца) и Ильинской. В 1811 г. закончено строительство Крестовоздвиженской часовни на женском дворе. Кирпич для строительства предоставил Ковылин со своих заводов. Палаты были обнесены белой кирпичной стеной с башнями по углам. Для украшения моленных были использованы иконы только древлеписанные, дораскольные. В 1802 г. Ковылин через Министерство внутренних дел приобрел идущий на слом храм Сретения в Кремле (XVI в.) вместе со старинными иконами и убранством. Старинные иконы и утварь он скупал везде, где только они сохранились, в том числе и в новообрядческих монастырях и церквах.

И. А. Ковылиным и его помощниками был выработан «Устав Богаделенного дома на Преображенском кладбище», утвержденный властями 15 мая 1809 г. По этому Уставу преображенцы освобождались от опеки Духовной консистории, сами выбирали попечителей, были полностью автономны в своей внутренней жизни. В течение 37 лет Преображенское кладбище числилось как частная собственность И. А. Ковылина. Он оберегал его, постоянно раздавая «подарки» различным мелким чинам, покупая их лояльность. Законодательство Екатерины II и Павла I не знало юридического понятия старообрядческой общины. Старообрядцам – как отдельным лицам, так и целым обществам – вменялось в обязанность лишь соблюдение общих законов и правил общего для всех благочиния. Это отдавало их в полную власть низших чиновников, которые внимательно следили за старообрядцами, истолковывая всякую мелочь как нарушение общего благочиния. Любая мелочь могла привести к разрушению кладбища. Однажды И. А. Ковылин не дал обычного подношения какому-то мелкому чину. Последовал донос о незаконных действиях на Преображенском кладбище. Дело попало на решение к императору Павлу, который распорядился закрыть кладбище и снести все постройки. Кладбище удалось спасти ценою пирога с начинкой из 10 000 золотых полуимпериалов, поднесенного московскому обер-полицмейстеру генералу Воейкову. Пирог замедлил выполнение задуманного, а последовавшая смерть императора Павла предала указ забвению.

В 1816 г. из-за выборов новых попечителей Преображенского кладбища возник сильный внутренний раздор. Образовались две партии. Дело тянулось четыре года, наконец, в него были вовлечены власти. Дошло до императора Александра I, который выразил «гневное» неудовольствие относительно раздора и некоторых сторон вероучения федосеевцев (безбрачие, немоление за царя и пр.). Это послужило умалению гражданских прав кладбища и стало началом последующих репрессий правительства по отношению уже ко всему старообрядчеству.

В 1847 г. Николай I насильственно подчинил Преображенский богаделенный дом гражданским властям (с 1853 г. – Императорскому человеколюбивому обществу). Деревянные жилые постройки и больничные палаты были частично сломаны, а оставшиеся закрыты. В марте 1854 г. у федосеевцев отобрали Успенскую соборную часовню на мужской половине и передали единоверцам, а в 1866 г. вся мужская половина была передана Никольскому единоверческому монастырю. С тех пор центром московских федосеевцев неизменно остается Крестовоздвиженская часовня на бывшей женской половине (остальные шесть моленных на женской половине отобраны в 1920-х гг.). Главных руководителей кладбища репрессировали одного за другим: настоятеля Семена Кузьмина сослали в Полтавский монастырь, наставников Георгия Гавриловича – в Вятку, Андрея Ефимовича – в Харьков, попечителей Ф. А. Гучкова – в Петрозаводск, К. Е. Егорова – в Пензу.

3 октября 1883 г. был издан закон, предоставлявший некоторые права старообрядцам в их религиозной жизни. С 15 по 18 августа 1883 г. на Преображенском кладбище состоялся съезд 180 наставников. К концу XIX в. в Москве действовало около 17 федосеевских (в основном домовых) моленных, из них на кладбище – семь (в них состояло более 200 певцов и певиц). В главной соборной моленной кладбища служба совершалась повседневно.

После дарования свободы совести в 1905 г. жизнь федосеевской общины вновь оживилась. 1 августа 1905 г. на Преображенском кладбище был слышен первый разрешенный колокольный звон. В 1912 г. состоялась закладка больничного корпуса (архитектор Л. Р. Кекушев), который вскоре был выстроен крупным подрядчиком, членом общины М. М. Малышевым за полцены (по смете цена строительства определялась в 70 000 руб.).

После 1917 г. единоверческий монастырь распался, и в 1922 г. его храмы попали в руки обновленцев. Не найдя средств на их содержание, они оставили за собой западный Никольский придел Успенского храма, а центральную его часть продали староверам поморского согласия, изгнанным из своего храма в Токмаковом переулке.

В 1934 г. НКВД арестовал наставника федосеевской общины, но перед самым своим арестом тот успел тайно благословить своего преемника. Девять лет (до 1943 г.) духовный отец федосеевской Преображенской общины действовал подпольно.

С момента основания Преображенской федосеевской общины в ней с необыкновенной точностью исполнялся богослужебный устав. Никакие упущения в совершении служб не допускались. Так же строго соблюдался и временной порядок богослужений. О всенощных бдениях здесь всегда держались понятия в самом строгом, буквальном смысле слова – это богослужение, которое продолжается всю ночь и заканчивается утром. Сообразно с этим и всенощная служба начиналась не ранее 11 вечера, а заканчивалась часов в 5 или 6 утра. Всеми признавалось, что даже знаменитые староафонские монастыри не исполняют службу с такой точностью, как старообрядцы Преображенского кладбища. Однако в 1910-х гг. стал допускаться для заказных всенощных иной порядок, а именно: начало их приходилось на восемь часов вечера. Ныне же всенощные совершаются полностью вечером.

Свою историю на Преображенском кладбище имеет и филипповское согласие. В 1940 г. Никольскую часовню, построенную в 1804—1805 гг., находящуюся в самом некрополе, передали общине московских филипповцев, которая сохранялась там до самого конца 1980-х гг. Затем богослужения закончились из-за отсутствия прихожан, часовня была заперта, а ключ в 1990 г. сдан властям. Недавно Никольская часовня была передана федосеевской общине.

Утратив к настоящему времени всякое экономическое значение, Преображенское кладбище по-прежнему продолжает играть важную роль в духовной жизни федосеевского и поморского согласий. Сегодня на Преображенском кладбище зарегистрированы три церковные общины. На территории бывшего «женского двора» находится община федосеевского согласия, а на территории бывшего «мужского двора» – община Древлеправославной Поморской церкви и община Московской Патриархии, которые молятся в бывшей соборной Успенской часовне, разделенной на две части. С середины 1990-х гг. властями было начато поэтапное возвращение некоторых построек федосеевской общине.

2.10. Рогожское кладбище

Одновременно с Преображенским было основано в Москве Рогожское кладбище. Как и Преображенское кладбище, эта земля также была отведена для погребения умерших во время чумы 1771 г. московских старообрядцев, но только приемлющих священство, когда были закрыты прежние места старообрядческих погребений. Новое место представляло собой поле, находившееся справа от Владимирской дороги. С тех пор за Рогожской заставой стали хоронить священников, попечителей и прихожан московских старообрядческих общин поповцев. С разрешения императрицы Екатерины II здесь были выстроены один за другим два старообрядческих храма (летний и зимний), богаделенный дом, и постепенно образовался целый поселок, огороженный высоким забором. Население его составляли старообрядцы, приемлющие священство, среди которых было немало богатых промышленников и купцов. Богослужение в рогожских храмах совершалось священниками, перешедшими в старообрядчество из господствующей церкви.

В царствования Екатерины II и Александра I власти проявляли равнодушие к религиозной жизни старообрядчества. До 1823 г. в некоторых правительственных учреждениях (в московской духовной консистории, канцеляриях Министерства внутренних дел и московского генерал-губернатора) не было официальных сведений о Рогожском кладбище, существовавшем уже полстолетия, хотя о нем, разумеется, всем было известно.

Со времени восшествия на престол Николая I для старообрядцев вновь наступили тяжелые времена. В ноябре 1827 г. императорским указом было строго воспрещено принимать для службы в храм Рогожского кладбища новых священников, а с 1834 г. священникам из других мест было запрещено не только служить, но даже появляться на Рогожском кладбище. Этими и многими другими запрещениями (переезжать с места на место, ремонтировать храмовые постройки и пр.) правительство стремилось к полной ликвидации старообрядчества. Репрессии побудили старообрядцев искать возможность учредить архиерейскую кафедру за границей. Большую часть расходов по поискам святителя взяли на себя прихожане Рогожского кладбища купцы Рахмановы. После учреждения в 1846 г. белокриницкой иерархии преемник митрополита Амвросия, митрополит Кирилл, поставил в 1853 г. во Владимир архиепископа Антония, который впоследствии стал первым архиепископом Московским и всея России и с 1862 г. имел резиденцию на Рогожском кладбище.

К старообрядческой иерархии русское правительство отнеслось крайне враждебно. Гонения на старообрядчество, в частности правительственное распоряжение, по которому старообрядцам с 1855 г. запрещалось записываться в купеческое сословие (что влекло за собой выполнение рекрутчины и лишение сословных привилегий), вынуждали некоторых старообрядцев изменять старой вере и переходить в единоверие.

В 1854 г. в единоверие перешел кладбищенский священник Петр Русанов. В скором времени за ним последовали некоторые из прихожан во главе с Сапелкиным, Аласиным и другими. Воспользовавшись этим, власти насильно, «без всякой церемонии» отобрали у старообрядцев Никольский храм, а 23 сентября 1855 г. митрополит Московский Филарет (Дроздов) «освятил» его как единоверческую церковь под тем предлогом, что отступники якобы имеют право на часть кладбища. Отступившие в единоверие слали донос за доносом о том, что на кладбище водворились и тайно служат попы «австрийского поставления». По настоянию Филарета казенный смотритель кладбища совсем запретил старообрядцам совершать в часовнях богослужение. Хотя это запрещение было вскоре отменено, 7 июля 1856 г., из-за домогательств Филарета, правительство запечатало алтари летнего и зимнего храмов Рогожского кладбища. Никакие хлопоты старообрядцев не помогали. Более того, и после официального удостоверения ложности доносов особой комиссией в 1880 г. алтари по настоянию обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева оставались запечатанными. Они были распечатаны лишь после императорского указа от 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости».

В честь этого события, пришедшегося на празднование Пасхи, старообрядческое духовенство и прихожане со всей России до сих пор ежегодно совершают крестный ход в Неделю святых Жен-мироносиц (второе воскресенье после Пасхи). В память распечатания алтарей в 1912—1913 гг. была воздвигнута и одна из красивейших московских колоколен с храмом во имя Воскресения Христова.

Первая архиерейская служба, которую совершил вернувшийся из ссылки архиепископ Московский Иоанн (Картушин), прошла лишь через полгода – 22 октября 1905 г. Первый разрешенный колокольный звон на Рогожском был слышен 27 июля 1905 г. В это время вокруг храмов началось активное строительство. Ф. Е. Морозова в память о своем сыне Сергее Ивановиче построила трехэтажное здание для больницы, которое использовалось и как дом причта Рогожских храмов. В нем же, на верхнем этаже, помещались келия и покои архиепископа Иоанна. Было построено и еще несколько каменных жилых зданий, а к 1911 г. – здание для Московского старообрядческого института.

Ныне большинство исторических зданий старообрядческого поселка разрушено, в руинах стоит упоминавшееся строение Ф. Е. Морозовой, храм во имя Рожества Христова используется под склад мастерских музеев Московского Кремля и требует реставрации, сохранившиеся дома нуждаются в капитальном ремонте. Здание, где сейчас расположена Митрополия Русской православной старообрядческой церкви, в 1910-х гг. именовалось «гробница при храмах Рогожского кладбища», или попросту «мертвецкая часовня». Оно было перестроено в 1952 г., но до сих пор сохраняет признаки погребальной часовни.

В 1995 г. правительство Москвы приняло решение о создании архитектурного заповедника на месте Рогожского кладбища и о поэтапной передаче исторических владений в пользование Русской православной старообрядческой церкви.

2.11. Малоохтинское кладбище

Малоохтинское кладбище – один из старейших некрополей в Петербурге – принадлежало старообрядцам поморского согласия. Оно было основано еще в 1760 г. (по некоторым данным, даже в 1740) в Охтинской верхней слободе. Тогда же при кладбище возник молитвенный храм во имя Св. пророка Илии. Появление кладбища именно здесь было связано, во-первых, с удаленностью Охты от города, а, во-вторых, с тем, что среди живших здесь в XVIII в. плотников, потомков олончан и архангелогородцев, было много старообрядцев. В 1768 г. Екатерина II издала указ, который давал Малоохтинскому старообрядческому кладбищу официальный статус.

Как отмечают исследователи, «вплоть до начала XX в. кладбища играли огромную роль в жизни старообрядческих общин. Это было связано с тем, что до 1883 г. им было запрещено строить церкви. Большинство существовавших молелен, появившихся главным образом при Екатерине II, возникли явочным порядком и в любой момент могли быть закрыты. Между тем прямого запрета на устройство кладбищ не существовало. В результате у старообрядцев именно кладбища (прежде всего Преображенское и Рогожское в Москве) стали конфессиональными центрами. При них основываются молитвенные дома и целые скиты-монастыри, богадельни, столовые, другие благотворительные учреждения, книгописные и иконописные мастерские. Вместе с тем заупокойный обряд и кладбищенское благолепие были для старообрядцев принципиально важны. С кладбищем была связана и мирская сторона жизни старообрядческих общин. Сюда стекалась коммерческая информация со всех концов России, здесь предприниматель-старообрядец всегда мог найти себе приказчиков и рабочих из среды единоверцев или получить кредит из кладбищенского капитала»[41].

Малоохтинское кладбище в XIX в. играло значительную роль в жизни петербургских поморцев. Еще в 1792 г. на деньги купца М. И. Ундозерова на кладбище была построена каменная моленная с высоким куполом и колокольней, в 1802 и 1809 гг. прирезаны дополнительные участки, появилась богадельня, а позже и больница. В 1820-е гг. при кладбище без видов на жительство жило около 150 человек, в том числе управляющий, казначей, два приказчика, три повара, три дворника, староста, четыре псаломщика и до двадцати певчих. При моленной на кладбище жил известный публицист и историк старообрядчества Платон Львович Светозаров (псевдоним – Павел Любопытный) (1772—1848), составивший «Трогательный, важный, истины и благочестия исполненный Исторический словарь 86 отменных и важных мужей староверческих церквей» и «Важный и занимательный, духом истины и благочестием озаренный… каталог, или библиотеку писателей староверческой церкви».

Соседями поморцев по Малоохтинскому кладбищу были федосеевцы, которые еще с 1762 г. владели его частью и имели здесь свою моленную и богадельню. Поскольку федосеевцы были достаточно радикальным согласием и считали светскую власть порождением антихриста, не молились за царя, отвергали брак, не допускали контактов с приверженцами господствующей церкви, то с началом очередных николаевских гонений 1840-х гг. они пали их первыми жертвами. Соседство поморцев с федосеевцами послужило непосредственным поводом к закрытию Малоохтинского кладбища. В 1850 г. обе моленные были запечатаны, а два года спустя власти запретили старообрядцам хоронить на кладбище. Призреваемых в охтинских богадельнях перевели в богадельни Волковского клабдища, оказавшегося единственным действующим старообрядческим кладбищем Петербурга.

Малоохтинское кладбище 12 лет стояло беспризорным. В 1864 году по личному прошению императору там было позволено похоронить ревностного поморца Д. А. Куликова, а в 1865 году кладбище вернули в управление старообрядцам. Трудами назначенных попечителей А. П. Орловского, А. Д. Пиккиева, В. И. Миронова и И. П. Михайлова при участии многих староверов оно быстро было приведено в прежний благоустроенный вид. Однако богадельни не вернули, и тогда один из попечителей кладбища И. П. Михайлов купил вблизи от утраченного храма участок земли, построил каменный двухэтажный дом со службами и учредил в нем бесплатный лечебный пункт, а в 1873 году преобразовал его в богадельню для староверов с надлежащим уставом и устроил при ней благолепную моленную во имя Св. Илии Пророка.

Моленная при богадельне И. П. Михайлова (будучи фактически поморско-федосеевской) просуществовала до 1919 года, когда советской властью все дома призрения были «национализированы». Прекрасный иконостас моленной удалось тогда перенести в поморский храм Знамения на Тверской улице, д. 8, где для него была специально оборудована отдельная моленная на втором этаже, и он сохранялся там до закрытия храма в 1933 году.

На несколько лет позже Малоохтинского кладбища (в 1768 г.) возник второй центр петербургских поморцев – молитвенный дом с подворьем и школой на Моховой улице, основателем которого был купец Иван Феоктистович Долгов (1734—1799). Он дал деньги на строительство моленной, освященной в честь Знамения Богородицы, и приобрел для нее редкие иконы и книги. Долговы поддерживали тесную связь с Выговской обителью вплоть до ее разорения, поддерживали обитель материально, некоторые из их рода были и погребены на Выге. В Долговской моленной поддерживался поморский порядок богослужения. По духовному завещанию И. Ф. Долгова, написанному в 1798 году, все его владения на Моховой улице перешли в полную собственность Выголексинского общежительства и таким образом в Петербурге образовалось единственное на всю Россию подворье Выголексинской киновии с храмом Знамения Пресвятой Богородицы. Канцелярия генерал-губернатора составила в 1818 году план владений киновии на Моховой улице и выдала его Подворью. В 1803 году из Выголексинской киновии на петербургское подворье прибыл со «ставленой грамотой», подписанной киновиархом Андреем Дементьевичем, известный деятель староверия Феодор Петрович Бабушкин. Отец Феодор Петрович управлял подворьем 26 лет и, отбыв в 1829 году в киновию, был избран там в 1830 году киновиархом. Он любил церковное благолепие и много трудился над украшением храма. При нем был возведен купол и устроен звон. В сороковых годах гражданская власть, получив клеветнический донос, образовала для осмотра «Долговского храма комиссию, в состав которой вошли два священника господствующей церкви. В акте осмотра храма этой комиссией значится, что не только не найдено ничего богохульственного, но наоборот признано, что такого церковного благолепия нет ни в одной из петербургских церквей.

1836 и 1837 гг. были особенно тревожны и горестны как для киновии, так и для староверия в целом. На Выгу начались притеснения, а в Петербурге повелением Николая I духовное завещание И. Ф. Долгова было объявлено не имеющим силы, и все имущество завещателя должно было перейти от киновии к «наследникам по закону», т. е. к родственникам. Суд в 1839 году признал единственной наследницей внучку сестры И. Ф. Долгова – Наталию Кузьминичну Галашевскую, которая душой и сердцем была предана киновии, часто бывала на Лексе, много занималась там благотворительной деятельностью и подолгу проживала. В 1841 году Галашевская нотариальным актом продала дом подворья (наб. Фонтанки, 24) прихожанину храма, купцу Дмитрию Назаровичу Пиккиеву. Несмотря на смену юридических владельцев, богослужения продолжались здесь непрерывно. Долговская моленная оставалась главной моленной города, вмещая по большим праздникам до 500 человек.

Однако в 1854 году в храм нагрянула полиция и под предлогом того, что производится незаконный ремонт, опечатала его, а вскоре затем все иконы, книги и утварь были вывезены и сложены в подвале Александро-Невской Лавры. При закрытии было изъято пятьсот четыре (!) иконы старинного письма в серебряных, украшенных драгоценными камнями, окладах. Когда примерно через год Д. Н. Пиккиеву удалось доказать, что все имущество закрытого храма принадлежит ему лично, оно было ему возвращено, но очень многого, самого ценного не досчитались. Все уцелевшее было устроено в небольшом высоком помещении рядом с бывшим храмом, и владельцу разрешено было иметь тут домашнюю моленную для своей семьи и родственников.

К сожалению, охладевшие к старой вере внуки Д. Н. Пиккиева по его кончине почувствовали себя собственниками принадлежавшего общине здания, и общественное управление, еще продолжавшее сохраняться, стало все труднее и труднее осуществлять, а под конец – и вовсе невозможно.

2.12. Волково кладбище

Волково кладбище в Санкт-Петербурге послужило местом упокоения многих столичных староверов-беспоповцев. Волковская богадельня возникла в 1777 году по почину старообрядцев федосеевского согласия, получивших на Черной речке вблизи кладбища господствующей церкви место для погребения. Уполномоченные петербургских федосеевцев – купцы Дмитрий Воробьев и Петр Волков – основали в этом году кладбище и построили деревянный молитвенный дом. В 1784 году на средства, собранные путем пожертвований, старообрядцы возвели каменный молитвенный дом и при нем каменное здание под богадельню для призрения престарелых и увечных старообрядцев. В 1807 году, с разрешения правительства, кладбище было расширено и были сооружены каменные здания для призрения лиц женского пола. Так постепенно, на добровольные пожертвования создавалась Волковская богадельня. Управлялась она самими старообрядцами через выбранных ими лиц. Самоуправление существовало с 1777 по 1847 год.

В 1847 году мужская богадельня вместе с моленной была отобрана властями, а женская осталась у федосеевцев, хотя и была обращена в обыкновенную городскую богадельню и в нее допущен был, вместе со старообрядцами, прием на призрение и лиц, принадлежавших к господствующей церкви. Тогда же одна из молелен была обращена в синодальную церковь. Несмотря на такие ограничения в своих правах, старообрядцы не переставали жертвовать на содержание и обновление богадельни, и Волково кладбище продолжало оставаться главным духовным центром федосеевцев во всем Северо-Западном крае. В 1866 году купцы старообрядцы Владимир Долгов, Ефим и Федор Егорьевы и Василий Глотов, с высочайшего разрешения, возвели на свой счет в одном из зданий богадельни третий этаж с куполом. Эта постройка значительно увеличила количество кроватей для призреваемых и была названа «Александровским отделением». Весь этот период удавалось сохранить часть богадельни под фактическим надзором староверцев, а также сохранялась и моленная при богадельне.

Сама моленная, именовавшаяся «собором», размещалась на первом этаже и имела четырехъярусный иконостас из красного дерева с древними образами в серебряных ризах. Всенощная в храме длилась с 10 вечера до 6 утра. В хоре пели «белички» – женщины, давшие обет безбрачия. На втором этаже молились другие беспоповцы.

В 1907 году старообрядцы федосеевского согласия организовались в общину, которая была зарегистрирована 8 февраля Санкт-Петербургским Губернским Правлением. В доме №3 по набережной реки Волковки в 1917—1934 гг. действовали мужская Успенская и женская Спасо-Преображенская моленные (после 1929 г. осталась одна общая) петроградских федосеевцев. До самого 1917 г. федосеевцы пытались вернуть контроль над богадельней, но безуспешно. Община существовала до 1934 г. Неподалеку от Волкова кладбища, в несохранившемся доме №19 по Волковской улице, до мая 1936 года молились и ленинградские староверы филипповского согласия.

2.13. Рыбацкое

Наряду с продолжавшими свою деятельность прежними духовными центрами старообрядчества (Преображенское и Рогожское кладбища в Москве, Гребенщиковская община в Риге, Вильнюсская община) во второй половине XX в. появляется еще один крупный духовный центр в Ленинграде (с 1991 г. – Санкт-Петербург) – Рыбацкое. Название этого петербургского района известно староверам не только в России и в «ближнем зарубежье», но и за океаном – в далекой Америке. Здесь в 1961 г. вынуждены были обосноваться ленинградские староверы-поморцы, изгнанные властями из своей моленной, находившейся в центре города на Коломенской улице, 12. Рыбацкое находилось тогда за чертой города и лишь в 1963 г. стало одним из его районов.

Староверы жили в Рыбацком еще с петровских времен, но лишь во второй половине XX в. здесь появляется крупный духовный центр. В конце 80-х – начале 90-х годов XX в. в Рыбацком усилиями общины было построено здание духовно-благотворительного центра «Невская Обитель». В здании «Невской Обители» расположились: малый храм, трапезная, крестильня, кельи для служения треб, оранжерея, столярная мастерская, подсобные помещения. Здесь работают воскресная школа, курсы по подготовке церковных служащих, библиотека, архив, издательство церковного календаря, проводятся ежегодные слеты молодежи. С 2000 г. при «Невской Обители» стали функционировать духовные курсы для обучения церковных служителей.

В 1993 г. мэрией Санкт-Петербурга Невской старообрядческой поморской общине было передано здание бывшей федосеевской моленной (Коломенская ул., 12), а в 2004 г. – здание бывшего поморского Знаменского храма (Тверская ул., 8), который к 2007 году был практически полностью восстановлен. В настоящее время община объединяет все беспоповские согласия северной столицы, являясь одной из крупнейших старообрядческих общин в стране.

В мае 2006 года в храме Знамения в Рыбацком, принадлежащем Невской поморской старообрядческой общине, прошел Третий Всероссийский Собор Древлеправославной Поморской Церкви, в работе которого приняли участие 153 человека. Среди участников Собора были как полномочные представители от 72 российских общин, так и представители зарубежных центров Древлеправославной Поморской Церкви (Литвы, Латвии, Беларуси, Украины и Казахстана).

2.14. Громовское кладбище

Петербургское Громовское кладбище до революции 1917 г. являлось главным центром петербургских старообрядцев-поповцев белокриницкого согласия. Как отмечает словарь «Старообрядчество», «ранее в городском бытовом обиходе слово „громовский“ (громовские старообрядцы, громовская богадельня и т.п.) означало примерно то же, что и „рогожский“ для Москвы, т.е. принадлежность к белокриницкому согласию, а также масштабность и величие»[42]. Официально кладбище было основано в 1835 г. «по прошению попечителей старообрядческого общества здешних купцов Сергея Громова и Никиты Дрябина» и примыкало с юга к ныне уничтоженному Митрофаньевскому кладбищу господствующей церкви. После закрытия Королёвской моленной удалось получить разрешение на строительство на кладбище деревянной Успенской церкви вместимостью до 150 человек (1844). В 1862—1867 гг. площадь кладбища была расширена и выстроено два деревянных дома для священников, певчих, богадельни, пекарни и гостиницы. Улица, ведущая от кладбища к Московским воротам, получила тогда же название Старообрядческой. В 1896—1899 гг. на средства, завещанные П. И. Чубыкиным, у Московских ворот строится здание Чубыкинской богадельни (ныне – Московский проспект, 108), где в ноябре 1905 г. был освящен приписанный к кладбищу храм Св. Петра Митрополита.

С 1904 года Громовское кладбище являлось официальной резиденцией старообрядческих епископов Петроградских и Тверских. Здесь же помещалось благотворительное епархиальное братство, библиотека имени епископа Виталия, начальная школа и училище певчих. Епархиальные съезды с 1910-х гг. стали проходить в помещении Чубыкинской богадельни (отобрана у старообрядцев в 1922 г.). В 1912 г. община кладбища открыла свой свечной заводик. В тот же год начато сооружение каменного Покровского храма на 2 000 человек (его проект в неорусском стиле выполнил архитектор-старообрядец Н. Г. Мартьянов). 14 июля 1913 г., отслужив литургию, епископ Геронтий (Лакомкин) совершил молебен с водосвятием и окропил крест, тогда же поднятый на колокольню. 17 ноября, также в торжественной обстановке, были подняты колокола (строителем колокольни и жертвователем колоколов был Н. Я. Головин). В декабре 1914 г. епископ Геронтий освятил придел во имя апостола Иякова под колокольней, а 4 января 1915 г. был освящен главный престол храма. Деревянную Успенскую церковь стали использовать лишь для панихид. Обширный и очень красивый Покровский храм, который часто воспроизводился на дореволюционных открытках, был взят на учет обществом «Старый Петербург», но в 1933 г. его закрыли по приказу властей и вскоре взорвали. Успенская церковь была снесена в 1920-х гг. Община перебралась во вновь открытую деревянную Сретенскую церковь на Волковом кладбище (с 1801 по 1927 г. единоверческую, после чего закрытую), которую переосвятили как Покровскую. Вскоре и ее отобрали, а иконы с самим иконостасом покололи на дрова. В память об этом Покровском храме был освящен и престол бывшей Александро-Невской церкви военного Преображенского кладбища (ныне – Кладбище Памяти жертв 9 января, проспект Александровской фермы, 20), которую восстановили в 1985 г. прихожане Русской Православной Старообрядческой Церкви. В 2002 г. была зарегистрирована Громовская старообрядческая община Санкт-Петербурга, которая в настоящее время занимается восстановлением Громовского кладбища, а также архивно-изыскательскими работами по истории петербургского старообрядчества.

2.15. Рижская Гребенщиковская община

Рижская Гребенщиковская старообрядческая община в настоящее время является крупнейшей в мире общиной с самым большим храмом Древлеправославной Поморской Церкви. Она ведет свое начало от федосеевского храма, основанного в предместье Риги – Московском форштадте. Появление старообрядцев в Латвии было вызвано жестокими репрессиями против противников церковной реформы патриарха Никона, а также обострением социальных противоречий в Русском государстве в середине XVII века. Эти события привели к массовому бегству противников реформы на окраины государства и за границу, в том числе на территорию Латвии, что стимулировалось также и сложившимися здесь условиями – значительная часть Латвии была сильно опустошена в результате русско-польско-шведской войны и свирепствовавшей здесь эпидемии чумы. В результате резко сократилась численность населения, многие земли были заброшены и превратились в пустоши. В этих условиях местные помещики были крайне заинтересованы в притоке крестьян из-за рубежа, предоставляя им различные льготы. Переселение поощрялось не только местными землевладельцами, но и на государственном уровне. В результате уже в 1660 г. на территории Латвии, в герцогстве Курляндском, появились первые организованные группы старообрядцев, а в деревне Лигинишки, «от града Динабурга сущи яко три поприща», был построен первый храм «древлеправославного христианства».

Со временем образовалась община и в Риге. Обиходное название общине было дано по имени крупнейшего жертвователя на благоустройство храма – купца Алексея Петровича Гребенщикова. Первым настоятелем храма был отец Феодор Саманский, освятивший храм в 1760 г. в честь Успения Богородицы. После 1812 г. был зарегистрирован устав Рижской старообрядческой богадельни, составленный по типу устава общины московского Преображенского кладбища. Наличие богадельни в годы постоянных гонений помогало избежать неизбежного закрытия.

В XIX в. община неоднократно подвергалась гонениям со стороны властей, но Гребенщиковская моленная оставалась единственной в Риге, которую им не удалось закрыть. В первой четверти XIX века старообрядчество в Риге получило еще большее развитие, а рижская община стала одной из крупнейших и авторитетнейших в государстве. Многие зажиточные старообрядцы в Риге становились владельцами земельных участков и недвижимости и жертвовали, а также часто завещали значительные суммы денег и имущество в пользу общины. Это дало возможность со временем построить при храме помещения для богадельни, приюта для сирот, больницы (бедным лекарства выдавались бесплатно), школы. Говоря об этом времени, известный русский писатель Н. С. Лесков, детально изучавший положение старообрядцев по заданию Министерства народного образования, писал: «Крепость и процветание рижской старообрядческой общины, имеющей свои больницы, заводы, мызы и школы, когда их и помину уже не было в Москве, удивляло всех».

Во второй половине XIX в. рижские федосеевцы (небрачные беспоповцы) приняли брак, сохранив прочие особенности старопоморского богослужения и наонное пение – наиболее древний вид знаменного пения. Нынешнее здание богадельни с храмом было освящено в октябре 1896 г. В храм вмещается до 5 000 человек. После манифеста 1905 г. о веротерпимости к храму пристроили высокую колокольню с позолоченным куполом (архитектор А. Р. Шмеллинг). Успенский храм Гребенщиковской общины занимал особое положение среди староверов Латвии. Сюда на клирос в качестве певчих приезжали учиться на стажировку не только из Латвии, но и из Литвы, и из России. К тому времени была собрана уникальная книжница (библиотека) общины, где наряду с собранием раритетов древлеправославных рукописных и первопечатных книг собраны книги по истории церкви, всеобщей истории, старообрядческой полемике. Среди редких книг, хранящихся в книжнице Гребенщиковской общины, – первопечатный «Апостол» Ивана Федорова 1564 г. и Острожская Библия 1581 г. Большое число книг было передано в 1970-е гг. советом общины в Библиотеку Академии наук СССР («Древнерусская летопись» XVI в., «Сложник святых отец» XV в., «Сборник сочинений прп. Максима Грека» XVI в.).

С 30-х гг. XX в. и по 1995 г. при Рижской Гребенщиковской общине издавался Старообрядческий Церковный календарь, который распространялся по всей стране и за рубежом. В довоенное время выходило также несколько религиозно-просветительских журналов, действовали различные кружки (певческий, иконописный, культурно-исторический и т. п.).

В настоящее время Гребенщиковский храм обладает громадным – около 1,5 тысяч – собранием древнерусских и старообрядческих икон. Среди них есть особо редкие по содержанию и по художественному письму иконы XVI века «Всяко дыхание да хвалит Господа», «Семь Вселенских Соборов», «Варлаам Хутынский с житием» и другие.

После получения Латвией независимости в конце XX в. Гребенщиковской общине были возвращены права собственности на десятки гектаров городской земли и несколько строений, в том числе жилых домов, принадлежавших ей до прихода советской власти. Это позволяет материально поддерживать церковную деятельность, несмотря на то, что многие здания возвращены далеко не в лучшем состоянии.

2.16. Гудишская обитель

Гудишская обитель явилась одним из старейших духовных центров старообрядцев—беспоповцев в Прибалтике. Она была основана в 1728 году в деревне Гудишки (Браславский повет Виленского воеводства в Великом княжестве Литовском) настоятелем Евстратием Васильевым, сыном известного Феодосия Васильева, на берегу живописного озера. В начале XVIII века Гудишки представляли собой арендуемое имение, состоявшее из семи деревень. Население состояло в основном из литовских крестьян. Имение принадлежало браславскому казначею Кшиштофу Карлу Бутлеру и Светославе Волоновской.

Обитель была сравнительно небольшой. Ее внутренняя жизнь и устав соответствовали тем же, что существовали и ранее – в обителях Феодосия Васильева и позже на Ряпиной мызе. Евстрат Васильев «с братией» построили себе жилища, которые староверы называли «обителью общего жития». «Условия жизни федосеевцев были довольно хорошие, так как и местные дворяне в лице управляющих имением католиков если и не покровительствовали, то благосклонно и терпимо относились к ним. В обители был построен молитвенный дом, где совершали „церковные службы“, существовал причт; была сооружена пекарня, где проходили „пекарнюю службу“. Со временем „содержателей древлего благочестия“ прибыло»[43].

В 1740-х – первой половине 1750-х годов Гудишки стали важным духовным центром федосеевцев в Речи Посполитой. Здесь проходили регулярные богослужения, духовные отцы освящали новые староверческие храмы, обучались будущие наставники и певчие для нужд расположенных в округе и более отдаленных федосеевских общин. Пастырство и проповеди федосеевских наставников распространялись не только на староверов, но и на так называемых внешних, т. е. никониан, и не только в Гудишках, но и широко за их пределами. «Гудишкские наставники много потрудились в деле распространения федосеевства в Речи Посполитой, путешествуя по местам проживания всех прибывавших русских эмигрантов»[44]. Они поддерживали тесные церковные и дружественные связи со своими единоверцами в Курляндии, Инфлянтах, а также в России: в Москве, Ярославле и Стародубье.

Деятельность Гудишкской обители была прервана в 1755—1758 годах. Во время Семилетней войны, когда русская армия по Литве передвигалась к прусской границе, главнокомандующий армией граф Захар Чернышев случайно заехал в «польскую федосеевскую обитель» (1757). Погостив у старообрядцев, граф будто бы заметил следующее: «Удивляюсь я много как вас Бог от проходящих наших войск здесь хранит? Они ведь не уснут, ежели зла не сотворят; при том же скажу вам и то, что теперь по моему приказу никто вас не обидит: однако когда будем, даст Бог с победою возвращаться назад, тогда уже вам, други мои, здесь не усидеть». Граф оставил федосеевцам двух солдат для охраны, пока не пройдут войска. Посовещавшись, обительские отцы решили оставить свое общежитие и искать более безопасное место для жительства. Разделив имущество, они побрели в разные стороны, кому «куда сложилось». После разорения Гудишской обители часть бежавших оттуда старообрядцев перебралась в посад Злынка Черниговской губернии, где была устроена Покровско-Норская женская обитель, просуществовавшая до гонений Николая I, а другие открыли новую обитель в деревне Дегути.

2.17. Дегуцкая обитель

Новый духовный руководящий центр беспоповцев в Литве был создан в деревне Дегути (Дегучай) в 1755 г. Дегуцкая община быстро разрасталась. В 1778 г. в Дегути из Курляндии переселился состоятельный купец Тит Антонович Танаев. При его содействии уже на следующий год в Дегутях был построен староверческий храм, а в 1782 г. – устроено кладбище. Численность верующих выросла от нескольких сотен до пятисот и более прихожан. В 1793 (1794) г. в Дегутях был построен второй храм, более вместительный, а в 1799 г. стараниями Т. А. Танаева – «соборная большая моленна» во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Сам Танаев был избран духовным наставником.

В книге И. Прозорова «История старообрядчества» помещено описание обители: «Скит же во времена своего расцвета был довольно обширный. Посредине стояла моленная с особой колокольней. Дальше шли здания, где помещался приют для бедных престарелых мужчин и женщин, гостиница для приезжих, кельи, службы и прочее. Обширные земельные угодья окружали скит, а к нему прилегал обширный сад с парком. К храмовому празднику на Покров Пресвятой Богородицы (1 октября) съезжались тысячи богомольцев и прибывало много наставников. В это время происходили соборы и духовные суды. Моленная была очень богата: древние иконы, редкие старинные книги, богатая утварь. В ризнице хранилась древняя священническая риза начала XVII века»[45]. Местные староверы поддерживали связи с беспоповцами Москвы, Петербурга, Стародубья, другими общинами Виленской, Курляндской и Лифляндской губерний. В 1823 г. здесь состоялся первый съезд наставников Прибалтики.

Дегуцкая обитель процветала до царствования Николая I, когда начались новые гонения на староверов. В 1837 г. иерей Иван Лукьянов начал «творить дегуцким староверам увещание», т. е. склонять их к переходу в господствующую церковь. Увещания продолжались до февраля 1838 г. В марте 1840 г. местные власти вместе с иереем Лукьяновым запечатали Дегуцкий храм, но староверы продолжали тайно молиться в нем. В 1842 г. дегуцкий наставник Тит Васильевич Танаев был вызван вместе с прихожанами на «увещание», которое проводил от имени господствующей церкви литовско-виленский архиепископ Иосиф совместно с архимандритом Свято-Духова монастыря Платоном, пятью попами и двумястами вооруженными солдатами. «Увещание» осталось без последствий. В 1844—1845 гг. обитель была разорена царской властью, а собрание редких древних икон и книг отправлено даугавпилским единоверцам. В декабре 1851 г. Дегуцкая обитель была окончательно ликвидирована, а ранее запечатанный храм передан господствующей церкви. История обители отражена в «Дегуцком летописце» – сочинении по истории беспоповцев, доведенном до середины XIX в.

2.18. Вильнюсская (Виленская) община

Община была основана в 1830 г. (по другим данным – в 1825) и является одной из самых крупных поморских общин в балтийских странах и Польше. Первоначально моленная была сооружена в 1830 г. и занимала отдельную половину деревянного дома на кладбищенской земле, ранее приобретенной и подаренной общине старообрядческими купцами Андобургским и А. Я. Новиковым. Во второй половине дома находилась квартира духовного отца. На прошение о разрешении строительства старообрядческого храма, поданное в 1825 г., местные власти ответили отказом.

В 1830-х гг. Виленская община насчитывала более 250 прихожан (около 45 семейств). На протяжении XIX в. община постепенно росла. В 1880-х гг. она насчитывала уже до 3,5 тысяч прихожан и включала жителей города, а также 4 станов Виленского уезда. 1 июня 1882 г. Виленская городская управа разрешила построить каменную богадельню при общине. Строительство началось, но новый виленский губернатор приостановил работы, так как выяснилось, что старообрядцы намерены устроить здесь «тайную молельню». Спустя год после выхода нового указа Сената (май 1883), предоставившего староверам некоторые права по отправлению духовных треб, было получено разрешение местных властей на перенесение молельни из старого здания в новое здание богадельни. На щедрые пожертвования руководителя общины Г. С. Ломоносова к 1886 г. было построено одноэтажное каменное здание богадельни для престарелых и больных прихожан.

В 1900 г. удалось получить разрешение властей на перестройку каменного здания богадельни в храм, куда планировалось перенести его из деревянной моленной. 14 октября 1901 г., в день храмового праздника Покрова Пресвятыя Богородицы, состоялось торжественное освящение нового храма с великолепным внутренним убранством и иконостасом и перенесение Евангелия и икон из старого. Наряду с иконами старинного письма были новые, написанные по заказу местным иконописцем Ф. Романовым. Тогда же, 14—16 октября, в храме состоялся первый местный съезд духовных наставников под председательством тульского наставника Д. В. Батова, саратовского начетчика Т. А. Худошина и попечителя общины А. М. Пимонова.

В начале XX в. Вильнюсская община становится крупным центром поморского староверия. Манифест о веротерпимости (1905) и Указ о старообрядческих общинах (1906) коренным образом изменили положение староверов России. Оживилась духовная и общественная деятельность Виленской общины. В 1906 г. храм окончательно обрел внешний вид церкви. С возведенной заново колокольни разнесся торжественный благовест. 25—27 января 1906 г. состоялся Съезд старообрядцев Северо-Западного, Привислинского и Прибалтийского краев и других городов Российской империи под председательством А. М. Пимонова, в котором участвовало 378 человек. 1920—1939 гг. явились для жизни Виленской общины наиболее благополучными за всю ее историю. В 1928 г. при виленском храме организован хор певчих под управлением П. М. Антонова, разделенный по клиросам на мужской и женский. В 1929 г. община пригласила иконописца И. И. Михайлова, проработавшего в общине долгие годы и украсившего до 1940 г. иконостас, притвор виленского храма. В 1930 г. при общине был создан Дамский благотворительный комитет; с 3 июля по 9 августа 1930 г. прошли Первые педагогические курсы по подготовке старообрядческих вероучителей, обучающих детей старообрядцев Закону Божию в правительственных школах (руководитель Б. Пимонов; Вторые состоялись в июле 1932 г., Третьи – в 1936 г.). В 1930—1931 гг. один из церковных домов переустроен под приют-богадельню для беднейших прихожан (рассчитан на 20 человек; крупное пожертвование семьи А. Пимонова), также открыта столовая для нуждающихся прихожан. В 1932 г. при общине была создана библиотека-читальня, имевшая тогда 226 книг, с февраля 1933 г. – действовал Кружок старообрядческой молодёжи. 13—15 сентября 1938 г. в общине состоялось Межгосударственное совещание старообрядцев Литвы, Латвии, Польши и Эстонии.

В советский период Вильнюсская община по-прежнему оставалась центром объединения староверия, поскольку здесь находился Высший Старообрядческий Совет в Литовской ССР, проходили Соборы Поморской Церкви (1966, 1974 и 1988 гг.). Вильнюсская община была одной из наиболее авторитетных поморских общин не только в балтийском регионе, но и во всей стране. После выхода Литвы из Советского Союза многие связи между литовскими и российскими староверами были прерваны. В начале 2000-х гг. община насчитывала от 10 до 15 тысяч прихожан (около 4,8 тысячи исповедников). В настоящее время Вильнюсская община является одним из значительных центров староверия и одной из самых крупных поморских общин в балтийских странах и Польше.

2.19. Усть-Цильма

Уже начиная с XVIII в., а возможно, и ранее в район села Усть-Цильма (современная Республика Коми) начинают проникать старообрядцы с Мезени, Пинеги и Выга, а также из средней России, бежавшие от гонений царских и церковных властей. В результате возникли своеобразные центры духовной жизни на средней Печоре – Великопоженский скит на реке Пижме и Омелинское общежительство в устье Тобыша на Цильме. Здесь не только сложилась своеобразная культура, но и сформировалась особая этническая группа северных русских, называемых «устьцилёмами». «Приверженность к дониконовским устоям православной веры, к вере своих отцов и дедов распространялась на семейно-бытовую и культурную стороны жизни устьцилёмов. Следование патриархальным устоям в быту и вере определяло их главную ценностную ориентацию: установка на „культуру памяти“ являлась жизненной установкой древнерусского человека. Она в какой-то мере предотвратила разрушительные процессы нового времени, происходящие в традиционном народном сознании»[46].

Ярче всего старообрядческая культура Нижней Печоры проявилась в области собирания старинной книжности, рукописного и литературного творчества. «Печорские крестьяне-старообряд-цы бережно хранили, передавая из поколения в поколение, древние рукописные книги, активно переписывали понравившиеся им старинные повести, древнерусские хождения, жития, поучения, исторические сочинения, а также особенно волновавшие их произведения старообрядческих писателей – протопопа Аввáкума, дьякона Федора, выговских публицистов и риторов. На основе поморского полуустава они выработали в XIX столетии свой характерный почерк – печорский полуустав, которым переписаны многие дошедшие до нас рукописи… Попавшие из разных уголков русского Севера и из центральных районов России старинные книги и составленные местными книжниками рукописные сборники составили большую, разнообразную по жанрам и тематике местную печорскую крестьянскую „библиотеку“»[47]. В настоящее время, благодаря работе нескольких поколений археографов, у истоков которой стоял В. И. Малышев, значительная часть этой крестьянской рукописной «библиотеки» (свыше 1000 рукописей!) стала доступна для изучения.

Для северо-востока Европейской России Великопоженский скит в XVIII—XIX вв. играл культурно-просветительскую роль, сходную с Выго-Лексинским общежительством. Он возник около 1715 г. Первым его настоятелем стал соловецкий старец Феофан, а стряпчим – мезенский крестьянин Порфирий Клокотов, перешедший в староверие. После смерти старца Феофана в 1733 г. сюда прибыл из Выговского монастыря деятельный и сведущий в церковных уставах наставник Иван Акиндинович. Он занялся обустройством скита, установил службу, основывавшуюся на поморско-выговском уставе, учредил общежительство. Великопоженское общежительство вело довольно значительную хозяйственную деятельность, основой которой были хлебопашество и рыбный промысел. Обитель была очагом книжности и грамотности: крестьянских детей обучали чтению, письму, переписке книг.

Однако мирная жизнь обители продолжалась недолго – 5 декабря 1743 г. в слободу Усть-Цильма прибыла карательная экспедиция, направленная по просьбе архиепископа Варсонофия Холмогорского «ради искоренения староверства». Приказывалось по приезде на место собрать все население «потаенного пристанища» и, «переписав именно всех раскольников, положа им на ноги колотки (колодки), чтобы в дороге утечки не учинили, со всеми их пожитками отправить в Губернскую канцелярию». В случае сопротивления, «сперва для страху пыжами палить из ружей, а потом, как возможно, поступать. Скитские строения все зжечь». В ночь на 7 декабря 1743 г. карательный отряд прибыл на место, где находился Великопоженский скит. Скитяне с наставником Иваном Акиндиновичем собрались в часовне и «отломав у оной часовни крыльца и лестницы, которая имелась строением весьма высока, заперлись». Солдаты же, «оное жилище обступя издали, сами шед к ним небольшими людьми для уговору, что бутто их и всех столько, начаша на уговор звати». Однако все хитрости и уговоры были напрасны. Скитяне решительно отказались сдаваться в руки карателям и принимать новую веру. «И загореся храмина, и пламень огненный в мгновении ока охвати всю храмину. И тако старшейший Иоанн Акиндинов скончася огнем за древлецерковное благочестие и с ним обоего пола семьдесят шесть душ».

Восстановленный Великопоженский скит простоял до 1820 г., а моление поддерживалось до 1854 г., когда по указу из губернии все иконы и книги были изъяты и переданы в единоверческую церковь села Усть-Цильма. Однако с разгромом Великопоженского скита старообрядческие традиции на Нижней Печоре не пресеклись. По официальной статистике, к 1917 г. в Коми крае жило 11,3 тысяч старообрядцев (по мнению некоторых исследователей – в 1,5—2 раза больше). В Усть-Цильме в 1917 г. было три частных моленных, содержавшихся зажиточными торговцами.

Новый удар по староверию на Печоре был нанесен советской властью. В 1930 г. в Усть-Цилемском районе насчитывалось 46 «служителей культа», в основном «кулаков». Укрепившись на местах, советская власть постепенно перешла в наступление на старообрядчество. В 1929—1930 гг. были закрыты единоверческие церкви в селах Усть-Цильма, Замежное, старообрядческая часовня в деревне Скитской, в 1933—1934 гг. власти закрыли все скрытнические моленные, а к началу 40-х гг. ликвидировали скрытничество на Удоре, Летке и Печоре. В результате в этих краях почти не осталось духовных наставников-мужчин, и их место начинают занимать женщины. По статистике 1973 г. в Коми Республике старообрядцев было не более 2,5 тысяч человек. Однако в конце 80-х гг. XX в. в Усть-Цильме среди староверов все больше появляется желание объединиться в общину и иметь свой молитвенный дом. 3 сентября 1991 г. в Министерстве юстиции была официально зарегистрирована поморская община в селе Усть-Цильма, а 7 июля 1992 г. здесь произошло торжественное освящение молитвенного дома. В настоящее время идет строительство новой каменной моленной.

2.20. Урал

Урал с сопредельными территориями также принадлежал к числу тех районов, которые стали местами компактного проживания старообрядцев и оказали заметное влияние на формирование и развитие идеологии староверия в целом. Здесь доминировали четыре старообрядческих согласия: поморцы (даниловцы), федосеевцы, часовенные и поповцы белокриницкой иерархии.

«Горнозаводской Урал дает пример успешной адаптации староверия к социокультурным реалиям передовой для своего времени крупной металлургической промышленности. Квалифицированные и административно-технические кадры заводов в значительной степени сформировались из старообрядцев. Они дали также немало новаторов-изобретателей. Имен можно привести десятки, но ограничимся двумя: механики Нижне-Тагильских заводов, строители паровых машин и создатели первого российского паровоза, беглопоповцы отец и сын Черепановы. Соединение традиционного бытового уклада и нового характера труда на металлургических предприятиях, крепостного права и рыночных отношений, проживание в крупных, часто с многотысячным смешанным населением заводских поселках, породили самобытное мироощущение, сам феномен художественной культуры края»[48]. В частности, одним из проявлений этой культуры стала местная старообрядческая иконопись второй половины XVIII – начала XX вв. (так называемая невьянская икона, получившая свое название от Невьянского завода – первой горной «столицы» Демидовых и духовного центра уральского старообрядчества). Кроме иконописи большое развитие на Урале получила культовая меднолитая пластика, благо здесь имелись и специалисты-литейщики, и сырье.

Параллельно с иконами создавалась книжная миниатюра старообрядческих рукописей. Очевидной является тесная взаимосвязь уральской старообрядческой иконописи и возникшей одновременно с ней горнозаводской художественной росписи по дереву и по металлу: расписывание сундуков, туесов, подносов и т. д. На гостином дворе Ирбитской ярмарки в 1817 г. было 7 лавок «с сундуками, ящиками, …лакированными подносами, портретами, картинками на железе и меди, столиками железными и медными лакированными с живописью работы Невьянского и Тагильского заводов». На горных заводах получило распространение художественное шитье, особенно славились местные ризы к иконам, выполненные с использованием уральских полудрагоценных и поделочных камней. Женщины в семьях иконописцев из поколения в поколение низали бисерные ризы к иконам, исполняемым в семейной мастерской на заказ. В староверческих семьях потомственных иконописцев и мастеров росписи по металлу и дереву, таких как Худояровы – изобретатели рецепта знаменитого тагильского «хрустального» лака, зародился жанр уральской живописи на производственную тематику. В 1858 и 1861 гг. два двоюродных брата Худояровых поступили в Академию художеств, где специализировались по живописи исторической и портретной.

«Вопреки достаточно распространенным представлениям о консервативности старообрядчества оно не было „замкнутой“ системой. Даже ограниченный приведенный материал позволяет утверждать, что древнерусские православные культурные традиции, на какие было ориентировано староверие, на практике активно взаимодействовали с народной бытовой культурой. Как не удивительно, но именно в среде староверов лучше всего сохранились некоторые дохристианские элементы культуры. Традиционализм часто способствовал не их искоренению, а консервации многих обычаев, поверий и представлений, в которых христианские элементы причудливо переплетались с языческими. С другой стороны, староверие оказалось в достаточно высокой степени способным к восприятию и „переработке“ многих культурных инноваций, отвечающих духу времени»[49].

2.21. Сибирь

Процесс колонизации Сибири старообрядцами шел двумя путями: правительственным (включавшим военные, промышленные и так называемые казенные переселения, то есть отправку в Сибирь в связи с каким-либо царским указом) и «вольнонародным» (связанным с тайными побегами русских людей от притеснений и повинностей). Среди сибирского населения старообрядцы составляли совершенно обособленную группу. Массовое распространение старообрядчества в Сибири начинается в последней четверти XVII в. Документами зафиксированы факты сожжения старообрядцев тобольскими властями в 1676 и 1683—1684 гг., а также самосожжения в Березовском на реке Тобол в 1679 г., в Каменском под Тюменью и в Кургайской слободе в 1687 г. В Сибири старообрядчество распространялось в соответствии с общей направленностью продвижения русского населения (с северо-запада на юго-восток).

Особо богатой историей, развитой устной традицией и материальной культурой отличается алтайское старообрядчество. Первые староверы появились на Алтае в 1720-х гг. Они внесли значительный вклад в заселение и освоение бассейнов рек Чарыш и Алей, окрестностей Колывано-Воскресенского завода. Часть их пришла самостоятельно, а часть была прислана заводчиком А. Н. Демидовым, прятавшим своих рабочих, в большинстве староверов, от развернувшихся на Урале преследований. Позднее, в 60-х гг. XVIII в., близ Колывано-Кузнецкой военной линии поселили около 1,5 тысяч староверов, вывезенных из Польши в результате второй «выгонки» Ветки (так называемые семейские). Семейскими обычно называют компактную группу забайкальских старообрядцев, среди которых преобладают старообрядцы часовенного согласия, хотя есть также и приемлющие священство белокриницкой иерархии, и представители беглопоповцев, и представители поморского согласия. С их переселением началось более интенсивное освоение девственных земель этого края. Благодаря большому сельскохозяйственному опыту, общинной сплоченности и поразительному трудолюбию староверы, по выражению иркутского губернатора Трескина, «камень сделали плодородным». В XVIII—XIX вв. старообрядцы освоили практически все пространство Алтая.

Как пишет историк Ф. Ф. Болонев, «Сибирь заселялась отборным народом, дюжими людьми. Здесь жили и осваивали ее земли, часто не знавшие лемеха, сохи и плуга, не одни Иваны, не помнящие родства, а люди крепкой веры, крепкого духа, уверенные в себе и в устройстве своей судьбы, обладающие неимоверным трудолюбием, земледельческим талантом, общинной спаянностью, смекалкой, трезвостью и веселонравием. С момента своего поселения в этом относительно привольном и прекрасном крае русские люди старались обиходить землю, окультурить ландшафт, изукрасить свой быт, одежду, свое жилище, домашнюю утварь, орудия труда. Особенно ярко это проявилось в жизни, быту и культуре старообрядцев юга Сибири, ставших сначала вольными и невольными изгнанниками в этом регионе, а затем и старожилами, превратившими далекую окраину России в русский край»[50].

В 1-й половине XVIII в. имели место несколько крупных самосожжений старообрядцев как ответ на правительственные «противораскольничьи» меры – 24 марта 1723 г. в Елунинской пустыни (сгорело от 600 до 1100 человек), в ноябре 1739 г. в деревне Шадрино на реке Лосихе (погибли 300 человек), весной 1742 г. в деревне Лепёхино Белоярской слободы сгорели 18 человек, самосожжения происходили также в 1746—1747 гг.

После издания указов «Об укреплении начал веротерпимости» (17 апреля 1905 г.) и «О порядке образования и действия старообрядческих и сектантских общин» (17 октября 1906 г.) в Сибири, как и по всей России, началась массовая регистрация старообрядческих общин, строительство церквей и моленных, открытие школ, создание общественных организаций старообрядцев. В 1912 г. только в Барнаульском, Бийском и Змеиногорском округах было зарегистрировано около 65 старообрядческих общин различных согласий, из них около 45 принадлежали к белокриницкому (входили в состав Томско-Алтайской старообрядческой епархии). В начале XX в. регулярно собирались съезды и соборы алтайского старообрядчества: после 1905 г. несколько съездов провели поморцы, часовенные, неокружники, в 1906—1928 гг. регулярно проводились съезды старообрядцев Томско-Алтайской епархии, в июле 1917 г. прошел краевой съезд старообрядцев всех согласий (поповцев, беглопоповцев, поморцев и часовенных), в котором участвовало около 100 человек. В 1918—1919 гг. старообрядцами Томско-Алтайской епархии издавался журнал «Сибирский старообрядец». В 20—30-х гг. XX в. на Алтае были закрыты все старообрядческие церкви, молитвенные дома и монастыри. В конце 80 – начале 90-х гг. XX в. началась регистрация сохранившихся общин (прежде всего поморского и белокриницкого согласий).

Как и в других местах России, центрами старообрядческой книжности, письменности и литературы на сибирской земле были скиты. Скитские библиотеки насчитывали десятки, а то и сотни фолиантов, в основном, рукописных и старопечатных книг византийских, русских, украинских и белорусских православных богословов, памятники канонического права, исторические сочинения. Были здесь и сочинения вождей старообрядчества XVII в., и произведения выговских писателей, и оригинальные творения урало-сибирских авторов («Урало-Сибирский патерик», «Родословие часовенного согласия» и др.). Эти уникальные книжные собрания не раз подвергались разорениям со стороны властей. Книги изымались у староверов и сжигались в огромных количествах. Один из последних случаев зафиксирован, казалось бы, совсем недавно: в 1951 г. карательный отряд НКВД обрушился на один из тайных скитов старообрядцев-часовенных на реке Енисей. Скит был уничтожен, а богатая библиотека древних рукописей и старопечатных книг, насчитывавшая около 500 томов, безжалостно сожжена.

2.22. Духовные центры старообрядчества

за рубежами России

Немало духовных центров было основано старообрядцами и за рубежами России. Вскоре после собора 1667 г., когда началось массовое бегство русских людей в пустыни и леса, многие бежали в соседние с Россией государства: в Польшу, Литву, Швецию, Пруссию, Турцию, даже в Китай и Японию, где могли пользоваться полной свободой веры. «Каково было количество бежавших, можно судить по сообщению Сената уже при Петре I: по сенатским сведениям, в то время русских людей находилось в побегах более 900 тысяч душ. В отношении к общему числу тогдашнего населения России это составляло десять процентов, а в отношении к исключительно русскому населению это количество бежавших составляло гораздо больший процент… Преследовались и истреблялись исключительно только русские люди – самые преданные святой Руси, соль и твердыня Русской Земли. Через два столетия, при большевистском разгроме России, повторилось это бегство за границу русских граждан. Но теперь количество бежавших составляло лишь один процент в отношении ко всему населению России, причем бежали не одни лишь русские люди и бежали при других совершенно условиях: с военной силой, сражаясь с врагом, пользуясь железными дорогами, военными судами, пассажирскими пароходами и т.п., с большими передышками, нередко с победами над настигающим их врагом. Тогда же, при Софье, при Петре I, при Анне, при Николае I, было иное бегство, воистину христианское и подлинно евангельское, по примеру самого Христа и святых Его апостолов. Можно себе представить, какой это был страшный разгром России»[51].

В иностранных государствах старообрядцы оседали сплошными массами, строя преимущественно собственные селения и живя особняком, своим бытом и укладом. И теперь, спустя триста лет, их легко можно отличить от других народностей. Множество старообрядцев-поповцев живет в Румынии и Молдавии, где их называют «липованами».

Одним из наиболее важных центров старообрядцев-поповцев за границей явилась Белая Криница – русское село на Буковине (в прошлом – Австро-Венгрия, ныне – Черновицкая область Украины), основанное старообрядцами, бежавшими из России. Беженцы от религиозных гонений на своей родине выхлопотали себе разрешение на жительство в Австрийской империи. 9 октября 1783 г. австрийский император Иосиф II вручил депутации дунайских старообрядцев собственноручно подписанную грамоту о разрешении им селиться в Австрии и свободно отправлять религиозные обряды. Поселение было основано в урочище Варница, где находился родник с белой (известковой) водой. Эта местность по-румынски называлась Фонтина Альба (Белый Источник), что было переведено на русский как «Белая Криница». Одновременно с селом был основан мужской монастырь. В 1838 г. сюда из России приехали иноки Павел Белокриницкий и Геронтий. Белая Криница была выбрана ими как резиденция будущего старообрядческого архиерея, на поиски которого они отправились на Восток.

28 октября 1846 г. в Белокриницком монастыре состоялось присоединение Босно-Сараевского митрополита Амвросия к старообрядчеству. С этого времени Белая Криница стала благоустраиваться и расти: кроме мужского появился женский монастырь, были выстроены митрополичьи покои и большая церковь с многоярусной колокольней. В 1900 г., когда в России все еще продолжали преследовать старообрядцев, московский купец Г. С. Овсянников и его супруга на собственные средства начали строить в женском монастыре большой каменный храм в память рано умершего сына. Собор был закончен к 1908 г. и освящен во имя Успения Пресвятой Богородицы.

После присоединения Западной Украины к СССР Белая Криница оказалась на советской территории. Резиденция белокриницких митрополитов была перенесена отсюда в город Браилу (Румыния). До нынешнего времени здесь сохранились три действующие церкви, мужской и женский монастыри. Сегодня в селе насчитывается около 100 домов.

На территории Турции оказались казаки-некрасовцы – те казаки-старообрядцы, которые покинули российские пределы во главе с атаманом Есауловского городка Игнатием Федоровичем Некрасовым после поражения крестьянской войны под предводительством Кондратия Булавина (1707—1710 гг.). В сентябре 1708 г., вскоре после гибели атамана Булавина от рук казаков-предателей, его верный соратник Некрасов увел несколько тысяч казаков с семьями на Кубань, тогда бывшую в турецком владении. Кроме казаков в «туретчину» ушло немало русских крестьян. Несколькими партиями в начале 1740-х, затем в 1760-е гг. они перебрались с Кубани в Добруджу, на устье Дуная и на остров Разельм и поселились в селах Некрасовка, Слава Черкасская, Журиловка, Большие Дунавцы, Сыры-Кей и др., занимаясь рыболовством и охотой. В конце XVIII в. большинство некрасовцев перебралось на турецкое озеро Майнос, близ Мраморного моря. Часть казаков сначала отправилась на запад, в Энос, но затем воссоединилась с основной массой в Майносе. В своей замкнутой общине некрасовцы сохраняли отеческие обычаи, традиционный способ организации общественной жизни – казачье самоуправление. На Майносе они жили в пяти станицах.

Путешественники, побывавшие у некрасовцев, отмечали удивительное трудолюбие, религиозную стойкость, моральную чистоту, всеобщую грамотность. Сами казаки объясняли это тем, что они свято блюли «заветы Игната». «Заветы» – это кодекс законов внутренней жизни общины: «Держаться старой веры», «попов никонианского или греческого рукоположения на службу не принимать», «никто не имеет права общаться с турками», «за брак с иноверцами смерть» (имелись в виду случаи отступления от христианства в ислам с целью заключения брака), «царизме не покоряться, при царизме в Расею не возвращаться», «за богохульство расстреливать» и т. д. Всего «заветов» насчитывалось более 170. За их нарушение чаще всего полагалось довольно суровое наказание, но иначе было бы невозможно выжить в чуждом окружении. Преследования турецких властей, с 1860-х гг. заставлявших казаков нести воинскую повинность в мирное время, потеря земель, рост налогов, вмешательство турок во внутреннюю жизнь общины делали положение некрасовцев угрожающим. Различными путями, то откупаясь, то прячась, до начала XX в. некрасовцам удавалось уклоняться от армейской службы и от посещения турецких школ. Новое переселение с Майноса на остров Маду на Бейшеирском озере мало помогло делу. Передовые отряды некрасовцев начали возвращаться из Турции на Дон в 1909—1910 и в 1912—1913 гг. Последняя группа репатриантов (999 чел.) во главе со священником Илией Елисютиковым прибыла из Турции в Новороссийск в 1962 г., причем на теплоходе «Грузия» за время пути родился тысячный некрасовец. Этих казаков поселили в Левокумском районе Ставропольского края. В настоящее время некрасовцы живут в Грузии, на Украине, в Болгарии и Румынии.

Беспоповцы за границей в основном селились в Польше, Пруссии, а также в Литве, Латвии и Эстонии. Единственным сохранившимся до наших дней беспоповским монастырем является Войновский монастырь близ местечка Войново в Польше (ранее находился на территории Пруссии). Сначала это было мужское общежительство староверов федосеевского согласия, поддерживаемое и финансируемое их московскими собратьями. С 1847 по 1867 г. этот духовный центр играл главную роль в духовной жизни федосеевцев Восточной Пруссии. В то время настоятелем монастыря был инок Павел, впоследствии ставший печально известным в качестве активного деятеля единоверия под именем Павла Прусского. В последней трети XIX в. в результате притеснений со стороны царских чиновников и внутренних нестроений монастырь пришел в упадок и в 1884 г. опустел. При отсутствии духовного центра широко развернулась миссионерская деятельность представителей единоверия. Один из миссионеров, о. Иоанн Добровольский, удачно проповедовал и склонил к переходу в синодальную церковь свыше 300 мазурских старообрядцев. Однако при поддержке Преображенского кладбища духовная жизнь здесь была восстановлена, что позволило противостоять миссионерскому влиянию. Женская обитель, разместившаяся на старом месте, достигла полного расцвета к 1909 г. С началом Первой мировой войны монастырь вновь пришел в упадок.

До нашего времени сохранились здания монастыря, монументальные сооружения со стенами из дикого камня. В нем имеется жилой дом на шесть келий и храм, где до сего дня сохранилось около 60 древних икон. В монастыре есть и хозяйственные постройки, ему принадлежит около 30 га земли. Монастырь рассчитан на проживание 20 иночествующих. Последняя инокиня, обитавшая в нем, умерла в 1993 г. Имущество монастыря, существовавшего как частное владение, по ее завещанию было поровну разделено на три части, две из которых достались старицам, продолжавшим тогда жить в монастыре, а третья – проживающему там же католику Леону Людвиковскому, обещавшему содержать двух последних стариц, каждой из которых свыше 90 лет, до их смерти. Осенью 1994 г. между паном Людвиковским и поморцами Прибалтики, Польши и России велась безрезультатная переписка о выкупе принадлежащей ему доли и приискании желающих поселиться в монастыре. В 2002 г. Людвиковский скончался и все права перешли к его сыну, который превратил монастырь в объект туризма.

Глава третья. Старообрядчество как явление русской культуры

Немецкий философ Вальтер Шубарт, говоря об особенностях мировоззрения разных народов, как-то заметил: для англичанина весь мир – это завод, для француза – гостиная, для немца – казарма, а для русского мир – храм. Это высказывание как нельзя более верно подходит к русским старообрядцам. Без преувеличения можно сказать, что основой старообрядческого мировоззрения и деятельности является богослужение. Богослужение было тем основным стержнем, вокруг которого формировалась вся старообрядческая культура с ее отличительными особенностями. Так же некогда жил и древнерусский человек, окруженный атмосферой религиозности.

3.1. Богослужение как основа миросозерцания и культурной деятельности старообрядцев

Понимание своей жизни как служения (а в конечном итоге – Богослужения) вообще было характерно для сознания Средних веков: так жили и чувствовали не только на Святой Руси, но и в Европе, – пока она продолжала оставаться христианской. И для старообрядцев, ставших преданными хранителями ценностей Святой Руси, это понимание оказалось как нельзя более близким. Отсюда – особенно внимательное отношение к внешним формам богослужения как к необходимой составляющей веры в Живого Бога. «Богослужение – сотворчество Бога и верующего во Христа человека… Только посредством правильного, то есть православного богослужения возможно достижение единства Бога и народа. Богослужение определяет духовную преемственность поколений. Богослужение не заканчивается в церкви. Религиозным мироощущением освящается и быт христианина, в котором также присутствует богослужение. Только через сохраненное православное богослужение, только через правильное прославление Бога возможно не только удержание, но и созидание. Вот почему нужно было держаться за богослужение. Сохраняя богослужение, старообрядцы сохраняли Веру, сохраняли Святую Русь»[52].

В богослужении не может быть ничего случайного и необязательного. Мысль о том, что в церковных таинствах и обрядах можно выделить «внешнее» (якобы несущественное) и «внутреннее» (составляющее их суть), вообще была чужда святоотеческой традиции и явилась позднейшим плодом схоластических штудий выпускников духовных академий. Это был чисто протестантский подход, который привился в отечественном богословии в результате никоновско-петровской «реформации». Что касается традиционного православного сознания, то для него всегда было характерно понимание равночестности вербальных (т. е. словесных) и невербальных способов выражения религиозной истины. Еще апостол Павел писал, что Бог явил людям знание о Себе не только в словах Откровения, но и во множестве иных, не словесных материальных форм, «ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы» (Рим. 1, 20). Отсюда, как справедливо отмечает современный исследователь, далеко не случайно, что «при всем почтении христианства к слову, в космосе христианской культуры значительное место занимает гармония всех символических форм выражения истины, среди которых иконопись, церковная гимнография, композиторское искусство, архитектура»[53]. Со времен Крещения Руси и до начала никоновских реформ XVII века было широко распространено изречение: «в храме стояще, на небесах стояти мним», которое отражало мечту о достижении такого состояния, когда «человеческие чувства в единстве своего многообразия воспринимают совершенную истину, выраженную в словах, мелодиях, цветах, формах и даже в запахе ладана»[54]. Здесь можно вспомнить, что и выбор веры при великом князе Владимире Святославиче во многом осуществлялся не на основе изучения и сравнения догматов тех или иных религий, а на основе изучения службы и обряда. Предпочтение отдавалось наибольшей красоте и пышности богослужения.

Вообще для православия в целом всегда было характерно осознание бытия, достигающего высшей степени своего установленного Богом совершенства через благодатное просвещение. При этом богослужение, совершающееся на земле, является зримым выражением этого стремления сотворенного мира к своему Творцу. В богослужении совершается само освящение жизни. «Отсюда литургически-храмовый стиль благочестия, свойственный православной душе с древнейших времен до наших дней. Храм становится тем местом, где человек восстанавливает свой Божественный образ через приобщение Христу. Возвращение к своему подлинному существу неотделимо от тайны соборности, когда человек начинает осознавать себя членом тела Христова. Напоенность одним Духом творит высшее единство, в котором каждый, не утрачивая своего индивидуального своеобразия, органически входит в состав сложного церковного организма: „Ибо, как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и много, составляют одно тело, – так и Христос“ (1 Кор. 12, 12). Переживание соборности преодолевает границы времени и пространства, делая возможным человеку ощутить себя в сущностном единстве с вечными истоками христианства»[55].

Все эти черты как нельзя лучше были сохранены именно в древлеправославном, то есть в старообрядческом, богослужении. Бережно сохраняются они старообрядцами и в наше время. В чем же особенность именно старообрядческого богослужения?

Вот что писал по поводу старообрядческой службы первых лет после раскола церковный историк Г. А. Воробьев: «Читая апологии в защиту старой веры, русский простолюдин проникался уважением к старообрядству. Ему хотелось побывать в староверческих моленных. И вот, лишь только он входил сюда, как его поражало благолепие внешности. Пред ним открывался богатый иконостас, украшенный старинными, часто драгоценными иконами, десятки горящих лампад и сотни возженных свеч сияли „как лице Божие“. В алтаре иерей или наставник священнодействовал смиренно, степенно, благоговейно. На клиросах по десятку и более громогласных певцов, чиннно, тихо, большею частию протяжно-заунывно пели церковные песни по старинному столповому напеву. Чтецы читали не торопясь, внятно, благоговейно. Служба совершалась по Иосифовскому уставу без малейшего опущения. Богослужение продолжалось 4—5 часов кряду. Во время службы никто с места на место не переходил, по сторонам и назад не оглядывался, друг с другом не разговаривал, тем более не смеялся. Все общество молящихся крестилось в одно время, тихим, полным и неспешным двуперстным крестным знамением, с усиленным ударением на челе, на раменах и на чреслах, с возведением очей горе. Земные поклоны тоже клали одновременно, стройно, чинно, правильно. Глубоко действовала на сердце русских людей такая благолепная церковно-богослужебная внешность старообрядческих молелень. Побывавший здесь раз простолюдин во второй раз уже не шел в православную церковь, а прямо отправлялся сюда. Зажиточные люди сами начали устраивать в своих домах подобные моленные. С течением времени таких частных церквей явилось в одной Москве чрезвычайно много»[56].

Если вы и в наши дни зайдете в старообрядческую церковь или моленную во время службы, то по одному только внешнему виду заметите, что все здесь особенное, отличное от других религий – и католической, и протестантской, и новообрядческой. В первую очередь обращает на себя внимание иконопись. Нигде вы не увидите ни одной литографии или картинки в чувственном католическом вкусе, но только созданные по строгим церковным канонам, писанные на досках или меднолитые иконы. Кресты везде только восьмиконечные, как и было издревле на Руси. В каждом старообрядческом храме есть два клироса – правый и левый, на которых стоят во время службы чтецы и певцы. Молящиеся разделены на две части: справа стоят мужчины, а слева – женщины (иногда мужчины – впереди, а женщины – сзади).

Еще бросается в глаза в старообрядческих храмах то, что молятся все вместе, сообща, соборно, в определенных местах службы осеняя себя крестным знамением и кланяясь, а не когда кому вздумается или захочется «в порыве чувств». Непозволительным считается и молиться, стоя на коленях, поскольку обычай этот – католический, и проник на Русь лишь после никоновской «реформации». Земные же поклоны делаются в специальный молитвенный коврик – подручник, чтобы пальцы, которыми изображается величайшая святыня христиан – Крест Христов, не касались пола, по которому ступают ногами. На службе молящиеся стоят рядами, словно солдаты в строю, прямо, а не переминаясь с ноги на ногу или же отставив одну ногу в сторону. Обоснование этого находим в древнем христианском уставе: «Встани на обычном месте со страхом и трепетом, яко перед грозным судиею, истязующем мысли и словеса, и дела наша, и всякия в себе упраздни до конца житейския помыслы, и яко на небо взыди. Ногами же встани плотно, сомжив оныя от колен до пят и от пят до перстов. Не смотри же на ненаказанных, иже расставляют едину от другой далече, сие бо вражие усилие, который яко бы некиим клином раздвигая, разставляет. И видя сему повинующихся, бес, скача между ногами, играет, веселяся о нерадивом стоянии пред образом Божиим». Руки во время молитвы складываются на груди горизонтально, на уровне локтей, одна на другую – правая на левую. Согласно святоотеческому толкованию, такое положение рук во время молитвы подобно сложению крыльев святых Небесных Сил бесплотных, предстоящих страшному Престолу Господню. Во время службы не допускается праздное хождение по храму или же его рассматривание, а тем более – разговоры.

Каждая старообрядческая служба начинается и заканчивается особыми уставными молитвами и поклонами – так называемым седмипоклонным началом. Опоздавший в храм к началу богослужения должен положить этот седмипоклонный начал в притворе и лишь после этого может присоединиться к общей соборной молитве.

Все эти особенности, идущие с незапамятных времен дораскольной Руси и Византии, безусловно, говорят не только о бережном сохранении древних церковных и национальных традиций, но и о ярко выраженном в старообрядческом богослужении соборном начале. При этом внешние особенности призваны служить лишь одной цели – духовному деланию, большей сосредоточенности на внутренней, сердечной молитве, растворению молящихся в едином церковном теле.

К особенностям старообрядческого богослужения относятся и такие его черты, как продолжительность, неспешность, «уставность» церковных служб (обычно 4—6 часов, а по великим праздникам, когда молятся всенощную, – даже до 12!). Поистине, во время такой службы забываешь о времени, – оно как бы растворяется, исчезает, уступая место вечности…

Такому ощущению в особенности способствуют чтение и пение. Характерной особенностью старообрядческого богослужения является церковное чтение. В церкви все читается различными «погласицами». Это особое распевное чтение, отличное от обычного литературного, сценического. Как пишет современный знаток и исследователь старообрядческих богослужебных традиций Е. А. Григорьев, «помимо правильности произношения, неспешности, внятности церковное чтение должно духовно вразумлять и внушать, быть величественным по характеру. В наибольшей мере все эти стороны находят отражение в интонации – в мелодии чтения. Не случайно в церковной традиции во все века, для каждого вида служебного чтения существовала своя интонация, так называемая погласица, своего рода напев, имеющий определенное эмоциональное и духовное значение и организованный по особым правилам»[57]. Например, одной погласицей читаются псалмы, другой – каноны и тропари, третьей – ексапсалмы (шесть особых псалмов, читаемых в начале утрени), четвертой – паремии (отрывки из книг Ветхого Завета), пятой – Апостол (Деяния и Послания апостолов), шестой – Евангелие, седьмой – поучения, Пролог (жития святых), восьмой – Великий канон св. Андрея Критского, девятой – Псалтырь заупокой. Все это интонационное богатство служило не просто для украшения службы. «Нельзя недооценивать значение погласиц… Как и всякий церковный напев, они дают возможность правильно воспринимать священный текст в соответствии с порядком и смыслом соборной молитвы. Погласицей определяется не только характер содержания текста, но и его положение и значение в каждый момент Богослужения. Например, один и тот же псалом, в зависимости от места в службе, может исполняться на три погласицы (псаломская, ексапсаломская, заупокойная)»[58].

Погласицы никогда не фиксировались письменно, но, поскольку постоянно звучали за богослужением, то легко запоминались устно, передаваясь из поколения в поколение. Как правило, эти богатые интонационные традиции чтения (как и особенности древнего произношения некоторых букв славянской азбуки) сохранились до наших дней только в среде наиболее последовательных в отстаивании своих мировоззренческих позиций старообрядцев (прежде всего, в поморском и старопоморском согласиях). То же можно сказать и по поводу наиболее древних традиций знаменного пения – о так называемом наонном, или хомовом пении.

Пение старообрядческое – подлинно молитвенное пение, не заслоняющее смысл богодухновенных слов пестротой нелепых мелизмов и не оскорбляющее слух навязчивой душевностью. В те времена, когда по всей Руси в храмах насаждалась оперная «итальянщина», именно старообрядцы наряду с древнерусской иконописью сумели пронести сквозь века и сохранить до наших дней еще одно бесценное сокровище наше – древнерусское знаменное пение. Древнерусское церковное пение, каким оно было на Руси до никоновских реформ, сохранилось только в старообрядчестве, и именно оно по своему духу, тональности и всему строю как нельзя лучше отвечает идее православного богослужения, гармонично сочетаясь с другими видами церковного искусства. Если древняя русская иконопись – это «богословие в красках», то древний знаменный распев – «богословие в звуках». Древние распевы, строго одноголосные, звучат особенно торжественно и поистине ангелоподобно в таинственном полумраке старообрядческих храмов, освещаемых тихим светом восковых свечей и лампад.

3.2. Старообрядческая книжность

Одной из величайших заслуг старообрядчества перед русской и мировой культурой является не просто сохранение многих памятников древнерусской книжности, но и творческое продолжение ее лучших традиций. Как отмечал В. Г. Сенатов, «гонение на старую книгу способствовало тому, что она из храмов переселилась в частные дома приверженцев старины. Эти последние всякими способами, не щадя ни сил, ни умения, ни средств, старались приобрести гонимые книги, припрятать их и сохранить. И почти вся русская старопечатная и древнеписьменная литература чрезвычайно быстро распространилась среди русского народа, преимущественно среди низших классов его – купечества и крестьянства. Это явление имеет необыкновенно важное значение и может считаться почти единственным в истории. Оно означает, что почти все монастырские и церковные библиотеки поступили в свободное обращение среди народных масс»[59].

Самым первым и главнейшим последствием введения новых книг явилось то, что старая книга перешла в народ. «Эта книга, попавшая в частные дома и убогие хижины, быстро привела чуть ли не к сплошной грамотности всей старообрядствующей массы. В данном случае не было школьного образования в нашем современном смысле, а произошло чисто народное, стихийное распространение грамотности. Деды, имеющие внуков, отцы, озабоченные о родителях и собственных детях, матери, кормящие грудью, девицы-красавицы, молодцы-удальцы – все находили возможным отрываться от своих злободневных занятий, научались грамоте и трепетно читали священные строки святых книг. По старообрядческим актам конца XVII столетия, всего через 20—30 лет после начала „раскола“, можно судить, что уже тогда старообрядцы имели книг множество и грамоту разумели. В XVIII веке, в первой четверти его, старообрядцы даже ощущают недостаток в книгах, особенно учительного и религиозно-бытового характера»[60].

У старообрядцев всегда существовало особое отношение к книге. В старообрядческом духовном стихе об Иоанне Крестителе есть такие слова:

Сослал Господь Бог три дара,

Уж как первый дар – крест и молитву,

Второй дар – любовь и милостыню,

Третий дар – ночное моленье,

Четвертую заповедь – читательную книгу.

В. П. Рябушинский замечает по этому поводу: «В высшей степени характерно здесь сопоставление читательной книги с крестом-молитвой, любовью-милостыней и ночным молением. Но при этом книга выделяется в особую категорию: она не дар, а заповедь, не самоцель, а нечто подсобное для высшего, чем она сама, для даров Божиих; однако книга, очевидно, настолько нужна и близка душе древлеправославного человека, что, даже говоря о важнейшем, он об ней не забывает. Вот эта уважительность к читательной книге, конечно священной, кроме многого и другого, резко отмежевывает старообрядцев от других русских религиозных групп, претендующих на обладание „духовным“ христианством, т. е. от хлыстов, скопцов, духоборов и т.д.»[61]

Возникшая острая нехватка дониконовских богослужебных книг в среде старообрядчества вызвала их усиленную переписку, которая практиковалась на протяжении XVII – XX веков. Появляется такое уникальное явление русской культуры, как старообрядческая рукописная книга. «Старообрядческая рукописная книга является совершенно особым типом рукописной книги, опирающейся как на древнерусские традиции книгописания, так и на традиции отечественного книгоиздания. Старообрядцы не только стремились придать переписываемым ими рукописям внешнее сходство с печатными, но начиная с 1667 года стали называть рукописные сборники книгами, стремясь уравнять их в глазах читателей с официальными изданиями… Старообрядческая книга в ее завершенном виде появилась не сразу. Лишь со временем, когда ходившие по рукам „тетради“ стали объединяться в одном переплете, выявился неожиданный публицистический эффект такого объединения. Умелый тематический подбор придавал таким компиляциям самостоятельное смысловое значение. Так родился тип старообрядческой книги, определяемый как сборник. Существует множество старообрядческих сборников, принадлежащих к разным видам, главными из которых являются: литературно-публицистический, богословско-учительный, догматический, богослужебный и др. При этом следует отметить, что деление старообрядческих рукописных книг на виды и жанры не должно быть, да и не может быть жестким. Именно синтез жанров является одним из признаков старообрядческой литературы»[62].

Каждому из этапов старообрядческого движения можно найти соответствие в определенном периоде литературного творчества старообрядцев. При этом исследователи выделяют десять периодов, литературные памятники которых обладают характерными для своего времени чертами. «При всей условности этой периодизации она дает возможность обозреть круг старообрядческих сочинений, назвать имена писателей-староверов, тематику их работ, сравнить литературную и книгописную деятельность старообрядческих центров»[63].

Так, особенностями первого периода (1653—1663) является создание базы источников для старообрядческой пропаганды и публицистики. Собирая челобитные и «записки», анализируя «исправления», сделанные церковными реформаторами, старообрядцы накопили богатейший материал для последующего развития рукописной книги. К этому периоду относятся произведения таких авторов, как Даниил Костромской (ум. 1653), Иван (Григорий) Неронов (1591—1670), Никита Добрынин (ум. 1682), дьякон Федор Иванов (ум. 1682), игумен Феоктист (ум. 1666).

Но, пожалуй, самым известным из старообрядческих писателей этого времени является протопоп Аввáкум Петров (1620—1682). Сочинения «огнепального протопопа», общее число которых было более 80 (некоторые из них до нас не дошли), можно разделить, помимо его автобиографии, на три части: 1) истолковательные беседы, 2) челобитные и 3) полемические и учительные послания к отдельным лицам и группам единомышленников.

Несомненно, самое известное произведение протопопа Аввакума – это его автобиографическое «Житие», написанное в 1672—1675 годах по «понужению» его духовного отца инока Епифания. Обычно жития писались после смерти святых подвижников на основе преданий и воспоминаний непосредственных участников событий. Здесь же в качестве жития были представлены собственноручно написанные Аввакумом воспоминания о своей жизни. В биографической части «Жития» Аввакум пространно повествует о событиях нелегкой судьбы, выпавшей на его долю и на долю всей его семьи, рассказывает о различных этапах своей многотрудной жизни, о вынесенных тяготах и мытарствах, о необыкновенных видениях и чудесах, бывших с ним, живописует сложную обстановку религиозных споров в русском обществе середины XVII века. Он создает выразительную галерею лиц разных сословий (от царя и патриарха до крестьян), которые непосредственно соприкасались с автором на разных этапах его жизненного пути.

«Житие» протопопа Аввакума представляет собой совершенно новую страницу в истории русской литературы в целом. Будучи строгим традиционалистом в церковной области, Аввакум выступает в области литературы как новатор. Прежде всего, на фоне предшествующей литературной традиции выделяются его стиль и поэтика. Язык Аввакума – подчеркнуто разговорный («занеже люблю свой русский природный язык, виршами философскими не обыкл речи красить»). Он лишен утонченных изысков, но при этом удивительно точен, правдив и впечатляюще образен. Аввакум широко использует народную речь даже в сюжетах, затрагивающих вопросы догматики. По ходу довольно пространного повествования он свободно варьирует приемы рассказа, внутреннего диалога и полемики.

«Житие» сохранилось в трех авторских редакциях, две из которых дошли в автографах (один найден В. Г. Дружининым, другой – И. Н. Заволоко). Существует также найденный В. И. Малышевым Прянишниковский список – отредактированный в XVIII веке текст самого раннего варианта «Жития», не дошедшего до нашего времени, и две позднейшие переработки произведения.

Этот выдающийся памятник древнерусской литературы и одновременно старообрядческой богословской мысли был опубликован лишь в 1861 году. До этого «Житие» распространялось в рукописных списках, которые тайно переписывались в старообрядческих монастырях и скитах. Главное произведение Аввакума представляет величайшую ценность и как свидетельство о жизни священномученика и исповедника древлеправославной веры, и как исторический источник, характеризующий русское общество середины XVII века в его отношении к Никоновым «новинам». Творчество протопопа Аввакума оставило заметный след в русской литературе и культуре XIX – XX веков. О нем неизменно высоко отзывались такие разные писатели, как Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, В. М. Гаршин, И. А. Гончаров, Н. С. Лесков, Н. Г. Чернышевский, И. А. Бунин, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. М. Горький, С. В. Максимов, Л. М. Леонов, А. Н. Толстой и другие. Аввакумовское «Житие» было переведено на многие языки мира.

В те же годы, что и «Житие», Аввакумом была написана «Книга бесед». В ней нашли отражение его взгляды на современные события. «Книга бесед» включала в себя 10 глав: 1. Повесть о страдавших в России за древлецерковная благочестная предания; 2. Об образе Креста Христова; 3. Об иноческом чине; 4. Об иконном писании; 5. О внешней мудрости; 6. О днях поста и мясоястия; 7. О старолюбцах и новолюбцах; 8. Толкование на 87—88 зачало Послания к римлянам и 23 зачало Евангелия от Иоанна. 10. Беседа о наятых делателях. В старообрядческой среде «беседы» Аввакума объединялись в сборники, но ни один из них не содержит полного текста. Эти беседы Аввакум по мере написания отправлял вместе с сопроводительными письмами своим единомышленникам – «всем горемыкам миленьким на всем лице земном», «старице Мелании с сестрами и подначальною Анисьею», «тричисленной единице» (Морозовой, Урусовой и Даниловой).

В 1673—1676 годах появляется еще одно крупное произведение Аввакума – «Книга толкований», адресованная его земляку и любимому ученику Симеону Ивановичу Крашенинникову (иноку Сергию). В нее вошли толкования на псалмы, на книги Притчей, Премудрости Соломоновой, пророка Исайи, а также оригинальное аввакумовское сочинение «Что есть тайна христианская, и как жити в вере Христове». Сквозь призму ветхозаветных текстов Аввакум показывает события современности и тем самым дает им духовную оценку.

Значительную часть литературного наследия протопопа Аввакума составляет его эпистолярное творчество. Взгляды Аввакума на современность и на современников нашли отражение в челобитных царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу, в посланиях и письмах семье, Ф. П. Морозовой, Е. П. Урусовой и М. Г. Даниловой, царевне Ирине Михайловне, игумену Феоктисту, юродивому Афанасию (иноку Авраамию), Маремьяне Феодоровне, Ксении Ивановне и Александре Григорьевне, Алексею Копытовскому, отцу Ионе, старице Капетолине, Борису и «прочим рабам Бога Вышняго», «отцам святым» и «преподобным маткам», «отцам поморским», «верным», «горемыкам миленьким» и т. д.

Для второго периода литературного творчества старообрядцев (1664—1682) было характерно углубление конфликта между ними и новообрядцами и вынесение внутрицерковной полемики на суд общественности. Именно в это время старообрядческая книга начала приобретать правовой статус и получила широкое распространение в народе. Писатели-старообрядцы начинают переходить от адресованных узкому кругу лиц «грамоток», писем и челобитных к литературно-публицистическим и богословско-учительным сочинениям: это и челобитная суздальского священника Никиты Добрынина (прозванного своими врагами «Пустосвятом»), и «Свиток» попа Лазаря, и «Книга» выдающегося философа и богослова Спиридона Потемкина, и сборники «Вопрос и ответ» и «Христианоопасный щит веры» инока Авраамия. На Соловках были составлены сочинения «Ответ вкратце Соловецкого монастыря» и «Сказание о новых книгах» (1667).

Третий период развития старообрядческой письменности (1683—1725) был отмечен гибелью главных старообрядческих писателей первых лет раскола и появлением нового поколения старообрядцев – братьев Андрея (1674—1730) и Симеона Дионисьевичей (1682—1741), Даниила Викулина (1653—1733), Петра Прокопиева (1665—1719), Феодосия Васильева (1661—1711), Ивана Филиппова (1661—1744), инока Евфросина Куржецкого (2-я половина XVII века), дьякона Александра Керженского (1674—1720). В этот период общественная активность староверов уходит в глубину народных масс, преимущественно крестьянских. Одновременно, как уже отмечалось выше, начинается процесс становления и развития старообрядческих центров во всех регионах страны, которые, подобно древнерусским монастырям, становятся вместе с тем и выдающимися центрами книжности. Так, собранная в Выговском общежительстве библиотека включала в себя практически все древнерусское книжное наследие. При этом в ее состав входили не только богослужебные, богословские и полемические книги, но также и книги учебные. Среди последних можно было встретить разнообразные грамматики и риторики, сочинения античных и современных философов, «Диалектику» Иоанна Дамаскина и «Великую науку» Раймунда Люллия.

Духовными руководителями и писателями Выговской пустыни в этот период были созданы сотни оригинальных сочинений, среди которых знаменитые «Поморские ответы» Андрея Дионисьевича – грандиозный свод знаний по богословию, церковной археологии и палеографии, направленный в защиту старой веры от нападок синодальных миссионеров. На Выгу создавались также философские и исторические сочинения («Виноград Российский» и «История об отцах и страдальцах соловецких» Симеона Дионисьевича, «История Выговской пустыни» Ивана Филиппова и другие).

Литература четвертого периода (1725—1760) отражает процесс дальнейшего разделения староверия на согласия, каждое из которых стремилось обосновать свою истинность и преемственность от древлеправославной традиции. Особенностями этого периода стали развитие и фиксация в памятниках старообрядческой письменности разных эсхатологических теорий, а также весьма оживленная полемика между представителями разных согласий. К этому периоду относятся произведения таких писателей, как Мануил (1691—1759) и Трифон Петровы (1670—1766), Даниил Матвеев (1687—1776), Михаил Вышатин (1667—1732), Гавриил Семенов Украинцев (1675—1750), Матвей Андреев (конец XVII – первая половина XVIII века).

Пятый период (1761—1821) проходил на фоне отношения правительства к старообрядчеству «в духе широкой терпимости и гуманности». Вместе с тем в это же время возрождается крайне радикальное эсхатологическое учение, проповедниками которого стали бегуны (странники) во главе со своим учителем Евфимием. Основу эсхатологических построений в сочинениях староверов-странников составило учение о Петре I – антихристе. Характерной особенностью этого времени является господство эсхатологической тематики в старообрядческой литературе. К пятому периоду принадлежат имена таких писателей, как Андрей Борисов (1734—1791), Иван Алексеев (1709—1776), Федор Петрович Бабушкин (1764—1842), Василий Емельянов (ум. 1797), Гавриил Скачков (1745—1821), Илья Алексеевич Ковылин (1731—1809), Сергей Семенович Гнусин (ум. 1839).

Грандиозный труд под названием «Щит веры» (1789—1790) был создан поморцем Тимофеем Андреевым. Это сочинение представляет собой ответы старовера-беспоповца на 382 вопроса старообрядцев-поповцев. В отличие от «Диаконовых» и «Поморских ответов», авторы которых отвечали на вопросы синодальных миссионеров и были тем самым связаны необходимостью самоцензуры, в «Щите веры» многие положения беспоповской доктрины излагаются значительно подробнее и определеннее. Детально рассматривается положение церкви, вынужденно лишившейся священства; подробно излагаются все новшества и искажения в вероучении и деятельности новообрядческой церкви (автор насчитывает 131 разновидность таких искажений по сравнению с дораскольной церковью!). В произведении дается обоснование практики совершения таинств крещения и покаяния мирянином при отсутствии православного священнослужителя. Автор «Щита веры» демонстрирует глубокие познания не только в святоотеческой литературе, каноническом праве и истории Церкви, но и в современной ему филологии и историографии. Он обращает углубленное внимание на круг проблем, называемых на современном философском языке взаимосвязью сущности и явления, формы и содержания, а также на герменевтику, принципы истолкования текстов.

Другое фундаментальное беспоповское сочинение «Меч духовный» было создано в 1771 году наставником новгородских федосеевцев Алексеем Самойловичем (1691—1771) и также направлено против старообрядцев-поповцев. Автор, по некоторым сведениям, обучавшийся в семинарии, был достаточно неплохо знаком с европейской схоластикой и философией. Это явствует как из структуры произведения с его стремлением к схоластической систематизации, так и из использования аристотелевских четырех причин в методике построения доказательств.

Особой плодовитостью отличался писатель-поморец Павел Любопытный (псевдоним Платона Львовича Светозарова, 1772—1848). Около 30 лет он прожил в Петербурге. Здесь началась его литературная деятельность и была создана бόльшая часть сочинений. Список трудов Павла Любопытного превышает сотню названий. Среди них – письма, речи, эпитафии, полемические произведения (в частности, его приверженность к древнейшему «наонному» пению отразилась в стихотворном послании к Андреяну Скачкову, где он ругает последнего за пение «наречное»). Однако наибольшую известность Павлу Любопытному принесли его исторические труды: «Словарь 86 отменных и важных мужей староверческих церквей» и «Каталог, или библиотека писателей староверческой церкви». Для создания этого монументального произведения автору потребовалось около 15 лет (1813—1828). Сочинение разошлось в рукописных копиях, а с 1861 года не раз публиковалось в журналах и книгах.

Если шестой период (1822—1860) характеризовался вынужденным упадком книжной деятельности старообрядцев, связанным с ужесточением политики правительства Николая I в отношении старообрядчества и попыткой старообрядцев приспособиться к новым условиям (что, в частности, выразилось в перемещении духовных центров поповцев и беспоповцев в Москву), то седьмой период (1861—1905) явился временем самого настоящего подъема старообрядческой литературы, когда на первый план вновь выдвинулись сочинения полемического характера (споры между староверами и миссионерами синодальной церкви). В эти годы широкое распространение получили произведения, размноженные на гектографе.

В целом можно отметить, что старообрядческая литература седьмого периода изучена наиболее слабо. Быть может, отсутствие внимания к данному периоду со стороны историков связано с тем, что старообрядчество в это время почти полностью отошло от форм социального протеста. Деятельность старообрядцев в это время была направлена, в основном, на решение внутренних проблем: взаимоотношения между согласиями, отношение к официальной церкви, догматические споры и т. п. «Однако даже беглый обзор старообрядческой книжности того времени показывает, что рукописная традиция не только сохранила большинство старых жанров и памятников, но и обогатилась новыми, весьма интересными. Староверие выдвинуло из своих рядов замечательных писателей, историков, библиографов»[64].

Среди самых известных имен этого периода – Дионисий Васильевич Батов (1825—1910), Андрей Александрович Надеждин (1836—1909), Иван Иванович Зыков (1837—1913), Лев Феоктистович Пичугин (1859—1912), Терентий Акимович Худошин (1858—1927), Иларион Кабанов (Ксенос) (1819—1882), Онисим Швецов (епископ Арсений Уральский; 1840—1908), Иван Усов (епископ Иннокентий Нижегородский; 1870—1942), Владимир Михайлович Карлович (ум. 1912), Прокопий Максимович Безводин, Владимир Макаров и другие.

В этот период широко развернулась полемика между представителями поморского (беспоповского) и белокриницкого (поповского) согласий по поводу каноничности белокриницкой иерархии. Вместе с тем вторую половину XIX – начало XX века можно считать временем самоутверждения старообрядцев основных согласий как единственных носителей старины. Именно поэтому появилось большое количество всевозможных «Родословий», в которых авторы стремились показать преемственность духовного родства для того или иного толка от первых старообрядческих учителей. Примером таких исторических сочинений могут считаться «Родословие часовенного согласия» инока Нифонта (конец XIX века), «Родословие поморской веры на Урале и в Сибири» (1860-е годы), «Родословие филипповского согласия» (конец XIX века), «Родословие часовенных Зауралья» черноризца Валентина (1870-е годы, дополнено в 1910-х годах), «Исторические очерки уральского старообрядства» А. Т. Кузнецова (опубликовано в 1915 году, но бытовало также и в рукописных списках) и т. п.

Восьмой период (1906—1918) – «золотой век» старообрядчества – хотя длился и недолго, но оставил большое количество памятников книжности, созданных в разных регионах. На этот период пришелся расцвет творчества таких писателей, как Василий Захарович Яксанов (1868—1935), Трофим Сергеевич Тулупов (1879—1938), Федор Ефимович Мельников (1874—1960), епископ Михаил Канадский (Семенов; 1874—1916), Яков Алексеевич Богатенко (1875—1941), Иван Акимович Кириллов, Иосиф Климентович Перетрухин, Дмитрий Сергеевич Варакин, Самсон Иванович Быстров, Василий Гаврилович Сенатов и другие. Одновременно продолжали свою писательскую деятельность и многие представители предшествующего периода.

В «золотой век» широко развернулась издательская деятельность в различных старообрядческих согласиях. В 1905 году староверы впервые в истории получили возможность легального книгоиздания. Данный период характеризовался расширением географии типографий внутри страны (Балахна, Нижний Новгород, Саратов, Старая Тушка, Уральск и другие), повышением профессионализма печатников, увеличением размеров самих типографий, внедрением в производство новейшей техники и самостоятельной ее модернизацией. Некоторые старообрядческие издания этого периода, без сомнения, можно отнести к вершинам полиграфического искусства своего времени. Широко был развернут выпуск периодики, отражавшей не только нравственно-религиозные, но и социально-политические воззрения старообрядцев («Старообрядческая мысль», «Старообрядческий вестник», «Старообрядческий пастырь», «Старообрядческий поморский журнал», «Щит веры», «Старообрядец», «Церковь», «Голос Церкви», «Старообрядцы», «Слово Церкви», «Вестник Всероссийского Союза христиан поморского согласия», «Уральский старообрядец» и другие). Количество подобного рода изданий с 1905 по 1918 год по предварительным подсчетам составляет более двадцати.

Девятый период (1919—1955) явился тяжелейшим временем «тотального наступления государства на „духовное мракобесие“» (как определяли старообрядчество официальные идеологи), следствием чего стало почти полное прекращение книжной деятельности старообрядцев. Этот период практически до сих пор является «белым пятном» для исследователей. «В первые годы советской власти, в условиях жестокого давления государства на старообрядцев, книжно-рукописная традиция продолжалась благодаря усилиям наиболее стойких „ревнителей старины“. В 1920—1940-е гг. писатели-староверы создали ряд произведений исторического характера, которые с полным правом можно назвать „жемчужинами“ старообрядческой книжности. Среди имен авторов того времени следует отметить о. Симеона (С. Я. Лаптев, наставник часовенных Дубческих скитов в Сибири), П. А. Мельнова (поморец из Златоуста). Перу о. Симеона принадлежит не менее девяти самостоятельных произведений, среди которых, например, любопытное эсхатологическое сочинение „Краткая памятная запись нынешних событий и о судьбе древнего Рима“. Как и самые известные политики XX в., о. Симеон считал Первую мировую войну катализатором революции, но в отличие от взглядов коммунистов – с отрицательным знаком. По мнению о. Симеона, после революции в мире отчетливо проявились единая воля и сила, т.е. признаки власти Антихриста. Петр Александрович Мельнов… в 1944 г. написал „Историю старыя веры в Златоусте и округе“ с приложением „Истории выдающихся лиц, или Каталога“. Продолжая традиции П. Л. Любопытного, Мельнов создал галерею из 15 портретов златоустовских наставников-поморцев. В этом произведении поражает та обыденность, с которой автор описывает тяжелые годы репрессий… Создавали в те годы старообрядцы сочинения полемического характера. Например, составленный анонимным автором-бегуном в 1923 г. грандиозный сборник „Изумруд“, который по замыслу писателя должен был со всей очевидностью обличить „никониан, единоверцев, австрийцев, беглопоповцев, поморцев, нетовцев, часовенных и других“»[65].

Наконец, десятый период (с 1956 года до наших дней) характеризуется медленным восстановлением разрушенных традиций и появлением новой волны писателей-старообрядцев. Экспедиции археографов московского, новосибирского, екатеринбургского и других центров позволили собрать в крупнейших книгохранилищах страны десятки произведений старообрядческих авторов второй половины XX века, которые, к сожалению, известны лишь небольшому кругу специалистов. Среди этих авторов, практически наших современников, такие имена, как Н. Ф. Иванов (Сибирь, Амур), А. К. Килин (Кубань), А. Г. Мурачев (Сибирь, Алтай), Иродион Уральский (Нижний Тагил), И. А. Благинин (Курганская область), П. И. Санников (Челябинская область, Златоуст), Ф. И. Аникин (Екатеринбург), М. В. Нечеухин (Екатеринбург), Г. Ф. Логинов (Челябинская область), С. А. Носов (Печора), К. И. Кунич (Молдова), И. С. Рассыхаев (Республика Коми), И. С. Карпов и А. А. Замалеев (Архангельская область) и другие.

«Удивительно, – пишет исследователь, – что эти люди, не только не получившие специального образования, но зачастую не имевшие возможности даже закончить школу, в силу природных талантов, раскрываются как глубокие мыслители, философы, историки. Их произведения, хотя и несут отпечаток современной жизни, созданы по канонам литературы XVII – XIX вв. Спектр интересов старообрядческих писателей достаточно широк: здесь и эсхатологические труды, сочинения по истории раскола и отдельных согласий, полемические и нравоучительные произведения, поэтические опусы и т. п.»[66].

Но, конечно же, особый интерес в XX столетии, поставившем человечество на грань уничтожения, вызывала эсхатологическая тема. Здесь продолжалась идущая еще с XVII века полемика о том, как нужно понимать грядущего антихриста – чувственно (как конкретную личность, воплощающую в себе все зло мира) или духовно (то есть как массовое отступление от христианских принципов в жизни и нравственности). С 1950-х годов известны эсхатологические сочинения Афанасия Григорьевича Мурачева, явившегося продолжателем идей о. Симеона. А в 1970—1980-х годах живущий в Нижнем Тагиле старообрядческий писатель, подписывающий свои сочинения именем Иродиона Уральского, создал ряд работ, в которых критиковал коммунистические заблуждения человечества, предсказывал их скорое забвение. Затрагивал Иродион Уральский и вопросы о Третьей мировой войне (которая, по его мнению, должна была начаться в 1991 году), о повальной компьютеризации, о распространении кредитных карточек, о заговоре международного банка и т. п.

Оппонентом А. Г. Мурачева и Иродиона выступил Ананий Клеонович Килин, долгое время живший на Урале, а ныне живущий на Кубани. В 1991—1996 годах Килин написал ряд сочинений, главную мысль которых можно кратко выразить в следующей цитате: «Следует обратить внимание на разницу между духовным и чувственным понятием, ибо во многих местах Писания его скорее подразумевается, чем констатируется, но самый принцип четко выражен. Здесь-то и кроется одна из глубинных причин отвержения духовного понятия. Ибо они низвели праведность толкования до уровня простого ритуала, а осуществление пророчеств не мыслят иначе как в земном царстве будущаго… Они ждут как большого отступника, то есть безбожника, но не хотят видеть, не видят, не чувствуют, что мир полон и переполнен отступлением и безбожием». Для обоснования своих идей А. К. Килин использует широкий круг источников – от книг Священного Писания до публикаций в издаваемом в Орегоне (США) журнале «Путь спасения», при этом, как отмечает исследователь, «старообрядческий писатель мастерски владеет разными полемическими жанрами – послание, диалог-беседа, философско-богословские сочинения и т.п.»[67].

Сложным проблемам эсхатологии посвящены произведения старообрядцев Г. Ф. Логинова («Изъяснение о временах жизни людей на земли и о воцарении Антихриста», «Изложение о открытии семи печатей агнецем», «Изложение о разделении церковном, единой церкви старообрядческих поморцев… и о воцарении Антихриста в церкви»), А. М. Каргаполова («О последних днях мира», «Вопросы и ответы вкратце»). Деятельность двух этих старообрядческих наставников приходилась на 1970—1980-е годы. Помимо упомянутых сочинений А. М. Каргаполов оставил немало работ, написанных в жанре поучения, – «Беседа о патриархе Аврааме», «Нравоучительная беседа о поведении во время поста», «О поведении по дороге в моленный дом», «О поведении в моленной» и другие. Перу Г. Ф. Логинова принадлежит также ряд сочинений по истории поморского согласия в городе Кургане с 1955 по 1970-е годы, «О разделе церковном старообрядцев поповцев». Им же написано несколько критических рецензий на прочитанную атеистическую литературу: «Опровержение на книги З. Косидовского „Сказания евангелистов“ и Воропаевой К. Л. „Жил ли Христос?“», «Отзыв на книгу Е. М. Ярославского „Библия для верующих и неверующих“».

Из других исторических работ старообрядцев второй половины XX века можно выделить составленную в конце 1950 – начале 1960-х годов поморским наставником из села Таватуй (Свердловской области) П. И. Санниковым «Краткую историю о христианской вере», которая охватывает период от первых лет христианства до Первой мировой войны. М. А. Басалаев (филипповец из Пиляндыша, Кировская область) не только переписал «Родословие филипповского согласия», но и создал свою «Историю» – сочинение «О вере в Шурминских пределах».

Своеобразно и в то же время глубоко традиционно творчество выдающегося печорского старообрядческого писателя Стефана Анфиногеновича Носова (1902—1981). Он создал цикл из 19 видений, сопроводив их 12 «пояснениями» – комментариями, в качестве предисловия к ним поместил автобиографические записки; написал воспоминания о своем деде Луке Васильевиче Носове, в которых содержится интереснейшая информация о быте и промыслах печорских крестьян; записал бытовавшие на Печоре пророчества некоего А. П. Ханзина, предсказавшего Первую мировую войну, революцию и Вторую мировую войну; составил, написал и переплел 22 рукописных сборника текстов религиозного содержания. Кроме того, сохранилась обширная переписка С. А. Носова: 109 писем к печорскому старообрядцу Е. И. Осташову, два – к основателю древлехранилища ИРЛИ (Пушкинский дом), доктору филологических наук В. И. Малышеву, пять – к доктору филологических наук из Сыктывкара А. Н. Власову.

«Главная особенность оригинальных сочинений С. А. Носова – видений, записок и писем – их ярко выраженный личностный характер и отчетливая ориентация на стиль и образность произведений протопопа Аввакума, имя которого неоднократно упоминается в ряду таких религиозных писателей, как Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин, Иоанн Богослов и др. Не имея за плечами систематического образования, С. А. Носов, тем не менее, свободно ориентируется в сложных религиозных текстах отцов Церкви, отдавая предпочтение эсхатологическим сочинениям. Природная одаренность позволяет ему создать произведения с глубоко самобытным образом главного героя – самого автора. Факты собственной биографии С. А. Носов тщательно перерабатывает, составляя из них повествование, в котором этикетные для христианской литературы апокалиптические мотивы накладываются на современную автору (и читателю) действительность»[68].

Известны также стихотворные произведения старообрядцев второй половины XX века – М. В. Нечеухина («Моя родословная», «Благовещение», «Стих на смерть Дуси»), И. А. Благинина, Ф. И. Аникина и других.

Все эти факты говорят не просто о бережном сохранении старообрядцами наследия Древней Руси, но и о творческом продолжении ее традиций в сильно изменившихся условиях современного мира.

3.3. Традиции книгописания и книгопечатания в старообрядчестве

Говоря о старообрядческой книжности, нельзя не сказать и об искусстве оформления книг, о таком уникальном явлении, как старообрядческое книгописание. Именно старообрядцам принадлежит честь сохранения книгописания наряду со многими другими древнерусскими традициями. Особую роль здесь сыграли старообрядческие духовные центры, прежде всего, Выговская поморская пустынь, о которой нам приходилось говорить уже не раз.

Созданный здесь так называемый поморский стиль складывался постепенно. На раннем этапе развития выголексинской книжности большое влияние на оформление рукописных книг оказывала эстетика дониконовской печатной книги, особенно издания Московского печатного двора. Конец 10-х – начало 20-х годов XVIII века – время становления собственной писцовой школы и орнаментики характерного поморского стиля, а примерно к концу XVIII века утверждается своего рода «канон» в оформлении поморских книг. Этот канон становится образцом для всех общин поморского согласия, распространяясь на весь Север, Вятку, Урал и в Сибирь. Особенностью его является сложившаяся в течение XVIII века в поморском согласии манера письма – так называемый поморский полуустав и особая четкая манера написания крюков и «солей» (помет, обозначавших высоту звука) в певческих рукописях, а также возникший на основе роскошного московского барокко второй половины XVII века тип украшений с его цветовым решением. Поморский орнамент отличается особой изящностью проработки. При раскраске использовались благородный зеленый и малиновый тона с чередованием золота. Черные контуры рисунка подчеркивают его стилистическую основу – книжную гравюру. Титульный лист, как правило, украшался барочной заставкой-рамкой, иногда занимавшей целый книжный разворот. Внутри заставки вязью или характерным для поморских рукописей орнаментированным полууставом сообщалось название певческого сборника, иногда помещались миниатюры. В оформлении заставок и титульных листов преобладал крупный лиственный барочный узор из завитков, вазонов, виноградных лоз. Справа от заставки-рамки нередко помещалось изображение цветка («финика»), иногда стебель цветка, растянутый во всю длину листа, изящно удерживала рука. На вершинах рамки и цветка изображались птицы («соколики») с ягодами в клювах. Начало каждого нового раздела рукописи отмечалось менее сложной в художественном изображении заставкой и киноварным инициалом (заглавной буквой), украшенным фантастическими переплетениями свободных штрихов с цветами и листьями. В таком виде поморский орнамент дошел и до наших дней. Этот декор дополнялся также акварельными, тонко выполненными в пастельных тонах миниатюрами с портретами духовных отцов Выговской обители – Андрея Дионисьевича, Симеона Дионисьевича, Ивана Филиппова.

В поповских согласиях в XIX—XX веках весьма распространенным книжным стилем становится так называемый «гуслицкий». Он сложился в Гуслицкой волости Богородского уезда еще в конце XVIII века. К 1860-м годам письмо певчих крюковых книг стало сосредоточиваться в некоторых гуслицких селениях: Беливо, Понарино, Мисцево, Петрушино, Запольцо и Завольной. В Беливе писанием (прежде всего певческих книг) занимались инок Илия, который всех превзошел в правильности напевов, Ларион Шитиков, Иван Иванович Шитиков, Карташев и Кабанов. В 80-х годах здесь работали мастера Федор Григорьевич и Матвей Григорьевич Батулины, которым принадлежат лучшие по исполнению образцы. Известно, что жили они в большой бедности и рано скончались (ок. 1893 года). Федор Батулин писал оригиналы для литографического шеститомного издания полного круга церковного пения, изданного А. И. Морозовым. Здесь работали артели, выпускавшие в несколько рук в течение одного года не менее 100 экземпляров в год.

В отличие от детализированного поморского, гуслицкий орнамент использует более свободные конструкции широколистных трав, которыми с помощью тонкой штриховки придавалась объемность в извивах. Выполнялся он яркими многоцветными красками с обилием золота. Что касается почерка гуслицких рукописей, то от поморского полуустава он отличается некоторой вытянутостью, наклоном букв и большей их толщиной. «У инициалов нет длинных орнаментальных веток-отростков, а лишь один пышный стебель-цветок вьюна, расположенный рядом с инициалом. Внутренняя часть букв, объемных и широких, декорирована золотыми и цветными завитками орнамента. Самая заметная особенность, характеризующая гуслицкий орнамент – цветная штриховка, употреблявшаяся художниками для моделировки объемов или при раскраске элементов украшений. В заставках, инициалах и книжной миниатюре гуслицкой школы часто применялись яркие синий и голубой цвета. Таких сияющих синих красок в сочетании с обильным золочением нет ни в одной из старообрядческих рукописных школ»[69].

Обычно заставка-рамка «гуслицкого письма» занимала титульный лист полностью. Цветок же помещался на обороте справа или слева от текста первого песнопения, который начинался огромным, в половину листа, а то и в лист орнаментированным инициалом. Разделы книг обозначались заставками из вьющихся широких листьев. Тексты писались круглым, слегка вытянутым полууставом с четким разделением на слоги. Книги заключались в пышные переплеты из тончайшего сафьяна с золотым тиснением. Обрезы покрывались золотом и чеканным узором.

Эти типы книжного оформления послужили образцом для писцов местных центров. На местах рядовые старообрядцы, не имея возможности их купить, копировали тот или иной стиль, создавая при этом в более огрубленном виде свои списки. Так, федосеевцы со временем выработали свой, более упрощенный по сравнению с поморским, стиль оформления книг. Во второй половине XIX – начале XX века появляются замечательные образцы орнаментики и иллюстрирования. Там же, где традиция замирала, особенно в поповских согласиях, художественное оформление, например, в крестьянской среде низводилось до уровня примитива.

После создания рукописи и сверки текста книга переплеталась по-старому: корки переплета почти всегда ставились деревянные и обтягивались телячьей кожей, иногда бархатом или сукном, застежки выполнялись из металла. Переплеты книг украшались орнаментом, сделанным при помощи тиснения горячим способом, при котором иногда применяли листовое «золото» (бронза и поталь) и серебро.

Старообрядцы старались придерживаться эстетики дониконовской печатной книги не только при оформлении рукописных книг, но и печатных, которые им время от времени удавалось издавать в подпольных или заграничных типографиях на протяжении XVIII—XIX веков. Абсолютная монополия государства на книгопечатание не позволяла старообрядцам издавать литературу, отвечавшую их духовным запросам, в России. Это привело к тому, что на протяжении полувека, начиная с никоновских реформ, старообрядчество вынуждено было обходиться дореформенными изданиями, дополняя их сочинениями, переписанными от руки. Поражающие воображение современного читателя рукописные мастерские Выголексинского общежительства во многом были вызваны элементарной нуждой. Однако сокращение фонда дониконовских изданий в связи с износом в процессе обращения, а также целенаправленной политикой правительства по их изъятию и уничтожению, трудоемкость воспроизводства книг путем переписки заставили ревнителей старины искать пути к печатному способу изготовления книг.

Со временем, укрепившись в Литве и Польше, старообрядцы завели там свои собственные типографии, и здесь старые книги перепечатывались и тайно, и явно, и даже с разрешения «его крулевского величества» – перепечатывались не просто слово в слово с дониконовских, но и перенос в перенос. Первые положительные результаты в деятельности старообрядцев на поприще книгоиздания относятся к самому началу XVIII века. После публикации нескольких изданий (прежде всего самые «ходовые» богослужебные книги – Часовник и Псалтырь), количество которых едва превысило десяток за тридцать с лишним лет, выпуск их прервался. Новая волна книгопечатания начинается с конца 60-х годов XVIII века. В это время складываются основные центры старообрядческого книгопечатания за границей – Могилев, Вильно, Супрасль, Почаев, Гродно, Варшава. «За срок не многим более 10 лет, к середине 80-х годов, в процесс книгоиздания были включены практически все типографии, работавшие в XVIII веке на старообрядческий рынок. В последней четверти XVIII века старообрядческое книгопечатание приобрело широкие масштабы, количество изданий, выпускаемых каждой типографией, исчислялось десятками»[70].

Наконец, после указа императрицы Екатерины II от 1 февраля 1783 года, дозволявшего частным лицам иметь «вольные типографии», появляются первые старообрядческие типографии и в России. В посаде Клинцы Черниговской губернии купцами-поповцами Василием Яковлевичем Железниковым, Дмитрием Степановичем Рукавишниковым, Федором Карташевым были открыты старообрядческие книгопечатни, печатавшие богослужебные книги с подлинников дониконовского издания. В целом, благодаря деятельности Ф. К. и А. Ф. Карташевых, было выпущено в свет более 110 изданий старообрядческих книг, а в типографии Рукавишникова и Железниковых напечатано около 40 изданий. Кроме перепечаток дораскольных книг у Карташева делались еще «венчики» и разрешительные молитвы, возлагаемые на умерших. В 1797 году император Павел I отменил разрешение Екатерины, и старообрядческие типографии прекратили свою деятельность. Однако у Карташева в Клинцах хранилось все печатное оборудование вместе с недопечатанными книгами. Два года спустя малороссийский военный губернатор Миклашевский возбудил по этому факту против содержателей типографий уголовное дело, которое длилось до 1823 года. Станки и оборудование у Карташева отобрали, а в 1801 году император Александр I, после ходатайства единоверцев о печатании для них книг с подлинных дораскольных образцов повелел: «Типографии в посаде Клинцах быть по-прежнему, но с тем, чтобы напечатание оных книг производилось с ведома и дозволения правительствующего Синода, и для того назначить Синоду способных надзирателей и поднести о сем доклад». В дальнейшем клинцовская типография Карташевых была увезена в Москву и передана единоверцам.

Если в XVIII – начале XIX века владельцами и арендаторами старообрядческих типографий, а также заказчиками книг являлись купцы, то во второй половине XIX – начале XX века это были в основном крестьяне и мещане. Как правило, они располагали мелкими типографиями с одним или двумя печатными станками, которые в прямом смысле слова находились в хорошо замаскированных подпольях. Зачастую полиции удавалось обнаружить их только в результате доноса. Быстро сформировалась и сеть распространителей книжной продукции. Важную роль в этой системе играли переплетчики. Они брали у печатников книги не только для переплета, но и значительные их партии для реализации. Часто книги издавали небольшими тиражами не на абстрактный рынок, а на конкретный заказ. Заявки шли в центр России из самых разных отдаленных районов страны.

Вместе с тем старообрядцы активно осваивали новые формы книгоиздательства. В последней четверти XIX века среди старообрядцев получило широкое распространение производство книг гектографическим способом, на стеклографе и другими способами тиражирования. Создание типографий, гектографических мастерских, литографий нельзя считать абсолютно самостоятельным делом их владельцев. Все участники этого процесса были связаны между собой, а некоторые организаторы типографий, возможно, получали и материальную помощь. Отличительной особенностью печатной продукции этого периода стало появление оригинальных авторских сочинений в жанре исторического исследования, о направленности которых говорят их названия: «Историческое исследование, служащее к оправданию старообрядцев» (в трех томах) В. М. Карловича, «Истинность старообрядствующей иерархии противу возводимых на нее обвинений» А. В. Швецова и другие. Многие из этих сочинений в отличие от подавляющей массы книжной продукции старообрядцев печатались гражданским шрифтом.

Возможность легального книгоиздания старообрядцы получили только в 1905 году. С этого времени расширяется сеть типографий внутри страны (Балахна, Нижний Новгород, Саратов, Старая Тушка, Уральск и др.), повышается профессиональный уровень печатников, увеличиваются размеры самих типографий, внедряется в производство новейшая техника, производится ее самостоятельная модернизация. Некоторые старообрядческие издания этого периода относятся к вершинам полиграфического искусства своего времени. Широко разворачивается выпуск периодики, отражавшей не только нравственно-религиозные, но и социально-политические взгляды старообрядцев (как уже указывалось выше, количество подобного рода изданий с 1905 по 1918 год по предварительным подсчетам составляет около 20).

Так, в 1907 году Г. К. Горбуновым была создана знаменитая типография Преображенского кладбища в Москве, центра федосеевского согласия. Уже в первый год своего существования типография выпустила в свет более десятка изданий. Изначально при ней существовала своя переплетная мастерская. За время существования типографии (до 1917 года включительно) с ее станков сошло свыше 80 названий книг. Репертуар изданий был очень широк. Наряду с традиционной богослужебной литературой печатались крюковые книги (Обиход, Ирмосы, Октай), лицевые (среди них такие шедевры полиграфического искусства, как «Апокалипсис трехтолковый», «Григорьево видение», «Прение живота со смертью»). С подлинного оригинала 1723 года были изданы «Поморские ответы» с фототипическим воспроизведением автографов выгорецких пустынножителей.

В 1908 году получил разрешение на заведение типографии в селе Старая Тушка (Вятка) Л. А. Гребнев, который известен не только как издатель, но и как иконописец, гравер, переплетчик и оформитель рукописных книг, сочинитель духовных стихов, автор некоторых изданных им книг, учитель древнего крюкового пения. Компаньонами Гребнева в учреждении новой типографии были братья В. Т. и Е. Т. Семеновых, жившие в Казани. В начале 20-х годов XX века Гребнев составил альбом орнаментики для Новотушкинского музея. Этот альбом включает в себя оттиски клише орнаментики, сохранившихся после конфискации в 1918 году. Из подписей, сделанных Гребневым следует, что его типографские материалы комплектовались путем покупки «из прежде существовавших типографий», заказов в граверной мастерской Н. А. Ермолова в Москве, причем рисунки предоставлялись самим Гребневым, у Я. Ксерлинга в Казани. Много орнаментального материала изготовлялось прямо в типографии. Эту работу выполняли Гребнев и Е. Т. Семеновых. Семеновых делал клише способом травления на цинке. Сам Гребнев изготовлял клише на дереве и на меди. Гребнев печатал малоформатные издания (в 16—4 долю листа). Его первые попытки печатания больших книг были пресечены закрытием типографии в октябре 1918 года.

Свою типографию организовали и поморцы. Она находилась в Саратове. Вопрос о необходимости создания собственной типографии у старообрядцев поморского брачного согласия впервые прозвучал на первом Всероссийском соборе в мае 1909 года. Еще более остро он был поставлен на первом Всероссийском съезде старообрядческих учителей и учительниц, проходившем летом 1911 года в Двинске. Наряду с изданием книг, съезд признал необходимым выпуск собственного журнала и одобрил предложение саратовцев и двинцев издавать периодику. Саратовские поморцы незамедлительно приступили к исполнению решений съезда. В 1912 году на базе типографии товарищества «Энергия» начал печататься журнал «Щит веры». Первым редактором, а с 1913 года и издателем стал В. З. Яксанов. В том же году при редакции журнала был открыт книжный и писчебумажный магазин «Сотрудник школы». Как отмечалось в рекламе, «при магазине имеется старообрядческая типография и переплетная мастерская». Все это объединение по производству и распространению книг стало называться «Книгоиздательство В. З. Яксанова». Главным каналом распространения старообрядческой литературы, подготовленной к публикации книгоиздательством Яксанова, был журнал «Щит веры». Некоторые книги, как, например, трехтолковый Апокалипсис, «История Выговской пустыни» Ивана Филиппова и др., печатались прямо в журнале. Кроме того, практиковались платные абонементы к журналу, по которым можно было купить книги, и бесплатные приложения к абонементам. В 1915 году деятельность журнала и, видимо, всего книгоиздательства была прервана в связи с трудностями военного времени. Но уже в 1916 году оно возобновило выпуск продукции. Однако этот год стал последним для «Щита веры». Вместо него в 1917 году В. З. Яксанов стал издавать журнал «Старообрядчество и кооперация».

В. З. Яксановым было составлено три сборника духовных стихов. Первый из них вышел еще, видимо, в 1911 году, второй в 1912 году, в нем в приложении даны некоторые стихи, сопровожденные крюковой нотацией, третий сборник был издан в 1914 году. Он содержал 30 стихов, все с крюковой нотацией, и имел иллюстрации. В 1912 году Яксанов совместно с одним из авторитетнейших деятелей поморского старообрядчества Т. А. Худошиным подготовил и издал «Учебное пособие по Закону Божию для детей христиан-старообрядцев» в трех частях. В том же году был напечатан Устав церковный с цветными гравюрами, выполненными в литографии Немирова. Издательством были выпущены Кормчая трехтолковая и Библия, «Исторический словарь» Павла Любопытного и «История Выговской пустыни» Ивана Филиппова, «Азбука веры» Дионисия Батова под редакцией Яксанова и многое другое. Во время Первой мировой войны издательством выпускались книги для старообрядцев-военных. Так, в 1916 году вышли из печати: «Спутник воина-христианина» и «Походная книга для солдат и офицеров старообрядцев». Издательство выпускало книги, напечатанные как кириллическим, так и гражданским шрифтом.

В 1908 году была создана типография старообрядцами беглопоповского согласия, получившая название «Московская старообрядческая книгопечатня». Судя по продукции типографии, ее качеству, оформлению, она располагала своей литографией, копировальными машинами. Там трудились хорошие мастера. Не случайно уже в 1910 году печатня была награждена большой серебряной медалью на выставке в Екатеринославе «за изящество и стильность изданий при недорогой цене». При типографии был организован хор и всех ее сотрудников бесплатно обучали крюковому пению. 1 марта 1911 года открыли собственную переплетную мастерскую. С августа 1910 года в типографии издавался ежемесячный журнал «Златоструй», редактором которого был сначала И. Н. Красильников, с 1911 года – крестьянин Юрьевского уезда Федор Андреевич Лебедев, а с конца 1912 года – мещанин города Коврова Петр Тимофеевич Евстегнеев. Деятельность старообрядческой книгопечатни продолжалась до Октябрьской революции. Репертуар ее изданий был очень широк и разнообразен: от полного круга богослужебной литературы, в том числе, огромного количества отдельных канонов святым и мученикам, до перепечатки памятников древнерусской литературы с рукописей, хранящихся в различных библиотеках. Многие издания типографии богато украшены многокрасочными литографиями. Среди наиболее значительных изданий следует отметить переиздание Острожской Библии со 105 иллюстрациями из древних рукописей, Апокалипсис и Псалтырь, тоже лицевые.

Наиболее широкую сеть типографий после 1905 года создали старообрядцы белокриницкой иерархии. Уже в 1905 году ими было подано прошение на заведение собственной типографии в городе Уральске. Ее создание происходило при содействии, а может быть и по инициативе, епископа Уральского и Оренбургского Арсения (А. В. Швецов), идеолога возрождения книгопечатания у поповцев во второй половине XIX века. Типография начинала свою работу всего на двух ручных станках. Ко времени смерти Арсения (1908) она стала одним из крупнейших старообрядческих заведений подобного рода. К началу 1909 года она имела сложную производственную структуру, существовали самостоятельные отделения: наборное, машинное, корректурное, переплетное, штамповальное и стереотипное. Там же в типографии отливались и оригинальные изящные уральские шрифты, характерные для изданий только этой типографии. В типографии, наряду с церковно-славянским, печатали литературу и гражданским шрифтом. Общее количество изданий, выпущенных за время работы типографии, определить сложно, но для характеристики масштабов ее деятельности укажем, что только за половину 1909 года в ней было напечатано 15 книг, не считая отдельных канонов.

В 1907 году в Москве была открыта типография крупного промышленника, почетного попечителя Рогожского кладбища П. П. Рябушинского. К 1913 году типография являлась одним из крупнейших издательских заведений. Ее оборудование состояло из 2 ротационных машин, 6 типографских паровых станков, 4 типографских ручных станков, 3 американок, 10 наборных машин, 6 стереотипных аппаратов, 2 литографических камней, 1 комплекта форм для литья литер, 53 комплектов матриц, 1676 пудов 33 фунтов шрифта. Старообрядческие издания печатались в типографии как кириллическим, так и гражданским шрифтом. Несмотря на то, что Рябушинский принадлежал к старообрядцам белокриницкой иерархии, в своей типографии он печатал на заказ книги и для других согласий. Так, например, в 1910 году в его типографии была издана книга «О правдивой единости» Захарии Копыстенского по заказу поморцев, у которых к этому времени еще не было своей типографии.

Не позднее 1908 года в Киеве было создано издательство «Знаменное пение» для публикации певческих книг и учебных пособий. Руководил издательством крупный теоретик крюкового пения, педагог Л. Ф. Калашников. С 1902 года издательство выпускало журнал «Церковное пение» (в 1910 году как приложение к журналу «Старообрядческая мысль»). В качестве приложения подписчикам журнала высылались крюковые книги.

Однако этот период свободного книгоиздательства был недолгим. Новое правительство, начавшее разрушение до основания старого мира, естественно, не могло позволить существование таких «рассадников мракобесия», как старообрядческие типографии. В 1918 году началось их закрытие. Многие печатники разделили трагическую судьбу своего поколения, оказавшись в изгнании или в лагерных застенках. Теперь снова становилась востребованной рукописная традиция старообрядчества.

3.4. Старообрядческое храмостроительство

Реформа патриарха Никона коснулась не только богослужебных книг, но и церковного искусства. Так, например, в архитектуре были запрещены национальные русские формы шатровых храмов, тесно связанных с народным зодчеством («церкви вверх», по образному определению летописцев). Ориентировавшийся на греческие образцы, патриарх Никон разрешил строить новые храмы только с византийским пятиглавием. Однако народ продолжал сохранять любимую им форму шатра, и вдалеке от Москвы, прежде всего на Севере, где наиболее сильны были позиции приверженцев старой веры, по-прежнему продолжали возводить шатровые храмы.

Известный знаток древнерусского искусства Игорь Грабарь писал: «Человек, ездивший по Северной Двине, Онеге, Мезени или по Олонецким озерам, на всю жизнь сохраняет воспоминание об этих сказочно-прекрасных церковках-грезах, поднимающихся среди густого елового леса, таких же остроконечных, как ели, таких же, как они, седых. Много таких церквей уже рухнуло, многое сгорело, еще больше искалечено невежественными благодетелями, а иные более ста лет заброшены, потому что принадлежали сторонникам старой веры»[71].

О глубокой мировоззренческой основе шатровой храмовой архитектуры необыкновенно поэтично писал другой знаток древнерусского искусства Иван Никифорович Заволоко: «Шатровые храмы поразительны по красоте, где бы они ни стояли, – на далекой ли Кеми, почти у полярного круга, около Вологды, в Устюге или в костромских лесах. Шатровые храмы поднимаются ввысь от земли. Прямые, строгие и стройные. Нет ничего случайного, отвлекающего внимание на мелочи. Словно лишенные всякой связи с суетливым человеческим миром, стоят эти памятники старины, великанские своими бревнами, кольчугами лемехового шатра, с размахнувшимся крестом на лазури. Древнерусские храмы – это соборное творчество народа, его сила, воля, как бы мускулатура его, уверенные взмахи закаленной неослабевающей от работы руки. В древнерусском храме отразилось религиозное мироощущение русского народа, это свеща – небу, поставленная в образе стройного шатрового храма»[72].

Традиции дораскольной архитектуры получили свое продолжение, в частности, в храмах Выговского и Лексинского общежительств. Об этом красноречиво свидетельствуют старинные гравюры и рисованные лубки, а также редкие фотографии конца XIX – начала XX веков. Архитектурный облик Выговского общежительства сложился уже к началу XVIII века. В центре стояла соборная часовня Богоявления Господня (она была построена в 1710-е годы) – большая постройка, состоявшая из двусветной моленной, обширной трапезной и сеней. Трапезная и сени имели единую кровлю и по два окна, располагавшихся на одном уровне с нижними окнами моленной. Моленная («певческая») имела окна в два уровня. Ее кровлю венчала главка с крестом, которая покоилась на небольшой «бочке» – традиционном элементе выговских храмов. Трапезная отделялась от часовни капитальной стеной. В стене была дверь и два проема, закрывавшихся ставнями. Высота моленной от пола до потолка составляла 4 сажени (8,5 м), ширина – почти 6 саженей (12,8 м). «Представители епархии в середине XIX века свидетельствовали, что часовня имела древнюю форму и по величине была больше православной церкви. Ее утварь в 1739 году состояла из четырехрядного тяблового иконостаса, 49 мелких образов, 2 паникадил, 11 медных лампад и 27 книг»[73]. Рядом с часовней стояла большая колокольня, сруб которой – восьмерик на четверике – завершался ярусом звона под высоким шатром. По периметру располагались больница, жилые кельи, хозяйственные службы. Все это было окружено высокой стеной, за которой располагалась гостиница для паломников. Через реку Выг был построен мост.

В женском Лексинском монастыре главная часовня во имя Воздвижения Честного и Животворящего Креста по своим размерам и оформлению значительно превосходила все прочие часовни первой половины XVIII века, в том числе и Богоявленскую на Выге. В 1728 году здесь была построена новая часовня вместо сгоревшей старой. К часовне прирубили «велию трапезу», а к трапезной с двух сторон «приделы», «в одной стороне для говори псалтырей по усопшим», а в другой стороне для пускания приезжих гостей. Приделы отделялись от трапезной плотной стеной «выше человека», которая завершалась под потолком решеткой, «дабы стоящим в пределах слышати с часовни пение». Оба придела соединялись с трапезной дверями. К трапезной примыкала «немалая» паперть. Часовня соединялась со столовой переходами с перилами. Параллельно со строительством часовни иконописцы из Выговского монастыря и Березовского скита писали для нее иконы. В Крестовоздвиженской часовне был пятиярусный иконостас. В местном ряду иконостаса стояло 10 больших икон (Богородицы Тихвинской в окладе, Распятие Господне с венцом, святого пророка Иоанна Предотечи с венцом, Пресвятой Троицы, святителя Николы Чудотворца, апостолов Петра и Павла, евангелиста Иоанна Богослова с венцом, Софии Премудрости Божией, преподобных Зосимы и Саватия Соловецких, святого пророка Илии). Кроме того, здесь же располагалось 49 мелких икон, 6 из которых были в окладах. Выше шел деисусный ряд с иконами всех двенадцати апостолов. Над ним располагался праздничный ряд с иконами двунадесятых праздников, а еще выше – пророческий и праотеческий ряды. Кроме иконостаса в певческой имелись одно медное паникадило, 10 жестяных лампад, 13 старопечатных книг. Убранство трапезной было более скромным и ограничивалось 13 иконами.

Вместе с тем, бережно сохраняя традиции древнерусского зодчества, староверы создали новый тип построек. «Как это ни покажется странным, именно в условиях гонений происходит становление новых, собственно старообрядческих черт построек. Сформировались такие типы строений, как старообрядческий молитвенный дом, старообрядческая моленная. Именно здесь складываются особенности интерьера старообрядческих церквей, его насыщенность информацией, обилие икон. В условиях гонений сформировались и собственно старообрядческие типы построек: часовня-церковь и церковь без возможности служения литургии старообрядцев-беспоповцев»[74]. Характерной особенностью храмовой архитектуры выговских часовен (а впоследствии это будет характерно для храмов всех беспоповских согласий) становится отсутствие апсидной части (т.е. алтарного выступа) – из-за отсутствия алтарей. По сути, беспоповские храмы – это не церкви в строгом смысле слова, а часовни (иногда весьма внушительных размеров), хотя сами беспоповцы предпочитают другое название – «моленная». «Основной задачей старообрядческой моленной, помимо богослужебной, стала учительная и вероисповедная. Поэтому в интерьере моленной очень большую роль начинают играть текст, знак, информация. Отсюда – обилие в старообрядческих моленных икон, их небольшой масштаб и расположение, также на стенах моленных присутствовал и учительный лубок, в интерьер многих старообрядческих моленных добавились места для сидения»[75]. (Во время чтения поучений на достаточно продолжительной службе разрешалось сидеть.)

Архитектурные особенности старообрядческих храмов во многом связаны с отношением к старообрядчеству правительства. В течение долгого времени (с начала XVIII века и вплоть до 80-х годов XIX века) в различных частях Российской империи было разрешено возведение храмовых сооружений без «оказательства», т.е. без внешних признаков храма – без купола, креста и колокольни. Часто такой храм представлял собой обычную бревенчатую избу, крытую соломой и разделенную на две части (в одной живет наставник, в другой – совершается богослужение), к которой после законодательных актов 1883 и 1905 годов пристраивалась главка с крестом и колокольня. Фактически первой такой старообрядческой моленной явилось «сушило» (сарай для сена) во дворе московского дома протопопа Иоанна Неронова, куда 13 августа 1653 года вынужден был удалиться вместе со своей паствой изгнанный из церкви попами-новолюбцами протопоп Аввакум. «Ибо в иную пору, – говорил огнепальный протопоп, – и конюшня лучше церкви бывает».

Как уже говорилось выше, в конце XVII века многие зажиточные московские люди стали устраивать в своих домах частные моленные, уставленные древними образами. Царь Феодор Алексеевич писал в 1681 году в своем послании к Собору, что многие, оставив церковь, заводят в своих домах «молебища», а на «святую Церковь» «износят страшныя хулы, чего потонку и исписати не возможно». Также достаточно активно использовались для проповеди старой веры многочисленные часовни, разбросанные по всей Москве. «Это были небольшие помещения, вроде палаток. В них ставилось несколько икон и постоянно находился священник для пения молебнов. С открытием раскола, когда многие такие священники перешли на сторону церковных противников, часовни обратились в места публичной староверческой проповеди. В этих часовнях, по словам Феодора Алексеевича, в праздничные дни – „собирался многой народ, оставя святую Церковь и в ней совершаемую божественную тайну“»[76].

Во второй половине XVIII века, в течение непродолжительного периода религиозной терпимости, в некоторых городах были возведены первые каменные старообрядческие храмы. Прежде всего, это архитектурные комплексы Преображенского и Рогожского кладбищ в Москве.

Комплекс Преображенского кладбища (Преображенского богаделенного дома), основанного в 1771 году староверами-федосеевцами, является уникальным памятником архитектуры и культуры старообрядчества. По своему пространственному замыслу комплекс Преображенского монастыря копировал Выговское поморское общежительство, разделяясь на северный (мужской) и южный (женский) монастыри. 25 октября 1792 года московский главнокомандующий А. Прозоровский доносил Екатерине II: «Близ Преображенской заставы, в самом Камерколлежском валу, находится часовня, для которой вал сей заровняли, чтоб более дать место погосту. Сия часовня каменная представляет наружность церкви, около оной довольно каменного жилого строения, в котором они (беспоповцы) содержат богадельню более 1000 человек».

Здания богаделен и часовен Преображенского кладбища были воздвигнуты из кирпича заводов его основателя И. А. Кавылина, причем Илье Алексеевичу удалось привлечь для строительства таких известных русских архитекторов, как В. И. Баженов и Ф. К. Соколов. Сохранившийся до наших дней комплекс зданий «Преображенского кремля», в основном, был выстроен в 1784—1811 года по проекту Ф. К. Соколова. В 1784 году была построена соборная часовня во имя Успения Пресвятой Богородицы, в 1805—1808 годах – надвратная Крестовоздвиженская часовня на мужской половине. В 1805 году на женском дворе появилось шесть каменных корпусов с моленными: Покровской, Всемилостивого Спаса, Преображенской (над вратами), Богоявленской (и преподобного Зотика) в больничных палатах, Успенской (а также Иоанна Богослова и Николы Чудотворца) и Ильинской. В 1811 году было закончено строительство Крестовоздвиженской часовни на женской половине. Палаты были обнесены белыми кирпичными стенами с зубчатыми башнями по углам, напоминавшими стены главной русской святыни – Московского Кремля.

Архитектурная стилистика Преображенского богаделенного дома представляет собой весьма самобытное явление: Успенский храм и кладбищенская часовня выполнены в стиле неоготики екатерининской эпохи; стилистика пятиглавой надвратной часовни на мужской половине ближе к русскому зодчеству XVII века, а Крестовоздвиженская соборная моленная – типичный образец московского барокко XIX века. Особенностью архитектуры комплекса является различие в подходе к стилистике бытовых строений и сакральных. «В бытовых строениях характерно подчеркивание существования во всех каменных палатах моленных, не только декором, но и планировочно. Для сакральных – подчеркнутая преемственность с древнерусской архитектурой, выраженная зачастую декоративными средствами без соотнесения со структурой здания»[77]. В декоре построек мужской половины и Крестовоздвиженской моленной можно проследить общие черты. Это стилизованная форма шатра, а также форма кокошника. Шатер и кокошник в том или ином виде (обрамление окон, декоративное продолжение карниза и т.д.) встречаются в декоративном убранстве всех сакральных построек. По всей вероятности, изображение шатра должно было напоминать о запрещенных Никоном шатровых завершениях древнерусских храмов.

Для украшения моленных изнутри использовались только древлеписанные, дораскольные иконы. В храмах Преображенского кладбища стараниями Ковылина была собрана огромная коллекция редчайших древних икон, которые до сего дня не перестают удивлять знатоков и искусствоведов. Старинные иконы и утварь он скупал повсюду, где только мог, в том числе и в новообрядческих монастырях и церквах, стремившихся избавиться от «сомнительных» старых образов и обзавестись иконами, написанными в новой «итальянской» манере. В 1802 году через Министерство внутренних дел Ковылину удалось приобрести идущий на слом храм Сретения в Кремле (XVI век) вместе со всеми старинными иконами и убранством. В 1806 году, когда началась перестройка Потешного дворца царя Алексея Михайловича в Кремле, Ковылин купил парадные резные ворота дворца, украшенные белокаменными изображениями львов. Эти ворота были перевезены на Преображенку и установлены при входе в женскую обитель. После революции 1917 года ворота были разобраны и перевезены в Коломенское.

Стены внутри соборной часовни, лишенные каких-либо росписей, сначала были украшены старинными иконами в драгоценных окладах, пожертвованными членами общины. Но и такого благолепия показалось недостаточно. Староверам хотелось, чтобы их моленная напоминала настоящий дораскольный православный храм с высоким древнерусским иконостасом в несколько рядов, что со временем и было сделано.

Постепенно складывался храмовый комплекс на Рогожском кладбище – духовном центре московских старообрядцев-беглопоповцев. Построенная ими в 1771 году первая деревянная часовня во имя Чудотворца Николы уже в 1776 году была перестроена в пятиглавый каменный храм. В 1790 году началось возведение огромной летней церкви во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Проект первоначально был заказан архитектору М. Ф. Казакову, однако впоследствии старообрядцы заменили его планом, снятым ими с церкви Рожества Богородицы в Бутырской слободе. По обширности ему не было равного в Москве, однако петербургский митрополит Гавриил донес императрице Екатерине II о постройке храма, утверждая, что старообрядцы – народ опасный и что они своей постройкой большого храма «унижают господствующую церковь». В результате началось расследование, и храм разрешили достроить только в урезанном виде. Вместо пяти глав оставили только одну маленькую, алтарные выступы сломали, из-за чего уменьшилось внутреннее пространство храма (алтарную часть вынуждены были перенести внутрь), а само здание понизили. С внешней стороны храм стал выглядеть как огромный простой дом. Зато внутри он поражал великолепием настенной росписи и редкостными по древности иконами. Несмотря ни на что Покровский собор, строительство которого было закончено в 1793 году, до сих пор остается одним из самых обширных храмов в Москве. В 1804 году по проекту архитектора И. Д. Жукова был построен обширный зимний храм во имя Рожества Христова, выполненный в неоготическом стиле. В первой четверти XIX века между Никольским и Покровским храмами была также возведена небольшая звонница.

В Петербурге во второй половине XVIII века появляются часовни Малоохтинского и Волковского кладбищ, а впоследствии – подворье Выговского общежительства («Долговская моленная») на Моховой улице. В архитектуре старообрядческих храмов этого периода умело сочетаются традиции и новации. На Малоохтенском кладбище в 1792 году на деньги купца М. И. Ундозерова была построена каменная поморская моленная во имя Св. Илии Пророка «с высоким куполом и колокольней», в 1802 и 1809 годах прирезаны дополнительные участки, появилась богадельня, а позже и больница.

В 1784 году попечитель петербургской федосеевской общины купец Ф. Ф. Косцов выстроил на Волковском кладбище мужскую каменную богадельню, которую в 1807 году дополнила женская, состоявшая из нескольких двухэтажных зданий. В одном из них находилась моленная для мужчин, в другом – для женщин. Мужская богадельня вместе с моленной перешла в 1847 году к синодальной церкви, а женская осталась у федосеевцев. Федосеевское отделение Волковской богадельни стало главным духовным центром этого старообрядческого согласия в Северо-Западном крае. В 1871—1872 годах богадельня была перестроена по проекту архитектора И. А. Варнека и получила небольшую главку с восьмиконечным крестом. Сама моленная, именовавшаяся «собором», размещалась на первом этаже и имела четырехъярусный иконостас из красного дерева с образами в богатых серебряных ризах. В 1884 году федосеевцы начали возводить на берегу Волковки по плану Ф. И. Габерцеттеля и А. О. Томишко новое трехэтажное здание в «русском стиле» в память Александра II («Александровское отделение»). Поскольку расположенная в центре здания моленная была увенчана куполом, ее долго не разрешали открыть, хотя богадельни уже действовали. Это здание (правда, без купола) сохранилось до наших дней.

В течение 1815—1816 годов старообрядцы построили часовни с главами и колоколами в Чугуеве, Боровске, Фатеже, деревне Курловой Курской губернии, богаделенный дом с часовней в Саратове, женский монастырь с церковью под Саратовом. Правительство Александра I позволило оставить все эти и другие строения, однако было приказано снять главы и колокола. На следующий год появился указ, запрещавший строительство старообрядческих часовен, церквей, богаделенных домов и монастырей. Указ желаемого действия не возымел, и строительство было продолжено. Тогда 26 марта 1822 года правительство дополнительно издало распоряжение: «О тех раскольничьих церквах, которые давно построены, не входить ни в какое дальнейшее рассмотрение и оставлять их без разыскания… Вновь же строить не дозволять ни по какому случаю». В том же году император при утверждении этого постановления сделал редакционную поправку: «Все раскольничьи церкви, молитвенные дома и часовни, построенные до 1817 года, оставить неприкосновенными без разыскания; вновь строить запрещено».

В царствование Николая I, поставившего своей целью уничтожение староверия, были разгромлены духовные центры (Выг, Иргиз, Стародубье), а в Москве запечатаны алтари (у старообрядцев-поповцев на Рогожском кладбище) или закрыты храмовые здания (у беспоповцев-федосеевцев и поморцев). При этом часть зданий была насильственно обращена в единоверческие храмы и монастыри.

В конце XIX века, когда ситуация несколько смягчилась, появился ряд сооружений в Риге (нынешнее здание богадельни с храмом Гребенщиковской общины было освящено в октябре 1896 года, а после 1905 года к храму пристроили и огромную колокольню с золоченым куполом, выстроенную по проекту архитектора А. Р. Шмелинга), в Вильно (Вильнюсе), Орехово-Зуеве и других городах.

Однако настоящий расцвет храмового строительства в старообрядчестве пришелся на его «Золотой век». После выхода законодательного акта 17 апреля 1905 года «Об укреплении начал веротерпимости», а в особенности – Высочайшего Указа правительствующему Сенату «О порядке образования и действия старообрядческих общин» 17 октября 1906 года старообрядцы получают возможность не просто строить новые храмы, но строить их в соответствии с церковными канонами и со своими эстетическими идеалами. Как отмечал известный искусствовед П. П. Муратов, теперь «старообрядчество получило возможность открытого существования. Ему было разрешено строить церкви, и постройка старообрядческих храмов, благодаря обильно притекавшим пожертвованиям, сразу же началась во многих городах. Там, где к постройке храма имел отношение старообрядец, любивший и ценивший древнюю икону, явилась возможность церковного украшения в ином духе, чем тот, который был привычен для русского общества, посещавшего наши бесчисленные елизаветинские, екатерининские и александровские церкви…» Уже к началу 1910 года в Российской империи было образовано и официально зарегистрировано 1300 старообрядческих общин. За непродолжительный период (фактически от выхода указа 1906 года об общинах до революции 1917 года) старообрядцами по всей России было построено около 1000 храмов, устроено несколько новых монастырей. При этом в старообрядческом храмовом зодчестве специалисты выделяют несколько устойчивых линий использования типов церквей, которые проявлялись как своего рода архитектурные «темы». Это тема надвратной церкви, тема домовой церкви, тема трапезной церкви, тема соборной церкви, тема ярусной церкви, церкви-башни[78].

Любопытно, что, получив возможность строить новые храмы, старообрядцы (особенно в Петербурге и Москве) зачастую выбирали только входивший тогда в моду и вызывавший далеко неоднозначную оценку у людей искусства «неорусский стиль». «Под неорусским стилем понимается направление в архитектуре и искусстве конца XIX – начала XX вв., возникшее на стыке русских стилей XIX в. и эстетики модерна. От русских стилей был унаследован интерес к отечественной культуре прошлых эпох, стремление глубоко изучить и понять ее закономерности и возродить в современном искусстве ее дух, стилистику, традиции. Технические новшества и эстетика эпохи модерна позволили при этом отойти от буквального копирования исторических прототипов, от „археологизма“ в воспроизведении деталей, дали возможность свободного оперирования исходными формами и мотивами, их стилизации, что привело к появлению совершенно оригинальных произведений, в которых стремились воплотить не букву, но дух, идею, идеал древнего искусства»[79].

Одними из первых, кто воспользовался преимуществами, дарованными указом 1905 года о веротерпимости, стали петербургские староверы-поморцы. Они принялись за построение своего нового центрального храма на Тверской улице на участке, пожертвованном Верой Ивановной Кокоревой, вдовой попечителя поморской общины, крупного финансиста, общественного деятеля и публициста Василия Александровича Кокорева. Проект церковного здания был разработан известным зодчим, городским архитектором Дмитрием Андреевичем Крыжановским (1871—1942). Закладка нового храма состоялась 6 августа 1906 года в праздник Преображения Господня, а 22 декабря 1907 года построенный храм был уже освящен во имя Знамения Пресвятой Богородицы. Храм на Тверской улице стал самым крупным поморским храмом в Российской империи.

Храм был построен в стиле северных новгородских и псковских церквей. Весь архитектурный комплекс состоял из храма, соединенной с ним особой галереей пристройки, ризницы и надворных построек. Застроенный участок был отгорожен от улицы массивным, довольно низким каменным забором с небольшими просветами. Тем самым храм был несколько отодвинут от линии тротуара, что как нельзя лучше отвечало впечатлению, которое и должна была производить постройка поморской общины – не столько приходского, сколько, скорее, монастырского характера.

Образцом для оформления интерьеров храма Знамения на Тверской стали моленные и собор Преображенского богаделенного дома в Москве. Четверо членов Совета общины специально делегировались для их осмотра. В результате осмотра и в соответствии с пожеланиями членов общины и учредительницы В. И. Кокоревой было принято решение, что большинство икон в храме должны быть старинными, написанными не позднее второй половины XVII века, и только в необходимых случаях новыми, написанными в стиле древнего письма. Значительная часть икон была перенесена из старой моленной на Лиговской улице. С целью подбора и приобретения икон для храма были осмотрены хранилища торговцев древними иконами на Нижегородской ярмарке и в Москве, известных торговцев Большакова, Силина и других, а также собрания известных коллекционеров, в частности А. И. Егорова, наследников Е. С. Егорова, наследников И. М. Ивакина, о. Исаакия Носова. Часть икон, в частности зааналойный крест, были возвращены властями из тех, что были прежде конфискованы у старообрядцев. Приобретались также иконы старообрядческой поморской иконописной школы XVIII – XIX веков.

Изнутри храм был выполнен строго, в традициях поморцев: стены моленной, лишенные росписей и иных украшений, гладко оштукатурены и окрашены белой клеевой краской. Глаз отдыхал на этом широком, полном воздуха и света пространстве. Тем рельефнее выделялись три резных иконостаса из серого дуба в древнерусском стиле (работа мастерской Д. В. Дудакова по рисунку архитектора), устроенных на капитальных стенах и уставленных в пять ярусов иконами старинного письма. Общая площадь иконостасов и киотов – около 400 кв. аршин (196 кв. м). Общая вместимость – 427 икон. Почти все иконы местного ряда среднего иконостаса представляли собой весьма редкие экземпляры древнего новгородского и псковского письма. Среди прочих ярусов и на клиросах имелись образцы письма московского и корсунского. Между древними образами размещались (преимущественно в верхних ярусах) иконы с изображениями апостолов, пророков и праотцев, написанные уже в начале XX века, но с соблюдением непременного условия: чтобы стиль письма был сохранен древний и чтобы иконописцами были исключительно староверы. Новые иконы были написаны старообрядцами поморского согласия иконописцами братьями Сусловыми.

Кроме иконостасов, в тех же серых тонах из резного дуба были выполнены клиросы, киоты и пристенные скамьи. Хоругви и бронзовые, под старое серебро, паникадила изготовила московская фабрика Оловянишникова в духе древнерусских образцов по рисункам архитектора и художника С. И. Вашкова. Согласно требованиям общины, освещение, производимое лишь с помощью восковых свечей, менялось среди служб, весьма продолжительных. Во избежание необходимости пользоваться зажигательными шнурами, лестницами и прочим, паникадила были снабжены противовесами, помещавшимися в центральной главке, и могли опускаться и подниматься одним человеком без особых усилий.

В церковь вели два входа с двумя совершенно изолированными друг от друга вестибюлями для мужчин и женщин. Между вестибюлями располагался притвор для лиц, временно лишенных молитвенного общения с прочими членами согласия. От храма он отделялся стеклянной створчатой дверью, которая в случае надобности могла раскрываться во всю ширину арки, соединявшей притвор с церковью. Для лиц же, принадлежавших к другим конфессиям, были устроены хоры, как бы в виде отдельного теремка. Помещаясь в самом храме, они совершенно были от него изолированы особым потолком и стеклянными створами в лицевой стенке.

Пол храма был паркетный, оконные переплеты – металлические, двери – из дуба с грубым кованым прибором из железа. Одна из таких дверей (с северной внутренней стороны храма) была обита красной медью древнего рисунка с врезанными в нее образами в серебряных ризах.

Звонница помещалась над галереей, соединявшей храм с пристройкой, на высокой стенке, параллельной улице. Она была увенчана тремя арками на 6 колонках, в прорезях между которыми и помещались колокола. С северной стороны храма была пристроена отдельная часовня для отпевания покойников, а в прилегающих флигелях располагались училище, детский приют, богадельня, кухня, общая трапезная, свечная мастерская и квартиры семейных клирошан. В 2004 году храм Знамения на Тверской, превращенный в советское время в автопредприятие, был возвращен поморской общине и восстановлен к своему 100-летнему юбилею. Сейчас в стенах этого храма, который по праву считается одним из красивейших в северной столице, каждый день проводятся богослужения.

Вслед за столичными поморцами в 1908 году строительство своего нового храма во имя Воскресения Христова и Покрова Богородицы завершили поморцы Первопрестольной. По решению Совета Второй Московской поморской общины был приобретен участок земли в Токмаковом переулке и приглашен молодой архитектор Илья Евграфович Бондаренко (1870—1947), знаток русской старины, который целиком посвятил себя проектированию храмов, стилизованных в новгородско-псковском стиле, но при этом отличающихся неповторимым своеобразием. Северные формы трактовались зодчим весьма вольно, здесь присутствовала особая пластичность форм, экспрессия… Бондаренко ввел в употребление прием, который искусствоведы определяют как «двойную стилизацию»: на реальном «теле» храма «рисуется» еще один, на стене колокольни обрамление надвратного образа также напоминает храм, из-за чего строение приобретает особенную многомерность и загадочность, дополнительный архитектурный ритм. Специалисты иногда сравнивают работы И. Е. Бондаренко с произведениями двух других мастеров модерна – А. Гауди и Ф. О. Шехтеля.

Построенный за один год, храм удался на славу. Сравнительно небольшой, но необыкновенно оригинальный, непохожий на прочие московские храмы, он был выполнен в стиле северного модерна, с элементами псковско-новгородских церквей, и облицован кирпичом бледно-палевого цвета. Над западным входом была устроена оригинального рисунка звонница под двускатной крышей из разноцветной черепицы, увенчанная главою с вызолоченным куполом и крестом. На переднем фасаде звонницы над колоколами изображены из разноцветной майолики два ангела, держащих на руках икону Спасителя. Эта икона представляла собой копию с чудотворного образа, находившегося в часовне Спасских ворот в Кремле, уничтоженной в 30-е годы XX века. На звоннице было семь колоколов, из которых большой весил 70, а остальные – 50 пудов.

Вход в храм – высокий, арочный, просторный. Тамбур при входе был облицован разноцветной майоликой и украшен колоннами в древнерусском стиле. Крыша на тамбуре сделана в два ската из разноцветной черепицы. Массивные дубовые двери вели в притвор храма, по сторонам которого были устроены небольшие помещения для хранения верхней одежды, богослужебных кафтанов и сарафанов, стоял свечной ящик. Широкая лестница с красивой металлической оградой в стиле модерн вела на хоры, другая – на цокольный (подвальный) этаж, где размещались большая раздевальня, камера для центрального отопления, комнаты для отдыха и т. д. От притвора моленную отделяла широкая арка, украшенная ажурной металлической решеткой, закрывавшейся раз в году – на Светлой заутрени.

Изнутри стены моленной были выкрашены в серовато-голубой оттенок, напоминающий низкое северное небо. Свет проникал через полукруглые широкие окна в древнерусском стиле. В оконные рамы были вставлены разноцветные стекла с изображениями различных фигур. Пол в храме – паркетный. В западной части храма – хоры для молящихся. Посреди храма укреплено массивное металлическое паникадило в один ярус в древнерусском стиле из темной меди с разноцветными стеклами. Храм позволял вместить до 800 богомольцев.

Переднюю стену храма во всю вышину занимал четырехъярусный иконостас из мореного дуба, выполненный в традициях древнерусских высоких иконостасов, увенчанный пятью главками с крестами. В середине нижнего яруса («местного ряда») находилось подобие царских врат с изображениями евангелистов и сенью. Все иконы в иконостасе – без окладов, написаны в традициях древнерусской иконописи. Перед каждой из икон местного ряда поставлены массивные металлические подсвечники, а перед остальными – новые «поставцы» для восковых свечей и лампады в древнем стиле. Перед иконостасом посреди солеи располагался престол, облаченный в дорогую одежду из золотой парчи. На престоле помещались старинные храмовые иконы Воскресения Христова и Покрова Пресвятой Богородицы, Евангелие, а за престолом – большой древний запрестольный крест, обложенный по сторонам вызолоченным серебром. У краев солеи – большие клиросы из мореного дуба, возле которых помещены сделанные по древним образцам хоругви с подзорами из голубоватой шелковой материи, шитой золотом и шелками. На хоругвях – храмовые иконы. За клиросами в особых иконостасах – драгоценные древние иконы, пожертвованные знаменитыми промышленниками Морозовыми из своих моленных. Из них особенно замечательны были 16 малых икон господских праздников превосходного письма в серебряных окладах, больших размеров икона св. Николы Чудотворца в старинной ризе, Деисус, икона Похвалы Богородицы, пророка Илии… За левым клиросом находилась древнейшая икона Тихвинской Богородицы, украшенная унизанной жемчугом драгоценной ризой с бриллиантовыми звездами, а рядом с ней – иконы трех святителей и Вознесения. Рядом с клиросами в особых киотах – по четыре больших иконы XVI века с изображениями апостолов.

На северной и южной стенах храма в изящных киотах находились четыре большие иконы древнего письма с изображениями св. Николы Чудотворца, св. Леонтия, архиепископа ростовского, св. Ионы, митрополита московского, и св. Григория Богослова. На западной стене размещалась больших размеров икона Страшного суда (XVI век). Справа и слева – аналои для праздничных икон и для богослужебных книг. Вдоль стены стояли дубовые скамьи.

Массивное паникадило было укреплено на специальной конструкции, выведенной наверх, под самую черепичную крышу храма. Над моленной располагались просторные хоры, сюда в день Светлой Христовой Пасхи выносили столы, на которых расставляли куличи для освящения, здесь же в особенно людные богослужения размещались прихожане.

В цокольном этаже находилась еще одна моленная, с иконостасом и небольшими клиросами, столярная мастерская и комнаты для обучения знаменному пению. Для освещения цокольного этажа был придуман оригинальный способ: в горизонтальных решетках приямков были установлены во множестве стеклянные призмы, которые преломляли вертикальный свет, направляя его горизонтально в окна полуподвального помещения и таким образом освещая его. Как видим, отвергая новшества в богослужении и в духовной жизни, старообрядцы в других областях всегда шли в ногу со временем.

В том же году по проекту архитектора И. Е. Бондаренко был построен каменный храм во имя Рожества Христова, Успения Пресвятой Богородицы и Святителя Николы Первой Московской поморской общины (Большой Переведеновский переулок в Лефортово). Новый двухэтажный храм напоминал по своему внешнему виду фасад теремного дворца бояр Романовых на Варварке (XVI – XVII века). На первом этаже размещались раздевалка и помещение для заседаний Совета общины. Весь второй этаж занимало храмовое помещение в виде большой длинной залы без колонн и перегородок высотой 7 аршин. Трехъярусный иконостас с дорогими старинными иконами в художественных серебряных ризах состоял из икон, перенесенных из старой Любушкинской моленной. На восточной стороне располагались большая солея с престолом для Евангелия, аналои для чтецов и клироса. При храме было большое собрание древних икон и святоотеческих книг. Снаружи храм был украшен одной главой с крестом. В храм вели два входа: один со двора для приходящих богомольцев, другой (теплый) соединял храм с домом-богадельней для престарелых женщин и сирот, содержавшимся на добровольные пожертвования прихожан. Храм и все жилые помещения отличались обилием света и воздуха. К сожалению, здание этого замечательного храма не сохранилось (было уничтожено в 1970-е годы).

Вообще нужно сказать, что тон в старообрядческом храмостроительстве задавала Первопрестольная. В Москве с 1908 по 1915 год было освящено 15 новых храмовых зданий! «Москвичи с изумлением наблюдали, как в течение десятилетия вместо неприметных молелен появились светлые просторные староверческие храмы, сооруженные в древнерусском стиле… Внешний старинный облик новопостроенных церквей московских старообрядцев органично дополнялся благоукрашенным внутренним состоянием. В эти храмы верующие переносили бережно сохраняемые в течение сотен лет древние драгоценные святыни: иконы, книги, утварь. По старинным образцам и канонам изготавливались иконостасы, паникадила, подсвечники, лампады и проч. Город украсился храмами, живо напоминавшими старинные памятники Великого Новгорода, Пскова, средневековой Москвы. Старообрядческие церкви внешним и внутренним видом являли собой настоящие музеи древнерусской культуры с живой приходской жизнью»[80].

Почти все московские старообрядческие храмы были сооружены по проектам известных архитекторов Н. Д. Поликарпова, Ф. Ф. Горностаева, И. Е. Бондаренко, В. Д. Адамовича, В. М. Маята, Н. Г. Мартьянова и других и часто представляли собой стилизации знаменитых памятников древнерусской архитектуры. Например, храм Успения на Апухтинке повторял формы Успенского собора в Кремле, церкви Покрова на Остоженке и Св. Николы у Тверской заставы – Спаса на Нередице в Новгороде, колокольня на Рогожском кладбище напоминала колокольню Ивана Великого. Тем самым старообрядцы подчеркивали свою духовную причастность к древним святыням, монополизированным господствующей церковью, и предъявляли свои права на историческое наследие Древней Руси.

Среди старообрядческих храмов, построенных в Москве в начале XX века поповцами белокриницкой иерархии, особо выделялся собор Успения Пресвятой Богородицы на Апухтинке. Его строительство началось в 1906 году. Новое здание по проекту архитектора Н. Д. Поликарпова строилось по образцу Большого Успенского собора в Кремле и, по мысли его устроителей, должно было стать символом возрожденного старообрядчества. Летом 1908 года двухэтажный пятиглавый храм был вчерне построен. 9 ноября 1908 года состоялось освящение верхней Успенской церкви, а в январе 1909 года – нижней Сергиевской церкви.

Храм на Апухтинке поражал величием и монументальностью своих архитектурных форм. С западной стороны к собору была пристроена небольшая массивная звонница, на которой висел звон из двенадцати колоколов (самый большой из них весил 350 пудов). С этой же стороны к храму была пристроена паперть с широкой аркой в древнем стиле. На западной стороне собора помещалось большое изображение Успения Божией Матери с предстоящими, исполненное известными иконописцами братьями Чириковыми. Но особенно поражало присутствующих величие и благолепие внутреннего убранства собора. Многое в его украшении напоминало известные святыни православной Руси. Пятиярусный иконостас, обложенный серебряной вызолоченной басмой, был сделан по образцу высоких иконостасов московского Успенского собора и Рождественского собора в Савино-Сторожевском монастыре. Замечательные старинные иконы XV – XVII веков были собраны для нового храма из московских молелен и со всей России. Из икон особо выделялись образа Спасителя со страстями, Смоленской Божией Матери, преподобного Сергий Радонежского с житием, св. Николы Чудотворца, Преполовения (все XV – XVI веков). В особых киотах находились иконы «Минеи месячные» строгановского письма. Над царскими вратами была помещена сень XVI века с иконами новгородских писем. Своеобразием отличалось устройство и украшение алтаря: престол был высечен по образцу древних из цельного камня, а за ним в виде старинного храма устроена «Голгофа». В алтаре находились древние иконы корсунских писем XV века с изображением Спасителя, Умиления Божией Матери, Знамения Божией Матери и св. Николы. По древним образцам была устроена и церковная утварь – паникадило, лампады, подсвечники, хоругви. У стен поместили металлические гробницы, исполненные в древнем стиле. В одну из них положили старинную шитую золотом и серебром плащаницу XVI века, в другую – серебряный ковчег с животворящим крестом и частицами мощей святых. 19 мая 1917 года в соборе был освящен небольшой придел во имя Святой Троицы, украшенный царскими вратами XVII века и иконами XVI века.

Послереволюционная судьба Успенского храма на Апухтинке была печальной. Закрытый в 1935 году по распоряжению московских властей, он был впоследствии перестроен до неузнаваемости и превращен в четырехэтажный дом-общежитие. Наиболее ценные и древние иконы поступили в Третьяковскую галерею.

20 апреля 1908 года на Рогожском кладбище состоялась закладка величественного храма-колокольни во имя Воскресения Христова, а через полгода на колокольню были подняты колокола (весом 1000, 360 и 250 пудов). Храм был сооружен в память распечатания алтарей храмов Рогожского кладбища на средства известной старообрядческой благотворительницы Ф. Е. Морозовой и члена совета общины И. П. Трегубова по проекту архитектора Ф. И. Горностаева. Внутри храм был расписан в новгородском стиле XVI века известными иконописцами М. И. Дикаревым и Н. Я. Тюлиным. В иконостасе находились иконы XIV—XVII веков, пожертвованные М. С. Кузнецовым, А. Трегубовым, Рахмановыми. Фасады храма украшены рельефными изображениями райских птиц: Сирина, Алконоста и Неясыти (пеликана, который, по преданию, питает детей своей кровью, и тем самым символизирует Христа). По легенде, старообрядцы выхлопотали разрешение выстроить храм всего на метр ниже кремлевского Ивана Великого. В 1912 году в одном из помещений колокольни разместили библиотеку, в которой хранились и древние рукописи.

Однако активное храмостроительство шло не только в столицах. Немало замечательных по красоте и внутреннему убранству старообрядческих храмов было построено в провинциальных городах: во Владимире, Самаре, Саратове, Казани, Двинске (Даугавпилсе), Ковно (Каунасе), Иркутске, Пскове, Ржеве, Вольске, Егорьевске, Богородске, Рыбинске, Клинцах, Сергиевом Посаде, Городце, Хвалынске, Семенове, Новочеркасске, Иваново-Вознесенске, Боровске, Рязани, Серпухове, Барнауле, Одессе; немало великолепных храмов было построено и в старообрядческих селах и деревнях. К сожалению, далеко не все из них сохранились до наших дней, а многие были изуродованы до неузнаваемости в годы воинствующего атеизма.

3.5. Старообрядческая иконопись

В начале XX века русскому «культурному» обществу, наряду с великими научными открытиями и достижениями, перевернувшими его жизнь, вновь было суждено открыть для себя древнюю икону. Гонимая, уничтожавшаяся и искажавшаяся официальной церковью, она бережно сохранялась старообрядцами в глухих скитах и потаенных моленных. Русский философ князь Е. Н. Трубецкой назвал древнерусскую иконопись «умозрением в красках». И может быть, именно в иконе мировоззрение старообрядчества выразилось наиболее ярко и глубоко.

«Старинная икона – наиболее характерный внешний признак старообрядчества; последнее любит свою старинную икону; оно прожило неразлучно с ней всю свою многострадальную историю, живет и поныне, видя в ней утешение своих горестей и ответ на многие вопросы. Древняя икона позволяет заглянуть в самое святое святых старообрядчества, узнать, к чему последнее стремится, что видит в протекающей жизни, как смотрит на грядущие судьбы человечества. Свидетельство древней иконы – бесспорное и неизменное; оно красноречиво говорит о характере старообрядческого мировоззрения. Совершенно неверно мнение, полагающее, что старообрядцы собирают древние иконы из археологического интереса… Древняя икона для старообрядца не музейная вещь, которую он поставит в витрину в своем домашнем музее, а живой вестник из иного мира, из иного плана бытия; он будет не любоваться на икону, как эстет, а молиться перед ней»[81].

Та «псевдоморфоза православия» (то есть облечение православия в несвойственные ему богословские формы мышления и выражения), которая, по словам богослова Г. В. Флоровского, произошла в новообрядческой церкви после никоно-алексеевской церковной реформации, прежде всего, дала знать о себе в иконописи и богослужебном пении. С самого начала «реформы» «упорно насаждается мнение, что раньше у нас не умели ни богословствовать, ни петь, ни рисовать. Переориентировка на католическое понимание образа, понимание прогресса соответственно мирскому мироощущению влекут за собой отношение к традиционному православному искусству как к исторически пройденному этапу. Русская иконопись и русское пение, знаменный распев, объявляются варварским искусством, искусством для холопов и спешно заменяются западными. Эту замену стало делать легче особенно после того, как на все старое, традиционное русское православное искусство было поставлено клеймо „старообрядчества“»[82].

После раскола был принят ряд законодательных мер, специально направленных против иконописцев-староверов: в 1668 году было введено правило, согласно которому запрещалось писать иконы без особого разрешения; при Петре I иконописцев впервые обязали ставить на иконе свою подпись, а при Николае I староверам вообще было запрещено вступать в цеха иконописцев. «Мастера, писавшие иконы со старообрядческой символикой, и торговцы, распространявшие их, преследовались и подвергались различным наказаниям, а „неистинные“ иконы, „противные учению православной церкви“, изымались и переписывались или уничтожались. При этом заключения так называемых „экспертов“ от господствующей церкви были предельно предвзятыми и зачастую дилетантскими»[83].

Как «раскольничье мудрование» был запрещен ряд древних изображений: «Отечество» (Троица Новозаветная), Господь Саваоф «в образе ветхолетнего мужа», Спас «Благое молчание», «Благоразумный разбойник», «образ Богородицы болящей (лежащей) при Рожестве Сына Божия и бабы при Ней» (в иконе Рожества Христова), Богоматерь Троеручица, образ Неопалимой Купины, образ Софии Премудрости Божьей и многие другие любимые в народе изображения. Вместе с тем, нередки были случаи, когда реформаторы не гнушались прямой фальсификацией и порчей древних икон, переписывая изображения или надписи на них, а затем указывая на «поновленные» образа как на свидетельство своей правоты.

Постепенно древнее иконописание было сплошь вытеснено салонной религиозной живописью, раболепно и неискусно подражавшей западным образцам и носившей громкое наименование «икон итальянского стиля» или «в итальянском вкусе», о которой Андрей Дионисьевич так отзывался в «Поморских ответах»: «Нынешние же живописцы, тое (то есть апостольское. – К. К.) священное предание изменивше, пишут иконы не от древних подобий святых чюдотворных икон греческих и российских, но от своеразсудительнаго смышления: вид плоти одебелевают (утолщают), и в прочих начертаниих не подобно древним святым иконам имеюще, но подобно латинским и прочим, иже в Библиях напечатаны и на полотнах малиованы. Сия живописательная новоиздания раждают нам сомнения…»[84]

Еще более резко характеризует подобного рода религиозную живопись протопоп Аввакум: «По попущению Божию умножися в нашей русской земли иконнаго писма неподобнаго изуграфы… Пишут Спасов образ Еммануила; лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя, и весь яко немчин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано. А то все писано по плотскому умыслу: понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя… А Богородицу чревату в Благовещение, яко же и фрязи поганыя. А Христа на кресте раздутова: толстехунек миленькой стоит, и ноги-те у него, что стулчики. Ох, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев!»[85]

По словам П. П. Муратова, «в несколько десятилетий рассеялось все, что накоплялось веками. Иконостасы барокко и классицизма сменяли, где только возможно, древние новгородские и московские иконостасы. Старинные иконы сваливались в церковных подвалах или на колокольнях. Переписанными или искаженными они сохранились лишь в забытых церквах глухих городов или в Олонецких или Вологодских деревянных церквах, не знавших ни соседства, ни попечения помещика»[86]. «Веку Просвещения» не нужны были «черные доски». Так, по распоряжению Екатерины II из Успенского собора во Владимире был выброшен иконостас кисти Андрея Рублева и заменен иконостасом барокко с ее собственным изображением в виде святой Екатерины.

В отличие от представителей официальной церкви староверы не только сохранили древнерусскую икону, но порою шли на всевозможные ухищрения, чтобы получить для своих моленных древние образа. Целые иконостасы, вывезенные из синодальных церквей, находились в моленных на Преображенском кладбище в Москве и в Судиславском федосеевском скиту под Костромой. Для последнего купцом-федосеевцем Н. А. Папулиным было закуплено около 1350 икон из строгановского Благовещенского собора в Сольвычегодске. Как писал П. П. Муратов, «если древняя икона воскресла в начале нынешнего века, этим мы обязаны прежде всего и больше всего русскому старообрядчеству… Старообрядцы не только собирали и берегли памятники старины, но они желали видеть эти памятники такими, какими были они впервые созданы. Они хотели любоваться и молиться на подлинное письмо великих древних художников. Они сделали нечто большее, чем сбережение старых темных досок: они сберегли тот удивительный цех иконных мастеров, который умеет один открывать на этих старых досках, под копотью и чернотой, под слоями позднейших прописей настоящие живописные шедевры».

Однако, собирая и искусно реставрируя древние образа, старообрядцы достаточно рано озаботились проблемой создания собственных икон. Далеко не всякий старообрядец мог иметь у себя древний образ, а потребность в правильных, неискаженных образах была велика. Уже в конце XVII – начале XVIII века иконописцы из разных концов России начинают съезжаться в Выговское старообрядческое общежительство. Со временем иконописные мастерские появились практически во всех крупных старообрядческих духовных центрах (Ветка, Гуслицы, Преображенское и Рогожское кладбища в Москве, Поволжье, Урал). И это неудивительно – писаные и меднолитые иконы, рисованные лубки, лицевые книги пользовались неизменным спросом среди старообрядцев, выполняя роль своего рода «катехизиса в красках», зримым образом свидетельствуя о гонимой истине.

Если говорить об отличительных особенностях старообрядческой иконы в целом, то здесь можно выделить ряд общих черт, свойственных всем старообрядческим школам иконописи. Это традиционное написание имени Христа как «Iсусъ», в отличие от принятого при патриархе Никоне «Iисусъ»; двуперстное крестное знамение благословляющей десницы; трисоставный «осьмиконечный» крест с соответствующими сопроводительными надписями («Царь Славы» у беспоповцев или «IНЦI» «I (сус) Н (азарянин) Ц (арь) I (удейский)» у поповцев); дораскольные святительские и иноческие облачения; надписи в дораскольной орфографии (на свитках или в Евангелии) и т. д. На принадлежность иконы старообрядцам часто указывает сам ее сюжет. Для старообрядческих икон были характерны дидактическая направленность, назидательность, а также ярко выраженный эсхатологический характер (например, такие иконы, как «Страшный суд», «Канон на исход души», «Лествица, юже виде Иоанн, игумен Синайския горы», «Бренность жизни», «Семь отроков во Ефесе», «Единородный Сын», «Притча о богатом и Лазаре», «Распятие страстей»). Особой популярностью среди староверов-поморцев пользовался «Образ Всех Российских чудотворцев», на котором было изображено более 100 русских святых, канонизированных или местно чтимых до никоновской реформы. Этот образ служил зримым выражением неразрывной связи Поморской Церкви с Церковью дораскольной.

Вместе с тем, можно говорить и о ряде материальных признаков, характеризующих старообрядческую икону. Так, например, иконы беспоповцев поморского корня, как правило, имели ковчег (то есть углубленное среднее поле иконной доски). Доски составлялись из нескольких частей. Небольшие иконы всегда скреплялись торцевыми шпонками, более крупные – врезными встречными шпонками. По краям доски на выговских иконах делалась опушь тремя (иногда двумя) линиями: красной вдоль наружного края, голубой посередине и белой к центру иконы.

Но самое главное – это следование духу древней иконы, следование церковным канонам, «иконописным подлинникам». Создавая новые иконы, старообрядцы стремились строго придерживаться древних образцов. Однако, поступая так, старообрядческие мастера-иконописцы не просто слепо копировали древние образцы, но творчески продолжали развивать древнерусские и византийские традиции в своей иконописи. Это могло проявляться по-разному. Например, со временем, когда появились благоприятные возможности, старообрядцы стали возрождать те традиции, которые по тем или иным причинам были утрачены за десятилетия гонений. Это, в частности, относится к некоторым редким иконографическим сюжетам XVI—XVII веков, вновь появляющимся в старообрядческой иконописи второй половины XVIII—XIX веков (образ Богородицы Корсунской, «Николы отвратного»). Вместе с тем, в ряде случаев имела место творческая переработка в «старообрядческом ключе» иконографических сюжетов, заимствованных как из древних, так и из нетрадиционных источников (новообрядческой или даже западной иконографии): например, появление двуперстия на иконе Богородицы «Утоли моя печали» или старообрядческая версия иконы Богородицы «Взыскание погибших», прославленной в синодальной церкви лишь в XVIII веке. Другим видом новаций в старообрядческой иконописи была модификация старой традиции, в результате которой появлялись новые иконографические сюжеты, более усложненные и насыщенные деталями («Притча о блудном сыне», «Угль Исаии», «Всевидящее око»).

Старообрядцы стремились возродить не только отдельные иконографические сюжеты, но и целые иконописные школы. Так, во второй половине XVIII века у староверов становится популярной стилизация под строгановскую школу. Одним из первых, кто начал писать в подобной манере, был московский иконописец Гурий Иванов – прихожанин Монинской поморской моленной. Другими представителями этого направления были федосеевские иконописцы А. Т. Михайлов и Н. М. Силачев.

Несмотря на общую приверженность древним традициям, в ряде старообрядческих центров со временем появились свои специфические особенности, позволяющие отличить иконы одной старообрядческой школы иконописи от другой. Самым известным и крупным центром старообрядческого иконописания было Выговское поморское общежительство. Сюда в начале XVIII века пришли Даниил и Иван Матвеевы из Каргополя, Алексей Гаврилов из Вязников, «имеяше художество иконы писати и вельми хитр бе в том художестве»[87], который стал впоследствии главным мастером, его дядя Василий Ларионов, а также выходец из Архангельска Афанасий Леонтьев. В мужской киновии была построена иконническая келья. На иконописании специализировался Березовский скит, где жили преимущественно иконописцы. Ко второму поколению выговских изографов относятся Поликарп Яковлев, Иродион, ученик Алексея Гаврилова, Михаил Васильев, Семен Петров, Козма Иванов, Стефан Григорьев, Григорий Яковлев. «Судя по объему выполнявшихся иконописных работ, иконописцев на Выгу было значительно больше, нежели известно в настоящее время по упоминаниям в „Истории Выговской пустыни“ Ивана Филиппова и „Извещении праведном о расколе беспоповщины“ Григория Яковлева. Обращает на себя внимание тот факт, что первые выговские иконописцы были выходцами из разных мест и представляли различные иконописные традиции, поэтому проблема истоков и своеобразия выговской школы приобретает особый интерес»[88].

Со временем на Выгу сложился свой неповторимый тип письма («поморский пошиб»). В. Г. Дружинин в начале XX века сделал некоторые наблюдения над стилистикой выговских икон, по которым и сегодня, хотя и не всегда однозначно, можно атрибутировать произведения выговских иконников. Он отмечал, что на начальном этапе формирования даниловской школы мастера «подражали иконам Соловецкого письма, а потом Строгановского». На иконах второй четверти XVIII века лики белые, середины и второй половины XVIII века – желтые, конца XVIII века – красно-коричневые. Мотивы палатного письма заимствованы из произведений царских изографов конца XVII века. Мастера стали сильно оживлять золотом пробелку облачений, использовать золотые фоны. С конца XVIII века в изображения ландшафта на иконах (горок, земли и деревьев) начинают вводиться характерные элементы северной природы – появляется тип позема, напоминающий тундру, покрытую мхом, с растущими на ней низкими елками. В XIX веке исследователь отмечает появление «охристого оттенка» ликов, сильно вытянутые пропорции фигур и украшение одежд золотом и узорочьем.

Среди икон, создававшихся в Выговском поморском общежительстве, преобладала традиционная иконография. При этом наиболее многочисленными были богородичные иконы (прежде всего, образ Богородицы Тихвинской, особенно почитавшейся в Новгородских пределах). Широкое распространение получила эсхатологическая тематика – композиция «Страшного суда», икона автора Апокалипсиса – «Святой Иоанн Богослов в молчании». Из русских святых чаще всего изображали московских святителей Петра, Алексия, Иону и Филиппа, основателей русского монашества – преподобных Антония и Феодосия Печерских, Зосиму и Саватия Соловецких, Александра Свирского, Варлаама Хутынского, Александра Ошевенского, Кирилла Белозерского, Сергия Радонежского, реже – Никиту Новгородского, Леонтия и Авраамия Ростовских, Макария Желтоводского, Феодосия Тотемского, князя Феодора Ярославского.

Однако в иконографии выговских икон были и свои особенности. «Одна из характерных примет выговского иконописания – изображение особо почитаемых у поморцев наставников и тезоименитых наставникам святых. Известны иконы и настенные листы с образами выговских киновиархов: Даниила Викулина, Андрея и Симеона Дионисьевичей, Петра Прокопьева и образы их святых соименников: Даниила пророка, Андрея Стратилата, Симеона Столпника, апостола Петра. Однако традиция почитания тезоименитых святых распространялась не только на соименников наставников. Изображения соименных святых получили исключительно широкое распространение на заказных иконах поморцев. Это могли быть и самостоятельные образы, и изображения в виде приписей на полях икон, сопровождавшие разнообразные композиции в среднике. Нередко святые соименники изображались вместе с Ангелом Хранителем как всеобщим заступником, молитвенное обращение к которому сопровождало повседневную жизнь „ревнителя древлего благочестия“…»[89]

Одним из центров поморского иконописания в первой половине XIX века был Шелтопорожский скит близ Данилова, в котором жили мастера-иконники Семен Кургин (род. 1821), Андрей Куйкин и Андрей Питерцов. На иконе «Собор архиереев», созданной в Шелтопороге, имелась характерная надпись: «Не стони, аде, ты наполнишися архиереями, попами, дьяками и неправедными судьями».

В целом, характеризуя поморский (выговский) стиль письма, можно сказать, что поморским мастерам удалось удачно соединить канонические элементы древней иконописи с новыми ее чертами, возникшими в XVII столетии. «Открытые, яркие, контрастные сочетания цветов коренятся в традиции северного иконописания, связанного с Новгородом. Широкие цветовые плоскости соседствуют с объемными ликами, которых не знала древняя иконопись. Их характер ориентирован на традицию белильного личного письма первой половины XVII века с пониманием объема уже более позднего времени. Золотопробельное письмо, так же как и проработка одежд белилами, отлично по своей структуре от канонической системы пробелов. Стремление к орнаментальности проявилось в изменении традиционных форм горок и других мотивов, характере надписей. Тонкость в проработке деталей, выписанности орнаментов, измельченность форм, возможно, соотносится с традицией, привнесенной из Владимирских земель (Вязники), которую в конце XVIII—XIX веков представляет иконопись Палеха и Мстёры… Вероятно, у царских мастеров второй половины XVII века заимствованы формы архитектурных палат. Выговские иконописцы не остались равнодушными и к празднику красок мастеров Оружейной палаты и поволжских (ярославских) мастеров… Сплав различных традиций и создание новых форм в языке поморских икон не разрушили иконного образа. Он приобрел самобытную, иногда яркую, иногда неброскую красоту и остался органичным. При всех изменениях икона осталась иконой»[90].

Исследователи отмечают заметное влияние, которое оказали выгорецкие мастера на сложение традиций иконописания в целом ряде старообрядческих центров, в частности на Урале. «На Выгу проходили обучение иконному делу прибывавшие из других регионов России старообрядцы, не приемлющие священства, которые затем разносили вширь полученные там навыки и стиль. Миграция мастеров, особенно после разгрома Выго-Лексинского общежительства, также способствовала распространению традиций местного иконописания»[91]. Немалое влияние оказал Выг и на народное иконописание старообрядческого населения Поморья.

Великопоженская икона. Своя оригинальная школа иконописи сложилась в Великопоженском скиту, связанном узами духовного родства с Выгом. Исследование этой северной иконописной школы началось лишь в недавнее время. «Типичные усть-цилемские иконы XIX в. напоминают образа Выга и, на первый взгляд, могут быть атрибутированы как выгорецкие. Однако местные иконы обладают существенными особенностями. Они написаны на досках разного типа „строения“ и качества обработки»[92]. К особенностям местных икон относятся и грубая домотканая паволока, покрывающая всю поверхность доски единым полотном, и левкас – тонкий, более грубой, чем на Выгу, структуры, и краски. Красочная палитра великопоженской иконы более сдержанна, чем у выгорецкой. Есть отличия и в шрифтах – они не столь геометрично-прямолинейны и безупречны, как выгорецкие.

К иконам описанного типа специалисты относят большую часть иконного собрания музея А. В. Журавского в Усть-Цильме, а также иконы из местной старообрядческой моленной. Это праздники, написанные в выгорецкой манере, но отличающиеся вышеназванными особенностями, «Богородица Тихвинская», «Рождество Богородицы», «Илья Пророк», «Спас Оплечный», «Зосима и Саватий», «Сон праведника», «Архангел Михаил», «Спас Нерукотворенный», «Зосима и Саватий с Соловецкой обителью»[93].

Издавна кустарный иконописный промысел существовал во Владимиро-Суздальских землях, где он достиг своего расцвета в XVI—XVII веках. В течение XVIII столетия иконописное ремесло сокращается и сосредотачивается в трех больших селах Вязниковского уезда Владимирской губернии: Палехе, Мстёре и Холуе. В этих селах иконописание стало фактически основным занятием мужского населения, значительную часть которого составляли староверы.

Село Холуй прославилось, прежде всего, как центр производства «расхожей» иконы. О холуйских мастерах иконописи впервые упоминается в документах 1613 года. Исследователи иконописных художественных промыслов Палеха, Мстёры и Холуя указывают, что раньше всего иконописание возникло именно в Холуе. В XVII веке Холуйская слобода была признанным центром иконописи. На начало XIX века здесь насчитывалось до семисот иконописцев, в 1899 году из 3500 жителей села иконописным промыслом было занято 452 человека. Наиболее известными в XIX веке были мастерские А. П. Шахова, И. Е. Мумрикова. Производство икон в Холуе в середине XIX века достигало от 1,5 до 2 миллионов в год! В огромных количествах изготавливали так называемые фольговые иконы, которые были дешевы и пользовались большим спросом у простого народа. Здесь было сильно развито разделение труда: одни мастера только подготавливали доски («грунтовщики»), другие – писали лики святых («личники»), третьи – прорисовывали одеяние, четвертые «убирали» иконы украшениями из фольги. «На подобных „фабриках“ одновременно писали по 100—500 икон одного типа. Каждый образ проходил через 5—10 рук и более. На некоторых „фабриках“ писали только иконы „долично“ (все изображение кроме ликов) по 600 штук в неделю; в других мастерских писали лики. Была отработана система доставки досок для написания образов: кипарисовые доски завозились из Греции, иногда с Афона, ольховые и осиновые доски доставлялись из Гороховского уезда Владимирской губернии, а липовые – из Вятской губернии. Доски для фольговых икон делали в Нижегородской губернии»[94].

Благодаря относительной дешевизне и посредству офень миллионы икон расходились по всей России. Однако высший уровень холуйского мастерства соответствовал приблизительно среднему уровню в соседнем Палехе. Характерной особенностью холуйского письма было усиление многоцветности, а в поздний период – появление реалистических тенденций.

Во владимирском селе Мстёра уже в XVIII веке складывается один из крупнейших центров старообрядческого иконописания. К середине XIX века староверы составляли здесь половину населения. К концу XIX в. иконы в Мстёре писали около 1300 человек. Н. П. Кондаков отмечал, что «только старообрядчество удержало древние стили, иначе они давно исчезли бы в иконописи»[95]. Именно эта приверженность древним установлениям русского православия, верность старине и дедовским обычаям, передававшимся в каждой семье из поколения в поколение, обусловили особый характер мстёрского художества, которое выделялось на фоне других центров позднего иконописания строгим соблюдением традиций в иконном мастерстве.

Мстёрские иконописцы-«старинщики» и «починщики» занимались как «подновлением» (реставрацией) старых икон, так и написанием новых под старый стиль. Местные иконы отличались живописностью, тонко чувствовался колорит. Мстёрский стиль отличается также такими характерными чертами, как плоскостность, узорочность и ковровость. «В мстёрских мастерских писали дорогие иконы, выполненные в старых традициях иконописного дела, пядничные („пядь“ – рука), иконы с изображением русских святых. В конце XIX – начале XX века здесь работали мастера В. О. Шитов, И. А. и А. И. Панкрышевы, В. И. Захаров. На протяжении почти двух столетий мстёрское старообрядческое иконное дело оказывало значительное влияние на русскую народную икону в целом»[96].

В селе Палех жило не так много старообрядцев, как в Мстёре, но палехские иконописцы, среди которых было немало мастеров «подстаринного письма», широко работали по заказам старообрядцев. В 1894 году в Палехе из 1431 жителя писанием икон занимались 250 мужчин и 120 подростков. Наиболее известными в Палехе были мастерские Долотовых, братьев Белоусовых, Кориных. Среди палехских мастеров процветали целые артели, выполнявшие заказы по росписи церквей в разных местах. Ежегодно в конце XIX века здесь изготавливалось до 10 000 икон, ценою от одного рубля до 100 и дороже. Палехский стиль отличался сдержанностью и объединенностью колорита общим тоном, характерною удлиненностью фигур, сложной обработкой плавями лиц, особой «разделкой колерами» одежд, наконец, сложностью композиции. «Иконописцы-„мелочники“ – создатели тонких миниатюр в духе ярославской иконописи XVII столетия, авторы знаменитых палехских „Шестодневов“ и „Символов веры“, „полниц“ и месячных миней, писанных на одной небольшой иконной „дске“, были широко известны в старообрядческой среде и умели все исполнить согласно требованиям самых больших знатоков древних традиций. Нередко и палешане участвовали в реставрации иконописи и фресковых росписей старинных храмов. Они реставрировали фрески в соборах Московского Кремля, Троице-Сергиевой лавры, новгородском Софийском соборе и во Владимире, но также проводили реставрацию стенных росписей в храме на Рогожском кладбище. Огромные палехские собрания иконных прорисей с середины XIX века привлекали внимание русских ученых, сразу же увидевших в этих коллекциях, состоявших из сотен и даже тысяч листов-образцов, ценнейший источник сведений по истории иконописи и христианской иконографии»[97].

Во второй половине XIX века русское «образованное» общество, устав от бесчисленных картин на религиозную тему, писанных в итальянской манере, наконец-то начинает проявлять интерес к русской иконе. Тогда-то появляется спрос в иконах «под старину», которые в большом количестве пишут мстёрские и палехские мастера. В этот период работают мастерские М. Н. Дикарева, М. Н. и И. Е. Мумриковых, М. И. Цепкова, в которых изготавливают иконы преимущественно под московскую и строгановскую школы (Прокопия Чирина, Симеона Бороздина, Истомы Савина). Выходцы из Палеха и Мстёры во второй половине XIX – начале XX века основали свои иконописные мастерские в обеих столицах. В Петербурге наиболее известна была мастерская Макара Самсоновича Пешехонова (1780—1852), происходившего из тверских старообрядцев. В его мастерской работало много палешан. Пешехонов пользовался таким авторитетом, что ему даже доверили расчистку и поновление древних фресок в Софийском соборе Киева. Однако киевский митрополит Филарет (Амфитеатров) отстранил Пешехонова от работ, узнав, что тот восстанавливал двоеперстное перстосложение на иконах древних святых. В Москве самыми знаменитыми были мастерские В. П. Гурьянова и Г. И. Чирикова. В этих мастерских писали дорогие иконы не только для именитых купцов-старообрядцев, но и выполняли заказы для царского двора (например, было написано 140 икон для молельни царя Николая II) и для домашних молелен великих князей (наиболее известно собрание минейных икон из домашней молельни великого князя Константина Константиновича в Мраморном дворце в Петербурге).

Октябрьская революция 1917 года явилась серьезным испытанием для иконописцев Мстёры. Иконописцы подвергались репрессиям и гонениям. К началу 1930-х годов бывшим художникам-иконописцам пришлось освоить технологию изготовления изделий из папье-маше, украшенных миниатюрной живописью. При этом им во многом удалось сохранить стилистику древнерусской иконописи, только сюжеты теперь брались из повседневной жизни или из сказок и литературных произведений. В 1931 году в Мстёре была основана артель «Пролетарское искусство» (с 1960 года – фабрика). Аналогичные процессы происходили в Палехе и Холуе, также ставшими в советское время всемирно известными центрами по производству лаковой миниатюры.

Своеобразно творчество иконописцев Ветки – традиционного духовного и культурного центра старообрядчества, располагавшегося на западной окраине Российской империи, под Гомелем. Здесь, в основном, проживали старообрядцы-поповцы. Для ветковской иконы характерно одновременное применение различных техник, широко бытовавших на Руси с XVII века (царские мастера Оружейной палаты, строгановские мастера, «Романовские письма», ярославские и костромские мастера). «Влияние царских мастеров выразилось в следовании следующим техникам и приемам: „цвечения золота“, „черневой росписи“, „цировки“, „в проскребку“, золотопробельного письма, имитации структуры и рисунка дерева в изображении креста „Распятия“. Преемственность в следовании традициями романовских, ярославских и костромских мастеров отразилась в умении мыслить пространственно, строить композицию, в перенесении на икону принципов монументального искусства. Это выразилось, в частности, в широком распространении многочастных икон, что становится характерной особенностью икон старообрядческих. От ярославцев они унаследовали интерес к усложненным композициям»[98].

Вместе с тем ветковская иконопись испытала на себе заметное влияние западноевропейского искусства, прежде всего гравюры. Влияние европейского барокко особенно бросается в глаза в архитектурных «фонах» ветковских икон XVIII—XX веков. Однако, как отмечает исследовательница, «в отличие от возрожденческого „миросозерцания без Богосозерцания“, здесь Богосозерцание не утрачено. У старообрядцев никогда не было перерождения иконы в религиозную картину, т.е. в отрицание образа, как это часто было в господствующей Церкви Синодального периода»[99].

В результате векового проживания на входивших в состав Речи Посполитой землях Малороссии и Белоруссии ветковские старообрядцы, сохраняя многие черты культуры допетровской Руси, усвоили отдельные элементы духовной и материальной культуры поляков, малороссов и белорусов. «Повышенная декоративность икон сказалась и в цветовой палитре, и в рисунке одежд, и в рисунке „света“. Колорит народной росписи и вышивки в землях Киевщины и Черниговщины повлиял на вкусы пришельцев-старообрядцев, в сознании которых местное многоцветие воспринималось как образ сада Эдемского, что оказалось им понятным и близким. Они восприняли и переработали это многокрасочное разнообразие барочных букетов, гирлянд, картушей в своем искусстве и закрепили в традиции»[100]. Общей чертой всех ветковских икон была любовь к узорочью, особенно одежд. Среди основных мотивов: цветы и ветви с листьями яблонь, розы и розовые букеты, гирлянды, имитация листьев аканта, раковин, виноградная лоза, нарциссы, точечный орнамент, штрихи, нанесенные в технике «цировки», рог изобилия. Драпировки украшались золотыми цветами и букетами.

Ветковские мастера, как правило, писали свои иконы на досках без ковчега, скрепляя небольшие образа небольшими торцевыми шпонками. Фоны средника и полей обычно покрывались золотом, причем многочастные композиции, столь характерные для ветковской школы, имели самостоятельные обрамления в виде тонких белильных обводок и общую киноварную рамку, сдублированную белой линией. Опушь доски, как символическая граница, отделяющая земную твердь от небесной, выполнялась в три цвета (красной, голубой и белой красками) или в два (красно-коричневой и сине-зеленой). Для украшения полей нередко использовали цировку по золоту, разбивая орнаментальные рапорты картушами с сопроводительными надписями.

В плане сюжетном можно отметить появление на Ветке новых иконографий («Никола Отвратный», «Триипостасное Божество», «Виленская Богоматерь», «Союзом любви» и др.), а также возрождение древней забытой иконографии («Богоматерь Огневидная»), которая не встречается у беспоповцев и в господствующей церкви. Впоследствии традиции ветковских мастеров оказали заметное влияние на липованскую (Румыния и Молдавия) и невьянскую (Урал) школы иконописи.

Еще одним духовным и художественным центром были подмосковные Гуслицы, о которых уже говорилось выше в связи с традициями книгописания. Наряду с занятием другими традиционными старообрядческими промыслами, гусляки создали самобытную иконописную школу. По мнению Т. Нечаевой и М. Чернова, к гуслицкой иконе относится все многообразие памятников, созданных в этом регионе, который охватывает собственно Гуслицы и такие соседние старообрядческие районы, как Вохна, Загарье, Егорьевск и Патриаршина. Расцвет гуслицкой иконописи относится ко второй половине XIX – началу XX века. Наиболее крупные мастерские находились в деревнях Яковлевская и Анцыферово. В 1908 году здесь проживало 139 иконописцев, многие из которых работали не только в Гуслицах, но и уходили на заработки в другие регионы Российской империи. Так, например, еще в 40-х – начале 50-х годах XIX века на Среднем Урале властями было выявлено свыше двух десятков гусляков, по много лет занимавшихся писанием икон в Екатеринбурге, в Нижне-Тагильском, Невьянском, Верхне-Тагильском и других заводах.

Несмотря на непосредственную близость к Гуслицам владимирских иконописных сел и их несомненное влияние на формирование стиля гуслицких иконописцев (прежде всего влияние Палеха), можно говорить о художественном и стилистическом своеобразии «гуслицких писем» середины – второй половины XIX века. Гуслицкие иконы этого периода уже явно отличаются от иконописи старообрядческих мастерских центрального региона России, в первую очередь Владимирских сел, а также Поволжья.

Особенностью исполнения гуслицких икон является насыщенность и напряженность их цветового строя, находящего параллели в миниатюрах и орнаментации рукописных книг, сдержанный сумрачный колорит, выдержанный в зеленовато-коричневой гамме. Иконописцы использовали определенный набор красочных пигментов, среди которых преобладают разные оттенки коричневого и оливкового цветов, сочетающиеся с ярко-красным, светлой охрой, изумрудно-зеленым и пурпурным. Для написания фона чаще всего использовали охристые цвета, широкие поля покрывали темным коричневым или оливковым тоном, на котором контрастно выделялись красные дробницы.

Мастера использовали прием ровного наложения красочного слоя сплошной заливкой без контрастных сопоставлений слоев живописи и без подчеркнутого выявления объемного строения лика. Лики святых отличаются особым строением глаз, имеющих миндалевидную форму, с резко очерченными подглазьями, в некоторых случаях подчеркнутыми белилами, нижнюю часть лика завершает плавная округлая линия, создающая впечатление тяжелого массивного подбородка.

Поскольку для старообрядцев всегда большое значение имело печатное и рукописное слово, исключительно важная роль отводилась на иконах надписям. На созданных гуслицкими старообрядцами иконах часто встречаются изображения раскрытых книг и развернутых свитков с тщательно выполненными подробными текстами, с выделенными заглавными буквицами. Страницы фолиантов художники украшали крупными орнаментальными заставками, которые тоже можно увидеть в гуслицких рукописях. Как и в рукописях, первая буква текста (инициал) обычно писалась киноварью, что было характерно и для гуслицких настенных листов.

Местные мастера нередко обращались к многочастным композициям, позволяющим на одной иконной плоскости поместить изображения разных сюжетов и образов святых, наиболее почитаемых старообрядцами. Одна такая икона представляла собою, по сути, целый иконостас. Среди поповцев широкое распространение получил такой иконографический сюжет, как «Церковь», на котором представлено миниатюрное изображение древнерусского высокого иконостаса. Характерной чертой гуслицкого иконописания была также его острая дидактическая направленность (иконы на сюжеты «Притчи о богатом и Лазаре», «Распятие страстей» и др.).

Старообрядческое иконописание развивалось и на Урале. Художественная культура Уральского региона сложилась на почве соединения традиционного бытового уклада и нового характера труда на металлургических предприятиях, крепостного права и рыночных отношений. На знаменитых демидовских заводах, где работали бежавшие от преследований староверы, специально строились старообрядческие храмы. Для этих храмов заказывали целые иконостасы, написанные в соответствии с древними канонами. Одним из крупнейших центров уральского иконописания была первая горная «столица» Демидовых, сочувствовавших старой вере, – город Невьянск. От Невьянского завода получила свое название и иконописная школа – «невьянская школа». Термин этот во многом условен, поскольку иконописцы, писавшие в «невьянской» манере, работали во многих других заводах и городах, а не только в Невьянске.

Иконописцы приезжали на Урал из разных губерний Российской империи, поэтому местный иконописный стиль вобрал в себя традиции различных художественных центров. В период становления невьянской школы наибольшее влияние на нее оказала школа Оружейной палаты конца XVII – начала XVIII века, живопись Поволжья (Ярославля, Костромы, Нижнего Новгорода). Зародившись в лоне старообрядчества поморского согласия, уральская иконопись впоследствии претерпела заметную трансформацию в среде старообрядцев-беглопоповцев и часовенных. Первые невьянские иконы (начало – середина XVIII века) по своей стилистике ближе к иконам «поморского пошиба». Когда после первой «выгонки» Ветки в 1735 году на уральских демидовских заводах появились небольшие, но деятельные группы «поляков», невьянская школа испытала на себе воздействие зарубежных староверческих центров. Влияние ветковского стиля явно прослеживается в невьянских иконах конца XVIII – XIX веков.

Оставаясь ревностной хранительницей древнерусских традиций, невьянская иконописная школа была одновременно и развивающимся творчеством, чутким к контексту Нового времени. Для невьянской школы в целом характерны удлиненные пропорции фигур, изысканность поз, тонкость письма. Ее новизна состояла в использовании особых приемов светотеневой моделировки, элементов реалистического пейзажа (вместо условных горок-лещадок старых русских икон – картинно-пейзажные виды Урала), способах постановки архитектурных кулис, позволяющих углубить пространство и создать определенную «картинность» и «театральность» действия. Так же как и в ветковской, в невьянской иконе нашли отражение черты барокко (вычурные золотые троны, роскошные парчовые балдахины с прихотливыми складками, взвихривающиеся драпировки, золотые картуши для надписей). Вместе с тем в ряде икон прослеживается и влияние архитектуры классицизма (композиции с портиками или интерьерами с четко организованной ордерной структурой). Однако все эти реалистические тенденции не превратили невьянскую икону в картину, не лишили ее сакрального смысла.

Существовали целые династии невьянских иконописцев (Богатыревых, Чернобровиных, Романовых), в которых иконописное мастерство передавалось из поколения в поколение. Невьянские изографы выполняли различные заказы – от небольших домашних икон до монументальных многоярусных иконостасов, причем нередко работали и для единоверческой церкви, а порой и для официальной. Со временем произведения и стилистика невьянской школы распространились по всей Западной Сибири, вплоть до Томской губернии. Она оказала заметное влияние на народную икону, на местную книжную миниатюру, на роспись по дереву и металлу, на всю художественную культуру Урала.

Своими особенностями обладало старообрядческое иконописание в Поволжье. Крупнейшими центрами здесь были Ярославль, Кострома, Романов-Борисоглебск, Павлово на Оке. В XVIII – начале XX века большую известность не только в Поволжье, но и по всей России приобрели произведения иконописцев из города Сызрани, принадлежавших к поморскому согласию. Однако сызранские иконы отличаются от традиционного поморского письма.

В среде старообрядцев Поволжья сызранский стиль получил название «греческого». Для этого стиля характерен сдержанный колорит, лаконичность композиции, удлиненные пропорции фигур, изысканная симметрия архитектурных кулис, изящный рисунок, тончайшая, каллиграфическая разработка одежд. «При рассмотрении икон сызранских мастеров создается впечатление, что нет ни одного художественного приема или техники, которыми бы они не владели в совершенстве»[101].

Вместе с тем для икон сызранского письма характерны типичные для своего времени признаки старообрядческой иконы: ковчег, двойная опушь по полям, изображение на полях среди патрональных святых Ангела Хранителя, торцевые стороны иконной доски залевкашены и окрашены в киноварные или вишневые тона. Иконная доска при этом тщательно обрабатывалась, часто была выполнена из кипариса.

«Важнейшим формальным признаком сызранской иконы является широкая пологая лузга. В подавляющем большинстве случаев по черному фону лузги, ограниченному по краям тонкими белильными линиями, нанесен золотом или серебром орнамент, состоящий из чередующихся стилизованных цветков ромашки и завитков в форме трилистника. В отдельных случаях на пологую лузгу нанесена золотая полоса шириной 3—4 мм, ограниченная по краям тонкими белильными линиями»[102]. Также весьма типичен для произведений сызранской школы удлиненный шрифт, которым подписывались иконы, – схожий с полууставом старопечатных книг.

Многие сызранские иконописцы ставили свои личные клейма на иконы с тыльной стороны. Благодаря этому на сегодняшний день известны более десятка имен иконописцев, чье мастерство сформировалось в рамках распространения сызранского иконописного промысла. Среди них можно назвать Ивана Порфирьевича и Давыда Васильевича Поповых, Константина Ивановича Дьяконова, Павла Семёновича и Александра Павловича Качаевых, а также представителей династии Бочкарёвых. Наиболее выдающимся представителем этой династии, работавшим в Сызрани вплоть до 30-х годов XX века, был Александр Архипович Бочкарёв (1866—1934). Бочкарев был головщиком (руководителем церковного хора) в поморской моленной. Большая часть икон для иконостаса этой моленной была написана им самим. Как и многие иконописцы своего времени, он принимал участие в Нижегородской выставке 1896 года и был удостоен Похвальной грамоты.

В основном сызранские иконы изготавливались на заказ для староверов из городов Самары, Хвалынска, Саратова, Кузнецка, Нижнего Новгорода и Оренбурга. Одним из свидетельств высокого мастерства сызранских иконописцев является отличная сохранность их произведений.

В конце XIX века возникла своя уникальная иконописная школа в Причудье (сейчас – территория Эстонии). Она была создана знаменитым иконописцем и федосеевским наставником Гавриилом Евфимовичем Фроловым (1854—1930). Выходец из Стародубья, Фролов с детства обучался иконописи у своего отца, а после его смерти в 1875 году устроил вместе с братом Титом иконописную мастерскую при Московской Преображенской общине. В 1879 году братья обосновались в Режице (ныне Резекне, Латвия), откуда их в конце 1880-х годов пригласили перебраться в Причудье, поскольку местные староверы испытывали острую нужду в опытных иконописцах. С тех пор деревня Рая (Раюши), выбранная Фроловым для своего местопребывания, стала духовным центром старообрядцев Эстонии. До конца своей жизни Фролов фактически руководил жизнью общины, был ее наставником, защищал ее интересы перед властями.

Первая в Причудье иконописная мастерская стала школой для многих выдающихся старообрядческих иконописцев XX века. Среди учеников Г. Е. Фролова – П. М. Софронов, М. Г. Солнцев, Ф. А. Мызников, Д. Н. Поляков, Н. Глухов. Фролов передавал своим ученикам не только секреты древлеправославного искусства иконописи, но обучал их церковному знаменному пению и на личном примере истинному благочестию вкупе с ежедневными молитвами.

Отношению к иконописанию как к «святому делу» обосновывалось в работе Фролова «Святые отцы об иконописании». Были изданы и другие его сочинения, в том числе богословско-этический труд «Путь к прощению грехов», брошюры «О Каиновой жертве», «Какая жизнь, такие и догматы». На страницах журнала «Родная старина» были опубликованы его статьи «О покаянии», «О мировом страдании» и т. д.

В своем творчестве Фролов развивал лучшие традиции древнерусского и старообрядческого иконописания. За свою долгую жизнь он написал множество икон, разошедшихся по всему миру. До сих пор практически во всех моленных и во многих домах староверов в Эстонии можно встретить работы Г. Е. Фролова. Однако вершиной его творчества стал старообрядческий храм в Рая, построенный, в основном, на его собственные средства и расписанный им совместно с учениками. Многоярусный иконостас в древнерусском стиле с изображением около двухсот святых и сцен из Ветхого Завета кисти Г. Е. Фролова и его учеников органично дополняли 15 старинных икон новгородского письма и шесть – поморского. К величайшему несчастью, 30 августа 1944 года Раюшский храм вместе со всем иконостасом сгорел. Пропали древние иконы «Воскресение» московского письма, поморские «Деисус», «Богородица Тихвинская», «Вход в Иеросалим», «Богоявление» и др., а также богословские и другие труды Фролова.

Одним из лучших учеников Фролова был Пимен Максимович Софронов (1899—1973), уроженец Эстонии, прекрасно владевший старинной техникой иконописи и сумевший создать свой изобразительный стиль без нарушения традиций древнерусской школы. В 12 лет он поступил в иконописную школу Г. Е. Фролова. В 1930 году, после смерти своего учителя, он переехал в Ригу, где при Гребенщиковской общине открыл иконописную мастерскую. В это время его мастерство стало известно и в Европе. В 1932 году по приглашению «Семинара имени Н. П. Кондакова» Софронов отправился в Прагу, где организовал курсы иконописи. Русское общество «Икона» в Париже предложило ему стать руководителем иконописной мастерской. В 1935 году он переехал из Франции в Югославию, где организовал трехгодичную иконописную школу, затем переехал в Рим. Здесь он работал как иконописец и реставратор, здесь же состоялась и выставка его работ, причем 56 икон были приобретены для музея Ватикана. В 1947 году Софронов переехал в США, где писал иконы для старообрядческих храмов, проводил выставки, публиковал статьи и читал лекции по вопросам иконописи.

Из старообрядческих иконописцев, творивших в XX веке в Прибалтике, выделяется также имя Ивана Ипатиевича Михайлова (1893—1993). С 12-летнего возраста стал обучаться иконописи, учителем его был родной дядя – известный в то время поморский иконописец Иван Васильевич Михайлов. В 1929 году Иван Ипатиевич, освоив технику и приобретя мастерство иконописания, обосновывается в Вильнюсе, выполняет многочисленные заказы. Его иконами украшен иконостас вильнюсского храма поморской общины, им отреставрирован иконостас 1-й Даугавпилсской (Новостроенской) общины, к которому дополнительно написаны некоторые новые иконы. Образы его работы можно видеть во многих храмах и домах старообрядцев Литвы, Латвии, Белоруссии и даже США. Уже в 1930-е годы ценители отмечали «искусное и точное письмо икон в главных сюжетах, а также и во всех деталях включительно до надписей». Признанный мастер за долгие годы выработал свой стиль, свою манеру письма, характерной чертой которой является тщательность исполнения и верность канонам древнерусской иконописи. Традиции И. И. Михайлова в настоящее время продолжают его ученики – поморские иконописцы Николай Портнов (Даугавпилс) и Георгий Яковлев (Вильнюс).

С Рижской Гребенщиковской старообрядческой общиной связано имя иконописца Константина Анисимовича Павлова (1907—1976). В 1928 году по инициативе Кружка ревнителей русской старины, активным участником которого был Павлов, при общине была создана иконописная мастерская. Иконописцы этой мастерской стремились сохранять древнерусские традиции иконописи. Работа в мастерской велась в двух направлениях: реставрация древних памятников, которыми так богат храм Гребенщиковской общины, и изучение и возрождение древних иконописных традиций в собственном творчестве. В 1930 году Павлов стал учеником П. М. Софронова, который в это время работал в мастерской при общине, а после его отъезда в 1931 году стал много писать и реставрировать иконы самостоятельно. В соответствии с традицией поморской иконописи писал лики святых в «умеренной тонкости», избегая как чрезмерного, навязчивого аскетизма, так и одутловатости и тучности, которые критиковал протопоп Аввакум в иконах нового письма. Часто манере письма Павлова присущ графический характер: линии четкие, прямые, сухие, иногда резкие. Однако он писал строго в рамках канона и иконографии, выработанной византийскими и древнерусскими иконописцами до XVII века.

В Петербурге долгие годы работал старообрядческий иконописец и реставратор Никита Севастьянович Рачейсков (ум. 1886). Он держал небольшую мастерскую на Васильевском острове. В середине XIX века он жил при филипповской моленной на Болотной улице (теперь Коломенская). Н. С. Лесков, любивший и собиравший иконы «древнего стиля», очень высоко ценил его произведения. Образ Рачейскова отразился и в очарованном страннике Иване Фрягине, и в праведнике-иконописце Севастьяне из Поволжского Понизовья в повести «Запечатленный ангел» (опубликована в 1873 году). В статье, написанной после смерти Рачейскова, Лесков отметил: «Никита Рачейсков был „изограф“, то есть иконописец в древнем русском стиле. После знаменитого московского мастера Силачева, который тоже умер, Никита Рачейсков по справедливости мог считаться одним из самых лучших мастеров по изографскому искусству. Особенно он был искусен в миниатюре, которую исполнял своими огромными и грубыми на вид ручищами удивительно нежно и тонко, как китаец. В этом роде я не видал и не знал равного ему мастера в России…»[103]

Наконец, в Москве в XVIII – начале XX века действовало несколько иконописных центров различных старообрядческих согласий. Крупнейшим из них была иконописная мастерская Преображенского кладбища – духовного центра староверов-федосеевцев. Еще в первой четверти XIX века основатель и руководитель Преображенского кладбища И. А. Ковылин создал специальную школу для детей старообрядцев, в которой наряду с обучением грамоте, готовили иконописцев, позже занимавшихся изготовлением копий с древних икон и написанием новых под старину. Известны отдельные имена иконописцев, работавших здесь. Среди них: иконописец, большой знаток древнерусской иконописи, Федор Сидоров, работавший в середине XIX века; Федор Никитин (XIX век), иконописец-старинщик из старообрядцев, проживал и работал также на Преображенском кладбище; упоминаются Никифор Гаврилов, иконник из московских старообрядцев-федосеевцев, который в 1847 году имел собрание икон, и Федор Лопухин, московский иконник и торговец иконами, работавший в середине XIX века.

В 50—60-е годы XIX века, во времена очередных гонений на старообрядцев, деятельность Преображенской общины, в том числе и иконописной мастерской, почти прекращается, и лишь с 1880-х годов начинается некоторое оживление деятельности иконописной мастерской. С 1875 по 1879 год на Преображенском кладбище жили и работали уже упоминавшийся выше иконописец Гавриил Ефимович Фролов (позже ставший широко известным причудским мастером) и его родной брат, иконописец Тит Ефимович Фролов. В 70-е годы XIX века в Москве работал Захар Митрофанович Брыкин, иконописец из старообрядцев. В конце XIX века здесь работал московский иконописец Иван Федорович Чуванов, старообрядец-федосеевец. С Москвой связаны и имена таких известных иконописцев-федосеевцев, как Афанасий Трифильевич Михайлов и Николай Михайлович Силачев, писавших в так называемом неострогановском стиле.

Настоятель Покровской (Монинской) моленной староверов-поморцев Г. И. Скачков в 1808 году основал при моленной иконописную палату, которую возглавил его зять, палехский иконописец Захарий Федорович Бронин. Община располагалась в Москве на Покровке, против Рыкунова переулка. В 1837 году Монинская моленная была закрыта. О продолжении работы мастерской сведений нет. В собрании П. Д. Корина сохранилась подписная и датированная икона З. Х. Бронина «Антоний Римлянин» (1823). Прихожанином Монинской моленной был также Гурий Иванов, который, по мнению известного историка иконописи Д. А. Ровинского, «в свое время был первым иконником», «отлично писал, так что иконы его трудно отличить от строгановских».

Были также свои иконописные мастерские у филипповцев при их духовном центре на Братском дворе и у поповцев белокриницкого согласия на Рогожском кладбище. Среди старообрядцев-поповцев наибольшую известность получил Яков Алексеевич Богатенко (1875—1941), реставратор-иконописец, уставщик и головщик, знаток и исследователь знаменного пения, публицист. Он окончил в 1898 году Строгановское училище по классу живописи, а в 1912 году еще и Археологический институт. В 1900—1910-х годах содержал в Москве иконописную и реставрационную мастерскую (на Таганке, в Дурном переулке), которая была удостоена большой серебряной медали на 1-й Всероссийской выставке икон в Санкт-Петербурге в апреле 1904 года. Иконы, написанные в мастерской Богатенко, находились в старообрядческих храмах по всей России. Под его руководством были выполнены стенные росписи в московских старообрядческих церквах в Покровско-Успенской общине, в Гавриковом переулке, и в Покровской, на Новокузнецкой улице (росписи частично сохранились). После 1918 года Богатенко участвовал в реставрации соборов Московского Кремля. Впоследствии был репрессирован.

Старообрядческая иконопись продолжает развиваться и в наши дни, хотя за годы советских гонений многие традиции и секреты мастерства были безвозвратно утрачены, а число искусных иконописцев на все старообрядческие согласия крайне невелико.

3.6. Меднолитая пластика

Потребность в правильных, соответствующих древним канонам, образах вызвала к жизни еще один оригинальный вид старообрядческого искусства – меднолитую пластику. Это искусство пришло на Русь еще из Византии вместе с принятием христианства. Однако именно в старообрядчестве оно получило новое рождение. Меднолитые иконы обладали двумя очень важными преимуществами: во-первых, отлитое в металле изображение было практически невозможно исказить (а известно, что реформаторы зачастую меняли на древних писаных иконах и надписи, и форму перстосложения, не говоря уже о бесконечных «поновлениях», уродовавших до неузнаваемости древние образа), а во-вторых, как правило, небольшие по размеру медные кресты, иконы и складни было удобнее переносить с места на место в условиях постоянных гонений.

Начало производства культового медного литья старообрядцами относится еще к XVII веку. Не позднее начала 1680-х годов неизвестный автор послания «О антихристе и тайном царстве его» из зауральского Далматовского монастыря писал, что в Тюмени льют кресты «с голубками», т. е. с изображением в верхней части креста над Распятием благословляющего Саваофа, а под ним – Святого Духа в виде голубя. Этот тип с надписью «I. Н. Ц. И.» стал затем общепринятым у староверов-поповцев: беглопоповцев, происходящих от них часовенных, впоследствии – у австрийского, или белокриницкого согласия.

Одним из первых и наиболее известных старообрядческих центров медного литья было Выговское поморское общежительство. Согласно преданию, меднолитейное производство на Выге появилось одновременно с основанием самого общежительства в конце XVII века. По мнению В. Г. Дружинина, «необходимость отливки медных крестов и створов (иконок-складней) явилась у поморцев в связи с вопросом о форме креста, титлы (типа и содержания надписей) на нем, о запрещении молиться на чужие иконы и потребностью иметь при себе собственную правильную икону во время странствий и путешествий». Как и все старообрядцы, поморцы признавали восьмиконечный крест, но только с надписью «Царь Славы IC XC НИKА». Принятые у беглопоповцев и первоначально у федосеевцев кресты с «Пилатовой титлой» «I. H. Ц. I.» («Исус Назарянин Царь Иудейский») они отвергали.

В первое время изготовлением небольших образов-иконок нелегально занимались одиночные мастера. Потребность в собственных литых изделиях возросла с развитием обители. Представители Выговского монастыря, разъезжая по хозяйственным делам, приобретали предметы обихода, иконы дониконовского изготовления. Так, в конце XVII – начале XVIII века на Выге появились литейные модели-матрицы для отлива икон. Наладились деловые контакты с Виллимом Генниным – начальником Олонецких заводов. Особо плодотворное сотрудничество происходило в период с 1714 по 1721 год. За это время с помощью В. Геннина были обучены литейному делу выговские мастера, оснащена меднолитейная мастерская, налажена поставка чистой меди. Помощь в поступлении меди и железа оказывали уральские заводчики Демидовы, покровительствовавшие выговским староверам.

В 1722 году Петр I издал указ «О воспрещении употреблять в церквах и частных домах резныя и отливныя иконы». Новым указом от 1723 года предписывалось: «…медныя и оловянныя иконы, где обретаются, кроме носимых на персях крестов, по тому ж и в ризницах обрать для того: выливаются оные зело не искусно и не изобразительно и тем достойной чести весьма лишаются, чего ради таковые, обрав, употребить на церковные потребы, и о том, чтоб оных икон отныне впредь не лить и обретающимся купеческим людем в рядах продажу оную воспретить…» Однако, несмотря на правительственные указы, старообрядцы продолжали отливать медные иконы нелегально. Тем самым, литье медных икон превратилось в исключительно старообрядческое искусство.

Согласно «Выговскому летописцу», в 1719 году пустынники «поставиша мастерскую медную». Вскоре налаживается широкое меднолитейное производство. Исследователи выделяют несколько основных типов выговских отливок. Это так называемые створы большие и малые с двунадесятыми праздниками, т.е. большие трехстворчатые складни «Двунадесятые праздники», большие четырехстворчатые с дополнительной створой «Поклонение иконам Богоматери», малые трехстворчатые, состоящие из отдельных клейм больших складней, створы «Деисус с предстоящими» (так называемые девятки), створы с изображением Святой Троицы и иконы Знамения (двойные и тройные – с дополнительным изображением Распятия), тройные створы с изображением Богородицы Владимирской, Спаса Нерукотворного, преподобных Сергия и Валаама, трехстворчатый «Малый Деисус», кресты разных видов, а также отдельные иконы наиболее почитаемых святых и праздников. Самым настоящим шедевром выговского меднолитейного искусства был четырехстворчатый складень «Двунадесятые праздники и поклонение иконам Богоматери». Строго продуманная система расположения основных православных праздников на «больших праздничных створах», завершающихся килевидными навершиями-кокошниками, напоминающими по форме церковные купола, отражала годичный круг церковных богослужений. Складень представлял собой фактически походную церковь в миниатюре. Створки складня, плотно соединенные друг с другом и прочно стоящие в раскрытом состоянии, аккуратно складывались. Внешняя сторона украшалась традиционным поморским орнаментом и композицией с Голгофским Крестом. Подобный складень выговцы преподнесли только что взошедшей на престол императрице Елизавете Петровне, и та его «приняла милостиво».

Главным отличием выговских икон было их высочайшее качество. «Изделия выговской мастерской отличались легкостью и тонкостью, чистотой литья, передающего мельчайшие детали вплоть до завитков волос. Но главным отличием отливок были огневое золочение и яркие стекловидные эмали, украшающие многочисленные кресты, складни и образки»[104]. Особого мастерства достигли старообрядцы в искусстве украшения икон и крестов эмалью. «Покрытые разноцветной эмалью медные иконки создавали различные оттенки эмоционального восприятия образа. Цвет – великое средство духовного воздействия, особые свойства которого хорошо знала и использовала средневековая культура. Старообрядцы как хранители и продолжатели древнерусских традиций понимали насколько важно цветовое оформление меднолитых изделий, поэтому искусство „финифтом наводить“ довели до высочайшего уровня»[105].

Кроме икон и крестов, выговцы отливали также различные предметы быта и обихода (пуговицы, чернильницы, накладки и застежки для книг и т.п.). Литые иконы выговской «медницы» широко расходились по всей России. Высокохудожественное литьё способствовало проникновению изделий к представителям других старообрядческих согласий.

К середине XVIII века медное литьё стало развиваться и в других выговских скитах, и вскоре достигло внушительных размеров. В 1785 году в Данилове имелась «медеплавиленная фабрика» с двумя горнами. В первой половине XIX века одним из центров медного литья становится деревня Кодозерская, возникшая как Кодозерский скит, между Выговским монастырем и Пудожем, где действовали три отливальни. Доход от продажи икон и медного литья в 1830-е годы достигал 5 тысяч рублей в год (сумма немалая по тем временам). По некоторым данным, там процветало и серебряное литье, причем серебряные нательные кресты изготавливались из серебра не ниже 84-й пробы. Развитие искусства медного литья на Выгу было прервано в результате систематических правительственных меры по «искоренению раскола» – уже к середине XIX столетия старейшая в Данилове мастерская не упоминается.

На Выгу также получил распространение и другой вид пластики – резьба по дереву, представлявшая собой традиционное для Русского Севера искусство. Побудительными причинами для развития резьбы по дереву явились собственные нужды общежительства. Староверы изначально ставили на могилах не простой крест, но миниатюрное подобие часовни – крест-голбец в виде резного столбика с причеликами, наподобие двускатной крыши. Подобные голбцы ярко раскрашивали, а в середине, в киотцах, укрепляли поминальную икону – литую из меди, писаную или же резную на дереве намогильную доску (так называемый намогильничек). Кладбища с такими крестами-часовенками напоминали небольшой городок мертвых. Резные иконы с изображением восьмиконечного креста использовались также в кельях, домах и часовнях. На подобных иконах, кроме креста, обычно изображались орудия страстей (копье и трость с губкой), гора Голгофа с черепом Адама в недрах и Иерусалимская стена. Изображение дополнялось надписями – текстами молитв, посвященных почитанию и поклонению кресту, или только первыми буквами каждого слова молитвы.

В резьбе намогильников выговцы достигли большого мастерства. Их искусство настолько прославилось, что на протяжении XVIII—XIX веков они снабжали своими изделиями заказчиков из старообрядцев по всему Северу вплоть до Нижней Печоры, в Заволжье и даже на Урале. Например, на кладбище одного из крупнейших духовных центров поморцев на Урале, села Таватуй, недалеко от Екатеринбурга в 60-х годах XX века имелись намогильные доски выговской работы.

Технология и стилистика медных выговских литых крестов и икон получила распространение в других старообрядческих центрах России, где тоже было организовано производство так называемого поморского литья, как и на Выге часто украшавшегося финифтью (эмалью). Трудом многих мастеров были выработаны отличительные черты своеобразной «поморской школы».

История московского литейного дела неразрывно связана с Преображенским богаделенным домом, ставшим в 1771 году центром староверов федосеевского согласия. Во второй половине XVIII века здесь, а также рядом, в Лефортовской части, появляются крупные литейные мастерские. Эти федосеевские мастерские первоначально работали по выговским моделям, однако уже с начала XIX века в них создаются новые иконографические изводы, получившие широкое распространение на протяжении всего столетия. В Лефортовской части на улице 9-я рота, начиная с 1840-х годов, работала одна из крупнейших литейных мастерских в Москве. В архивных документах сохранились имена мастеров, работавших здесь, – Игнат Тимофеев, Иван Трофимов, Емельян Афанасьев. Владелицами мастерской были: Ирина и Аксинья Тимофеевы, Е. П. Петрова, П. Н. Панкратова и Ф. Г. Панкратова. В этой мастерской производство прекратилось в 1910 году.

В селе Черкизове в 1860 году возникает другое крупное «медное заведение» М. И. Прокофьевой, которое около 1881 года уже числится за М. И. Соколовой, а в 1900 году переезжает на улицу 9-я рота. После смерти Соколовой мастерской руководит ее зять В. М. Лизунов, который промотал все имущество, и производство на этом в 1912 году прекратилось. В этих мастерских выделялись своим мастерством изготовители моделей Е. И. Закаткин и Р. С. Хрусталев. Несмотря на то, что изделия московских «медниц» были тяжеловеснее выговских, они отличались изощренностью декоративных украшений и многоцветной гаммой эмалей. На изделиях появились монограммы мастеров-литейщиков. Изделия московских литейных мастерских широко распространялись по всей европейской России, а также на Урале и в Сибири.

Произведения московских мастеров стали образцами для провинциальных мастерских. В 1897 году по московским моделям стали работать литейщики мастерской Петра Яковлевича Серова в селе Красное Костромской губернии. После снижения и закрытия производства в Лефортово (в Москве) Серов скупил модели икон и крестов в заведениях Панкратовой и Соколовой и пригласил мастера В. И. Одинцова в свою мастерскую.

В селе Старая Тушка на Вятке литейная мастерская появилась в начале XX века при знаменитой типографии Л. А. Гребнева, наставника федосеевской моленной. Старотушкинская мастерская была организована по образцу московских медных заведений и просуществовала до 1930-х годов. По качеству литья и цветовой палитре иконы, складни и кресты, выпускаемые гребневской мастерской, не уступали своим московским образцам.

Наконец, еще одним крупным центром старообрядческого медного литья были подмосковные Гуслицы. Здесь на протяжении XVIII—XX веков отливались иконы, кресты и складни, отличавшиеся от поморских как по своей иконографии, так и по качеству. Если поморское литье получило распространение среди старообрядцев-беспоповцев (поморцев, федосеевцев, филипповцев), то гуслицкое почиталось старообрядцами-поповцами. Такой знаток старообрядческого искусства, как В. Г. Дружинин, относил все литье, производимое в Московской губернии, к категории «гуслицкого или загарского»: «В Москве преобладало, по-видимому, литье мастеров-поповцев; в восточной части Московской губернии и пограничной части смежной с ней Владимирской расположена местность, именуемая Гуслицы. Там до сих пор работают кустарным способом литые иконы; изображения на них очень плохого рисунка; грубо обделаны, по большей части без финифти и резко отличаются от поморских, хотя и легковесны».

Гуслицкие мастера отливали нательные мужские и женские кресты, напрестольные восьмиконечные кресты с рельефным изображением Распятия Христова и титлой «I. Н. Ц. И.» (сверху помещалось изображение благословляющего Саваофа, а ниже – Духа Святого в виде голубя) и разного размера киотные кресты, дополненные пластинами с группами предстоящих, а также иконами-клеймами с двунадесятыми праздниками и увенчанные изображениями херувимов. Подобные киотные кресты являются, по сути, целыми иконостасами. Так, например, характерный гуслицкий крест «Распятие Христово с предстоящими и избранными иконами» («Патриаршее Распятие») представляет собой сложную композицию, в центре которой восьмиконечный крест с парными фигурами предстоящих Богородицы и св. Марфы, апостола Иоанна Богослова и мученика Логина сотника. В навершии креста – девятнадцать херувимов и серафимов на тонких стерженьках. По сторонам в восемнадцати клеймах представлены изображения всех двунадесятых праздников, а также «Троица Новозаветная», «Троица Ветхозаветная», св. Никола, Знамение Богородицы и Богородица Одигитрия с избранными святыми.

В Гуслицах отливались иконы и складни с образами Спаса и Богородицы, святых Николы Чудотворца, Власия, Афанасия, Георгия, Флора и Лавра, Парасковии Пятницы. Продолжая древнерусские традиции, гуслицкие мастера отливали трехстворчатые складни особой формы, которая повторяла в миниатюре Царские врата храмового иконостаса. Такие гуслицкие «створцы», украшенные не только растительным вьющимся побегом и рамкой с геометрическим орнаментом, но и декорированные эмалью белого и синего цвета, представляли собой самый распространенный вид меднолитой продукции. Легкие, с «лишненной», т. е. обработанной поверхностью оборота, сравнительно недорогие гуслицкие иконы и складни были широко распространены на протяжении XVIII—XX веков.

В конце XX – начале XXI века старообрядцами были предприняты попытки возрождения древнего искусства меднолитой пластики. В 1994 году в Москве при храме Воскресения и Покрова на Токмаковом переулке староверы-поморцы организовали меднолитейную мастерскую. Благодаря применению старинных технологий («литье в землю») и последующей ручной обработке удавалось достичь высокого качества отливки икон. За неделю отливали 200—300 нательных крестов и порядка 50—60 медных икон. К сожалению, в 2001 году эта мастерская прекратила свое существование. Единственной старообрядческой мастерской, отливающей сегодня меднолитые иконы на территории России, является мастерская при типографии старообрядцев-поповцев в городе Верещагино Пермской области. Она была организована в 2001 году благодаря помощи московских поморцев. Однако иконы этой мастерской по своему качеству пока еще уступают иконам московской. За пределами России мастерская по литью медных икон действует в настоящее время при Рижской Гребенщиковской старообрядческой общине.

3.7. Книжная миниатюра и лубок

Старообрядческая книжная миниатюра исследована еще достаточно мало. Иллюстрированных («лицевых») старообрядческих рукописей во всем мире сохранились единицы. Можно выделить несколько центров, где создавались подобные лицевые рукописи. Это, прежде всего, Выговское общежительство, Великопоженский скит, Северная Двина, Ветка, Гуслицы.

Излюбленной книгой для иллюстрирования выговскими мастерами был Апокалипсис, повествующий о видениях Иоанна Богослова на острове Патмос. Особый интерес представляет так называемый Хлудовский Апокалипсис – рукописный Толковый Апокалипсис, созданный на Выге в 1708 году и являющийся уникальным образцом роскошной ранней поморской рукописи. «Миниатюры этого Апокалипсиса отличаются прекрасным тонким рисунком, стройными пропорциональными фигурами, сложными, но гармонично построенными композициями. Одежды, облака, „горки“ расцвечены насыщенной, но не плотной темперой, с богатыми градациями оттенков. Колорит многоцветный, но не пестрый; в каждой миниатюре доминирует какая-либо ведущая тональность: спокойная рыжеватая охра „горок“, розово-лиловый тон облаков, бирюзовый тон моря, – а все остальные цвета гармонично ее дополняют. Тщательно позолоченные крылья ангелов, нимбы, троны и венцы придают миниатюрам особую роскошь»[106]. Как отметил Ф. И. Буслаев, посвятивший этой рукописи отдельную главу в своем исследовании древнерусских лицевых Апокалипсисов, в условное «иконное» пространство миниатюры кое-где введены «реалистичные» элементы пейзажа.

«Чаще всего иллюстрировались излюбленные старообрядцами нравоучительные „остросюжетные“ повести сборников-цветников. Подавляющее большинство текстов носит либо эсхатологический, либо нравоучительный характер. Интересно отметить, что иллюстрировались в таких сборниках, как правило, повествования о чудесных, потусторонних и сверхъестественных событиях. Помимо иллюстрирования средневековых текстов, старообрядцы создавали собственные оригинальные произведения, которые также оформлялись миниатюрами»[107].

Большой популярностью пользовались в старообрядческой среде «Сказание о отцах и страдальцах соловецких» выговского киновиарха Симеона Дионисьевича, «Страсти Христовы», «Житие Василия Нового», «Житие Андрея Юродивого», «Житие Алексия Человека Божия», своеобразное «антижитие» – «Повесть о патриархе Никоне». Сохранились лицевые рукописи всех этих произведений. К более редким сюжетам относятся лицевые рукописи «Жития Димитрия Угличского», «Жития Александра Невского», «Жития протопопа Аввакума».

Большое распространение в рукописной практике Выга получили также иллюстрированные настенные «Месяцесловы», представлявшие собой годичную роспись православных праздников и поминаний и выполнявшие роль календарей. «Месяцесловы» стали выделять из книг и расписывать на отдельных листах, которые было удобно вешать на стену. «Месяцесловы» составлялись по старинному образцу с началом года в сентябре, имели буквенные обозначения чисел и перечень праздников и имен святых, приходящихся на каждый день. Названия месяцев и сезонов были написаны вязью. Напротив каждого сезона помещалось изображение его символа: осень обозначалась снопом, зима – колючим кустом без листьев, весна – распустившимися цветами, лето – плодами. «Месяцесловы» были очень красиво оформлены. Сочетания красно-малинового, ярко-желтого и зеленого тонов в декорировке цветов, веток, растений придавали настенным листам яркое и радостное звучание. Подобные листы украшались характерными поморскими инициалами, орнаментами, миниатюрами.

Выг стал также родиной искусства рисованного лубка, который иногда называют акварельным лубком. Изображение делалось по легкому карандашному рисунку сильно разведенной темперой (красками на основе яичной эмульсии или камеди) и золотом. Возникновение и распространение рисованного лубка приходится на середину XVIII и XIX век. Рисованные настенные листы религиозно-нравственного содержания наглядным образом служили популяризации идей и сюжетов, обосновывавших приверженность старой вере. Они были широко распространены среди старообрядческого населения сначала Севера, а затем и центра России. Опираясь на высокую культуру рукописной книжной традиции, которая бережно сохранялась в старообрядческой среде, художники переплавили готовую форму печатного лубка (гравированной настенной картинки), пользовавшегося в то время широкой популярностью и выпускавшегося большими тиражами, в иное качество. Поскольку рисовальщики рисованных лубков нередко были иконописцами и художниками-миниатюристами, рисованный лубок впитал из искусства иконописи ее одухотворенность и изобразительную культуру.

Исследовательница старообрядческого рисованного лубка Е. И. Иткина выделяет шесть основных центров его производства: поморский (выго-лексинский), печорский, северодвинский, вологодский, гуслицкий и московский. Каждый из этих центров отличался своими самобытными чертами.

Сюжеты рисованных лубков, создававшихся в Выговском и Лексинском общежительствах, весьма разнообразны. Это и события исторического прошлого России («Разорение Соловецкого монастыря»), и портреты деятелей старообрядчества (иноков Корнилия и Виталия, братьев Андрея и Симеона Дионисьевичей, Даниила Викулина и Петра Прокопьева), и изображения старообрядческих монастырей, и иллюстрации к рассказам и притчам из Библии и разнообразных цветников, и картинки, предназначенные для чтения и песнопения, и упоминавшиеся уже выше святцы-месяцесловы. Среди библейских сюжетов наиболее часто встречается тема сотворения человека, грехопадения и изгнания из рая. Встречается и отдельный сюжет этой темы – Адам и Ева у дерева познания добра и зла. Любимым сюжетом выговцев были изображения вещих птиц Сирина и Алконоста в окружении райских деревьев и цветов.

Отдельную группу представляют картинки с назидательными рассказами и притчами из различных сборников. Сюда относятся такие сюжеты, как «Аптека духовная» (идея излечения грехов при помощи добрых дел), «О добрых друзьях двенадцати» (о двенадцати христианских добродетелях), «Древо разума», «Семь смертных грехов», «Возрасты жизни человеческой», «Печать премудрого царя Соломона» и другие. Подобные рисованные лубки содержат полезные изречения, советы («Труды – телу честь, а души спасение», «Чистота к Богу приводит», «Послушание – святое дело и скорый путь ко спасению» и т.д.). Все изречения заключены в орнаментированные круги и обычно помещены на изображении древа.

Нередки среди поморских листов портретные изображения основателей и руководителей Выговского общежительства, выполненные в манере, близкой к иконописной. Иногда рядом с портретами настоятелей помещалось изображение Выговского монастыря. Подробный рисунок Выговского и Лексинского монастырей содержится на листах «Родословное древо Андрея Дионисьевича» и «Поклонение иконе Богоматери Печерской». На рисунке различимы все деревянные строения с их архитектурными особенностями, что позволяет исследователям довольно точно реконструировать планировку этих монастырей.

Что касается формы исполнения рисованных листов, то в поморской школе рисованных картинок можно выделить три отличающихся друг от друга направления. Первое представлено наибольшим количеством картинок и характеризуется яркостью, праздничностью, наивной лубочной открытостью. На этих рисунках, всегда выполненных на белом незакрашенном фоне, расцветает мир фантастической, сказочной красоты. Сюда относится, например, лист «Душа чистая и душа грешная», на котором душа чистая изображена в виде девы, облаченной в царские одежды, укрощающей льва и повергающей дьявола, а грешная душа сидит в черной яме и проливает слезы. Вторая разновидность поморских листов отмечается изысканной жемчужно-розовой гаммой. Лубки обязательно большого формата выполнялись на тонированном фоне и отличались мастерством исполнения. В картинках третьей категории особенностью является использование характерного для поморского орнамента мотива вьющегося акантового листа. Листья аканта сочетаются с традиционными птицами.

В 1840—1850-е годы в связи с репрессиями против Выговского и Лексинского монастырей производство рисованных картинок снизилось. Но и после закрытия общежительства в тайных деревенских школах в Поморье вплоть до начала XX века продолжалось обучение детей старообрядцев, переписка книг и копирование настенных картинок.

Вторым центром рисованного лубка был Великопоженский скит на реке Пижме в низовьях Печоры. Обитель была очагом книжности и грамотности на северо-востоке Европейской России XVIII—XIX веков: крестьянских детей обучали чтению, письму, переписке книг. Здесь, как установил В. И. Малышев, изготовляли и рисованный лубок. Пижемские девицы, подражая лексинским мастерицам, рисовали настенные листы духовного и светского содержания. Однако местный лубок отличался своими особенностями. Как правило, листы почти монохромны. Использовались только коричневая и серая краски. Нет той яркости, нарядности и орнаментальной насыщенности, которые были столь характерны для поморских листов. В настоящее время выявлено порядка 17 листов печорской школы. Сюда относятся «Изображение пустыни Великопоженской иже на Пижме реце», а также портреты выговских киновиархов, учителей и наставников поморского согласия.

Третий центр изготовления рисованного лубка – северо-двинский – локализуется в районе бывшего Шенкурского уезда (современные Верхнетоемский и Виноградовский районы Архангельской области). Здесь с конца XVIII века старообрядцами было организовано массовое производство лицевых рукописных сборников эсхатологического и духовно-нравственного содержания, получивших довольно широкое распространение. Местная рукописная традиция стала выделяться археографами с конца 1950-х годов, в настоящее время ее изучение продолжается.

Северодвинские настенные картинки, как и местную книжную миниатюру, удалось определить по аналогии с росписью по дереву среднего и верхнего течения Северной Двины. О. А. Белоброва отмечает, что их миниатюры «необычайно близки по стилю к знаменитой белофонной северодвинской росписи, украшавшей деревянные прялки, лубяные „хлебенки“ и другие предметы народно-декоративного искусства и быта XVIII—XX веков»[108]. Художники настенных картинок, как и мастера, расписывавшие бытовые изделия, любили мотив изгибающейся цветущей ветви с большими тюльпанообразными цветами. Некоторые сюжеты настенных листов прямо заимствовались из книжной миниатюры старообрядческих рукописей. Северодвинские роспись по дереву, рукописная и лубочная школа выросли не только на традициях древнерусского искусства, но и испытали влияние таких центров художественного ремесла, располагавшихся неподалеку, как Великий Устюг, Сольвычегодск, Холмогоры.

В настоящее время выявлено порядка двенадцати листов, принадлежащих северодвинскому центру. Среди них такие сюжеты, как «Птица Сирин», «Изображение райского сада», «О чистоте душевной и телесной». Эти изображения отличает то, что «все они рисованы на неокрашенном фоне листа, руки и лики персонажей сделаны тонким очерком и чаще всего также лишены раскраски, волнистая линия почвы, изгибы ветвей, складки одежды очерчены сначала перовым контуром, а потом параллельным ему широким красочным, который в верхней части проложен густо, а ниже делается более прозрачным. Характерна также цветовая гамма северодвинских листов. В них преобладают красноватые и коричнево-зеленые тона. Расцветка листов отличается удивительной выдержанностью и гармоничностью. При минимальном наборе красок – всего две-три – создается ощущение богатства и красоты мира»[109].

Четвертый центр производства настенных листов – вологодский (бывший Тотемский уезд). Произведения этого центра датируются концом XIX – началом XX века. Авторство многих из них принадлежит крестьянской семье Каликиных – Ивану Афанасьевичу и его детям Григорию и Софье, причем Софья делала отдельные рисунки, будучи еще совсем маленькой девочкой. Каликины творчески продолжали традиции древнерусской книжности и искусства. Е. И. Иткина высказывает предположение, что, вероятно, здесь господствовала устойчивая традиция. «Наблюдается схожесть почерков в текстовых частях, совпадают способ обрамления рисунков тонкой красной полоской, маленькие тщательно нарисованные фигурки персонажей и совершенно одинаковые по типу исполины, черти и нечистая сила в сюжетах с „видениями“. Вологодскую школу рисованных листов характеризует также приверженность к сюжетам из сборников „Великое зерцало“, „Мирозрительное зерцало“, к темам поучений и видений святых, которые часто использовались также в иллюстрациях к рукописным книгам»[110].

Пятым центром, где создавались рисованные лубочные листы, была Москва. Известно, что при Преображенском кладбище в 1820-х годах находилось училище, где воспитанники переписывали книги. Были здесь и свои иконописные и меднолитейные мастерские. Вероятно, преображенские иконописцы создавали и лицевые сборники, и настенные листы. Однако по отношению к известным нам картинкам, созданным в Москве, нельзя применить понятие единой школы – настолько разнообразна в художественном и стилевом отношении данная группа листов. Особый интерес вызывают листы, посвященные событиям конца XVII века – расправе над соловецкими иноками, не принявшими никоновскую реформу, мученической смерти протопопа Аввакума и боярыни Феодосии Морозовой.

Наконец, последний центр производства рисованного лубка – гуслицкий. В подмосковных Гуслицах сложился своеобразный очаг производства рисованного лубка. Местные мастера были хорошо знакомы с поморскими картинками, однако старались ни в чем не повторять выговские лубки. Произведения гусляков отличаются полной самостоятельностью в компоновке текста, декоративном обрамлении листов и прочем. Названия листов пишутся не вязью, а крупным полууставом яркой киноварью.

«В гуслицких настенных листах преобладают тексты стихов, песнопений в рамках. Как правило, тексты украшены большими нарядными инициалами (как и в гуслицких рукописях, о которых мы говорили выше. – К. К.). В орнаменте господствуют растительные мотивы, чаще всего используется цветок вьюна с повторяющимся красным узором в местах пересечения листьев. Характерен способ штриховки извивающихся листьев и цветов узора короткими неровными линиями поверх основного тона раскраски. Орнамент и инициалы отличаются яркостью и жизнерадостностью красок, богатством тонов. Применяется много золота для придания торжественности цветовому строю»[111]. Вместе с тем гуслицкий рисованный лубок демонстрирует тесную связь с иконописью: в размещении сюжетных эпизодов в отдельных клеймах, моделировке одежды, изображении архитектурных сооружений, деревьев.

Подводя итог краткому обзору основных центров производства настенных листов, можно сказать, что рукописный рисованный лубок, сыгравший в свое время очень важную роль в распространении и популяризации идей и символов старой веры, одновременно представлял собой самобытное, неповторимое явление в истории русского искусства. Зародившись как искусство «потаенное», предназначенное для узкого круга единомышленников, рисованный лубок по своему нравственному и просветительскому смыслу оказался гораздо шире, став особой страницей в истории народного изобразительного искусства.

3.8. Традиционные художественные промыслы

Русские народные художественные промыслы известны еще со времен Киевской Руси и уходят своими корнями в дохристианское прошлое славянских народов. Однако в период коренной ломки русской культуры именно старообрядцы сумели не только сохранить, но и творчески продолжить жизнь многих из традиционных народных промыслов. Можно с уверенностью сказать, что народные промыслы, как правило, сохранились лишь в тех местах, где компактно проживали староверы. Сюда относятся такие центры традиционного народного искусства, как Мстера, Палех, Хохлома, Семенов, Городец, Богородск, Гжель, Борок, Мезень, Каргополь…

Бережно сохраняемые старообрядцами традиции рукописного лубка, письма и украшения книг, глубокое знание древнего художественного наследия повлияли на возникновение центров крестьянского искусства в Олонецкой губернии, на Северной Двине и Печоре с их притоками. Так, старообрядцы на реке Пижме создали в XVIII веке «графическую» роспись, которая украшала домашнюю утварь, орудия труда и охоты. Самобытная пижемская роспись представляла собой каллиграфический орнамент, сочетавший древний геометрический стиль и растительные мотивы. Нередко местные художники, которые были переписчиками книг или владельцами старообрядческих библиотек, знатоками книжной культуры, искусно вписывали в орнаментальные композиции на предметах не только свои имена, но и разнообразные тексты. Особой яркостью и своеобразием отличаются северодвинские центры в Борке и Нижней Тойме, где росписью украшали предметы крестьянского быта, главным образом, прялки. Борецкая и нижнетоемская роспись просуществовали вплоть до 1930-х годов. Самые талантливые художники Борка и Нижней Тоймы (семья Амосовых, Е. И. Меньшиков, В. И. Третьяков) известны не только как уважаемые и ревностные хранители старообрядческих традиций, но и как творчески одаренные мастера, чьи произведения сейчас украшают крупные собрания народного искусства.

Самой архаичной росписью в русском народном искусстве считается так называемая мезенская роспись. Она связана с селом Палащелье, расположенным почти в устье северной полноводной реки Мезень, неподалеку от ее впадения в Северный Ледовитый океан. Мужское население Палащелья с древнейших времен промышляло изготовлением деревянной расписной утвари: лубяных коробей, сундучков, вальков, хлебниц, дуг, лукошек, но прежде всего – прялок, известных на Печоре и Пинеге, Онеге и Северной Двине.

Мезенская прялка по своей форме сродни мотивам деревянной архитектуры Севера, напоминая своей стройной ножкой, лопаской, увенчанной городками-куполами разной высоты, контуры многоглавой церкви. Прялка покрывалась правильными рядами орнаемнта, в которые вписаны фигурки коней, оленей, птиц, прямые и волнистые линии, квадраты, ромбы. «Архаичны и техника рисунка, и материалы, и инструменты мастеров. Рождалась эта красота из сочетания всего двух цветов: красного и черного. Красную краску добывали из береговой глины, растирали ее на камне, а затем разводили в растворе лиственничной смолы. Черную делали из сажи, смешивали с тем же раствором, а затем парили, чтобы краска долго не тускнела и не выгорала. Рисовали размочаленной на конце палочкой, контуры обводили тетеревиным перышком. Готовую роспись покрывали олифой, придававшей древесине золотистый оттенок»[112].

Обычно мастера ставили на прялках цену, дату изготовления и свое имя. До сих пор в Палащелье живут прямые потомки известных по таким надписям пяти династий художников: Аксеновы, Новиковы, Кузьмины, Федотовы, Шишовы. Хотя самые ранние дошедшие до наших дней образцы мезенской росписи датируются 1870 годом, ее стилистические особенности заставляют задуматься о более глубоких корнях мезенского искусства. «Тематика росписей, их стилизованный рисунок, выразительный и лаконичный, напоминают о древних петроглифах (наскальных рисунках) Руского Севера. Сдержанный колорит, в котором напряженное звучание коричневато-красного подчеркивается черным контуром, вызывает в памяти пещерные палеолитические росписи. Поражает и сходство сюжетов, привлекавших как древних охотников, так и палащельцев»[113].

Другим значительным центром сохранения традиционных художественных промыслов стала Нижегородская земля, которая является, по признанию искусствоведов и этнографов, одной из самых богатых в России по разнообразию народных промыслов. Сырое, болотистое Заволжье с бедными почвами и не очень благоприятным климатом не слишком располагало к ведению сельского хозяйства. Зато еще П. И. Мельников-Печерский отмечал, что «леса заволжанина кормят… Ложки, плошки, чашки, блюда заволжанин точит да красит… все, что из лесу можно добыть, рук его не минует». Лес давал нижегородцам не только топливо и строительный материал, он давал им сырье для прикладного искусства, которое наполнило их дома полезными и прекрасными предметами. Со временем в отдельных селах возникли ремесленные школы, на базе которых были созданы промышленные предприятия.

В экономике России, являвшейся до 1917 года преимущественно аграрной страной, заметную роль играли переходные виды производства: домашнее ремесло и промыслы. Но если ремесло еще оставалось в рамках натурального хозяйства, то кустарные промыслы стали первой ступенью товарного производства, которая предполагала существование специализированной ремесленной мастерской с большим или меньшим количеством работников.

В крестьянском и городском ремесле XVIII – XIX веков отчетливо проявилось влияние фольклорных традиций. В ряде исконных отраслей ремесленного производства мастерство ремесленников достигло уровня высокого искусства. Изделия ремесленного производства, предназначавшиеся для рынка, обладали значительными эстетическими достоинствами и стилистическим своеобразием. Их отличительными особенностями были виртуозность исполнительской манеры, «немногодельность», лаконичность и выразительность художественного оформления.

В Заволжье, в деревнях, стоящих на реке Узолье, что впадает в Волгу, возникла знаменитая хохломская роспись. Всего более 50 сел Скоробогатовской и Хохломской волостей производили посуду с этой красочной, праздничной росписью. С древнейших времен деревянная посуда была у славян в широком употреблении: ковши и скобкари в форме плывущей птицы, круглые братины, обеденные миски, ложки различных форм и размеров находят в археологических раскопках X – XIII веков. Некоторые образцы датируются даже несколькими тысячелетиями! Местная легенда говорит о том, что этот промысел был занесен мастером-иконописцем XVII века, бежавшим после церковного раскола от гонений вместе с другими староверами в заволжские леса. Искусствоведы также относят зарождение хохломского промысла ко второй половине XVII века. А первое упоминание о селе Хохломе встречается еще в документах XVI века: при Иване Грозном о Хохломе знали как о лесном участке под названием «Хохломская Ухожея» (место, расчищенное от леса под пашню).

В середине XIX века промысел переживает период расцвета. Между селами возникает разделение труда: в одних заготавливают древесину, в других делают токарные формы, в третьих режут ложки, в четвертых расписывают «бельё», выточенное из хорошо просушенного дерева. «Золотая хохлома» пользовалась широким спросом и давно вошла в народный быт России. «Близость Волги обеспечивала хороший сбыт посуды. Ремесленники свозили свою продукцию в большое торговое село Хохлома, оттуда возы и баржи отправлялись на Макарьевскую, Нижегородскую ярмарки, а затем расходились по всей России, попадали даже в Среднюю Азию и Персию»[114].

В другом заволжском городе – Городце, – который с XVII века становится одним из центров старообрядчества, хранилищем древних легенд, преданий, иконописной техники и ремесел, развивается такой традиционный промысел, как городецкая игрушка. В основном, игрушку делали в окрестных деревнях: Коськово, Репино, Курцево, Хлебаиха, Савино.

Местные мастера, поселившиеся на непригодных для обработки землях, исстари славились своими приемами в обработке дерева. «Они создавали игрушки нехитрыми плотницкими инструментами: топором, ножом, пилой. Из сосновых и осиновых заготовок получались фигурки людей, коней, двуглавые кони-каталки. Расписывали их яркими красками в широкой свободной кистевой манере городецкой росписи»[115]. Во второй пловине XIX века произошло разделение труда между соседними деревнями. В одних теперь резали фигурки, в других – раскрашивали. Появились новые ярмарочные игрушки-«запряжки»: черные и красные тройки или пары коней с лебедиными шеями, запряженные в кареты. Делали также тележки и кровати для кукол.

Среди местных мастеров наиболее ярко проявили своей талант в промысле Е. Т. Крюков, И. А. Мазин, мастера из династии Краснояровых.

Старобрядцы внесли свой вклад и в развитие народных промыслов на Урале. Можно проследить тесную взаимосвязь между уральской старообрядческой иконописью и возникшей одновременно с ней горнозаводской художественной росписью по дереву и металлу. Писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк писал о том, что бок о бок с иконописью «развивалась другая отрасль промышленности – расписывание сундуков, бураков (туесов), подносов и т.д.». Например, в 1817 году на гостином дворе знаменитой Ирбитской ярмарки было 7 лавок «с сундуками, ящиками… лакированными подносами, портретами, картинками на железе и меди, столиками железными и медными лакированными с живописью работы Невьянского и Тагильского заводов».

В первой половине XIX века образцами для сюжетной росписи по металлу у мастеров-старообрядцев служили печатные гравюры. В староверческих семьях потомственных иконописцев и мастеров росписи по металлу и дереву, таких как Худояровы – изобретатели рецепта знаменитого тагильского «хрустального» лака, зародился жанр уральской живописи на производственную тематику. В 1858 и 1861 годах два двоюродных брата Худояровых поступили в Академию художеств, где специализировались по живописи исторической и портретной.

Непосредственно с деятельностью старообрядцев связан и такой русский традиционный промысел, как гжельская керамика. Гжель – один из традиционных русских центров производства керамики вблизи Москвы – издавна славилась своими промыслами: ткачеством, хмелеводством, гончарным производством. Местность эта была населена старообрядцами. Мастер-самородок из гжельских крестьян И. А. Гребенщиков самостоятельно открыл в 1747 году, одновременно с Д. И. Виноградовым (а, по мнению некоторых ученых, даже раньше его), технику получения фарфора[116]. Около 1800 года в деревне Володино Бронницкого уезда крестьяне братья Куликовы, делавшие до того майолику, открыли состав белой фаянсовой массы. Сначала они изготавливали только игрушки, потом – также и посуду из фаянса. Производство полуфаянса возникло в Гжели после 1802 года. Тогда была найдена светлая серая глина близ деревни Митино. А первый фарфоровый завод в Гжели был основан в деревне Володице крестьянином Павлом Куликом в 1802 (по другим сведениям, в 1804) году.

«Насыщенность Гжели фабриками прекрасно иллюстрируется следующими статистическими данными: в одной только гжельской д. Речицы Бронницкого уезда существовали заводы: П. Ф. Куринова (с 1820-х гг.), Ф. М. Куринова (с 1820-х гг.), бр. Овечкиных (с 1820-х гг.), П. Николаева (с 1832 г.), Попихиных (с 1830-х гг.), В. М. Семова (с 1853 г.), У. и И. Краснухиных (с 1856 г.), И. и А. Жадиных (с 1856 г.), В. С. Журавлёва (с 1856 г.), Л. Иванова (с 1860 г.), И. Гулина (с начала 1860-х гг.), И. М. Казакова (с 1864 г.), П. Квартальнова (с 1869 г.), И. Полубенцова (с 1869 г.), И. И. Краснова (с 1871 г.), А. Дунашова (с 1871 г.).»[117] Другими значительными центрами мелкого фарфорового производства были другие деревни: Гжель, Володино, Ново-Харитоново, Глебово, Жирово, Кузяево, Фрязево, Фенино, Бахтеево, Игнатьево, Турыгино, Меткомелино, Коняшино, Аринино, Карлово, Коломино, Минино, – находящиеся в Бронницком и Богородском уездах Московской губернии.

Однако влияние старообрядцев на искусство русского фарфора, в первую очередь, связано со знаменитым «Товариществом производства фарфорово-фаянсовых изделий М. С. Кузнецова». Будущее крупнейшее керамическое дело России, зародилось в 1810 году в Гжели, в деревне Ново-Харитоново Бронницкого уезда, в виде маленького завода фарфоровой посуды. При правнуке основателя дела М. С. Кузнецове фирма превратилась в промышленную и финансовую империю, контролировавшую 2/3 производства фарфора в стране и выпускавшую знаменитый «кузнецовский фарфор». Особое внимание товарищество уделяло производству церковных предметов: фаянсовых иконостасов, киотов, лампад, подсвечников. Кузнецовские иконостасы рассылались по всей России, их заказывали даже в Австро-Венгрии, на востоке которой проживало немало старообрядцев – всего известно 28 адресов торговли.

«Заслугой Кузнецовых было быстрое продвижение русского фарфора на зарубежные, в первую очередь, восточные, рынки, конъюнктуру которых товарищество тщательно изучало. Когда в 1900 г. правительство вознамерилось оживить торговые связи с Персией и задумало строительство флота специально для этой цели, М. С. Кузнецов тут же готовит для него подробнейшую записку о состоянии иранского рынка – и не только фарфорового»[118]. Кузнецовский фарфор (так называемая «кашгарская печать») постепенно вытеснил немецкий, английский и французский из Персии, Афганистана и Монголии.

Любопытно, что в Российской империи из 48 живописных заведений для росписи и золочения фарфорово-фаянсовых изделий только 3 находилось в Москве, 2 в Петербурге и 2 в Варшаве, остальные 41 – в Бронницком и Богородском уездах Московской губернии, где моду диктовала старообрядческая Гжель. Можно проследить немало параллелей в стилистике росписи гжельского фарфора и заставок из гуслицких богослужебных книг. Порою авторами были одни и те же мастера. При этом М. С. Кузнецов уделял большое внимание живописному искусству Гжели и ежегодно отправлял на учебы в Строгановскую школу технического рисования нескольких мальчиков из гжельских крестьян. В Академии художеств им даже была учреждена специальная стипендия. С помощью журнала «Искусство и художественная промышленность» на кузнецовских фабриках были организованы конкурсы с премиями для лучших мастеров. М. С. Кузнецов привлекал для росписи фарфора и известных русских художников, например, М. А. Врубеля, создавшего эскиз росписи декоративного блюда по мотивам былины «Садко».

В целом, нужно сказать, что практически все русские народные промыслы так или иначе сохранялись и развивались в местах компактного проживания ревнителей «древлего благочестия» и включали в себя «старообрядческую линию». Благодаря старообрядцам многие древние русские промыслы были сохранены, пережив века, и продолжают бережно поддерживаться в наши дни.

3.9. Певческая культура старообрядцев

Старообрядцы сохранили и сделали достоянием мировой культуры не только древнерусскую икону, но и певческие традиции Древней Руси. Основой древнерусского и старообрядческого богослужебного пения был так называемый знаменный распев, получивший свое название от общего наименования использовавшихся для его записи знаков – «знамен». Если древнерусская иконопись справедливо называется «богословием в красках», то древнерусский знаменный распев с не меньшим основанием можно назвать «богословием в звуках». Крупный музыковед и композитор Б. В. Асафьев так охарактеризовал знаменный распев: «Монументальнейший свод мелодических сокровищ – знаменный распев – остается незыблемым эпическим памятником напевов возвышенного строя мысли русской народности»[119].

Характерно, что предпочтение, отданное послами князя Владимира православию («выбор веры»), древнерусские летописцы связывали с эстетическим впечатлением от «ангелоподобного» византийского пения. После принятия в 988 году христианства на Руси были восприняты и певческие традиции Византии, в основе которых лежала система осмогласия (т.е. восьми гласов, или ладово-мелодических модусов). Данная система регулировала чинопоследование песнопений в православной церкви в восьминедельном цикле («столпе»). Каждый глас представлял собой устойчивую совокупность попевок (кокиз), являющуюся носителем определенного духовного состояния[120]. «Столповое пение», или «изрядное осмогласие» было введено в богослужение Русской церкви при великом князе Ярославе Мудром, когда в 1051 году на Русь прибыли три искусных греческих певца.

Впоследствии знаменный распев разрабатывался уже на почве национальных церковных традиций и достиг вершины своего развития в Московском государстве в конце XVI – начале XVII века. В Москве из лучших певчих был организован придворный хор – хор государевых певчих дьяков, который стал своего рода общерусской академией церковного пения. Большим знатоком знаменного пения был сам царь Иван IV, сочинивший стихеры памяти митрополита Петра, Сретению Владимирской иконы Богоматери и «Канон Ангелу Грозному воеводе». Выдающимися распевщиками были приближенные к царю певчие Иван Нос и Федор Крестьянин (или Христианин), который возглавил одну из крупнейших школ знаменного пения. Плодами творчества отечественных мастеров-распевщиков были «переводы», т.е. различные варианты богослужебных песнопений: «ин переводы», «ин роспевы», «большой роспев», «большое знамя», «малое знамя», «путь» (усольский, соловецкий) и другие.

«Как и древней иконе, знаменному распеву присущи величественная простота, спокойствие движения, четкий чеканный ритм, законченность построения, вытекающая из совершенной внутренней гармонии»[121]. Песнопения знаменного распева – это, прежде всего распетые богослужебные тексты, где на первый план выступает Слово. При этом знаменный распев имеет несколько типов. Одним из них является так называемый столповой распев. В столповом распеве на один слог текста приходится два-три, реже четыре тона. В мелодию могут включаться мелизматические вставки – «фиты». Столповой распев отличается множеством разнообразных попевок и богатством ритмического рисунка. Основные певческие книги (Ирмолой, Октай, Триодь, Обиход, Праздники) распеты именно столповым распевом. Другой тип – так называемый малый знаменный распев, или «пение на глас», – представляет собой, по сути, краткую редакцию столпового распева. В нем все богатство попевок столпового распева сведено к шести-семи, которые нетрудно удержать в памяти и легко приспособить к тексту. Большинство песнопений в старообрядческих общинах (да и, несомненно, в дониконовской Руси) исполнялось именно «на глас». В XVI веке появился «большой» знаменный распев, мелодически сложный, богатый широкой распевностью слога (внутрислоговые распевы). Он имел мелизматические вставки импровизационного характера («фиты»), в которых на один слог нередко приходилось свыше пятидесяти звуков. Творцами большого знаменного распева были знаменитые распевщики Федор Крестьянин, Сава Рогов и их ученики. Василий Рогов, глава школы московских распевщиков, считается создателем демественного распева, имевшего сложный мелодический рисунок. Демественное пение использовалось по случаю торжеств и праздников.

Особенностью древнерусского знаменного пения было то, что оно исполнялось в строгий унисон, то есть не допускалось одновременное звучание разных по высоте звуков. Согласно древнему иерусалимскому уставу, принятому на Руси, церковное пение должно быть единогласным, проповедуя согласие и единство. Состав хора изначально был чисто мужским (за исключением женских монастырей, где он был чисто женским), то есть не допускалось существование смешанных хоров. Неприличным и изнеживающим считалось высокогласие, поэтому в древних песнопениях XV—XVI веков преобладал низкий регистр. Пение осуществлялось антифонно, то есть попеременно двумя клиросами, или ликами (хорами). Во главе каждого клироса стоял головщик – первый певец. Он должен был в совершенстве знать церковное пение и обладать твердым голосом. Головщик начинал и вел своим голосом каждое песнопение. Очень важна была однородность звучания, чтобы ни один голос не выдавался из общего хора.

Особо следует сказать о системе записи песнопений в древнерусской традиции. Певческие рукописи, относящиеся к домонгольскому периоду, содержат знаки весьма похожие на византийские. Встречаются и рукописи исключительно греческого, так называемого невменного письма. Однако впоследствии вырабатывается совершенно оригинальная система записи, создается своеобразное крюковое письмо, нигде за пределами Руси больше не встречавшееся и до сих пор сохраняющееся у старообрядцев. «Крюковым» оно называется по названию одного из самых распространенных знамен – «крюка». Название других знамен: «параклит», «палка», «статия», «змеица», «стопица», «голубчик», «стрела», «скамеица», «подчашие», «чашка» и т. д. «Каждое знамя – это целое духовно-музыкальное понятие, имеющее свое название и лицо – начертание, облик. В отличие от нот светской музыки, оно не показывает наглядно звуки, их высоту и длительность, а только указывает, как должен звучать данный слог песнопения. Поэтому само музыкальное значение каждого знамени должно хорошо быть известно певцу заранее, знамена лишь подсказывают его. Система знамен сложна и многообразна: тут и самые простые знаки, заключающие только один звук, и многозвучные, изменяющие значение в зависимости от своего положения, и целые построения, охватывающие слова и даже предложения текста»[122]. Большим достижением явилось изобретение в середине XVI века Иваном Акимовым Шайдуровым особых киноварных (красных) помет для указания звуков разной высоты, что в значительной степени облегчало исполнение песнопений по крюкам.

Никоновская реформа коснулась и богослужебного пения. Еще будучи новгородским митрополитом, Никон вместо древнего унисонного знаменного пения завел в Новгороде партесное (многоголосное) – по западному образцу. Став патриархом, он перенес это пение и в Москву, выписав польских певцов, певших «согласием органным», а для своего хора взял композиции знаменитого в свое время директора капеллы рорантистов в Кракове Мартина Мильчевского. «И законы и уставы у них латинские, руками машут и главами кивают и ногами топочут, как де обыкли у латинников по органом», – писал о таком пении протопоп Аввакум.

Реформирование певческих книг на новый лад почиталось при царе Алексее Михайловиче делом государственной важности и было поручено Приказу тайных дел. И это неслучайно. Наиболее проницательные умы древности понимали огромное значение музыки и силу ее воздействия на человеческие чувства. Последователь Конфуция древнекитайский философ Сюнь-цзы писал: «Музыка – это гармония, которую нельзя изменять. Ритуал – это порядок, который нельзя преобразовывать. Музыка объединяет подобное, церемонии различают различное. Музыка и ритуал вместе управляют человеческими сердцами. Выразить сущность реальных вещей, исчерпать возможные изменения – такова способность музыки; создать искренность и уничтожить притворство – такова задача ритуала»[123]. Музыка и ритуал являются наиболее совершенными средствами воздействия на человеческие сердца и тем самым могут обеспечивать поддержание порядка и спокойствия. Об этом говорит Конфуций в «Луньюе»: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться. Если дела не могут осуществляться, то ритуал и музыка не процветают. Если ритуал и музыка не процветают, наказания не применяются надлежащим образом. Если наказания не применяются надлежащим образом, народ не знает как себя вести»[124].

Аналогичную мысль находим в челобитной царю Алексею Михайловичу соловецких иноков, выступивших против никоновской реформы: «Егда святыя церкви без мятежа и без пакости в мире бывают, тогда вся благая от Бога бывают подаваема; такоже пременения ради церковнаго пения и святых отец предания, вся злая на них приходят. Ныне же, государь, грех ради наших попущением Божиим, отнележе они новыя учители, начаша изменяти церковное пение и святых отец предание, и православную веру, от того государь времени в твоем Российском государьствии начаша быти вся неполезная, моры и войны безвременны, и пожары частыя, и скудость хлебная, и всякое благих оскудение. И аще государь толикия многия безчисленныя свидетельства на нашу православную християнскую веру яко непоколеблемо в православных догматех и в церковных исправлениих, и до сего времени пребывает, и за церковное пение пременение, видим вси наказание Божие, то кая государь нужда нам истинную православную веру, Самем Господем Богом преданную, и утверженную святыми отцы, и вселенскими верховнейшими патриархи похваленную ныне оставити, и держати новое предание и новую веру?»[125]

Большой Московский собор 1666—1667 годов наряду со всеми древними чинами и обычаями дораскольной церкви предал проклятию и наиболее древнюю разновидность знаменного пения, так называемое наонное пение, а в 1680 году царь Федор Алексеевич приказал вообще окончательно искоренить в церкви знаменный распев, заменив его партесным пением. Впоследствии в новообрядческих церквях по преимуществу стали исполняться песнопения полусветского характера, построенные в соответствии с законами западноевропейской музыки.

Исследователи, занимающиеся изучением церковного пения в XVIII веке, приходят в недоумение от изуродованности языка («польския вирши») и вычурной бессодержательности песнопений того времени. Увлечение западным пением было так сильно, что меняли даже внешность церковных певчих, прежде бородатых и одетых в полукафтанье, и одевали их в польскую одежду с закинутыми назад разрезными рукавами. Мужчинам стали брить бороды, дворовых девок стригли и одевали в мужскую одежду, чтобы и они пели в церквах высокими голосами. Слушатели во время службы иногда до такой степени забывались, что начинали аплодировать. Например, в церкви во время литургии пели басовую арию жреца из оперы Спонтини «Весталка» на слова «Тебе поем, Тебе благословим» под вокальный аккомпанемент обоих клиросов. «Херувимская» была составлена из оратории Гайдна. В свадебных концертах слышались мотивы Моцарта, а песнопение «О, Всепетая Мати» положили на музыку хора жриц из «Ифигении» Глюка. Наконец, дошли до того, что оратория «Тебе Бога славим» исполнялась под аккомпанемент колоколов, барабанов, пушечных выстрелов из 10 орудий и сопровождалась фейерверком!

Как здесь не вспомнить слова столпа православия св. Иоанна Златоуста: «Несчастный, тебе бы надлежало с трепетом и благоговением повторять ангельское славословие, а ты вводишь сюда обычаи плясунов, махая руками, двигаясь всем телом. Твой ум помрачен театральными сценами, и что бывает там, ты переносишь в церковь»?

Однако после никоновской реформы древнерусский знаменный распев не исчез бесследно, но продолжал существовать в старообрядческих скитах и моленных, передаваясь из поколения в поколение в качестве живой традиции вплоть до наших дней. «Эта живая певческая традиция старообрядцев является замечательным звучащим памятником, не менее важным, чем рукописное наследие – служебные певческие рукописи и теоретические руководства. Необходимо при этом напомнить, что ни одна даже очень развитая нотация не может быть адекватна живому исполнению. Особенно это касается крюковой нотации, обобщенной и в значительной мере условной, многое в ней передавалось устным путем от учителя к ученику. Живая певческая практика раскрывает характер исполнения знаменного пения, его ладовые и ритмические особенности, а также жанры, принадлежащие к исключительно устной традиции, не зафиксированной в рукописях, например, чтение нараспев. Пение старообрядцев является единственным источником, сохранившим этот древнейший тип распева»[126]. Как писал в начале XX века крупнейший исследователь древнерусской музыки С. В. Смоленский, старообрядцы «не утеряли главнейшие подробности теории знаменного пения и сохранили оттенки его исполнения; у них живы еще по певческим преданиям и многие неписанные в книгах подробности, например, о произношении текста, о высоте тона, об общей скорости исполнения и т.д.»[127]

Обучение знаменному пению проводилось наиболее грамотными людьми по старым крюковым книгам. Круг певческих книг обеспечивал проведение повседневных служб (по книгам Октай, Обиход, Ирмолой, в Великий Пост – по Триоди), праздничного годового последования (по книгам Праздники, Трезвоны) и частных служб (таких, как венчание, погребение, молебны) по специально составленным старообрядцами книгам XVIII—XIX веков и Обиходу. Традиции составления этих книг восходят к глубокой древности. В них собраны переложенные на славянский язык произведения великих гимнографов греческой поэзии: Иоанна Дамаскина, Козмы Маюмского, Василия Великого, Григория Богослова, братьев Феодора и Иосифа Студитов, Романа Сладкопевца, Андрея Критского, Иосифа Песнописца, представителей сербской и болгарской гимнографических школ, а также произведения, созданные древнерусскими гимнографами в честь многочисленных русских святых. «Вся эта многовековая история христианской литературы – византийской и славянской – отразилась в певческой гимнографии и исполняется по сей день в крестьянских общинах, молельных домах и часовнях. Многие современные старообрядцы России являются наследниками тысячелетней музыкально-поэтической культуры…»[128]

Для практического овладения навыками знаменного пения составлялись специальные пособия – певческие азбуки. Ко времени раскола они приобрели вид развернутых, подробных музыкально-теоретических трактатов. «Музыкальное знание было строго дифференцированным и всеобъемлющим. Именно в таком виде оно и было воспринято старообрядцами – на пике расцвета древнерусской теоретической мысли. Азбуки предусматривали твердое знание древнего нотного письма (крюкового), разных типов нотаций, появившихся в процессе развития певческого искусства в Московском государстве (путевой, демественной и др.), мелодический словарь певческих книг, а также словарь виртуозных стилей пения (так называемого фитного и др.), жанров пения, законов гласового пения (осмогласия), принципов воспроизведения текстов по музыкальным моделям (пение „на подобен“), умение распевать текст в вариантах („ин“, „произвол“, „ино пение“). Кроме того, давались познания практического характера для овладения исполнительскими навыками. Эти сведения выписывались в предисловиях»[129].

Вместе с тем грамотные певцы («знаменщики», или «солевики») всегда составляли привилегированную группу в старообрядчестве. В общинах их постоянно не хватало. Но даже при их отсутствии службы продолжали совершаться благодаря тому, что в каждой общине всегда имелись «малограмотные» певцы, которые хотя и не освоили крюковую грамоту, однако обладали многолетней практикой и каждодневным участием в церковной службе. Эти «малограмотные» настолько хорошо затверживали часто исполняемые напевы, что знали их не хуже «грамотных». Так складывалась устная традиция богослужебного пения, или «напевка».

Под «напевкой» обычно понимают своеобразную версию знаменных песнопений, сложившуюся в той или иной общине. С годами напевка входит в традицию и образует фактически новый распев. При этом изначальная мелодия упрощается, и на первый план выступает текст. «Старообрядцы до сего дня сохранили уникальную способность озвучивания текста пятью способами: по крюкам, по книгам, на глас (по образцам), речитативом („псалмодией“), „напевкой“, чтением нараспев, из которых „напевка“ оказывается предпочтительной. Напевкой исполняются ирмосы, кафизмы, многие песнопения, не имеющие в книгах письменной версии. Напевка представляет собой схему ритмической и звуковысотной структуры знаменного распева в его реальном воспроизведении. Это доказывает, что старообрядцы не являются косными хранителями, а мыслят в системе древнерусского гласового пения. В этом жизненность их искусства и творчества»[130].

Старообрядцы сосредоточили в своих руках значительное число древнерусских певческих рукописей, по которым они вели богослужение, обучали пению, составляли службы. Однако уже с XVIII века в связи с изменениями, коснувшимися самих старообрядцев, происходит пересмотр древнего певческого наследия, и старообрядцы становятся творцами и носителями самостоятельных традиций, которые находят отражение в их рукописных сборниках. Как уже отмечалось выше, с конца XVII века старообрядчество разделяется на несколько крупных направлений, у каждого из которых формируются свои духовные центры. Несмотря на то, что все направления старообрядчества характеризует стремление сохранить «древлее благочестие», сохранить дониконовские богослужебные традиции, в том числе и певческие, в различных регионах постепенно сложились свои особенности. Наиболее архаические певческие традиции сохранились в беспоповской среде (поморцы, федосеевцы, филипповцы, отчасти скрытники). Это так называемое раздельноречное, или наонное пение (от выражения «петь на он», т.е. на букву «о»). Рукописи, которыми пользуются беспоповцы, продолжают традиции певческих книг XV—XVI веков, отражающие еще более древнее (X—XIV веков) особое церковнославянское произношение. Специфика этих книг состоит в том, что в них оглашаются твердые и мягкие знаки («ер» и «ерь»), которые читаются соответственно как «о» и «е», как в середине, так и в конце слов (это явление также называется «хомонией», отсюда еще одно название наонного пения – «хомовое»).

Авторитетнейшим центром старообрядцев-беспоповцев становится в XVIII веке Выго-Лексинское общежительство, где переписывались певческие книги, составлялись «стихословия поемыя», духовные стихи. Этот старообрядческий духовный центр на два века определил традицию беспоповских согласий – поморцев, федосеевцев и филипповцев, обосновавшихся на Северо-западе Российской империи, в пределах Нижегородской губернии, Вятки, в Стародубье, в Польше, а впоследствии – на Урале и в Сибири.

Как в богослужебном уставе Выговская киновия ориентировалась на устав Соловецкого монастыря, так и в пении выговцы придерживались традиций наонного пения, которое до самого разорения монастыря в 1676 году свято сохраняли соловецкие иноки. Как уже указывалось выше, именно на Выге удалось сохранить древнерусский знаменный распев в его первозданной чистоте и полноте. Наряду с наонным пением выговцы передавали изустным путем древнейший тип литургического (богослужебного) чтения – чтение нараспев, или на погласицу («прогласицу»), богослужебных (Евангелие, Апостол, Псалтырь, Минеи) и учительных книг (Златоуст, Торжественник, Пролог, Учительное Евангелие). К концу XVIII века сложился своеобразный «канон» в оформлении поморских певческих книг, отличительными особенностями которого были характерный поморский полуустав в написании текста песнопений, особая четкая манера написания «крюков» и «солей» (высотных помет), а также роскошный растительный орнамент в оформлении заставок и титульных листов.

В отличие от поморцев, старообрядцы-поповцы ориентируются в богослужебном пении на певческие традиции второй половины XVII века. Это так называемое истинноречие, или наречное пение. Наречное пение появилось в середине XVII века, когда традиция пения наонного подверглась резкой критике как искажающая смысл богослужебных текстов, а певческие книги стали исправляться: устранялись якобы лишние слоги, ударения в словах стали располагать как при чтении. «Конечно, при этом была нарушена та духовная и звуковая гармония текста и напева, которая вырабатывалась в течение пяти-шести веков. Введение наречного пения принесло с собой ложную мысль о несовершенстве древнего, новый характер пения противопоставлялся старому. Для сторонников наречного пения главным оказывается восприятие богослужения молящимися, его доступность для понимания. Между тем, приверженцы хомового пения понимают церковную службу прежде всего как общение с Богом, а не с человеком»[131].

В XVIII—XIX веках появляются многочисленные музыкальные центры и скриптории старообрядцев-поповцев: на Иргизе, в Гуслицах, на Урале и в Сибири. У поповцев также со временем выработался свой характерный стиль в оформлении певческих рукописей – так называемый гуслицкий (об особенностях этого стиля подробнее говорилось выше, в разделе, посвященном традициям книгописания в старообрядчестве).

Отдельную сферу музыкально-поэтического творчества старообрядцев составляют духовные стихи. Они образуют промежуточное звено между богослужебными песнопениями и светскими песнями. Светские песни были тоже широко распространены среди старообрядцев, однако в ряде старообрядческих согласий предписывалось вместо песен петь духовные стихи, особенно во время Великого поста. Духовные стихи распространялись среди старообрядцев различных согласий уже с конца XVII века. В них нашла поэтическое воплощение их картина мира, их взгляд на отечественную историю (от событий первых лет раскола, «Соловецкого сидения» и подвигов первых старообрядческих мучеников – до страдальцев за веру в 30—40-х годах XIX века). Вместе с тем старообрядцы сохранили и многие общерусские эпические стихи, созданные еще до раскола. Многочисленные записи, сделанные фольклористами, по преимуществу, у носителей традиции – старообрядцев, представляют собой поистине бесценный кладезь. Что-то из этих записей было опубликовано, но в большинстве своем они хранятся в рукописных архивах и фонотеках Института русской литературы, в архивах Московской, Санкт-Петербургской, Новосибирской консерваторий и в других местах.

Исследователи отмечают бытование духовных стихов в старообрядческой среде в двух формах – устной и письменной. Письменные тексты выделились из богослужебных текстов еще в XV веке, записывались крюками и пелись по осмогласию. Как правило, это покаянные стихи. Именно они послужили основой для старообрядческих духовных стихов. Обычно ранние сборники духовных стихов XVII века были нотированными, однако с середины XVIII века появляются и ненотированные сборники. «С этого времени входит в обычай исполнение стихов по напевке. Мелодии текстов в каждой местности имели свои варианты и воспроизводились в устной форме. Так появилась полуустная традиция бытования стихов. Стихи чисто фольклорного происхождения у старообрядцев встречаются крайне редко и представляют собой поздние записи архаичных сюжетов (о Егории Храбром, о семиглавом змее и другие). В числе ранних письменных стихов сохранился сюжет об Адаме»[132].

Здесь также необходимо отметить, что в староверческой среде широко бытовала устная традиция народного поэтического творчества. Так, например, старообрядцем был знаменитый знаток и исполнитель древнерусских былин Трофим Григорьевич Рябинин (1801—1885), который исполнял 23 былины и 2 исторические песни XVI—XVII веков. Открыл знаменитого сказителя П. Н. Рыбников, который познакомился с ним в 1860 году и тогда же записал от него все исполняемые им былины – поистине бесценный клад! В 1871 году к Т. Г. Рябинину приезжал ученый-славист А. Ф. Гильфердинг, записавший 18 былин. В том же году сказитель по приглашению Гильфердинга приезжает в Петербург и выступает перед публикой. Выступления его пользовались большим успехом. Великий князь Константин Николаевич подарил певцу серебряный кубок в древнерусском стиле, а царь Александр II пожаловал ему серебряную медаль.

Рябининские сказы оказали влияние и на творчество великих русских композиторов: Н. А. Римский-Корсаков услышал от него песню «Орел воевода», на которой построена пляска птиц в его опере «Снегурочка», а М. П. Мусоргский записал с его голоса две былины и использовал мелодию одной из них в «Сцене под Кромами» в «Борисе Годунове».

Сын Трофима Григорьевича – Иван (1844—1910) – также стал сказителем былин и знал 14 былин и три духовных стиха, причем некоторые из былин пел иначе и подробнее, чем отец. В 1892 году он пел былины в Санкт-Петербурге. Всего знал наизусть более 6000 стихов. Лучшие записи русских былин, а также наиболее полный вариант карело-финского эпоса «Калевала» были сделаны учеными именно у старообрядцев Русского Севера.

С XVIII века в Выговском общежительстве благодаря киновиархам Андрею и Симеону Дионисьевичам складывается самостоятельная поэтическая школа. Она значительно обогатила духовную музыкальную лирику виршевыми сочинениями. Среди произведений выговской школы, для которых характерен вкус к барочной лексике и силлабическому стихосложению, – полный круг двунадесятых праздников, изложенный нотированными виршами, а также ряд сочинений, отражающих историю общежительства. Встречаются и распетые по крюкам стихи и оды М. В. Ломоносова. Большинство духовных стихов этого типа было тиражировано в гектографических изданиях начала XX века.

В конце XIX – начале XX века начинается открытие древнерусской «музыкальной Атлантиды», которое продолжается до наших дней. После выхода царского Указа о веротерпимости 1905 года происходит активизация деятельности старообрядчества всех согласий. Благодаря этому русское общество получает возможность ознакомиться с богатейшим древнерусским наследием, сохраненным для потомков старообрядцами. Выходит из печати серия изданий «Церковное пение» (1909), на страницах журнала «Церковь» появляются многочисленные публикации о пении. Начинается издательская деятельность Л. Калашникова, выпускавшего массовым тиражом певческие книги. Печатаются певческие азбуки, выходят в свет такие руководства, как азбука И. Фортова (1884) в первом томе «Круга пения», азбуки М. Озорнова (1901) и Ф. Барнукова. Неоднократно издавалась певческая азбука Л. Калашникова (1-е издание в 1908 году) и певческие книги Октай, Триодь, Ирмолой. В журнале «Старообрядческая мысль» в 1911 году публикуется азбука знаменного пения Б. Быстрова.

Вместе с тем развивалась и исполнительская деятельность. В конце XIX века в Москве был создан знаменитый Морозовский хор под управлением И. Фортова (позднее П. Цветкова). Число певцов в нем доходило до 60 человек. Репертуар был обширным, включал в себя богослужебные песнопения знаменного, путевого, демественного распевов, исполнял и чисто старообрядческие распевы – «рогожский» и «преображенский», а также духовные стихи. С 1908 года начались концертные выступления хора. Всего состоялось шесть выступлений, последнее – 13 марта 1911 года в Большом зале Московской консерватории. Выступления Морозовского хора имели большой резонанс в музыкальных кругах столицы. В 1907, 1909 и 1910 годы были осуществлены записи хора на грампластинки. На сегодня эти уникальные записи являются единственным источником в изучении старообрядческой певческой традиции начала XX века.

В годы советской власти по старообрядчеству был нанесен сокрушительный удар. Массово закрывались церкви и моленные, носители древних традиций подвергались репрессиям, а оставшиеся в живых хотя и продолжали тайно молиться по домам, однако же, опасались привлекать к богослужениям молодое поколение. В 70—80-е году XX века многие знатоки знаменного пения ушли из жизни, так и не передав свои знания новому поколению. В результате преемственность богослужебных традиций (в том числе и певческих) во многих старообрядческих общинах была утрачена. И только в крупных городских общинах послевоенного периода (Москва, Рига, Вильнюс, Ленинград, Нижний Новгород) удавалось эти традиции поддерживать и сохранять.

С конца 80-х годов XX века возрождается интерес к знаменному пению со стороны старообрядческой молодежи. Делаются записи, создаются молодежные хоры, которые выступают со знаменными песнопениями и духовными стихами на различных фестивалях духовной музыки, проводящихся как в нашей стране, так и за рубежом. Одновременно наблюдается пробуждение интереса к древнему знаменному пению среди представителей новообрядческой церкви. Однако здесь попытки возрождения (или, скорее, реконструкции) древнерусского знаменного пения выглядят несколько искусственными, поскольку используются новые, послереформенные тексты и новые богослужебные уставы, знаменное пение не согласуется со всеми другими неотъемлемыми элементами древней церковной службы. Часто преобладает кабинетность и академичность, сказывается отсутствие преемственности, а зачастую просто игнорируется наличие живой традиции, сохранившейся в старообрядчестве.

3.10. Традиции духовного образования в старообрядчестве

К сожалению, до сих пор достаточно распространенным является миф о «невежестве» и «дремучести» старообрядцев, усиленно внедрявшийся в сознание людей сначала представителями господствующей церкви, а затем советскими идеологами. Одним из достаточно убедительных опровержений этого мифа является история Выговской поморской пустыни.

Как уже отмечалось ранее, Выговское общежительство ставило перед собой серьезные культурные задачи, и одной из составляющих программы культурного строительства была система образования. «Первое, что понадобилось обители, это была книга. Иконы, не испорченные никонианами, еще можно было достать или заказать иконописцам, но книги богослужебные, напечатанные до реформы Никона, были редки; кроме того, для обительского обихода требовались четные книги – творения отцов Церкви, жития святых и др. Поэтому-то руководители обители обратили прежде всего свои усилия на обучение грамоте взрослых и детей семей, живших в поселках при обители и тянувших к ней скитов, для подготовки переписчиков книг, и сами стали усердно списывать потребные им тексты с рукописей, которых не могли приобрести»[133].

На Выгу обычно выделяют два вида учебных заведений: школы грамоты для мальчиков и девочек (в которых обучались не только дети старообрядцев) и своего рода «семинарию», подготавливавшую старообрядческих наставников, певцов, иконописцев и начетчиков-апологетов. На первой ступени учащиеся получали общее образование: обучались чтению по богослужебным книгам – Псалтырю и Часовнику (традиция, идущая со времен Древней Руси), а также письму и церковному пению по знаменам (крюкам). Второй ступенью системы образования было профессиональное обучение – учащиеся, проявившие свои таланты и способности, могли получить специальное образование, определявшееся нуждами общежительства, – прежде всего, требовались писцы, писатели и иконописцы.

Со временем появляется даже идея создания старообрядческой академии. Так, в 1787 году выговский киновиарх Андрей Борисов писал наставнику московской Монинской моленной: «А мне любо, что наши московския заселят места здесь, и академию разведем; лишь завести, а то наедут, и детей городских обучать станем разным наукам»[134]. Другой деятель поморского староверия, писатель и начетчик Павел Любопытный писал к московскому наставнику Гавриилу Скачкову о необходимости учредить для старообрядческого юношества «образовательныя училища», «где бы преподаваема была вся словесность наук»: «Скоро бы появились у нас божественные Платоны, Демосфены и Ликурги! Тогда бы скоро церковь наша увенчана была покоем, множением, и враги благочестия не смели б нас унижать и делать неприятельския насилия и вероломства».

Богатейшее культурное наследие Выговской поморской пустыни, о котором уже не раз говорилось выше, красноречиво опровергает лживый миф о неграмотности и «серости» старообрядцев. Даже многие отличавшиеся пристрастностью авторы XVIII—XIX веков отмечали высокий уровень грамотности крестьян-старообрядцев по сравнению с окружающим их инославным населением. Одной из причин этого явилось никоновское гонение на старую книгу, которое придало ей особое значение. Как отмечает В. Г. Сенатов, «гонение на старую книгу способствовало тому, что она из храмов переселилась в частные дома приверженцев старины. Эти последние всякими способами, не щадя ни сил, ни умения, ни средств, старались приобрести гонимые книги, припрятать их и сохранить. И почти вся русская старопечатная и древнеписьменная литература чрезвычайно быстро распространилась среди русского народа, преимущественно среди низших классов его – купечества и крестьянства. Это явление имеет необыкновенно важное значение и может считаться почти единственным в истории. Оно означает, что почти все монастырские и церковные библиотеки поступили в свободное обращение среди народных масс»[135].

Стремление к просвещению всегда было свойственно старообрядцам, и в силу своих возможностей они пытались это стремление осуществить. «При знакомстве с историей старообрядчества, с его современной общественно религиозной жизнью, – писал в начале XX века старообрядческий мыслитель И. А. Кириллов, – невольно бросается в глаза горячее стремление к истинному, не однобокому свету знания. История старообрядчества дает яркий пример русской самобытной школы, которая жила на Руси, несмотря ни на какие административные карательные меры, и скромно делала свое великое и святое дело. Да, это не преувеличение – великое и святое! Русский народ многим обязан старообрядческим народным вольным учителям, этим стильным старушкам и старичкам с их старинной, „иосифовской“ Псалтырью. Сколько русских людей воспиталось на этой дивной книге, сколько душ соблюла она от грязи и разложения!»[136]

Немецкий барон А. Гакстхаузен, проехавший в середине XIX века пол-России, отмечал: «Староверы, в большинстве случаев, получают некоторое образование, и в этом далеко оставляют за собой остальных русских. Большинство их умеют читать и писать, хотя по старославянской грамоте (новую русскую азбуку они считают еретической). Все они хорошо знают библию и даже почти наизусть. Они изощряют свой ум в теологических тонкостях. Я могу привести здесь несколько примеров, свидетельствующих о диалектических способностях этих крестьян»[137].

О результатах распространения просвещения среди старообрядцев красноречиво говорит статистика: если в 1908 году средний уровень грамотности в Европейской России равнялся 23%, то среди старообрядцев он достигал 36%, причем в северных областях даже до 43%. В бюджете старообрядческой крестьянской семьи в 1908 году на книги затрачивалось в среднем 61 копейка, в то время как крестьянство иных конфессий денег на книги почти не тратило (например, в Вятской губернии в том же году эта цифра в среднем крестьянском бюджете равнялась полутора копейкам)[138].

Однако старообрядцы не довольствовались домашним образованием, духовные вожди старообрядчества всегда чувствовали потребность в лучших школах, которые бы могли дать народу более широкое образование. Начиная с царствования Александра I, они неоднократно обращались к властям с просьбой разрешить им открыть свои школы, но постоянно наталкивались на отказ. При Николае I были уничтожены и те немногие школы, которые старообрядцам все же удалось создать. В 1832 году была закрыта в Риге единственная русская школа, основанная еще в 1818 году, на том основании, что ей управлял «раскольник». Сироты, учившиеся в рижской старообрядческой школе, были переведены в рижский батальон военных кантонистов. В 1835 году такая же участь постигла московское старообрядческое училище для сирот и подкидышей на Рогожском кладбище. В 1839 году последовало запрещение выдавать старообрядцам свидетельства на право обучения детей и в то же время министру народного просвещения предписано при выдаче подобных свидетельств спрашивать просителей, к какому вероисповеданию они принадлежат. В 1850 году рижские старообрядцы ходатайствовали о дозволении их детям обучаться в государственных гимназиях и университетах. Им это было дозволено не иначе, как по предварительном присоединении их детей к господствующей церкви, и предписано немедленно исключать их из заведений в случае «замеченного в них религиозного охлаждения». В 1879 году журнал «Новое время» сообщал о безуспешном желании купцов-старообрядцев устроить специальное училище с программой, отвечающей потребностям торгово-промышленного класса.

В связи с невозможностью иметь собственные учебные заведения и получать образование в государственных, наиболее распространенной формой образования в старообрядческой среде становится начетничество. «Под старообрядческим начетничеством следует понимать основательное, порой дословное знание апологетической литературы, в первую очередь, традиционной дониконовской книжности, свободное цитирование по обсуждаемым вопросам. И это неслучайно. Книжное слово являлось высшим авторитетом, и цитата – важнейшим аргументом в любых спорах»[139].

Старообрядческие начетчики в большинстве своем были людьми, не получившими какого-либо систематического образования, но по природной способности и любознательности путем самообразования овладевшие книжностью, навыками устного и письменного слова. Хотя начетчики существовали с самого начала церковного раскола (выдающимися начетчиками были протопоп Аввакум, диакон Феодор, священник Никита Добрынин, братья Андрей и Симеон Дионисьевичи, Феодосий Васильев), в полной мере их роль была осознана и осуществлена в начале XX века после выхода Манифеста о веротерпимости 17 апреля 1905 года, когда появилась возможность встреч с миссионерами синодальной церкви. В конце XIX – начале XX века на защиту старой веры выступает целая плеяда старообрядческих начетчиков – Д. В. Батов, А. А. Надеждин, Л. Ф. Пичугин, Ф. Д. Пермяков, Т. С. Тулупов, Т. А. Худошин, Ф. Е Мельников, Д. С. Варакин и другие.

Следующим шагом правительства после Манифеста 1905 года стала публикация 6 февраля 1907 года Высочайше учрежденного положения Совета Министров о разрешении старообрядческим духовным лицам преподавать Закон Божий в общих и частных учебных заведениях. Старообрядцы были также допущены в юнкерские и военные училища с правом получать офицерское звание.

После провозглашения в России свободы вероисповедания одной из насущнейших задач становится организация старообрядческих учебных заведений. Если до Манифеста в России действовали лишь три официально разрешенные старообрядческие школы (в Риге при Гребенщиковской общине – работала с 1818 по 1832 год, вновь открылась в 1883 году; в деревне Ионово Богородского уезда Московской губернии – открыта в 1880 году стараниями Викулы Алексеевича Морозова, и в деревне Бугровка близ Нижнего Новгорода – построена знаменитым промышленником-старообрядцем Н. А. Бугровым), то после получения старообрядцами религиозной свободы школы начинают расти, как грибы. «Это были учебные заведения разного уровня, от школ „славянского чтения и крюкового пения“ до училищ, аналогичных земским. Многие училища строились при попечительстве земских управ, в некоторые учебные заведения принимались дети старообрядцев разных согласий»[140]. Старообрядческие школы и училища открываются по всей Российской империи: в Санкт-Петербурге и Москве, в Бессарабской, Витебской, Воронежской, Вятской, Екатеринославской, Костромской, Московской, Оренбургской, Пермской, Рязанской, Самарской, Саратовской, Тверской, Томской, Херсонской и Черниговской губерниях, в Терской и Уральской областях, а также в Области Войска Донского. 5 сентября 1910 года было открыто Первое Саратовское училище для детей христиан-старообрядцев. При открытии в нем было лишь два отделения с 93 учащимися мальчиками и девочками, а через год в школе стало уже четыре отделения с 190 учащимися при 6 учителях.

Особенно заметную роль в деле духовного образования старообрядчества сыграл Западный край, где наблюдался наиболее стремительный рост числа старообрядческих народных школ. Многие из них имели статус городских училищ. В одной только Курляндской губернии в 1906 году было открыто 17 старообрядческих школ.

8 сентября 1908 года в городе Двинске (ныне – Даугавпилс, Латвия) прошло торжественное освящение общественного здания под двухклассное старообрядческое училище. Здание училища было рассчитано на 200 человек. В год открытия в училище обучалось 120 мальчиков. Кроме мужского, в Двинске имелось и женское одногодичное старообрядческое училище. Недалеко от Двинска действовала Илукстская учительская семинария, имевшая специальные классы для учащихся-старообрядцев и своего законоучителя – Л. С. Мурникова, впоследствии наставника Рижской Гребенщиковской общины.

В 1911 году в Двинске прошел Первый Всероссийский Съезд по народному образованию старообрядцев-поморцев. Участвовали видные деятели поморского согласия: Т. А. Худошин, М. К. Ермолаев, А. М. Пимонов, Н. П. Ануфриев, С. Р. Кириллов, И. У. Ваконья и другие. Этот съезд имел огромное значение в деле народного просвещения среди старообрядцев. Он признал желательным повсеместное открытие старообрядческих училищ, а также постоянного учебного заведения для подготовки наставников и ежегодных педагогических курсов для учителей и апологетов поморского староверия. Были одобрены проект учебника по Закону Божию и программа издания журнала «Щит веры» (первый номер вышел в Саратове в 1912 году). Труды Первого Всероссийского Съезда по народному образованию были выпущены отдельным изданием.

Совершенно новую страницу в истории старообрядческого образования открыл Московский старообрядческий богословско-учительский институт. Это учебное заведение было основано при общине Рогожского кладбища старообрядцев белокриницкой иерархии. Первоначально институт задумывался для подготовки преподавательских кадров в старообрядческие школы и училища. В Институте предусматривалось шестилетнее обучение: четыре курса общеобразовательных и два специальных, богословско-педагогических. В программу обучения входили следующие предметы: история Священного Писания, малый катехизис, литургика, догматическое богословие, основное богословие, сравнительное богословие, история восточной и западной церквей, история русской церкви, история старообрядчества, апологетика старообрядчества, церковное право с практическим руководством для священников, русский язык (этимология, синтаксис, грамматика, теория словесности, литература), славянский язык, арифметика, алгебра, геометрия, всеобщая история, русская история, география, физика, природоведение, логика, психология, введение в философию с обзором философских проблем, педагогика (история педагогики, общая педагогика, дидактика и методика), гигиена, греческий язык, немецкий язык, рисование (иконопись), крюковое пение.

Первым директором Московского старообрядческого института стал Александр Степанович Рыбаков, выпускник исторического факультета Московского университета, ученик В. О. Ключевского, отец знаменитого историка, академика Б. А. Рыбакова. Первый класс старообрядческого института был открыт 10 сентября 1912 года. Попечительский совет, состоявший из известных деятелей старообрядчества (в него входили С. П. Рябушинский – председатель и по сути главный руководитель института, А. И. Морозов, Т. С. Морозов, С. Д. Милованов и другие – члены совета), рассмотрел рекомендации местных старообрядческих общин и принял без экзамена 23 человека. Кроме того, к вступительному экзамену было допущено еще 15 человек. Из первых студентов 12 были крестьяне, шесть – мещане, девять – казаки. 13 студентов были сыновьями старообрядческих священников. Средний возраст учащихся составлял 16 лет. Институт просуществовал до 1918 года, когда был закрыт большевиками. Последним директором института был известный начетчик и богослов Ф. Е. Мельников.

В 1918 году в Москве по инициативе старообрядцев всех согласий, имевшихся в столице, была основана Старообрядческая народная академия – курсы по истории и культуре старообрядчества. Основной целью курсов было просвещение старообрядцев и ознакомление общества со старообрядчеством. Деятельность Старообрядческой академии предполагалось вести на постоянной основе вместо закрытого большевиками Московского старообрядческого учительского института. Удалось провести всего один учебный цикл (с 15 мая по 1 июля 1918 года). За полтора месяца 117 постоянных слушателей Академии прослушали курсы лекций М. Давыдова «Введение в историю старообрядчества», П. Власова «История старообрядческой литературы XVII века», А. Зайцева «Старообрядчество и современные задачи воспитания и обучения», Я. Богатенко «Искусство в старообрядчестве», И. Кириллова «Старообрядчество и современная культура», К. Швецова «Общественно-экономические условия в жизни старообрядчества», Н. Ануфриева «Старообрядчество и политика». Кроме преподавателей-старообрядцев (поповцев и беспоповцев) лекции читали кн. Е. Н. Трубецкой (о русском возрождении в религиозной живописи) и А. Кизеветтер (о строе древнерусского общества). До своего рукоположения в иереи патриаршей церкви (9 июня 1918 года) лекции о современной обмирщенной культуре читал философ и богослов С. Н. Булгаков. Однако и это последнее старообрядческое учебное заведение в России было закрыто в июле 1918 года властями.

Ситуация в странах Балтии в 1920—1930-е годы была более благоприятной. Здесь старообрядчеству суждено было пережить свой «серебряный век». За короткое время удалось организовать проведение летних Духовных курсов по подготовке вероучителей в Даугавпилсе и Вильно. К деятельности курсов привлекались опытные педагоги и авторитетные духовные наставники, знатоки богослужебного устава и знаменного пения. В 1931 году в Каунасе открылось стационарное духовное учебное заведение – Литовские старообрядческие духовные курсы с трехлетней программой обучения (иногда их называют старообрядческой духовной семинарией). Главным организатором и руководителем духовных курсов стал Иван Прозоров. В программу обучения входили как духовные (история Церкви Христовой, Библия, церковнославянский язык, катехизис, церковный устав и Кормчая, церковное пение, история старообрядчества), так и общеобразовательные предметы (алгебра, геометрия, география Литвы, история России, история Литвы, русский, литовский, немецкий и латинский языки). Преподаватели курсов подготовили ряд учебников: И. Прозоров написал «Историю старообрядчества» (1933), наиболее значительную историческую работу по данной тематике в межвоенный период в балтийских странах, переработал учебник И. В. Скворцова в «Краткий курс педагогики» (1930), издал «Катехизис».

23 июня 1931 года в Каунасском приходе была открыта выставка старинных старообрядческих книг. 11 декабря 1932 года курсанты организовали первый старообрядческий духовный концерт, а 19 февраля 1933 года – второй. Преподаватели и учащиеся курсов издавали журнал «Китеж-Град» (1933—1934, редактор И. Никитин), ставший единственным старообрядческим периодическим изданием того времени. 18—22 июня 1933 года слушатели курсов во главе с И. Прозоровым совершили экскурсию в Ригу, где состоялась их встреча с членами известного «Кружка ревнителей русской старины», возглавляемого И. Н. Заволоко. Несмотря на то, что курсы просуществовали лишь до декабря 1933 года, из этого учебного заведения вышли впоследствии самые авторитетные и грамотные прибалтийские духовные наставники, служившие в общинах вплоть до 1990-х годов.

В Советской России ситуация была иной. В 1920—1930-е годы начинаются новые гонения на старообрядчество, все старообрядческие училища и школы закрываются. В 1944 году И. В. Сталин разрешил Московской Патриархии открывать духовные академии и семинарии, однако старообрядцы вплоть до конца 1980-х годов на все свои прошения об открытии собственных духовных училищ неизменно наталкивались на категорический отказ властей. С началом перестройки и распада Советского Союза ситуация изменилась. При крупных старообрядческих общинах начинают действовать воскресные школы. 1 октября 1989 года в Латвии открывается духовное училище при Рижской Гребенщиковской общине старообрядцев-поморцев. Аналогичное училище открывается впоследствии и у старообрядцев белокриницкого согласия в Москве – на Рогожском кладбище (1996). Оба училища, несмотря на временные трудности и перерывы в работе, продолжают действовать до сих пор. С конца 1990-х годов действуют заочные курсы церковнослужителей при поморской общине Санкт-Петербурга, на которых проходят обучение староверы-поморцы не только со всей России, но и из зарубежных стран. Однако проблема духовного образования до сих пор продолжает оставаться в старообрядчестве во многом нерешенной.

3.11. Старообрядческое предпринимательство и меценатство

Широкое распространение грамотности среди старообрядцев явилось далеко не последней из причин того, что к началу XX века в руках представителей старообрядчества (династии Морозовых, Рябушинских, Кокоревых, Гучковых, Поляковых, Хлудовых, Зиминых, Солдатенковых) было сосредоточено 64% всего российского капитала. Составляя к этому времени менее 1,5% от общей численности населения, старообрядцы дали России свыше 2/3 всех предпринимателей-миллионеров, в то время, когда страна выходила на первое место в мире по темпам экономического развития.

Однако в чистом классическом виде капитализм не получил в России такого развития, как в европейских странах и США. Это было связано, в первую очередь, с особенностями русского менталитета. Интересен анализ этого феномена «изнутри», с точки зрения представителя знаменитой династии промышленников и банкиров В. П. Рябушинского (1873—1955)[141]. Сравнивая исторический, веками складывавшийся тип «русского хозяина» с тем типом капиталиста, который развился на Западе в прямой связи с духом протестантской религии (в особенности, с духом кальвинизма и пуританства), Рябушинский приходит к выводам, свидетельствующим далеко не в пользу последнего. Хозяин-православный во многом отличается от хозяина-протестанта. Прежде всего, мирской аскетизм присутствует и здесь, однако он не постоянный, а периодический, связанный с постами (эта идея наиболее четко была выражена в «Домострое» XVI века). Отношение к богатству тоже другое. Если средневековая католическая церковь считала богатство греховным, а протестантизм, наоборот, ударялся в противоположную крайность, считая его непременным признаком праведности и богоизбранности, то в России ситуация была иной. Богатство само по себе греховным не считается, но и на бедность не смотрят как на доказательство неугодности Богу. Поэтому у русских не было того презрительного отношения к беднякам, которое появилось на Западе после Реформации. Рябушинский отмечает, что хотя протестанты и предписывают благотворительность, но, организовав ее очень хорошо формально, они «вынули из нее душу», осудив личную милостыню, которая так дорога русскому сердцу. Чувство Божьего управителя, которому лишь на время доверено управление собственностью, в русском хозяине было развито гораздо сильнее, чем в западном.

Что касается вопроса о процентах (Ж. Кальвин и многие другие протестантские богословы, как известно, открыто разрешили брать проценты, нарушив, таким образом, библейскую заповедь), то и здесь в России существовали свои особенности. Хотя православная церковь принципиально осуждала взимание процентов, фактически она боролась лишь с ростовщичеством, не прибегая, однако, при этом к помощи светской власти, как это делала католическая церковь на Западе. Этого требовали условия русской экономики. Например, вся колонизация Севера шла на кредит, и в этой связи особенно выделялся банкирский класс Северной Руси – новгородское боярство. Однако в целом, в предпринимательской иерархии вплоть до Октябрьской революции сохранялось следующее отношение: более всего уважалось занятие промышленностью (фабриканты и заводчики стояли на первом месте), за ними шли купцы. Замыкали иерархию лица, занимавшиеся коммерческим учетом. Даже если их занятие и не носило оттенка ростовщичества и они давали ссуды под самые низкие проценты, отношение к ним было неискренним, и за глаза их пренебрежительно называли «процентщиками».

Природа русского хозяина, как и природа русского человека в целом, сложна и полна противоречий. Его классическое выражение Рябушинский видит в «хозяйственном великорусском мужике», «этом упорном стяжателе, прижимистом, твердом, настойчивом в труде, смекалистом, ловком, часто очень одаренном, но одновременно обуянном большой духовной гордостью». Несмотря на постоянные нелады, ссоры и взаимное недоброжелательство между верхами и низами старого русского торгово-промышленного класса, во всех его представителях чувствовалось что-то общее – от именитых людей Строгановых до мелких торгашей. Оттеснение занятия торгово-промышленной деятельностью на низшую ступень социальной лестницы после Петра I было, по мнению Рябушинского, ошибкой с государственной точки зрения. Однако вместе с тем это сохранило чистоту и единство типа. Две особенности являются характерными для старых русских купеческих фамилий: их крестьянское происхождение и глубокая религиозность их основателей, среди которых было немало старообрядцев.

Вместе с тем, как отмечал М. И. Чуванов, старообрядческому предпринимательству в значительной степени были свойственны свои специфические черты: «Выделение из основной массы по религиозным мотивам заставляло староверов углубляться в духовные вопросы, что способствовало, помимо прочего, широкому распространению грамотности в их среде. Строгое соблюдение устава, отсутствие иерархии, налагало на староверов особую ответственность в деле исполнения религиозных обязанностей, способствовало углублению образования и умственной работы. Постоянная борьба за существование, за право исповедовать веру отцов воспитывали предприимчивость и практическую смелость. Невозможность участия в официальной общественной жизни ограничила рамки применения творческой активности для староверов, сосредотачивала их внимание на внутренних проблемах, в том числе на торгово-промышленной деятельности. А это в свою очередь давало реальную экономическую независимость и противодействовало административному давлению: подношения значительно гасили полицейский пыл. Немаловажными качествами предпринимателя-старовера были трезвость и умеренность в быту. А духовные связи с братьями по вере в России и за ее рубежами способствовали укреплению торгово-экономических отношений, расширяли экономический рынок. Следует также учитывать, что староверческое капиталистическое предпринимательство развивалось естественным путем и опиралось на традиционные районы ремесла и кустарной сельской промышленности»[142].

Вообще, относительно хозяйственного стиля ревнителей старой веры исследователи выделяют следующие присущие ему черты[143]: во-первых, то, что можно назвать «мирской аскезой» – перенесение в обыденную жизнь строгой келейной этики аскетического христианства, которое предполагало включение предпринимательской деятельности, повседневных трудов в мир священного. К работе и труду требовалось такое же серьезное и ревностное отношение, как к молитве и посту. При этом данное требование сопровождалось отказом от роскоши и «земных радостей» и неприятием чувственной культуры. Во-вторых, трудолюбие и малое соотношение затрат времени на отдых и труд. «Праздность – училище злых», – любил повторять основатель федосеевского согласия Феодосий Васильев. Как результат, большая дисциплинированность и более высокая производительность труда всегда выгодно отличали старообрядцев от остального населения. В-третьих, бережливость, отказ от расточительства и необдуманных трат. Весьма показателен в этом смысле образ жизни нижегородского старообрядца-миллионера П. Е. Бугрова: «Совершенно чуждый образу жизни нового поколения… Бугров живет так, как жил он прежде, не будучи капиталистом, как теперь, а рядовым мужиком деревни Поповой… Имея несколько больших каменных домов в Нижнем Новгороде, большую водяную мельницу в Семеновском уезде и кредит чрезвычайно обширный, ворочая сотнями тысяч, этот старик живет хуже всякого мещанина средней руки и делает это не от скупости, не из ханжества и вообще не по каким-либо расчетам, а по привычке к простому быту»[144]. В четвертых, взаимное доверие и дух общины. Осознание собственной избранности, характерное для старообрядцев, предполагало большую степень доверия к своим единоверцам и меньшую – ко всем остальным. Купец-старообрядец мог получить в общине беспроцентный кредит, наладить связи с другими регионами. Здесь нужно отметить, что и со стороны остального населения существовало большее доверие к самим старообрядцам. И, наконец, в-пятых, императивы социального служения, а также спасения и укрепления общины. «Богатство не рассматривалось как самоцель, а лишь как средство для сохранения и укрепления общины, для социального служения. Эта норма проявлялась в распределении заработанных благ в среде старообрядцев. Нередки были случаи пожертвований, завещаний целого капитала в пользу общины, меценатства»[145].

Как уже говорилось выше, старообрядцы сыграли огромную роль в хозяйственном освоении русского Севера, Урала и Сибири. Не меньшим был вклад старообрядцев в хозяйственное освоение Поволжья. «В руках старообрядцев оказались вскоре все главнейшие торговые пункты в Нижегородском крае и ниже по Волге. Начиная с Шуи, старообрядцы образовывали далее общины в Городце Балахнинского уезда, крупной для того времени хлебной пристани, в Горбатове, с прядильными мануфактурами, в Павлове, Лыскове, Макарьеве, Самаре. К концу XVIII века регистрированных раскольников по берегам Оки и Волги только в пределах Нижегородского края насчитывалось до 46000. В пристанях и приречных слободах старообрядцы захватили в свои руки все судостроение и торговлю, совершенно оттеснив в сторону немногочисленное купечество, державшееся никонианства»[146].

Еще больше предпринимательская деятельность русских старообрядцев активизировалась после выхода Указа Екатерины II от 1762 года «О материнских щедротах». В соответствии с этим Указом старообрядцам разрешалось возвращаться на их родные места, отправлять богослужение по старопечатным книгам, заниматься торгово-промышленной деятельностью. «Отражением использования таких льгот для старообрядцев явилась деятельность в Москве Преображенского кладбища (беспоповцы) и Рогожской заставы (поповцы), в которых накапливались солидные капиталы от хлебного извоза, торговой и промышленной деятельности, передачи имущества от бездетных старообрядцев общине»[147]. Эти капиталы зачастую использовались для предпринимательской деятельности членов общины в виде льготных или даже безвозвратных кредитов. Известны факты поддержки со стороны Преображенского кладбища предпринимательской деятельности купеческой семьи Гучковых (в 12 млн. рублей), московских фабрикантов Носова и Егорова. Рогожская община оказала значительную финансовую помощь выходцу из калужских крестьян Яковлеву, основателям ставшей впоследствии знаменитой династии фабрикантов и банкиров Рябушинских. Постоянные преследования старообрядцев со стороны светских и духовных властей только еще крепче спаивали старообрядчество, вырабатывая у его последователей такие качества, как настойчивость, колоссальная энергия, взаимная поддержка.

Со временем в старообрядческих общинах сложился особый хозяйственный менталитет, обусловленный православной аскезой, осуждавшей показное богатство как «проявление гордыни человеческой и греха». «Рационалистическая парадигма поведения способствовала отбору и формированию в людях стойких личных качеств, ответственности за свою судьбу. Сплав духовных и поведенческих качеств, связанный с аскетической мотивацией, давал импульс к занятию предпринимательской деятельностью, которая характеризовалась такими чертами, как:

– чувство меры, уравновешивающее порывы, эмоции, страсти и соизмеряющее важность различных целей;

– практический расчет, позволявший жертвовать потребностями сегодняшнего дня во имя возвышенной цели;

– трезвость характера и сила воли, поддерживающие бодрость духа, господство рассудка над порывами чувств»[148].

Появляются целые старообрядческие династии купцов и промышленников, сыгравшие огромную роль в истории и культуре Российской империи. Они не только внесли выдающийся вклад в развитие отечественной промышленности, но и были щедрыми благотворителями и меценатами, считая, что «богатство обязывает».

Наиболее известной и многочисленной была династия Морозовых, к которой относилось сразу несколько купеческих родов, восходящих к общему прародителю – Саве Васильевичу Морозову (1770—1860). Основатель династии Сава Васильевич Морозов первоначально был крепостным крестьянином. Вскоре благодаря своему труду и недюжинным способностям он стал ткачом на небольшой шелковой фабрике в деревне Зуево Московской губернии, а уже в 1797 году открыл собственное производство. В 1820-е годы он откупился на волю вместе с семьей. К 1840 году владел уже несколькими мануфактурами в Никольском (ныне – часть города Орехово-Зуево), в Богородске (Ногинск) и в Москве. Был покровским 1-й гильдии купцом, мануфактур-советником, потомственным почетным гражданином, владельцем фабрики во Владимирской губернии и лавок в гостином ряду. По всей видимости, происходил из семьи староверов-беспоповцев, однако впоследствии присоединился к поповскому согласию и был похоронен на Рогожском кладбище. Оставил после себя пятерых сыновей: Елисея, Захара, Абрама, Ивана и Тимофея. Четверо из них положили начало самостоятельным купеческим династиям, оставившим заметный след в истории русской промышленности и культуры («Захаровичи», «Абрамовичи» и «Тимофеевичи» принадлежали к поповскому согласию, а потомки Елисея Савича – «Викуловичи» – к беспоповскому поморскому).

Елисей Савич Морозов (1798—1868), старший сын основателя династии и основатель линии «Викуловичей», потомственный почетный гражданин, богородский 1-й гильдии купец, около 1837 года отделился от отца и открыл собственную небольшую красильную фабрику рядом с отцовской в местечке Никольском. Благодаря умелому руководству и усовершенствованию окраски ситца добился хороших успехов. В 1847 году открыл ткацкую фабрику, продукция которой была в 1867 году награждена медалью на Парижской выставке. Вместе с тем Е. С. Морозов положил начало ценнейшим морозовским коллекциям икон и книг. Около 1841 года он устроил в своем доме на Гороховом поле в Москве поморскую моленную, в которую по воскресным и праздничным дням собиралось до 50 человек. Морозовская моленная была украшена «весьма богатыми иконами». В собрании Морозова были иконы XV—XVI веков новгородской школы, иконы строгановских мастеров XVII века, «Деисус» работы Прокопия Чирина, икона «Умиление», которую специалисты приписывали кисти Андрея Рублева. Иконостас «по богатству окладов на иконах и древности живописи» оценивался современниками в 10 тысяч рублей серебром.

Продолжателем семейных традиций стал сын Е. С. Морозова Викул Елисеевич (1829—1894). На свою фабрику во избежание беспорядков он старался принимать только рабочих-старообрядцев. Для рабочих строились казармы с бесплатным проживанием, освещением, отоплением и водоснабжением. При фабриках имелись фермы по 25—30 коров в каждой, собственные бойни, мельницы, хлебопекарни. На средства В. Е. Морозова и его сыновей в Никольском были построены: образцовая больница, две фабричные школы и богадельня. С помощью английских специалистов, работавших на морозовских мануфактурах, в 1910 и 1914 годах были сооружены два футбольных стадиона, считавшихся в те годы лучшими в России. В деревне Ионово благодаря влиянию Викулы Морозова была открыта в 1880 году единственная в России легальная старообрядческая школа. В 1882 году он основал паевое Товарищество мануфактур Викула Морозова с сыновьями в местечке Никольском. Первоначальный основной капитал составил 7 миллионов 400 тысяч рублей. В начале XX века в составе предприятия были ткацкая и красильно-апретурная фабрики в Никольском (10 тысяч рабочих) и бумагопрядильная фабрика при селе Саввино (2 тысячи рабочих). На 1914 год основной капитал Товарищества составлял 10 миллионов рублей. При этом на протяжении всей своей жизни В. Е. Морозов значительные суммы выделял на дела благотворительности. Так, на постройку городской психиатрической больницы на Канатчиковой даче (Алексеевской) он пожертвовал 60 тысяч рублей, на устройство дешевых столовых и чайных и на улучшение «продовольствия бедного класса населения» – 3 тысячи рублей. Наследники из завещанных B. E. Морозовым денег внесли 3500 рублей на постройку здания богадельни при попечительстве Яузского участка. Но главным делом потомков Bикулы Морозова было строительство в Москве детской больницы, открытой в апреле 1902 года (архитектор И. А. Иванов-Шиц) и более известной в народе как «Морозовская». Ныне она носит имя Морозовых официально.

Старший сын В. Е. Морозова Алексей Викулович (1857—1934), хотя и занимал должность директора Товарищества, не захотел посвятить себя руководству фирмой. Он был страстным коллекционером, унаследовав от своего деда любовь к памятникам старины. Дедовское собрание икон он дополнил новыми приобретениями. К 1917 году оно насчитывало 219 единиц (при этом 74 иконы были переданы в 1908 году в новый поморский храм Воскресения и Покрова в Токмаковом переулке). А. В. Морозов составил также ценнейшие коллекции фарфора, миниатюр, гравюр, лубка, стекла, хрусталя, серебра, табакерок, деревянных резных игрушек, тканей и вышивок. Наиболее полными и ценными были собрания фарфора (2459 предметов) и гравированных и литографированных портретов (около 10 тысяч листов). Владелец бесценных коллекций сам подготовил и опубликовал описания части своего собрания. К сожалению, после революции 1917 года морозовское собрание было разрознено и разошлось по фондам различных московских музеев.

Основатель династии «Захаровичей», или «богородских» Морозовых Захар Савич (1802—1857) получил от отца капитал и красильное отделение Никольской мануфактуры в Богородске. В 1842 году приобрел у помещика Жеребцова сельцо Глухово в Богородском уезде и перенес туда свое предприятие. В 1844 году открыл первое среди морозовских предприятий – Богородско-Глуховскую механическую бумагопрядильную фабрику. На ней был занято 450 рабочих. После его смерти предприятие было преобразовано в Товарищество Богородско-Глуховской мануфактуры. Оно стало первым торгово-промышленным товариществом в Центральном районе России. К этому времени в него уже входили отстроенные и пущенные в ход прядильная, ткацкая, красильная, белильная, красильно-отделочная фабрики и два корпуса ручного ткачества. В 1884 году на мануфактуре работало уже 8,5 тысяч человек при обороте капитала в 5,5 миллионов рублей. В 1830-е годы Морозовы создают в Глухове крупное ниточное производство, переводят туда две фабрики из соседнего села Кузнецы. Это предприятие стало крупнейшим в Московской губернии и во всей Центрально-промышленной области России. В 1907—1908 годах строится Новоткацкая фабрика Глуховской мануфактуры, ставшая одной из лучших в мире. Помимо рабочих, занятых на производствах, на Морозовых трудилось 1300 ткачей-кустарей. Морозовы владели 10 тысячами десятин земли, где на 8 торфяных болотах работало ежегодно 20 тысяч человек. Компания Глуховской мануфактуры имела свою торговлю в Санкт-Петербурге, Москве, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону, Екатеринбурге.

К линии Захаровичей принадлежал видный старообрядческий деятель и благотворитель Арсений Иванович Морозов (1850—1932). При нем фамильное дело достигло наивысшего расцвета. На основанной его дедом Богородско-Глуховской мануфактуре трудилось уже до 10 000 рабочих. Как глава правления Арсений Иванович сделал многое для поддержания социального мира в Глухове, строил много школ, больниц, домов призрения, помогал рабочим ссудами для строительства. Образование Арсений Морозов получил сначала в России (старейшее Коммерческое училище), а затем в Англии – несколько лет жил в Манчестере. Прекрасно знал английский язык, владел немецким и немного французским. Сотрудничал в московском старообрядческом журнале «Церковь», где постоянно публиковал полемические материалы в защиту старой веры и освещал дела Богородской старообрядческой общины, почетным председателем которой был, иногда помещал свою переписку с официальными лицами (вплоть до министров и самого премьер-министра П. А. Столыпина) по вопросам, затрагивающим интересы старообрядцев. Был прирожденным математиком, в уме свободно манипулировал огромными цифрами, вплоть до семизначных. Прекрасно играл в шахматы. Был знатоком живописи, имел множество картин: полотна И. К. Айвазовского, И. И. Левитана, Переплетчикова, Жуковского, Ф. С. Рокотова; ему принадлежали две скульптуры – бюст Екатерины II работы Ф. И. Шубина и римская скульптура Колумба, стоившая огромных денег. Сейчас бывшая коллекция А. И. Морозова находится в запасниках краеведческого музея Ногинска. Для строительства своего дома, дома сыновей, а также одной из фабрик Морозов пригласил в Богородск модного тогда архитектора А. В. Кузнецова. В городе работал также и еще один известный архитектор – И. Е. Бондаренко. Благодаря Морозовым Богородск (Ногинск) стал городом русского модерна. В Богородске строились мужские и женские училища. В Глухове благодаря стараниям Арсения Морозова к началу Первой мировой войны сформировался уникальный социально-бытовой комплекс, включавший жилые дома, больничный городок, школы и училища, церкви, клуб приказчиков, библиотеку, фабричные лавки и магазины, а также огородные плантации для выращивания различных овощей. Жилые дома, построенные Морозовым для рабочих и служащих Глуховской мануфактуры, до сих пор используются по назначению. Для рабочих были построены 4-этажные казармы Т-образной формы с вентиляцией, канализацией, воздушным отоплением. Служащие жили в двухэтажных деревянных домах. Существовала и привилегированная улица, где жили иностранные специалисты и отечественные инженеры. Практически во всех домах, включая деревянные, была канализация. Для детей рабочих была открыта фабрично-заводская школа.

А. И. Морозов был известен и как храмоздатель. После выхода царского манифеста от 17 апреля 1905 года о свободе вероисповедания в одном лишь Богородске и его предместьях было построено 4 старообрядческих храма, а в Богородском уезде – около 15. В 1911—1912 годах в Богородске его усердием был построен городской старообрядческий храм во имя пророка Захарии и великомученицы Евдокии (тезоименитые святые его деда и бабки) по типу древней церкви Евфросиньи Полоцкой в Полоцке (архитектор И. Е. Бондаренко), а при храме во имя святителя Николы, что при мануфактуре, создан знаменитый в 1908—1911 годах на всю Россию Морозовский хор. Арсений Иванович был большим любителем и знатоком древнего церковного пения. Еще в молодые годы (1885) он опубликовал литографированный «Полный круг древнего знаменного пения» в шести томах. Созданный Морозовым хор устраивал концерты духовной музыки в залах Москвы и Петербурга. Несомненным показателем успеха Морозовского хора были выпущенные тогда грампластинки типа «Гранд» и «Гигант» (частично сохранившиеся).

Из линии «Тимофеевичей» наиболее известен Сава Тимофеевич Морозов (1862—1905), знаменитый предприниматель и меценат. Высшее образование получил в Московском университете на отделении естественных наук физико-математического факультета. Помимо естественных наук, увлеченно занимался философией и политэкономией, посещал лекции В. О. Ключевского. По окончании университета уехал в Англию, где занимался химией в Кембриджском университете и одновременно на практике знакомился с особенностями текстильного производства крупнейших фабрик Манчестера и Ливерпуля.

По возвращении в Россию Сава Морозов стал техническим директором правления Никольской мануфактуры. Морозовские предприятия считались образцовыми. Много средств отводилось им на улучшение социально-бытовых и производственных условий рабочих. При строительстве новой фабрики возводились цеха улучшенной планировки, строились новые казармы и больница, техническое устройство которой свидетельствовало о санитарном обслуживании на европейском уровне. Для престарелых рабочих была открыта богадельня. Заботился Сава Морозов и о досуге рабочих – в Никольском на средства фабрикантов был устроен парк для народных гуляний, организовались библиотеки, было заложено здание каменного театра (достроено уже после его гибели). Сава Тимофеевич говорил, что «богато наделенной русской земле и щедро одаренному русскому народу не пристало быть данниками чужой казны и чужого народа» и что «Россия, благодаря своим естественным богатствам, благодаря исключительной сметливости своего населения, благодаря редкой выносливости своего рабочего, может и должна быть одной из первых по промышленности стран Европы».

Сава Тимофеевич занимался и общественной деятельностью. В 1892 году он стал членом Московского отделения Совета торговли и мануфактур; годом раньше был избран выборным Московского биржевого общества и оставался им до конца своей жизни. В декабре 1893 года «по засвидетельствованию г. министра финансов о полезной деятельности на поприще отечественной промышленности» Сава Тимофеевич был «всемилостивейше пожалован званием мануфактур-советника» и тем самым приобрел право на общий гражданский титул «ваше высокоблагородие». Был награжден высокими орденами Российской империи. Всероссийскую славу и уважение снискал Сава Тимофеевич на посту председателя Нижегородского ярмарочного комитета, который возглавлял 7 лет (1890—1897). В 1897—1900 годах был гласным Московской городской думы.

Большую роль С. Т. Морозов сыграл в становлении Художественно-общедоступного театра (МХТ, ныне МХАТ). В 1898 году он стал одним из директоров и пайщиков ХОТ. Много вкуса и понимания в области литературы и актерского творчества было обнаружено Морозовым во время худсоветов. Им был сделан самый крупный вклад в собранный для существования театра капитал – 10 тысяч руб. На деньги Савы Морозова для театра было приобретено и перестроено архитектором Ф. О. Шехтелем здание в Камергерском переулке. Театр был отстроен в течение нескольких месяцев, причем в архитектуре и планировке сказалось новаторство, предложенное Морозовым. При строительстве он руководствовался девизом: «Все для искусства и актера, тогда и зрителю будет хорошо в театре». Театр был оборудован очень дорогой вращающейся сценой, оснащенной уникальным механизмом, выписанным из Англии. Особое внимание уделялось удобствам актеров: гримерные были оборудованы в соответствии с привычками каждого актера. Предназначенная для зрителей часть здания была отделана с максимальной простотой, чтобы ничто не отвлекало внимания во время спектакля. Освещение театра было устроено по последним усовершенствованиям того времени. Сам Морозов был заведующим электрической частью. Во время строительства Сава Тимофеевич жил в домике рядом со стройплощадкой и с увлечением работал, причем и в качестве маляра и штукатура. Здание театра было открыто в 1902 году. Общие расходы Морозова на театр составили около 500 тысяч рублей (в то время хороший каменный особняк в центре Москвы можно было приобрести за 10 тысяч рублей). «Этому замечательному человеку суждено было сыграть в нашем театре важную и прекрасную роль мецената, умеющего не только приносить материальные жертвы искусству, но и служить ему со всей преданностью, без самолюбия, без ложной амбиции, личной выгоды», – так отозвался о Саве Морозове К. С. Станиславский.

Брат Савы Тимофеевича Сергей (1860—1944) пригласил в 1892 году в родительский дом, где жил и сам, художника И. И. Левитана, которому в то время негде было жить. Художника поселили во флигеле, где для него была оборудована и мастерская. Левитан жил там до самой своей смерти в 1900 году Сергей Тимофеевич старался создать художнику все условия для работы: снабжал холстами, красками, подрамниками. После кончины художника его похоронили как близкого человека. В 1885 году Московское губернское земство открыло Торгово-промышленный музей кустарных изделий. Была создана кустарная комиссия, в которую вошел Сергей Морозов. Он разработал основы преобразования деятельности музея. В 1890 году С. Т. Морозов становится заведующим Кустарным музеем, в 1903 году строит на свои средства новое здание (в Леонтьевском переулке, проект архитектора С. Соловьева) и переводит туда музей, а в 1911 году к зданию пристраивается зал для размещения магазина, где продавались изделия народных умельцев. Вестибюль здания украсил камин работы М. А. Врубеля. В должности заведующего Морозов оставался до 1897 года, после чего был избран почетным попечителем музея и продолжал руководить им. К работе в Кустарном музее Морозов привлекает В. М. и А. М. Васнецовых, М. Якунчикову, В. Д. Поленова и других. Для оформления нового здания музея Морозов приглашает К. А. Коровина (также, кстати сказать, выходца из состоятельной купеческой старообрядческой семьи). На личные средства С. Т. Морозова были устроены первые земские учебные мастерские: корзиночная в Голицыно, игрушечная в Сергиевом Посаде. Для этих и других мастерских Морозов построил здания. Он также участвовал в поддержке кооперации в промыслах и создании производственных артелей кустарей. Организовал фонд кредитования кооперативного движения, передав земству для этой цели 100 тысяч рублей (фонд получил имя С. Т. Морозова). В числе первых артелей была Хотьковская артель резчиков. В конце XIX – начале XX века по примеру московского музея были организованы кустарные музеи в Вятской, Костромской, Нижегородской, Вологодской, Пермской губерниях. Вместе с И. В. Цветаевым, профессором университета, С. Т. Морозов был учредителем Музея изящных искусств на Волхонке (ныне – Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина), впоследствии подарил музею свою небольшую коллекцию полотен западноевропейских и русских художников. Материальной поддержкой Морозова пользовалось Строгановское училище, членом совета которого он был. Оказывал материальную помощь художникам Поленову и Серову; построил народный дом имени Поленова на Пресне.

Не меньшей известностью, чем Морозовы, пользовался род купцов и предпринимателей Рябушинских, принадлежавших к поповскому белокриницкому согласию. Основателем династии стал Михаил Яковлевич Стекольщиков (1786—1858), выходец из деревни Ребушки, что неподалеку от города Боровска Калужской губернии. Перебравшись в Москву, он получил новую фамилию по названию родной деревни, около 1802 года записался в московское купечество и в 1818—1820 годах принял старую веру. Его сыновья Павел (1820—1899) и Василий (1826—1885) в 1820—1830-е годы начинали с мелкой торговли, затем открыли небольшую текстильную фабрику в Москве, а затем еще несколько фабрик в Калужской губернии. В 1840-е годы уже считались «миллионщиками». В 1867 году братья учредили торговый дом «П. и В. Братья Рябушинские». В 1869 году приобрели бумагопрядильную фабрику близ Вышнего Волочка, в 1874 году выстроили при ней ткацкую фабрику, в 1875 году также красильную и аппретурную фабрики. После смерти Василия Павел Михайлович реорганизовал в 1887 году торговый дом в «Товарищество мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями» с основным капиталом в два миллиона рублей. В семье Павла Михайловича было 13 детей – восемь братьев и пять сестер.

Сыновья П. М. Рябушинского (все они получили хорошее образование) после смерти отца расширили дело и приобрели предприятия стекольной, бумажной и полиграфической промышленности, а во время Первой мировой войны также лесопромышленные и металлообрабатывающие предприятия. В 1902 году был основан «Банкирский дом братьев Рябушинских», преобразованный в 1912 году в Московский банк.

Среди братьев Рябушинских наиболее видное общественное положение занимал Павел Павлович (1871—1924), промышленник, финансист и политический деятель. Он поддерживал практически всю издательскую деятельность Рогожского кладбища начала века. Был председателем Остоженской старообрядческой общины. Состоял в партиях: октябристов (член ЦК партии), мирного обновления (с 1906 года), прогрессистов (с 1912 года). Был создателем и председателем московского Военно-промышленного комитета (1915), членом Государственного совета от промышленности. После революции 1917 года финансово поддержал Корниловский мятеж. С 1920 года находился в эмиграции во Франции, где и умер.

Степан Павлович (1874—1943) и Михаил Павлович Рябушинские (1880—1960) известны как собиратели произведений искусства. Особенно славилось собрание икон С. П. Рябушинского, занимавшегося также вопросами реставрации икон (его собрание при подготовке своих трудов использовал И. Э. Грабарь). Он собирался открыть в Москве Музей русской иконописи, но начавшаяся Первая мировая война помешала этим планам.

Предприниматель и банкир Владимир Павлович Рябушинский (1873—1955) оставил значительное литературное наследство, отчасти собранное в его книге «Старообрядчество и русское религиозное чувство». Оказавшись в эмиграции, основал в 1927 году парижское общество «Икона», целью которого было распространение знаний о русской иконе как в русском, так и во французском обществе. В. П. Рябушинский возглавлял общество в течение четверти века

Известный меценат, коллекционер, художник-любитель и литератор Николай Павлович Рябушинский (1877—1951) в 1906—1909 годах финансировал издание журнала русских символистов «Золотое руно», выступил также инициатором выставки московских символистов «Голубая роза» (1907). В его собрании находились работы русских и французских художников, в том числе начала XX века, старые европейские мастера, скульптуры О. Родена, иконы и многое другое.

Дмитрий Павлович Рябушинский (1882—1962) был профессором Сорбонны (1930-е годы), членом-корреспондентом французской Академии наук. Основал Аэродинамический институт в подмосковном имении Рябушинских Кучино (позднее влился в ЦАГИ).

Самый младший брат, Федор Павлович Рябушинский (1885—1910), умер молодым, успев, однако, стать известным организацией и финансированием экспедиции на Камчатку (на это дело он пожертвовал 200 000 рублей). Все братья Рябушинские после Октябрьской революции 1917 года эмигрировали. В заграничных банках у них сохранялся капитал (около 500 тысяч фунтов стерлингов), что позволило им продолжить дела. Однако в конце 1930-х годов большинство их предприятий разорилось вследствие Великой депрессии.

На вторую половину XIX века приходится деятельность талантливого самородка, яркого публициста, общественного деятеля, крупного предпринимателя и видного деятеля старообрядчества поморского согласия Василия Александровича Кокорева (1817—1889). Он родился в Вологде в семье купца средней руки из Солигалича (Костромской губернии). Научившись грамоте у старообрядческих начетчиков, всю жизнь занимался самообразованием. Помогая отцу, который был сидельцем в питейных домах, приобрел опытность по винному делу и занялся винными откупами. В конце 1840-х годов перебрался в Петербург и сблизился с министром финансов М. П. Вронченко, которому предложил реформировать откупную систему, переведя ее на комиссионерскую основу. Предложения его были одобрены, и вскоре Кокорев стал, по словам С. И. Мамонтова, «откупщицким царем». К началу 1860-х годов состояние его доходило до 7 миллионов рублей. Накопленные благодаря откупам капиталы Кокорев заставил «работать» в целом ряде других отраслей экономики: принимал активное участие в строительстве Московско-Курской железной дороги, по его инициативе была построена Уральская горнозаводская железная дорога, создано телеграфное агентство.

Кокорев был одним из пионеров освоения нефтяной промышленности, которая по тем временам была делом новым и рискованным. В 1859 году по проекту Либиха он построил в Сураханах под Баку первый в России керосиновый завод и пригласил для работ Д. И. Менделеева. Организовал также «Закаспийское торговое товарищество», а затем «Бакинское нефтяное общество». В Персии с 1850 года работал созданный Кокоревым Московский торговый дом, получивший право приобретать казенное железо и медь с уральских заводов по себестоимости.

Когда состояние его пошатнулось, Кокорев основал в 1870 году Волжско-Камский банк, который занимался финансированием нефтяной, мукомольной промышленности, страховых и транспортных компаний. Главная контора банка располагалась в Петербурге, 20 филиалов банк имел по всей стране. К созданию банка Кокорев привлек многих отечественных предпринимателей: А. А. и Т. С. Морозовых, Г. И. Хлудова, К. Т. Солдатенкова, С. И. Четверикова, Х. Л. Нобеля. До 1917 года Волжско-Камский банк оставался крупнейшим по размерам капитала банком в Российской империи. Часть своих капиталов Кокорев вкладывал в гостиничный бизнес – в Москве на Софийской набережной была построена крупная трехэтажная гостиница («Кокоревское подворье») с великолепным видом на Кремль и комфортабельными номерами.

Вместе с тем В. А. Кокорев был известным общественным деятелем: в 1858—1859 годах был товарищем (заместителем) московского городского головы Е. Ф. Гучкова, в 1866—1869 годах состоял гласным Московской городской думы, а в 1870—1873 годах – кандидатом в выборные Московского Биржевого комитета. В 1882 году Кокорев выступил инициатором создания в Москве нового вида транспорта – конно-железных дорог («конки»), просуществовавших до начала 1910-х годов, т. е. до появления трамвая.

В. А. Кокорев одним из первых в России публично выступал за отмену крепостного права. В середине 1850-х годов сошелся со славянофилами. На «политических обедах», которые проходили в его доме, бывали И. К. Бабст, А. И. Кошелев, братья И. С. и К. С. Аксаковы, Н. Ф. Павлов, А. А. Фет, Л. Н. Толстой. Кокорев выступал и как незаурядный публицист, оказывал материальную поддержку таким изданиям, как «Русская беседа» и «Русский вестник». В своем произведении «Экономические провалы по воспоминаниям с 1837 года» он писал: «Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами отечества и засорять насильными пересадками на родную почву; пора, давно пора возвратиться домой, и познать в своих людях свою силу». В произведении «Миллиард в тумане» (1859) Кокорев приветствовал грядущее освобождение крестьян, призывая поддержать его всем сословиям России, а купечеству организовать специальный банк для выкупных операций.

Подобно другим крупным представителям старообрядческого купечества, Кокорев занимался и благотворительностью, особенно в сфере просвещения и искусства. В Макарьеве (Костромская губерния) он построил училище для мещанских и крестьянских детей. В 1884 году недалеко от Вышнего Волочка (Тверская губерния), в живописном местечке на берегу озера Мстино на его средства была построена «Академическая дача» – целый комплекс построек, предназначенных для проживания и творчества «недостаточных студентов» Академии художеств. Кокорев неоднократно оказывал материальную помощь ряду талантливых русских художников в России и за границей. Его считают одним из создателей так называемого русского стиля в искусстве. В этом стиле построена его загородная усадьба, отделан дом в Москве. Кокорев с увлечением собирал предметы быта, народного искусства. С середины 1850-х годов собирал также картины русских и иностранных художников, построив в 1861 году для своего собрания специальное здание. Художественная галерея Кокорева стала первым в Москве общедоступным художественным музеем. Здесь было представлено более 500 картин, включая произведения Д. Г. Левицкого, В. Л. Боровиковского, А. А. Иванова, А. М. Матвеева, О. А. Кипренского. Впоследствии коллекция была распродана с аукциона: одна часть русского собрания была приобретена П. М. Третьяковым и составила значительный вклад в будущую Третьяковскую галерею, другая – императором Александром III и произведения ее легли в основу коллекции Русского музея. Картины западноевропейских художников оказались в коллекции Д. П. Боткина.

Благодаря стараниям наследников В. А. Кокорева в Санкт-Петербурге был построен великолепный храм Знамения на Тверской улице (1907), немало средств жертвовали они на постройку других старообрядческих храмов, на содержание старейших общин России – Преображенской в Москве и Гребенщиковской в Риге.

Известным ценителем и собирателем старопечатных книг и рукописей был владелец Егорьевской мануфактуры Алексей Иванович Хлудов (1818—1882). В его книжном собрании насчитывалось до 360 рукописей, часть из которых написана на пергаменте, самые ранние датировались XIII—XIV веками. Собрание книг церковной печати насчитывало 575 единиц. Среди редчайших образцов коллекции – «Творения Иоанна Дамаскина» в переводе князя А. Курбского с собственноручными его заметками, Псалтырь 1212 года, Евангелие 1323 года. Однако самой настоящей жемчужиной хлудовского собрания является известная византологам всего мира «Хлудовская Псалтырь», греческий памятник X—XI веков. Доступ к книгам и рукописям этого собрания получали все желающие. Еще при жизни Алексей Иванович жертвовал отдельные рукописи музеям. Согласно завещанию, вся коллекция книг, икон и рукописей перешла в Никольский единоверческий монастырь в Москве. В 1917 году, когда монастырь был закрыт, часть хлудовского собрания перешла в Государственный Исторический музей. В 1939 году туда же поступила оставшаяся часть коллекции.

Владельцем уникального собрания старообрядческих рукописей и старопечатных книг был известный старообрядческий деятель, купец первой гильдии, почетный гражданин Иван Никитич Царский (1789—1853). Выдающийся русский историк М. П. Погодин писал об И. Н. Царском, что тот «во всю свою жизнь уделял часть своих избытков не на мраморные стены, не на бархатные подушки, не на золотые карнизы, не на лихих рысаков, и златокованую сбрую, но на собирание и сохранение драгоценных отечественных памятников во славу Отечества». Многочисленные древнерусские жития святых, собранные И. Н. Царским, послужили основным материалом для соответствующих работ А. Н. Муравьева и В. О. Ключевского. Замечательно также было роскошное издание «Выходы царей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и Федора Алексеевича» (Москва, 1844). В храм Покрова на Рогожском кладбище он пожертвовал печатное Евангелие 1634 года, в котором буквицы и изображения евангелистов украшены золотом и красками. По завещанию И. Н. Царского 240 юридических актов было передано в дар Обществу истории и древностей российских и 100 актов – Археографической комиссии. После смерти собирателя его коллекция старопечатных книг была приобретена В. П. Орловым-Давыдовым, а в 1917 году все его богатейшее собрание воссоединилось в Историческом музее, где находится и по сию пору.

Не менее уникальным было собрание старинных рукописей и икон Егора Егоровича Егорова (1863—1917), видного деятеля федосеевской общины Преображенского кладбища, купца 2-й гильдии. Унаследовав семейное дело после смерти отца в 1887 году, Е. Е. Егоров спустя год с небольшим продает его и сосредоточивается на собирательстве. Первооснову его коллекции составили книги и иконы родовой моленной в Салтыковом переулке, затем она пополнялась через антикварный рынок, экспедиционные поездки по Поволжью и т. д. Собрание книг и журналов гражданской печати насчитывало около 30 000 томов, рукописей – почти 2200, старопечатных книг – более 800, икон XV—XVI веков – не менее 1200, не считая мелкой пластики и лицевого шитья. Особой ценностью отличалось собрание древнерусских лицевых рукописей. Егоров знал несколько иностранных языков, самостоятельно изучил палеографию и другие исторические дисциплины, которыми владел профессионально. Собрание Егорова, ставшее легендарным еще при его жизни, было малодоступным для посторонних (исключение он делал для немногих ученых – С. А. Белокурова, В. Г. Дружинина, Г. П. Георгиевского, Н. П. Лихачева). В собрании находились оба подлинных экземпляра «Поморских ответов»: один – с автографами выговских отцов, другой – предназначавшийся для императора. По этим экземплярам (без указания имени их владельца) «Поморские ответы» издавались в 1910 и 1911 годах. В последние годы жизни Егоров обсуждал с советом Преображенской общины возможность переноса коллекции в здание федосеевской больницы, однако не был удовлетворен предлагавшимися условиями хранения. Переговоры были отложены «до весны», но 15 декабря 1917 года он был убит в своем доме с целью ограбления. Ныне книжная и рукописная части его коллекции хранятся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, часть икон – в Историческом музее и Третьяковской галерее (основное здание и коллекция П. Д. Корина).

Видным библиофилом, ценителем и собирателем русского искусства был старообрядец поморского согласия Максим Екимович Синицын (1864—1934). Он родился в городе Режице (ныне – Резекне, Латвия), в семье печника. В 14 лет начал осваивать ремесло каменщика, к 30 годам стал крупным строительным подрядчиком. В Москве он построил здание Почтамта на Мясницкой улице, в Петербурге – дом Купеческого банка на Невском и музей Министерства путей сообщения на Садовой, 50 (ныне – Музей железнодорожного транспорта). С 1890 года Синицын стал собирать книги, иконы, предметы старины. Древние иконы новгородского письма украшали иконостас его домашней моленной на Вокзальной улице. По его заказу ученик Репина, художник К. А. Вещилов написал картину «Протопоп Аввакум». В 1915 году издал свой обширный труд на 655 страницах «В защиту старой веры. Старообрядческий вопрос в освещении периодической печати 1905—1910 гг.».

Но старообрядческие купцы и промышленники занимались не только собиранием старинных книг и рукописей, но и изданием новых. Представитель московского купеческого рода старообрядцев белокриницкого согласия Солдатенковых, коммерции советник Кузьма Терентьевич Солдатенков (1818—1901) был владельцем 16 лавок в Москве, торговавших бумажной пряжей. Он был знаменит как книгоиздатель, коллекционер икон и новой русской живописи, хранившихся в его доме на Мясницкой, 37. В этом доме была домовая моленная, в которой хозяин исполнял обязанности уставщика. После его смерти наследникам осталось 8 миллионов рублей. Библиотека, которую он собирал с 1840-х годов и которая насчитывала 8 тысяч книг и 15 тысяч журналов, а также собрание картин (230 полотен русских и иностранных художников) были завещаны Румянцевскому музею (ныне в Третьяковской галерее, Русском музее и ряде других музеев). Немалая сумма была отдана на строительство крупнейшей в Москве Солдатенковской (ныне Боткинской) больницы. Очень велики были средства, исправно выделявшиеся Солдатенковым на нужды старообрядчества.

В начале 1850-х годов познакомился с Т. Н. Грановским и сблизился с членами его кружка, что во многом определило характер его деятельности. По инициативе Н. Х. Кетчера, совместно с Н. М. Щепкиным (сыном знаменитого актера) Солдатенков организовал издательство (1856) и открыл книжный магазин (1857). Их первой книгой стали стихотворения А. В. Кольцова. Затем были изданы сочинения В. Г. Белинского, Н. А. Некрасова, сказки А. Н. Афанасьева и других. В 1862 году компания распалась, и К. Т. Солдатенков продолжил выпуск книг самостоятельно. Среди продукции его фирмы – первое издание «Отцов и детей» И. С. Тургенева, стихотворения А. А. Фета, С. Я. Надсона, сочинения Ф. М. Решетникова, А. И. Левитова, Н. Г. Чернышевского, труды Грановского, И. Е. Забелина, В. О. Ключевского, переводные произведения по истории искусства, экономике, классика мировой литературы («Илиада» Гомера, «Гулистан» Саади, «Драматические сочинения» Шекспира в 9 томах и другие). Во всех издательских предприятиях Солдатенкова доход практически не интересовал. Он был издателем-меценатом, щедро раздававшим гонорары авторам и пускавшим доходы на различные благотворительные цели. Издательство Солдатенкова прекратило деятельность с его смертью.

Более известно имя другого выходца из старообрядческого купечества – мецената, собирателя произведений отечественного изобразительного искусства, основателя общедоступной частной художественной галереи Павла Михайловича Третьякова (1832—1898). Обладая не самым крупным в Москве состоянием, Павел Михайлович пользовался в купеческой среде большим авторитетом и многократно выполнял общественные обязанности, занимал различные выборные должности. На его попечении лежала забота об Арнольдовском училище для глухонемых детей.

Как собиратель П. М. Третьяков начал с приобретения художественных изданий и гравюр на знаменитых «развалах» у Сухаревой башни. Не удовлетворяясь обладанием частной коллекцией, он хотел создать национальную художественную галерею. Программа создания национальной галереи была сформулирована Третьяковым в завещательном письме в 1860 года. Согласно этому документу, он завещал свой основной капитал на устройство «художественного музеума». Поставленной однажды цели Третьяков остался верен всю жизнь.

В собрание П. М. Третьякова поступали в первую очередь произведения его современников. Свои приобретения он делал на выставках и непосредственно в мастерских художников и этим создал новый тип коллекционера, дававшего важную материальную поддержку современным художникам. Его личные художественные вкусы оказали немалое воздействие на русскую художественную школу. Позднее Павел Михайлович стал приобретать картины русских мастеров XVIII – первой половины XIX вв. и памятники древнерусской иконописи. В 1892 году скончался младший брат Третьякова, Сергей Михайлович. Он тоже был известным коллекционером – собирал произведения западноевропейской живописи. В своем завещании С. М. Третьяков передавал все права на коллекции брату. Так в Третьяковской галерее появилось два зала западной школы.

По значимости своего собрания галерея братьев Третьяковых оказалась в одном ряду с крупнейшими музеями России того времени, став одной из главных достопримечательностей Москвы. Побывать в ней считали своим долгом не только русские люди, но и многие иностранцы, от государей и принцев до простых путешественников, разносивших славу об этом замечательном музее по всей Европе. В августе 1892 года Павел Михайлович передал свою художественную галерею в дар Москве. Подобных пожертвований во всемирной истории найдется немного. В собрании к этому времени насчитывалось 1287 живописных и 518 графических произведений русской школы, 75 картин и 8 рисунков европейской школы, 15 скульптур и коллекция икон.

15 августа 1893 года состоялось официальное открытие музея под названием «Московская городская галерея Павла и Сергея Михайловичей Третьяковых». Передав галерею родному городу, сделав ее достоянием всей России, Павел Михайлович по-прежнему продолжал пополнять ее собрание. Ежегодно он дарил галерее десятки картин, рисунков, этюдов.

Но не только этот бесценный вклад внес в русскую культуру П. М. Третьяков. Он постоянно помогал русским художникам и деятелям науки. Так, при его финансовой помощи была организована и состоялась экспедиция Н. Н. Миклухо-Маклая к папуасам и сделаны научные открытия, получившие всемирное признание.

Невозможно здесь перечислить и описать заслуги всех старообрядческих купцов, предпринимателей и меценатов, потрудившихся на благо российской экономики и культуры. Это Рахмановы и Пимоновы, Шибаевы и Бахрушины, Егоровы и Алексеевы, Бугровы и Трындины, Зимины и Шелапутины… Мы рассмотрели лишь наиболее известных и крупных предпринимателей и меценатов, живших, в основном, в Москве или Петербурге (хотя, конечно, список этот очень далек от полноты), а ведь сколько еще им подобных развивало свою деятельность в русской провинции – в Центральной и Южной России, на Волге и на Урале, в Прибалтике и в Сибири, на Севере и в Закавказье! Не только «малая», но и «большая» русская культура находится перед ними в неоплатном долгу.

Глава четвертая. Тема церковного раскола и старообрядчества

в русской культуре

4.1. Старообрядчество и русская культура

Итак, на протяжении трех с половиной веков староверие сумело доказать не только свою жизнеспособность, но и способность к творческому развитию всего того лучшего, что было заложено в старой, дониконовской и допетровской Руси. Несмотря на то, что со времени никоновских и петровских реформ русское общество оказалось расколотым как в религиозном, так и в культурном отношении, две культуры, развивавшиеся параллельно и редко соприкасавшиеся, все же не были абсолютно замкнуты в себе и порою оказывали друг на друга определенное влияние. При этом влияние старообрядчества на русскую культуру XIX – начала XX века до выхода Указа о веротерпимости 1905 года хотя и было существенным, но носило подспудный характер.

Староверы всегда представляли собой мощную силу, с которой власти не могли не считаться. Немецкий путешественник барон Август Гакстхаузен, посетивший Россию в середине XIX века, писал: «Староверы имеют большое нравственное влияние на Россию и на правительство. При каждом новом законе, в вопросах церкви, внутренней политики, при предположениях каких-либо улучшений или изменений, – всегда ставится втайне вопрос: что скажут на это староверы?»[149] Но, прежде всего, необычайно велик был нравственный авторитет староверов среди широких масс простого русского народа. Рукопись знаменитого оптинского старца Амвросия (Гренкова), относящаяся к 1850-м годам, красноречиво свидетельствует об истинном масштабе влияния старообрядчества на духовную жизнь простого народа. Резко выступая против отмены правительственных репрессий и предоставления староверам свободы вероисповедания, Амвросий пишет, что в условиях свободы «число их (староверов. – К. К.) в один год удвоится, а в несколько лет умножится так, что из простого православного народа мало останется не поврежденных расколом»[150].

Русская культура и история многим обязаны староверам. Особенно велики заслуги старообрядчества перед отечественной наукой, поскольку изучение древностей государства Российского во многом основывалось на старообрядческих собраниях рукописей, икон, старопечатных книг, меднолитой пластики. Старообрядческое собирательство начинается еще в конце XVII века. С одной стороны, оно было вызвано необходимостью спасать от поругания и уничтожения древние святыни (иконы и книги), а с другой – памятники церковной старины, бережно сохраняемые или копируемые старообрядцами, нередко служили главными аргументами в полемике с представителями господствующей церкви.

В течение XVIII—XIX веков древние святыни сосредоточивались в скитах, общественных и частных моленных, в собраниях старообрядцев: москвичей Ф. А. и А. А. Рахмановых, И. В. Стрелкова, К. Т. Солдатенкова, И. Н. Царского, А. И. Лобкова, С. И. Тихомирова, Г. Г. Молошникова, Т. Ф. Большакова, С. П. Рябушинского, Семена Кузьмина, Ерофея Афанасьева, петербуржцев М. Е. Синицына и Сильвестра Кузьмина, нижегородцев Г. М. Прянишникова и П. А. Овчинникова, серпуховчанки А. В. Мараевой, жителя Судиславля Н. А. Папулина (как уже отмечалось выше, в организованной им моленной находилось крупнейшее собрание икон строгановской школы). С коллекционерами и знатоками древностей из старообрядческой среды водили дружбу крупнейшие ученые XIX – начала XX века – И. М. Снегирев, Ф. И. Буслаев, И. П. Сахаров, Н. П. Лихачев, Д. А. Ровинский, Н. П. Кондаков, В. М. Ундольский, Г. П. Георгиевский, В. Г. Дружинин, А. П. Щапов, П. П. Муратов. Некоторые коллекционеры-старообрядцы сами становились видными исследователями древностей (Е. Е. Егоров, Г. Ф. Большаков, П. А. Овчинников). «Старообрядческие коллекции явились ядром многих музеев древностей, создававшихся по всей России во второй половине XIX – начале XX века: так, основой церковно-археологического музея при Московской духовной академии в Троице-Сергиевой лавре стали конфискованные властью у старообрядцев старопечатные книги и иконы; при создании музея при Киевской духовной академии была куплена коллекция древних икон А. В. Сорокина; конфискованная у купца Н. А. Папулина коллекция икон легла в основу музея при Петербургской духовной академии. До сих пор украшением крупнейших российских научных центров (Государственного исторического музея, Государственной Третьяковской галереи, Российской государственной библиотеки) являются иконы и рукописи из собраний известных старообрядцев-коллекционеров – Г. М. Прянишникова, П. А. Овчинникова, Е. Е. Егорова, Г. Ф. Большакова, К. Т. Солдатенкова и др.»[151]

4.2. Старообрядчество в русской литературе и историко-философской мысли XVIII—XIX веков

На протяжении двух веков старообрядцы не имели возможности рассказать о себе сами на страницах официальных изданий или литературных произведений. Лучшее произведение о расколе XVII века – гениальное «Житие» протопопа Аввакума, которым восхищались величайшие русские писатели XIX—XX веков, – стало достоянием русской образованной публики лишь в 1861 году. Зато достаточно много и охотно писали о расколе и старообрядцах их идейные противники – представители господствующей церкви. Фактически вплоть до середины XIX века образ старообрядчества формировался под влиянием миссионерской полемической литературы («Скрижаль» Епифания Славинецкого, «Жезл правления» Симеона Полоцкого, «Увет духовный» епископа Афанасия Холмогорского (Любимова), «Пращица» митрополита Питирима Нижегородского, «Розыск о брынской вере» митрополита Димитрия Ростовского (Туптало), «Оправдание поливательного крещения» Феофана Прокоповича, «Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках, так называемых старообрядцах» протоиерея Андрея Иоаннова (Журавлева), «Раскол, обличаемый своею историею» А. Н. Муравьева и т.д.). Любимыми темами этого более чем тенденциозного направления были обоснование антигосударственной деятельности старообрядцев, подчеркивание их невежества и безграмотности, акцентирование отрицательных качеств в характере старообрядца. Вместе с тем такие фундаментальные исторические сочинения, как «История российская» В. Н. Татищева и «История государства российского» Н. М. Карамзина были доведены лишь до начала XVII века и не затрагивали тему раскола. Но и эти историки все-таки продолжали смотреть на церковный раскол сквозь миссионерские очки.

В первой половине XIX века к теме старообрядчества начинают проявлять интерес романтики. «Романтизм интересуется отечественной историей, стремится к осознанию своей национальной самобытности. Формируется представление о том, что каждый народ имеет собственную судьбу и характер. Уже нельзя было обойти стороной события середины XVII века, в том числе и раскол. Они обретали для писателя значимость, становились достойными интереса»[152]. Старообрядческая тематика поднималась романтиками в исторических произведениях. Сюда относятся исторические романы И. И. Лажечникова «Последний Новик» (1833) и М. Н. Загоскина «Брынский лес» (1845). Но, к сожалению, и эти авторы не далеко ушли от официальных взглядов на старообрядчество. «Старообрядчество было показано романтиками как олицетворение злой силы, злой стихии, противостоящей какой-либо сильной личности, созидательной государственной воле. Собственно говоря, романтики изображали не старообрядцев, а воплощали в художественном произведении свои представления о старообрядчестве, и эти представления базировались на принципах, сложившихся в богословско-публицистической литературе XVII—XVIII веков»[153].

Утверждению реализма в русской литературе сопутствовало открытие положительных сторон в характере старообрядца, полезных для общества, забывающего свои корни. В этом смысле характерны слова, которые вкладывает в уста своего героя А. С. Грибоедов:

Пускай меня объявят старовером,

Но хуже для меня наш Север во сто крат

С тех пор, как отдал все в обмен на новый лад —

И нравы, и язык, и старину святую,

И величавую одежду на другую

По шутовскому образцу:

Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,

Рассудку вопреки, наперекор стихиям;

Движенья связаны и не краса лицу

Смешные, бритые, седые подбородки:

Как платья, волосы, так и умы коротки[154].

Хотя в данной реплике Чацкого слово «старовер», быть может, и не имеет прямого отношения к старообрядчеству как религиозному течению, но Грибоедову было важно показать протест героя против общества, преклоняющегося перед иностранщиной, общества «Иванов, родства не помнящих».

Не могла пройти мимо старообрядческой темы и «натуральная школа» с ее интересом к народному. В 1842 году В. И. Даль опубликовал «Уральского казака» – одно из первых произведений в жанре физиологического очерка. Характерно, что основное свое внимание писатель сосредоточил на описании быта главного героя – уральского казака-старообрядца Маркиана Проклятова. Стремясь создать конкретный человеческий тип, Даль не отделяет изображение героя от среды его обитания, приводит статистически точные сведения о местности, времени, людях. В 1859 году А. А. Потехин опубликовал в первом номере «Современника» очерк «Река Керженец», в котором выступил с позиций наблюдателя, подробно и детально фиксирующего свои встречи со старообрядцами, без обличения их. С. В. Максимов в серии очерков «Сибирь и каторга» (1871) описывает быт сибирских старообрядцев, стараясь раскрыть их миропонимание, провести параллель между старообрядческим и народным мировосприятием. А. Ф. Писемский в романе «Люди сороковых годов» (1869) осуждал преследования старообрядцев. К старообрядческой тематике обращался и Н. Г. Помяловский в рассказе «Поречане» (1863).

Особое место занимает тема старообрядчества в творчестве русского писателя Николая Семеновича Лескова (1831—1895), знавшего о нем не понаслышке и имевшего личные контакты со старообрядцами Санкт-Петербурга, Пскова и Риги. Старообрядческая тема затрагивалась им как в художественных произведениях («Соборяне», «Овцебык», «Запечатленный ангел»), так и в многочисленных статьях («С людьми древлего благочестия», «О русской иконописи», «Народники и расколоведы на службе» и др.). В 1863 году Н. С. Лесков по поручению министра просвещения посещает Ригу. Как букинист, любитель книжных редкостей и древних икон, Лесков стал первооткрывателем рижской «раскольничьей старины». В результате появилась его книга «О раскольниках г. Риги, преимущественно в отношении к школам», в которой писатель сочувственно и уважительно пишет о своих встречах со старообрядцами и активно содействует легализации Рижского Гребенщиковского старообрядческого училища.

Николай Алексеевич Некрасов, глубоко изучавший жизнь простого русского народа, посвятил старообрядцам немало строк в своих поэмах. Особенно широко известными стали строки из поэмы «Дедушка» (1870), посвященные старообрядцам забайкальского села Тарбагатай:

Горсточку русских сослали

В страшную глушь, за раскол,

Землю да волю им дали;

Год незаметно прошел —

Едут туда комиссары,

Глядь – уж деревня стоит,

Риги, сараи, амбары!

В кузнице молот стучит […]

Вновь через год побывали,

Новое чудо нашли:

Жители хлеб собирали

С прежде бесплодной земли. […]

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

Однако писателем, сделавшим себе имя преимущественно на старообрядческой теме, был Павел Иванович Мельников (1818—1883; литературный псевдоним – Андрей Печерский). В его дилогии «В лесах» (1871—1874) и «На горах» (1875—1881) тема старообрядчества является одной из главных. Мельников служил с 1847 году старшим чиновником особых поручений при нижегородском губернаторе по вопросам раскола, с 1850 года его переводят в Петербург на должность чиновника особых поручений при министре внутренних дел, в 1866 году он был переведен в Москву в распоряжение московского генерал-губернатора. Принимая участие в разорении керженских скитов и занимаясь чисто миссионерской деятельностью, он стал главным авторитетом по старообрядческим делам. Мельников был активнейшим участником преследования старообрядцев, особенно в период николаевской реакции, когда они подверглись жесточайшему гонению. При этом он отличался чрезмерной жестокостью, проводя такие меры, как насильственное отнятие у родителей и обращение детей в официальную церковь. В царствование Александра II Мельников резко изменил свои взгляды и стал защищать необходимость смягчения притеснений. Позже он писал министру внутренних дел: «Главный оплот будущего России все-таки вижу в старообрядцах. А восстановление русского духа, старобытной нашей жизни все-таки произойдет от образованных старообрядцев, которые тогда не раскольники будут».

П. И. Мельников был хорошо знаком со старообрядчеством Поволжья, знал различные его стороны, жизнь, нравы и обычаи старообрядцев и задался целью осмеять и изобразить в карикатурном виде старообрядчество, показать его невежество и дикость, его закоснелость и отсталость. Как пишет историк старообрядчества И. А. Прозоров, «затея была интересная, но… увы, привела к противоположным результатам. Старообрядчество не только не задето тою грязью, которою старается Мельников подчас обросать его, но наоборот еще больше возвеличено и притягивает к себе своею самобытностью, народностью, безыскусственностью и русскостью. Русь кондовая, крепкая и старинная изображена в романах Мельникова-Печерского „В лесах“ и „На горах“. Изображенные в них грозный Потап Максимович, с его необъятной добротой, суровая мать Манефа, гордая Настенька, ищущая Дуня, огненная Фленушка – являются символическими фигурами тех добрых начал, которые заложены в старообрядчестве. В своих романах Мельников изобразил старообрядческую жизнь крайне односторонне, не изобразив ни внутренней сущности, ни духовных устоев, на которых зиждется старообрядчество, ни внутренних запросов и исканий его, но все же эти романы очень ценные, так как они воскрешают перед нами картины жизни старообрядчества первой половины XIX века и дают некоторое понятие о скитской жизни, хотя и весьма неполное…»[155]

Из других сочинений П. И. Мельникова, посвященных старообрядчеству, следует отметить «Очерки поповщины», «Счисление раскольников», «Письма о русском расколе».

Определенный интерес к старообрядчеству пробудили и исторические романы Даниила Лукича Мордовцева (1830—1905). Они пользовались в свое время широкой популярностью и достаточно живо представляли картину состояния старообрядчества в первые годы после раскола. В романе «Великий раскол» (1880) выведены образы грозного патриарха Никона, пламенного протопопа Аввакума, страдалицы боярыни Морозовой, показан собор 1666 года и все те страдания, которые пришлось претерпеть сторонникам старообрядчества. В романе «Соловецкое сидение» (1880) рассказывается об истории иноков Соловецкого монастыря, отказавшихся принять никоновские реформы, и о жестокой расправе над ними. В романе «Идеалисты и реалисты» писатель явно сочувствует борцам против жестокой петровской политики, разоряющей и оскорбляющей народ. Кроме того, Мордовцевым были написаны несколько монографий о старообрядцах: «Последние годы Иргизских раскольничьих общин», «Борьба с расколом в Поволжье», «Движение в расколе».

Вместе с тем во второй половине XIX века стали появляться и более серьезные исследования и труды, посвященные истории раскола русской церкви. Этому не в малой степени способствовало то, что старообрядцы наконец-то обрели голос – начинают выходить первые легальные издания старообрядческих сочинений. До этого о старообрядчестве могли лишь превратно судить на основе миссионерской полемической литературы. Теперь появилась возможность изучать старообрядчество по первоисточникам. Велика в этом деле заслуга петербургского книгопродавца и издателя Д. Е. Кожанчикова (1820 или 1821—1877), в 1860-х годах занявшегося изданием памятников старообрядческой литературы («История Выговской пустыни» Ивана Филиппова, «Житие протопопа Аввакума») и сочинений, относящихся к истории старообрядчества («Описание раскольничьих сочинений» Александра Б.).

Среди авторов, писавших на тему старообрядчества, встречались как яростные его противники, так и ученые, более или менее доброжелательно настроенные к нему. Видное место среди противников старообрядчества занимают Субботин и Нильский. Николай Иванович Субботин (1827—1905) был профессором кафедры истории и обличения старообрядчества при Московской духовной академии. Главную заслугу его составляет издание большого числа первостепенных по своей важности источников по истории старообрядчества и официальной полемики против него (прежде всего, «Материалы для истории раскола за первое время его существования» в 6 томах). Другие его произведения: «Дело патриарха Никона», «Раскол как орудие враждебных России партий», «Деяние Московского собора 1654 г.», «О сущности и значении раскола», «История Белокриницкой иерархии» (в 2 томах), «Переписка раскольничьих деятелей», «Полемика между Механиковым и Швецовым» и многие другие. Однако из статей и исследований Субботина далеко не все имеют научную ценность. Причина этому – резко выраженная полемическая тенденция и обусловленная ею односторонность взгляда. В старообрядчестве он усиленно ищет и находит только ряд отрицательных явлений, только ничтожных, невежественных или нравственно недоброкачественных деятелей, сознательно и упорно пренебрегающих требованиями правды и совести ради мелких личных побуждений. Отсюда и крайняя нетерпимость Субботина к чужим мнениям (академика Е. Е. Голубинского, профессора Н. Ф. Каптерева и др.). Недостатки Субботина отразились в трудах многих других писателей о расколе, считавших себя его учениками и последователями.

Иван Федорович Нильский (1831—1891) возглавлял кафедру русского раскола Санкт-Петербургской духовной академии. Его главный труд (докторская диссертация) «Семейная жизнь в русском расколе» (1869), основанный на изучении богатого рукописного материала и посвященный изложению старообрядческого учения о браке от начала раскола до конца царствования Николая I, занимает одно из видных мест в литературе по старообрядчеству и вызвал в свое время обширные критические статьи и исследования. Ему принадлежит также ряд полемических трудов и статей: «Об антихристе против раскольников», «Взгляд раскольников на некоторые наши обычаи и порядки жизни церковной, государственной, общественной и домашней», «Разбор бесповщинского учения о лицах, имеющих право совершать крещение», «К истории раскола в Остзейском крае» и другие.

Из авторов, хотя и враждебных старообрядчеству, но стремившихся к объективно научному рассмотрению истории раскола русской церкви, следует отметить Николая Федоровича Каптерева (1847—1917), в течение 30 лет занимавшего кафедру всеобщей гражданской истории Московской духовной академии. Каптерев одним из первых сказал в своих сочинениях правду о происхождении старообрядчества и об истинном положении греческой церкви под властью турок, также о происхождении древних русских обрядов. В последнем вопросе он совершенно разошелся с официальными церковными историками и, основываясь на разного рода доказательствах, пришел к заключению, что отстаиваемые старообрядцами «старые обряды» есть истинные древние обряды, принятые в древности не только в русской церкви, но и в греческой. Главные его труды: «Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях» (1884), где описан полный упадок греческой церкви; «Сношения иерусалимского патриарха Досифея с русским правительством» (1891, докторская диссертация); «Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов» (1887), «Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович» (1909—1912, в 2 томах). Все эти работы написаны на основании архивных и рукописных материалов, до тех пор мало, а иногда и совсем не известных. Книга Каптерева «Патриарх Никон», печатавшаяся ранее в виде статей в журнале «Православное Обозрение», из-за новых воззрений, высказанных им на время патриаршества предшественника Никона – патриарха Иосифа, и на действительное происхождение «старообрядческих особенностей», вызвала против ученого нападки со стороны приверженцев синодальных воззрений на историю старообрядчества. Миссионерские противостарообрядческие съезды требовали даже суда над автором. Дальнейшее печатание статей Каптерева о патриархе Никоне, по распоряжению обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, было запрещено, что не помешало большинству ученых признать воззрения автора правильными. Лишь после 1905 года профессор Каптерев смог снова печатать свои труды.

Чрезвычайно ценный материал собран в магистерской диссертации историка литературы А. К. Бороздина (1863—1919) «Протопоп Аввакум. Очерк из истории умственного развития русского общества 17 в.» (1898), хотя труд этот порой страдает односторонностью освещения некоторых фактов.

Среди авторов, достаточно доброжелательно настроенных к старообрядчеству, следует выделить А. П. Щапова, В. В. Андреева, Н. И. Костомарова, В. А. Мякотина, С. П. Мельгунова, А. С. Пругавина и других.

Профессор истории Афанасий Прокопьевич Щапов (1831—1876) был автором нескольких крупных, оригинальных исследований по истории раскола и старообрядчества. К формированию собственной концепции истории России А. П. Щапов шел в процессе изучения старообрядчества. Начиная с магистерской диссертации, эта тема стала лейтмотивом научной работы Щапова. Его первая печатная работа появилась в 1857 г. (сочинение «О причинах происхождения и распространения раскола, известного под именем старообрядчества, во второй половине 17 и первой половине 18 столетия»). Затем последовал ряд статей, тематически связанных со старообрядчеством: «О способах духовного просвещения древней России вне училищ», «Лука Канашевич, епископ Казанский», «Содействие древних монастырей просвещению России», «Арсений Грек при патриархе Никоне». Через год была опубликована монография, обратившая общее внимание на молодого историка, – «Русский раскол старообрядчества» (1859).

Щаповская концепция старообрядчества, изложенная им в работах «Русский раскол старообрядчества» и «Земство и раскол», коренным образом отличалась от официальных схем «обличительной» доктрины, господствовавшей в историографии старообрядчества. Щапов исследовал старообрядчество с просветительских, либеральных позиций, опираясь на философию Гегеля. Историк поставил вопрос о старообрядчестве как способе религиозной и гражданской жизни значительной части народа, не сводя всю проблему только лишь к обрядовым разногласиям, а развертывая широкую картину, объединяющим названием которой стало понятие «дух народа». По мнению Щапова, старообрядчество представляло собой «общинную оппозицию податного земства против всего государственного строя – церковного и гражданского, – отрицание массою народною греко-восточной никонианской церкви и государства, или империи всероссийской, с ее иноземными немецкими чинами и установлениями». Труды Щапова по старообрядчеству были высоко оценены историком С. М. Соловьевым и, безусловно, оказали влияние на подход к истории раскола даже «официальных» историков.

Идеи А. П. Щапова получили дальнейшее развитие и углубление в творчестве историка В. В. Андреева. В своем труде «Раскол и его значение в народной русской истории» (1870) Андреев рассматривает старообрядчество скорее как политическую «земскую» силу, нежели духовную.

Знаменитым историком Николаем Ивановичем Костомаровым (1817—1885) было написано исследование «История раскола у раскольников» (1871). Главная идея этой работы состояла в том, что старообрядчество – это чисто народное движение. Историк видел в старообрядчестве крупное явление народного умственного прогресса («раскол расшевелил спавший мозг русского человека») и доказывал, что «в нашей истории раскол был едва ли не единственным явлением, когда русский народ, – не в отдельных личностях, а в целых массах, – без руководства и побуждения со стороны власти или лиц, стоящих на степени высшей по образованию, показал своеобразную деятельность в области мысли и убеждения». По мнению Костомарова, значение старообрядчества в русской истории – «народно-образовательное», поскольку оно заставляет преданных религии старообрядцев в поисках правды изучать как Священное Писание, так и различную литературу по этим вопросам.

Одним из видных защитников старообрядчества был известный писатель-публицист, этнограф Александр Степанович Пругавин (1850—1920). Его труды представляют «народнический» подход к изучению старообрядчества. В своих трудах о старообрядчестве Пругавин выступал за «безусловную веротерпимость и полную равноправность» старообрядцев и доказывал «тесную связь вопроса о расколе со всеми вопросами нашего общественного быта, которые относятся до правового и экономического положения народа». Столкновения и знакомства с многочисленными последователями различных старообрядческих согласий на крайнем севере возбудили в Пругавине желание заняться изучением последних, результатом чего была его первая печатная статья «Знаем ли мы раскол?» (1877), за которой последовал ряд других, напечатанных в периодике.

Пругавин считал, что «раскол не пропадет бесследно навеки, не рухнет, как обветшалое здание, – нет, – он будет жить, он свое дело сделает. Православие в этом положении, в каком оно находится, в глазах народа падает все ниже и ниже. Раскол становится верой, религией русского народа. Это движение внесет в сознание народных масс новые здравые идеи, поставит новые жизненные идеалы». Подобные взгляды показались правительству и новообрядческому духовенству настолько крамольными, что две попытки Пругавина собрать свои статьи по расколу в отдельном издании окончились неудачей. Книга «Раскол внизу и раскол вверху. Очерки современного сектантства» (1882) была уничтожена по постановлению комитета министров; книга «Отщепенцы. Староверы и нововеры. Очерки из области религиозно-бытовых движений русского народа» (1884) уничтожена по требованию духовной цензуры, а самому писателю запрещено в дальнейшем выпускать труды в области старообрядчества. В отдельном издании появилась лишь одна из работ Пругавина – «Раскол – сектантство. Материалы для изучения религиозно-бытовых движений русского народа. Выпуск I. Библиография старообрядчества и его разветвлений» (1887).

Только с 1903 году А. С. Пругавин снова стал писать по старообрядческим вопросам («Старообрядческие архиереи в Суздальской крепости» (1903); «Старообрядчество во второй половине XIX века. Очерки из новейшей истории раскола» (1904); «Религиозные отщепенцы» (2 выпуск, 1904); «Монастырские тюрьмы в борьбе с сектантством» (1905); «Раскол и сектантство в русской народной жизни» (1905).

Как культурологическое явление старообрядчество привлекало внимание и многих русских философов, однако, к сожалению, не все мыслители, писавшие о церковном расколе и старообрядчестве, могли освободиться от определенных идеологических штампов, заданных миссионерским направлением. Так, для представителя славянофильского направления И. В. Киреевского старообрядчество есть не что иное, как явление духовного упадка, уклонения в формализм, утраты духовного единства российского общества. Другой представитель славянофильства А. С. Хомяков считал, что причиной старообрядческого раскола явилась чрезмерная привязанность русского человека к церковному обряду.

Ту же мысль развивал и историк Сергей Михайлович Соловьев. В 1861 году вышел в свет 11-й том его знаменитой «Истории России с древнейших времен», на страницах которого немало внимания было уделено рассмотрению конфликта царя Алексея Михайловича и патриарха Никона. Конфликт государства и Церкви Соловьев сводил к конфликту двух лиц – царя и патриарха, обусловленному личными амбициями Никона. Будучи представителем государственной школы в русской историографии, С. М. Соловьев оценивал церковную реформу Никона как исторически необходимую и прогрессивную, поскольку она способствовала укреплению государственного начала, а возникновение раскола связывал с самим типом жизни в допетровской Руси: «Горизонт русского человека был до крайности тесен, жизнь проходила среди немногочисленного ряда неизменных явлений; эта неизменность явлений необходимо приводила к мысли об их вечности, божественном освящении… Постоянная неподвижность внешних окружающих явлений давит дух человека, отнимает у него способность к движению… Все новое является чем-то страшным, враждебным, греховным»[156]. Далее Соловьев повторяет ставшее общим местом утверждение, что отсутствие просвещения, не дававшее возможности отличать «существенное» от «несущественного», изменения обряда от «изменения религии», соединившись с общественной психологией, не приемлющей никаких перемен в устоявшемся укладе, и с апокалипсическими ожиданиями, составили причину возникновения старообрядческого движения.

Для историка Василия Осиповича Ключевского феномен старообрядчества «есть явление народной психологии – и только», с тремя составляющими элементами: превращение православия на Руси в национальную монополию, т.е. своего рода «национализация» вселенской Церкви, косность и робость богословской мысли, не умевшей усвоить духа нового чуждого знания и испугавшегося его, как нечистого латинского наваждения («латинобоязнь») и инерция религиозного чувства, не умевшего отрешиться от привычных способов и форм своего возбуждения и проявления. Тем не менее, Ключевский гораздо глубже понимал проблему соотношения обряда и догмата, внешнего и внутреннего, не раз поднимавшуюся в старообрядческих сочинениях. По его мысли, «религиозное миросозерцание и настроение каждого общества неразрывно связаны с текстами и обрядами, их воспитавшими». «Обряд или текст – это своего рода фонограф, в котором застыл нравственный момент, когда-то вызывавший в людях добрые дела и чувства»[157].

Вместе с тем, у ряда крупных мыслителей XIX—XX веков, подчеркивавших самобытность развития русской цивилизации, содержится более глубокое понимание проблемы раскола и старообрядческой культуры. Так, среди деятелей славянофильства особое внимание старообрядчеству уделял Иван Сергеевич Аксаков (1823—1886). В его письмах к родным 40-х годов ясно прослеживается переход от негативного, полного предубеждений, взгляда на старообрядчество до своеобразной апологии этого религиозного течения и его представителей. Автор этих писем в тот период состоял чиновником по особым поручениям при Министерстве внутренних дел и был послан в Бессарабию для проведения ряда мероприятий против «раскольников».

Первые замечания, которые И. С. Аксаков делает в письме от 28 ноября 1848 года, весьма неблагоприятны для старообрядцев: «Замечательно, что почти в каждом селении, наполненном молдаванами, на самой границе живет по одному липовану: так называют здесь раскольников, но, впрочем, никто и не заботится здесь о том, что они тут делают, зачем живут… Нет, что бы ни говорили, а не одно только религиозное убеждение заставляет их покидать Русь. Многие из них, перейдя туда, ведут самую разгульную жизнь; окруженные немцами или турками, они охотно живут в земле неправославной; там им, конечно, свободнее; но там они домогаются, особенно в Австрии, гражданских прав не для веры только. Разве некрасовцы, которые все раскольники, перешли еще так давно тому назад от притеснений веры? Их выгнал туда казачий дух, который стало сокращать правительство. Всякий беглый каторжник, всякий скрывшийся вор делается раскольником, которые его прячут или передают за границу. Ну, пусть бы одни закоренелые уходили! Нет, они легко отторгают от церкви и прочих православных. Грамотей, бойкий мужик больше имеет авторитета для мужиков же, нежели всякий священник. Разумеется, для отвращения злых последствий раскола нужны другие, радикальные средства, а не насильственные или полицейские»[158].

Здесь в Аксакове еще говорит чиновник Министерства внутренних дел, но этот чиновник уже понимает, что одних полицейских мер для успешной борьбы со старообрядчеством недостаточно. В письме от 27 декабря 1848 года подход автора резко меняется. После посещения Измаила Аксаков отмечает: «Русские здесь, можно сказать, почти все старообрядцы, имеющие тайные сношения с Серакеем, Старою Славою, Журиловкою, Каменкою и другими русскими деревнями по ту сторону Дуная, в Турции, где свободно им вероисповедание и где теперь живет „новое духовенство“, как они выражаются. Я говорил с одним из умнейших между некрасовцами стариков, прямо, откровенно, и он мне сообщил много драгоценных известий! Некрасовцы не отуречились, хотя язык и быт Турции им хорошо знакомы. Те, которых удалило туда одно религиозное убеждение, при малейшей свободе в этом отношении воротились бы с радостью в Россию; но не должно смешивать их с малороссиянами и другими беглыми, казаками и запорожцами, перешедшими туда. Можно также быть уверену, что при дальнейшем стеснении веры все переправятся за границу»[159].

Отдельное внимание И. С. Аксаков уделяет подробностям быта и специфике межнациональных отношений. Посетив Вилков, он пишет: «Общество делится на малороссийское и великороссийское, или на православное и старообрядческое; под именем великороссиян разумеются здесь одни раскольники. И те, и другие живут между собою согласно, разделяя, впрочем, посад как бы на две части в отношении своего размещения. <…> Великороссияне говорят самым чистым русским языком, каким не везде говорят даже около Москвы. Что за народ эти великорусские вилковцы? Все молодцы, у всех умные лица, но все как-то важны, степенны, грустны; ходят они в русском платье, женщины (а какие славные женщины!) в сарафанах». Автор письма подмечает и тонкую связь между родом занятий местных старообрядцев и их духом: «Вода – их стихия. <…> Люди, имеющие дело с морем, с этою вольною стихиею, имеют и дух вольный»[160]. Впоследствии И. С. Аксаков не раз будет возвращаться к проблеме раскола и старообрядчества, в том числе и в открытой печати.

Другой представитель русской консервативной мысли Константин Николаевич Леонтьев, встречавшийся со старообрядцами-некрасовцами во время своей консульской службы на Балканах, очень высоко отзывался о них. Впоследствии в одной из своих журнальных статей он напишет: «Да, мы находим староверов очень полезными. Они либеральны не в принципе, они смотрят на свободу только как на средство для целей более глубоких и более почтенных, чем цели и претензии общеевропейского индивидуализма, приводящего общества к расслаблению, людей же к однообразию и безличности.

Мы готовы привести также при этом и слова другого человека, русского монаха (т.е. члена господствующей церкви и члена очень деятельного). Он говорил нам так: «Это истинное смотрение Божие, это староверчество наше. Без него куда бы только не ушли некоторые члены нашего духовенства…»»[161]

Особое место занимала старообрядческая тема в творчестве великого русского писателя Федора Михайловича Достоевского, который считал явление старообрядчества глубоко знаменательным для русской национальной жизни. «Впервые церковный раскол как специфическое явление русской народной жизни начал серьезно интересовать Достоевского в сибирской ссылке, хотя существуют свидетельства, что еще в 1840-х годах, будучи петрашевцем, он искал сближения со старообрядцами. Годы, проведённые в омском остроге, где он имел возможность наблюдать большое разнообразие человеческих типов, жизненных укладов и религиозных обрядов, сблизили писателя с простыми людьми. Он с большим интересом изучает их духовные религиозные искания»[162].

Можно не сомневаться, что именно под влиянием живого общения со старообрядцами в «Записках из Мертвого дома» (1864) впервые появляется важнейшая в творчестве Достоевского идея принятия добровольного страдания. Эта тема в дальнейшем получит свое продолжение в образе старообрядца-бегуна Миколки из «Преступления и наказания», готового взять на себя убийство, совершенное Раскольниковым (кстати, сама фамилия главного героя этого романа тоже далеко неслучайна). Большое влияние на творчество Достоевского оказали и философско-исторические идеи старообрядца-поморца (впоследствии перешедшего в единоверие) К. Е. Голубова, издателя и редактора журнала «Истина», издававшегося в Иоганнисбурге (Восточная Пруссия) в 1866—1868 годах. Это влияние, в частности, отразилось в публицистике великого русского писателя и в романе «Бесы».

О глубоком интересе Достоевского к теме церковного раскола свидетельствует его письмо к Н. А. Любимову от 16 ноября 1866 года, в котором он рекомендует для публикации в «Русском вестнике» «драматическую сцену из старообрядческого быта» А. Н. Майкова «Странник». «Три лица, – пишет он, – все трое раскольники, бегуны. Еще в первый раз в нашей поэзии берется тема из раскольничьего быта. Как это ново и как эффектно!» Жена писателя А. Г. Достоевская в «Воспоминаниях» свидетельствует, что в библиотеке писателя «много было серьезных произведений по отделам истории старообрядчества». В сохранившемся счете Ф. М. Достоевскому из книжного магазина А. Ф. Базунова от 29 августа 1862 года указаны следующие книги по расколу: «Раскольничьи дела» Г. Есипова, «История Выговской старообрядческой пустыни» Ивана Филиппова, «Раскол» А. П. Щапова, «Рассказы из истории старообрядцев» С. В. Максимова. Широкую осведомленность в различных старообрядческих согласиях обнаруживает Достоевский в статье «Лорд Редсток», опубликованной в «Дневнике писателя» за март 1876 года. Здесь утверждается, что в философской основе всех старообрядческих религиозных разногласий и споров «лежат иногда чрезвычайно глубокие и сильные мысли»[163].

В статье «Два лагеря русских теоретиков» (1862) Достоевский, пытаясь разобраться в том, «что произвело русский раскол», упрекает славянофилов, которые «не могут с сочувствием отнестись» к последователям Аввакума, и опровергает точку зрения на раскол западников: «Ни славянофилы, ни западники не могут, как должно, оценить такого крупного явления в нашей исторической жизни. Они не поняли в этом страстном отрицании страстных стремлений к истине, глубокого недовольства действительностью». Церковный раскол и упорство старообрядцев в отстаивании своих убеждений, принимаемое западниками за проявление «дури» и «невежества», Достоевский оценивает как «самое крупное явление в русской жизни и самый лучший залог надежд на лучшее будущее»[164]. Как отмечает исследовательница творчества Достоевского В. Ф. Соколова, «все это говорит о том, что в поисках нравственно-этического идеала и путей обновления русской жизни Достоевский стремился найти духовную опору в подлинно национальной культуре сторонников „древлего благочестия“»[165].

Владимир Сергеевич Соловьев в статье 1881 года «Когда был оставлен русский путь и как на него вернуться?», написанной по поводу «Заметки о внутреннем состоянии России» К. С. Аксакова, высказывает ряд глубоких мыслей относительно старообрядческого вопроса. «Петр Великий – это государственная власть, ставящая себя вне народа, раздвояющая народ и извне преобразующая быт общественный; грех Петра Великого – это насилие над обычаем народным во имя казенного интереса – грех тяжкий, но простительный. Патриарх Никон – это церковная иерархия, ставящая себя вне церкви, извне преобразующая быт религиозный и производящая раскол, грех здесь – насилие жизни духовной во имя духовного начала, профанация этого начала – грех против Духа Святого… Никонианство состоит, конечно, не в трехперстном сложении и не в трегубой аллилуйе, оно состоит в том ложном римском начале, по которому Истина и Благодать Христова, будучи собственностью и привилегией церковной иерархии, могут принудительно навязываться ею остальной церкви как безгласному стаду, и религиозное единение всех может достигаться средствами насилия»[166].

Василий Васильевич Розанов, взгляды которого на раскол и старообрядчество не раз менялись (вплоть до прямо противоположных) на протяжении его творчества, пожалуй, ближе всего подошел к пониманию этого вопроса в статье «Психология русского раскола». «Есть две России, – писал в этой статье Розанов – одна – Россия видимостей, громада внешних форм с правильными очертаниями, ласкающими глаз; с событиями, определенно начавшимися, определительно оканчивающимися, – «Империя», историю которой «изображал» Карамзин, «разрабатывал» Соловьев, законы которой кодифицировал Сперанский. И есть другая – «Святая Русь», «матушка-Русь», которой законов никто не знает, с неясными формами, неопределенными течениями, конец которых непредвидим, начало безвестно: Россия существенностей, живой крови, непочатой веры, где каждый факт держится не искусственным сцеплением с другим, но силой собственного бытия, в него вложенного. На эту потаенную, прикрытую первой, Русь – взглянули Буслаев, Тихонравов и еще ряд людей, имена которых не имеют никакой «знаменитости», но которые все обладали даром внутреннего глубокого зрения. К ее явлениям принадлежит раскол… Раскол, и именно раскол старообрядчества, есть не только не менее, но и гораздо более значительное явление, чем поднятая Лютером Реформация… С каким страхом, с каким основательным пренебрежением посмотрели бы наши староверы на западные исповедания, если бы они поняли их и знали их историю. Насколько народное глубже общественного, созидание выше разрушения, вера прочнее скепсиса, настолько движение нашего раскола глубже, во всяком случае, серьезнее Реформации.

Все в этом движении замечательно, и даже то, что оно началось «с мелочей»: раскол старообрядчества обнимает собой людей, не имеющих никакого сомнения в истинности всей полноты христианства и всего переданного церковью; для них бессмертие души, бытие Божие – не «отвлеченные вопросы», как для множества из нас: для них это вечные решения, в трепете выслушанные, с трепетом принятые. Можно сказать, раскольники – это последние верующие на земле, это – самые непоколебимые, самые полные из верующих… Если на всемирном суде русские будут когда-нибудь спрошены: «Во что же вы верили, от чего вы никогда не отреклись, чему всем пожертвовали?» – быть может, очень смутясь, попробовав указать на реформу Петра, на «просвещение», то и другое еще, они найдутся в конце концов вынужденными указать на раскол: «Вот некоторая часть нас верила, не предала, пожертвовала»…»[167].

Сочувственно относился к старообрядчеству такой глубокий знаток истории религий, как Павел Александрович Флоренский. Он указывал, что для православного верующего характерна консервативная установка. Изменение догматов, новшества, вносимые в обрядность, – вещи для него абсолютно неприемлемые. На этой почве возможны массовые течения, представители которых выступают против малейших изменений обрядов, готовы принять смерть за «единый аз». Классический пример подобного течения – старообрядчество. Флоренский весьма уважительно относился к этому движению: сохранился номер «Нового пути», где он зачеркнул казенное «раскольники» и карандашом надписал – «старообрядцы».

Будучи выдающимся специалистом по русской иконописи, Флоренский указывал, что на определенном этапе в русскую икону вторгается чуждый ей дух аллегоризма. Это было следствием разрушительных процессов религиозной жизни и предопределило катастрофический упадок отечественной иконописной традиции, да и многих других сфер. Одним из следствий этого процесса стал церковный раскол. В «Записке о старообрядчестве» (1923) Флоренский указывал: «Разложение онтологического миропонимания, называемое на Западе Возрождением, в несколько ослабленном виде и с некоторым запозданием происходило и у нас. Этот процесс чрезвычайно нагляден, если проследить памятники церковного искусства с XV по XVII век: духовное вытесняется плотским, истина домыслами, созерцание – рассудочностью, непосредственность святости – условностью»[168].

4.3. Старообрядческая тема

в русском изобразительном искусстве и музыке

В последние десятилетия XIX века старообрядческая тема начинает привлекать к себе внимание не только представителей научного мира, но и творческой интеллигенции. В 1880—1881 годах Василий Григорьевич Перов (1833—1882), уже известный к тому времени художник, пишет картину «Никита Пустосвят. Спор о вере», на которой запечатлен один из ключевых моментов из истории старообрядческого движения – открытый спор о вере между приверженцами старой веры и представителями официальной церкви, проходивший в 1682 году в Грановитой палате Московского Кремля. Однако Перов подходит к теме несколько схематично, сильно утрируя черты фанатизма в образе священника Никиты Добрынина, прозванного его противниками «Пустосвятом».

Несравненно более удачным было обращение к старообрядческой теме другого великого русского художника Василия Ивановича Сурикова (1848—1916), создавшего на эту тему свои главные шедевры – «Утро стрелецкой казни» и «Боярыню Морозову». В первом из этих грандиозных исторических полотен, завершенном в 1881 году, в качестве сюжета выбран финальный эпизод последнего стрелецкого бунта 1698 года – казнь мятежников на Красной площади под личным присмотром Петра I. Суриков показывает народное противодействие царским реформам сверху. При этом противостояние народа и царя – или же, в еще более масштабном плане, самобытной русской старины и новой вестернизированной культуры – явлено в виде монументальной трагедии, причем трагедии, где ни одна из сторон не остается победителем, взаимно свидетельствуя о неразрешимости конфликта. С невиданной силой Сурикову удалось воплотить в своих образах нелинейный, полифонический характер исторического процесса. И этот полифонизм, равноправие противоборствующих сторон составляет главное достоинство его «хоровой картины» (как называл художественный и музыкальный критик В. В. Стасов многофигурные исторические сцены такого рода). «Правда деталей» (например, стрелец в белой рубахе с молитвенной свечой в руке) – не как-нибудь поверхностно «осовременивает» образ, но, напротив, укрепляет его «древний дух» (метко подмеченный художником И. Н. Крамским в письме В. В. Стасову, 1884). И древность эта лишена чрезмерной, благостной идеализации. Поминая старую Москву, Суриков говорит о «черной грязи» и серебристом блеске «чистого железа» тележных колес. Подобные «грязь» и «блеск» составляют в картине органическое единство.

«Боярыня Морозова» была задумана Суриковым сразу после «Утра стрелецкой казни», однако к работе над картиной художник приступил только в 1884 году, а закончил ее к 1887 году. Картина иллюстрирует один из эпизодов «Жития боярыни Морозовой»: «Когда ее везли Кремлем, мимо Чудова монастыря, под царские переходы, она, полагая, что на переходах смотрит царь на ее поезд, часто крестилась двухперстным знамением, высоко поднимая руку и звеня цепью, показывая царю, что не только не стыдится своего поругания, но и услаждается любовью Христовою и радуется своим узам» (в пересказе историка И. Е. Забелина). Картина Сурикова демонстрировала неукротимость русского национального духа, а невероятно выразительные глаза боярыни Морозовой говорили о невозможности компромисса, о трагедии раскола в русском обществе.

Картина Сурикова вызвала многочисленные выступления в печати, при этом мнения авторов разделились. В традиционных официально-православных выступлениях настойчиво отвергалась историческая значимость личности Феодосии Морозовой, а в староверии виделось только проявление неграмотности и неразвитости народа. Характерно название одной из рецензий: «Пропаганда раскола посредством кисти» (автор – Н. С. Субботин). В рецензиях светских критиков мнения разделились. В одних выступлениях картина Сурикова объявлялась художественным провалом уже известного живописца, в других – превозносилась как шедевр русского искусства.

Однако история расставила все на свои места. Без «Боярыни Морозовой», являющейся подлинной жемчужиной русского искусства, не обходится теперь ни одна хрестоматия по истории русской живописи. Как писал полстолетия спустя композитор Борис Асафьев, живописец «четко и сильно показал острое трагическое противоречие между буйной красочной цветистостью народного характера, видимого их облика и гибельным расточением этих творческих сил в жестком становлении русской былой государственности». По мнению Асафьева, Суриков картиной своей хотел ответить на главный вопрос, который «грыз» его сердце и мозг: «неужели русская история состоит в безумном и страшном уничтожении и расточении этих прекрасных характеров, воль, „соков земли“»[169].

Тема старообрядчества неоднократно привлекала к себе и других художников-передвижников. Сергей Дмитриевич Милорадович (1851—1943), разносторонний художник, создававший произведения на историко-религиозные сюжеты, портреты, пейзажи, бытовые композиции, посвятил теме церковного раскола такие свои знаменитые картины, как «Черный собор. Восстание Соловецкого монастыря против новопечатных книг в 1666 году» (1885), «Аввакум на пути в Даурию» (1898), «Аввакум в Братском остроге» (ок. 1899), «Патриарх Никон», «Суд над патриархом Никоном». Один из организаторов и активных деятелей Товарищества передвижных художественных выставок Григорий Григорьевич Мясоедов (1834—1911) написал картину «Самосжигатели. Из времен гонения на раскол» (1882—1884), изображающую трагическую страницу из истории старообрядческого движения. Кисти его однофамильца, ученика И. Е. Репина Петра Евгеньевича Мясоедова (1867—1913) принадлежит картина «Сожжение протопопа Аввакума» (1897), за которую он получил звание художника и право пенсионерской поездки за границу.

Александр Дмитриевич Литовченко (1835—1890), создает картины «Стрелецкий бунт» (1862), «Боярыня Морозова» (1885), «Царь Алексей Михайлович и Никон, архиепископ Новгородский, у гроба святого Филиппа, митрополита Московского» (1886). В отличие от картины Сурикова (появившейся двумя годами позже), Литовченко изображает боярыню Морозову в тот момент, когда после очередного допроса ее на специальных носилках возвращают в острог.

Клавдий Васильевич Лебедев (1852—1916) пишет картину «Сжигание старообрядческих книг». Основные участники трагического противостояния в русской церкви середины XVII века изображены на картине художника, близкого к передвижникам, Алексея Даниловича Кившенко (1851—1895) «Церковный собор 1654 года (патриарх Никон представляет новые богослужебные тексты)» (1880). Картины Владимира Александровича Кузнецова (1874—1960) «Канун» (1909) и «Божьи люди» (1917) посвящены жизни современных старообрядцев, с которыми художник общался в Сибири.

Самым гениальным воплощением старообрядческой темы в русской музыке стала опера Модеста Петровича Мусоргского (1839—1881) «Хованщина». Либретто оперы, написанное самим композитором, посвящено событиям раннего периода царствования Петра I. Монументальное по замыслу произведение (Мусоргский назвал его «народной музыкальной драмой») осталось неоконченным. После смерти Мусоргского его друг Н. А. Римский-Корсаков предпринял работу по завершению и оркестровке «Хованщины».

Опера «Хованщина» представляет собой не просто яркое, величественное и до известной степени «экзотическое» произведение для музыкального театра, но и глубокую, многозначную историко-философскую концепцию. Так же как и в «Борисе Годунове», композитор воссоздает в «Хованщине» неоднократно повторявшуюся в истории России ситуацию всеобщей духовной смуты, когда главными носителями твердых нравственных ценностей оставались юродивые и те глубоко верующие люди, которые не могли поступиться своим принципами даже под угрозой смерти («раскольники»). Мусоргский создает прекрасно выписанные образы сторонников «древлего благочестия» – Досифея, Марфы, князей Хованских. Жизнь самых разных слоев общества показана в операх Мусоргского как с внешней, парадной стороны, так и со стороны изнанки, часто весьма непривлекательной.

В мелодическом и гармоническом языке Мусоргского возрождаются принципы модальности (архаический русский модальный колорит преобладает в больших народных сценах, которыми изобилует «Хованщина»). В стиле знаменного распева решен хор «раскольников» «Посрамихом, посрамихом, пререкохом». Одноголосное звучание мужского хора, мужественное, суровое пение раскрывает решимость и преданность старообрядцев своей вере. В драматургии оперы важную роль играет противопоставление русского и иностранного (чуждого) начал. Для обрисовки последнего Мусоргский прибегает к западной романтической манере письма (немцы) и к стилизации в восточном духе («персидки»).

В увертюре Н. А. Римского-Корсакова (1844—1908) «Светлый праздник», или «Воскресная увертюра» (1888), написанной на темы из церковного «Обихода», предпринята попытка воспроизвести пасхальную службу средствами симфонической музыки. Старообрядческая легенда, пересказанная П. И. Мельниковым в романе «В лесах», легла в основу оперы Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» (1904). По мнению Б. Асафьева, видевшего в «Китеже» многостороннее целое, главенствующим началом оперы является русская христианская идея «хождения в Китеж-град», понимаемая как старообрядческое выражение «русской идеи». «Старообрядческие мотивы в концепции „Китежа“ – это идеалы той самой гармонии человека и окружающего мира, которую стремились постигнуть мыслители-философы, исповедующие идеи русского космизма. Оперная концепция „Китежа“ в целом столь глубоко проникнута подобными идеями, что поднимает использованную в основе сюжета старообрядческую легенду на уровень русского философского возрождения рубежа XIX—XX столетий»[170].

К интонациям сохраненного старообрядцами знаменного распева не раз обращался в своем творчестве Сергей Васильевич Рахманинов (1873—1943). При этом «древняя русская песенность сочетается в его произведениях с романсовыми мотивами, с городской песней, и музыкальные образы приобретают лирико-романтический характер»[171]. По мнению исследователей творчества Рахманинова, интонации знаменного распева присущи многим его произведениям (Элегическое трио, все три симфонии, главные партии первых частей Второго и Третьего фортепианных концертов, Всенощное бдение, Симфонические танцы и др.). Уже в зрелом возрасте, в период знакомства с известным знатоком древнерусской музыки С. Смоленским и под его руководством, композитор с большим интересом изучал крюковую знаменную нотацию. Вообще, как отмечает Б. П. Кутузов, «славе Рахманинова, несомненно, способствовала могучая стихия знаменного распева, который стал естественной основой его мироощущения и творчества»[172].

4.4. Старообрядчество и культура Серебряного века

Совершенно новое прочтение русского старообрядчества дала культура Серебряного века. Как всякая культура в кризисный период обращается к своему прошлому, так и творческая интеллигенция Серебряного века начинает все пристальнее всматриваться в допетровскую патриархальную Русь, которой придается ореол святой древности. «Вернуться в „святую Русь“ либо вернуть современной России былое обличие (в духовном смысле) – цель, которую ставит перед собой творческая интеллигенция»[173].

Наиболее востребованными из старообрядческих мифологем оказываются для Серебряного века легенды о заповедной земле и о сакральной книге. «Старообрядческие легенды о заповедных землях (Беловодье, Китеж) безоговорочно принимаются в культуру, поскольку актуальность поиска альтернативы реальной действительности как раз и провоцирует обращение к мифам об иных мирах, иной действительности. Особую актуальность именно в старообрядческой среде обретает миф о невидимом граде Китеже, скрытом на дне озера Светлояр (либо стоящем на берегу озера, но незримом для простых смертных). В русской культуре, в искусстве начинается интенсивное развитие мотивов, связанных не только с Китежским мифом, но и с другими вариантами легенд о сокровенных заповедных местах»[174]. Этнографы, журналисты, писатели печатают ряд очерков, связанных с паломничествами на Светлояр. Миф о Китеже отобразился в поэзии Н. Клюева, С. Есенина, С. Клычкова, С. Городецкого, М. Волошина, И. Бунина, в прозе М. Горького (повесть «В людях»), В. Короленко (очерк «Светлояр» из цикла «В пустынных местах»), К. Федина (роман «Города и годы»), Б. Пильняка (роман «Голый год»), Д. Мережковского (роман «Антихрист»), 3. Гиппиус (очерк «Светлое озеро»), Вс. Иванова («Белый остров») и др. В живописи к теме Китежа обращались А. М. Васнецов и Н. К. Рерих, К. А. Коровин и М. П. Клодт, в музыке – С. Н. Василенко в кантате «Сказание о граде Китеже и тихом озере Светлояре» и Н. А. Римский-Корсаков в упоминавшейся выше опере. Здесь можно вспомнить и такие аллюзии на китежский миф, как травелог М. Пришвина «В поисках невидимого града», политическая брошюра Эрно и Свенцицкого «Взыскующим града», трактат С. Н. Булгакова «Два града», замысел романа Андрея Белого «Невидимый град», сюжет о затонувшем Кэр-Исе в драме А. Блока «Роза и крест», эмигрантский журнал «Новый град».

Известно о близком общении со старообрядцами Андрея Белого, А. Блока. Вяч. Иванова, М. Пришвина, Д. Мережковского, М. Кузмина и новокрестьянских писателей, которые были наиболее тесно связаны с этой традицией, поскольку либо росли в тесном контакте со старообрядцами (С. Есенин), либо были потомственными старообрядцами (Н. Клюев, С. Клычков).

Наиболее глубоко тема старообрядчества отразилась в творчестве поэтов Серебряного века Н. А. Клюева и М. А. Кузмина. Николай Алексеевич Клюев (1887—1937) родился в северной онежской глуши. Его мать, староверка филипповского согласия, была плачеей и сказительницей. Для Клюева протопоп Аввакум был великим писателем, защитником «красоты народной», хранителем художественного наследия Древней Руси. В своем творчестве Клюев опирался на народную фольклорную традицию и духовные стихи. В 1911 году вышла первая книга стихов Клюева («Сосен перезвон»), в 1912 году – вторая («Братские песни»). Эти сборники принесли поэту всероссийскую славу. Стихи, религиозные гимны и песни, входящие в сборники, – не стилизация под фольклор, а сотворенный песенный пласт, органически существующий в музыкальной и обрядовой стихии Русского Севера. Именно это органическое совмещение в едином творческом мире мотивов, кажущихся несовместимыми, является одной из характерных черт поэзии Клюева. По мнению исследователей, Клюев явил в русской литературе ХХ века отношение к Слову, свойственное летописцам и проповедникам дониконовской Руси – стихотворение, проза, публицистические статьи, письмо, дарственная надпись на книге – все это в клюевском мире лишь разные ипостаси одного текста.

В 1913 году вышел сборник стихов Клюева «Лесные были», содержание которого навеяно олонецкими мотивами. В этом же году печатается цикл стихов «Избяные песни», появление которых было связано со смертью матери. В 1915—1916 годах Клюев становится общепризнанным главой так называемых новокрестьянских поэтов (С. А. Есенин, называвший Клюева своим учителем, С. А. Клычков, П. В. Орешин, В. А. Ширяевец и др.). Стихи Клюева послереволюционных лет проникнуты ностальгией по крестьянской Руси, «избяной» старине – и острым, мятежным неприятием «города» и всех форм «западной» цивилизации. Принципиальным для Клюева было сохранение «дедовской веры» – даже в контексте принимаемых поэтом революционных преобразований (сборники «Песнослов», кн. 1—2, «Медный кит», оба 1919; «Избяные песни», 1920; «Изба и поле», 1928; поэмы «Мать-Суббота», 1922; «Плач по Есенину», «Заозерье», обе 1927). В 1928 году Клюев пишет поэму «Погорельщина», объявленную властями «контрреволюционной». В 1934 году его арестовали и отправили в ссылку. В 1937 году Клюев был расстрелян. «Я сгорел на своей „Погорельщине“, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей или неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Федора Алексеевича и нашу такую юную и поэтому много не знающую», – писал он в письме поэту Сергею Клычкову из своей ссылки.

Михаил Алексеевич Кузмин (1872—1936), блестящий поэт, прозаик, композитор, критик, родился в Ярославле в дворянской семье со старообрядческими корнями. Обучался в Петербургской консерватории, но из-за увлечения старообрядческим знаменным пением вынужден был ее оставить. В 1897 году Кузмин принимает старообрядчество. В его творческом наследии имеются несколько до недавнего времени малоизвестных циклов духовных стихов. Довелось ему постранствовать и по северу России, побывать в Поволжье, в местах, где особенно распространено старообрядчество. Собирание старинных книг, духовных стихов, знакомство со старообрядческим пением питает истоки творчества поэта, как замечал Блок, писавший: «Для меня имя Кузмина связано всегда с пробуждением русского раскола, с темными религиозными предчувствиями России XV века, с воспоминанием о „заволжских старцах“, которые пришли от глухих болотных топей в приземистые курные избы». Мотивы старообрядчества войдут потом в циклы Кузмина «Духовные стихи», «Праздники Пресвятой Богородицы», в повесть «Крылья». Впечатления от странствий по староверческим скитам, вместе с впечатлениями от путешествий в Египет и Италию, составят органичное целое в его стихах, где волей поэта соединяются отдельные черты, казалось бы, совершенно несовпадающих миров. Так формируется творческая лаборатория автора, очень непростого для восприятия.

Образы духовных вождей старообрядчества – протопопа Аввакума и его духовника инока Епифания – вдохновили другого поэта Серебряного века Максимилиана Александровича Волошина (1877—1932) на создание поэм по мотивам их произведений. Поэма «Протопоп Аввакум» вошла в изданный после Октябрьской революции сборник «Демоны глухонемые» (1919) – в раздел под характерным названием «Пути России», посвященный философскому осмыслению важнейших событий отечественной истории.

Средневековая старообрядческая Русь предстает в живописи Михаила Васильевича Нестерова (1862—1942) – «Видение отроку Варфоломею» (1889—1890), «Юность преподобного Сергия» (1892—1897), триптих «Труды преподобного Сергия» (1896—1897), «Сергий Радонежский» (1898), «Дмитрий царевич убиенный» (1899), «Пустынник» (1888—1889). В свое время на Нестерова очень сильное впечатление произвели романы П. И. Мельникова-Печерского («В лесах» и «На горах»), посвященные жизни заволжских старообрядцев. С этим увлечением творчеством мастера-бытописателя связан целый цикл картин, главной темой которых является горестная судьба русской женщины. Первой картиной цикла стала работа «На горах» (1896). За ней последовали «Великий постриг» (1897—1898), «За Волгой» (1905), «Думы» (1901), «Усталые», «Лето», «Одинокие», «Христова невеста» (1913), «В скиту (Сестры)» (1915), «Девушки на берегу», «Сказание о невидимом граде Китеже» (1917—1922), «За Волгой. Странник» (1922), «Отцы пустынники и жены непорочны» (1932). Все эти картины пронизывает чисто-русская «любовь-жалость» автора к героиням, на всех тема одна и та же: раскрытие тайников народной души – чуткой, глубокой женской души, напрасно одарившей любовью не стоящего такого чувства человека и готовой скрыться в поисках покоя за стеной старообрядческого скита.

Среди произведений этого цикла особо выделяется картина «Великий постриг», имевшая, как и многие другие работы художника, автобиографическую основу. На ней изображена юная девушка с глубокой печалью на лице, идущая на постриг в сопровождении монахинь из затерявшегося в лесной глуши старообрядческого скита. Полотно встретило теплый прием у публики, за эту работу художник был удостоен звания академика живописи. Три главных нестеровских полотна начала XX века – «Путь ко Христу», «Святая Русь» и «На Руси» (или «Душа народа») – объединены одной темой, которую художник в одном из писем сформулировал так: «о нашей вере, душе народной, грехах и покаянии».

Из старообрядческой среды происходит другой крупнейший художник XX столетия, родившийся в Саратовском крае, Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878—1939). В его воспоминаниях много рассказов о соседях-староверах. Именно в их домах художник впервые познакомился с образцами древнерусского искусства, в дальнейшем в значительной степени повлиявшими на его художественное творчество, а благодаря поддержке местных купцов-хлеботорговцев Петров-Водкин смог получить художественное образование в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, а также в частных академиях Парижа.

Скульптор Анна Семеновна Голубкина (1864—1927) также происходила из старообрядческой среды, близкой к подмосковным Гуслицам. «Целый ряд мемуаристов отмечает, что первоначальные планы Анны Голубкиной были направлены именно на приобретение навыков росписи посуды и изготовления игрушки, то есть не выходили за рамки традиционной деятельности гусляков»[175]. Существует и более конкретный материал, подтверждающий явное знакомство Голубкиной с традициями гуслицкой резьбы по дереву, – ее ранняя работа, благодаря которой она была зачислена в Классы изящных искусств О. А. Гунста – «Молящаяся старуха».

Из старообрядческой среды вышли два выдающихся деятеля театрального искусства начала XX века Сергей Иванович Зимин (1875—1942) и Константин Сергеевич Алексеевв, более известный как Станиславский (1863—1938). С. И. Зимин родился в купеческой семье староверов федосеевского согласия. В 1896 году окончил Московское коммерческое училище. Увлекся музыкой и брал уроки пения у Н. Н. Кедрова, А. И. Барцала, Н. П. Миллера, постоянно посещая «Частную русскую оперу» С. И. Мамонтова и принимая участие в вечерах вокальной музыки известного московского педагога Н. П. Миллера. В 1899 году, после ареста С. И. Мамонтова композитор М. М. Ипполитов-Иванов предложил Зимину возглавить оставшуюся без попечителя оперную труппу, однако тот отказался, считая себя еще недостаточно подготовленным для этого.

В 1902 году в дачном театре в Кускове Зимин организовал свое первое музыкальное предприятие – концерты оперной музыки. С начала 1903 года он уже устраивал общедоступные концерты в Зоологическом саду, а затем в Сокольниках. Летом того же года Зимин организовывает в саду «Гай» в Кускове оперные постановки и становится одним из пайщиков оперной антрепризы известного певца М. Е. Медведева. В 1904 году он едет за границу для повышения своего образования и знакомства с оперным делом (Вена, Берлин, Неаполь, Рим, Париж) и в том же году организовывает в Москве собственную оперную труппу, которая положила начала Оперному театру С. И. Зимина, а также Музей оперного театрального искусства. Частная опера С. И. Зимина была настолько популярной, что соперничала с императорской. Сергей Иванович вкладывал огромные деньги в свое детище и воспитал немало талантливых певцов, многие из которых впоследствии блистали на советской оперной сцене.

В 1918 и 1921—1923 годах С. И. Зимин – художественный консультант МХАТа, в 1919—1920 годах – член дирекции «Малой государственной оперы». Одновременно в 1918—1922 годах он заведует нотной библиотекой музыкальной студии Московского художественного театра. В годы НЭПа Зимин пытался возродить свой театр, организовав в 1922 году акционерное общество «Первая свободная опера С. И. Зимина», в котором занимал должность председателя. Однако в годы, последовавшие за Гражданской войной, интерес к оперному искусству резко снизился, и театр Зимина был в 1924 году окончательно расформирован.

О выдающемся русском театральном режиссере, актере и педагоге Константине Сергеевиче Алексееве (театральный псевдоним – Станиславский) и о его знаменитой актерской системе написано немало. Однако МХАТ первоначально был лишь его увлечением. Прежде всего, К. С. Алексеев был талантливым предпринимателем, главой семейной фирмы, почти десять лет проработавшим на фабрике отца и ставшим одним из ее директоров (потомственные фабриканты Алексеевы, принадлежавшие к старообрядческому поповскому согласию, были специалистами по изготовлению канители – тончайшей золотой и серебряной проволоки, из которой ткалась парча). На его средства был проведен первый телеграф между Санкт-Петербургом и Кронштадтом. На его предприятиях опробовались новейшие технологии того времени, а сам он был вмдным экономистом. При этом, находясь во главе созданного им театра, он не выплачивал зарплаты ни себе, ни своей жене, игравшей на сцене МХАТа. Только после Октябрьской революции К. С. Станиславский смог полностью посвятить себя театру.

4.5. Образы старообрядцев

в литературе и искусстве XX—XXI веков

Советская литература социалистического реализма, выполняя партийные указания по борьбе со старообрядчеством как с «кулачеством», продолжила яростные нападки на старообрядцев в традициях революционных демократов. Ярким тому примером стал роман Алексея Черкасова (1915—1973) «Хмель», написанный в период с 1934 по 1966 годы и состоящий из трех больших частей: «Крепость», «Корни и листья» и «Переворот», объединенных общим названием «Сказания о людях тайги». Роман Черкасова представляет собой самую настоящую клевету на старообрядчество, «черный навет», выполненный по партийному заданию. К сожалению, данное произведение оказало и в чем-то еще продолжает оказывать определенное негативное воздействие на сознание читающей публики, на формирование у нее вполне однозначных стереотипов. Впоследствии, в 1991 году по роману А. Черкасова режиссером Виктором Трегубовичем был снят одноименный кинофильм в двух частях.

В русской прозе ХХ века послеоктябрьского периода положительные образы старообрядцев и их потомков появляются, пожалуй, лишь в литературе русского зарубежья. Иван Сергеевич Шмелев (1873—1950), автор автобиографического романа «Лето Господне», вспоминал, как его отец, крупный московский подрядчик, вышедший из старообрядческой среды, буквально «кипел в делах». В романах Шмелева достаточно ярко воссоздан сам уклад жизни московского купечества, пронизанный религиозным началом. В творческом сознании Алексея Михайловича Ремизова (1877—1957), другого видного представителя русского зарубежья и также потомка московских старообрядцев, большое место занял образ протопопа Аввакума как подлинного старообрядца, отдавшего жизнь за свои убеждения. Для авторского стиля Ремизова характерны поиски архаичного стиля, ориентированного на литературу и устное слово допетровской Руси: книга преданий, апокрифов («Лимонарь, сиречь: Луг духовный», 1907), романы «Пруд» (1908), «Слово о погибели Русской земли» (1918) и другие.

В 70-е и 80-е годы ХХ века в русской реалистической литературе в полную мощь зазвучали темы гибели природы и падения нравственности, жизни по двойным стандартам, что побудило многих выдающихся русских писателей вновь обратиться к проблеме старообрядчества. Война, ставшая главной темой творчества Виктора Петровича Астафьева (1924—2001), предопределила его приход к Богу и симпатии к старообрядцам. Характерны в этом смысле воспоминания писателя о войне: «Нельзя сказать, что все на передовой молились. Во-первых, это было трудно увидеть. Многие вроде меня стеснялись. Как стеснялись признаться в любви, нежные слова сказать. Так мы были воспитаны… Только староверы никого не стеснялись. На них рукой сразу махнули: работяги, на себе тащат всё – пусть молятся»[176]. Тема старообрядчества проходит через все главные произведения Астафьева: «Стародуб», «Звездопад», «Пастух и пастушка», «Царь-рыба», «Печальный детектив», «Прокляты и убиты».

Неоднократно писал о старообрядчестве Александр Исаевич Солженицын (1918—2008). Тема церковного раскола в связи с будущей судьбой России поднимается им в эпопее «Красное колесо» (1990), в книге «Россия в обвале» (1998), в публицистике – статьи «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» (1973), «Третьему Собору Зарубежной Русской Церкви» (1974),, «Письмо из Америки» (1975), «И вновь о старообрядцах» (1979), «„Русский вопрос“ к концу XX века» (1994). В эпопее «Красное колесо» писатель вкладывает в уста своего героя собственные мысли о расколе и старообрядчестве: «Они веруют, как однажды научили при крещеньи Руси – и почему же они раскольники? Вдруг им говорят: и деды, и отцы, и вы до сих пор верили неправильно, будем менять… И царь православный Тишайший задабривает подарками магометанского султана, чтобы тот восстановил низложенных бродячих патриархов – и тем подкрепил истоптание одних православных другими… Для них, в то время, не как для нас: вся жизнь была в вере – и вдруг меняют. То – проклинали трехперстие, теперь – только трехперстие правильно, а двуперстие проклято… Да равнодушным, корыстным ничего не стоит снести, хоть завтра опять наоборот проклинайте. А в ком колотится правда – вот тот не согласился, вот того уничтожали, тот бежал в леса. Это не просто был мор без разбору – но на лучшую часть народа… Неужели православие рушилось от того, что в Исусе будет одно „и“, аллилуйя только двойное и вокруг аналоя в какую сторону пойдут? И за это лучшие русские жизненные силы загонять в огонь, в подполье, в ссылку?.. Законы личной жизни и законы больших образований сходны. Как человеку за тяжкий грех не избежать заплатить иногда еще и при жизни – так и обществу, и народу тем более, успевают. И все, что с Церковью стало потом… От Петра и до… Распутина… Не наказанье ли за старообрядцев?.. Церковь не должна стоять на неправоте… Боже, как могли мы истоптать лучшую часть своего племени? Как могли разваливать их часовенки, а сами спокойно молиться и быть в ладу с Господом? Урезать им языки и уши! И не признать своей вины до сих пор? А не кажется вам, отец Северьян, что пока не выпросим у староверов прощения и не соединимся все снова – ой, не будет России добра?..»[177]

Русская литература и культура конца ХХ – начала ХХI века продолжила обращение к теме старообрядчества и лучшим его представителям в отечественной истории. Академик Д. С. Лихачев высказал мысль, что «самым замечательным и самым известным русским писателем ХVII века был Аввакум, главный идеолог русского старообрядчества». Образы протопопа Аввакума, священника Ивана Неронова, боярыни Морозовой, княгини Урусовой, епископа Павла Коломенского приобрели позитивную трактовку в серии романов Владимира Личутина «Раскол» и, по-прежнему, привлекают внимание современных писателей героизмом и стойкостью своих характеров, бескомпромиссностью в отстаивании святоотеческой веры.

Не прошла мимо старообрядческой темы и современная музыка. Композитор Родион Щедрин создал хоровую оперу «Боярыня Морозова». На авторском экземпляре партитуры оперы в двух частях «Житие и страданье боярыни Морозовой и сестры ее княгини Урусовой» композитор проставил дату – июнь 2006 года. Но замысел этого сочинения он вынашивал почти три десятилетия. По словам Щедрина, «это была очень давнишняя моя мечта – подобраться к этой странице российской истории, трагичнейшей странице церковного раскола в XVII веке». В октябре 2006 года в Большом зале Московской консерватории с успехом прошла премьера этого произведения. Либретто оперы Щедрина основано на подлинных текстах XVII века – «Житии протопопа Аввакума», «Житии боярыни Морозовой, сестры ее княгини Урусовой и Марьи Даниловой», а также письмах Аввакума к Морозовой и ее сестре.

Премьера произведения литовского композитора Линаса Римши «Старая вера», написанного в стиле World music, состоялась на VI Международном фольклорном фестивале «Покровские колокола» в Вильнюсе в 2009 году. В основе произведения Л. Римши – песнопения староверов Литвы. Это сочинение имело огромный успех, а премьера для многих стала настоящим открытием новых возможностей в соединении фольклора и новых стилей в музыке.

В области кинематографа старообрядческая тема, к сожалению, была отражена в гораздо меньшей степени, хотя частично эта тема звучит в таких фильмах, как «Гулящие люди», «Юность Петра», «Демидовы», «Дым отечества», «Сибириада», «Тени исчезают в полдень» и другие.

Событием кинематографического мира последних лет стал выход в сентябре 2011 года на телеканале «Россия-Культура» двадцатисерийной киноэпопеи режиссера Николая Николаевича Досталя «Раскол». Сценарий к фильму написан петербургским писателем Михаилом Кураевым в соавторстве с Николаем Досталем. Несмотря на некоторые спорные моменты, относящиеся скорее к источникам сценария «фильма-фрески» (как определяет свое произведение сам режиссер), а также трудности технического характера, Досталю удалось создать монументальное полотно в лучших традициях отечественного кинематографа. Перед зрителем на экране прошел значительный – как по времени (с 1645 по 1682 год), так и по важности – период русской истории. Серьезная работа была проделана для воссоздания исторических декораций и костюмов XVII века, съемки многих эпизодов проводились в подлинных ландшафтах. Фильм Н. Н. Досталя «Раскол», объективно повествующий о трагических событиях XVII столетия, вызвал широкий резонанс среди зрительской аудитории как в России, так и за рубежом и во многом способствовал разрушению вековых стереотипов о расколе и старообрядчестве в массовом сознании.

Видный русский писатель XX столетия Андрей Платонов, говоря о старообрядчестве как об еще не разгаданном, но скорее загаданном нам явлении, писал: «Старообрядчество – это серьезно, это всемирное принципиальное движение, причем – из него неизвестно что могло бы еще выйти, а из прогресса известно что…» И действительно, феномен старообрядчества красноречиво свидетельствует о мощнейшем духовном потенциале, заложенном в русской культуре. Именно этот потенциал не дал ей раствориться и окончательно погибнуть в эпоху коренной ломки вековых традиций русского народа, в эпоху тотальной денационализации и секуляризации культуры. Из среды старообрядчества также вышли многие выдающиеся деятели, оставившие свой заметный след в «большой» русской культуре и в русской истории: М. В. Ломоносов, атаман М. И. Платов, поэты Ф. Н. Слепушкин, Н. А. Клюев, С. А. Клычков, Б. П. Корнилов, писатели Ф. В. Гладков, А. М. Волков, И. А. Ефремов, академики Б. А. Рыбаков и Д. С. Лихачев, народный академик-земледелец Т. С. Мальцев, театральные деятели С. И. Зимин и К. С. Станиславский (Алексеев), министр Временного правительства А. И. Гучков и советский министр обороны Д. Ф. Устинов. Знаменитые сказители русских былин Рябинины, принадлежавшие к четырем поколениям одной крестьянской семьи, тоже были старообрядцами. Всемирно известный карело-финский эпос «Калевала» был записан Э. Леннротом у карельских староверов. Основные собрания древнерусской книжности, находящиеся в Библиотеке Академии наук, Российской национальной библиотеке, Российской государственной библиотеке, в Древлехранилище Пушкинского дома – во многом пополнялись благодаря старообрядческим коллекциям. В них есть даже целые фонды, подаренные известными старообрядческими собирателями – И. Н. Заволоко, Ф. А. Каликиным, М. И. Чувановым, Е. А. Бобковым и другими.

Рассказ о многогранной и неповторимой культуре старообрядчества хотелось бы закончить замечательными словами современного русского писателя Валентина Распутина: «Мы должны быть благодарны старообрядчеству за то, в первую очередь, что на добрых три столетия оно продлило Русь в ее обычаях, верованиях, обрядах, песне, характере, устоях и лице. Эта служба, быть может, не меньше, чем защита Отечества на поле брани»[178].

Библиография

1. Александр Б. (Бровкович А., Никанор). Описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками в пользу раскола. Ч. I: Сочинения исторические. – СПб., 1861.

2. Андреев В. В. Раскол и его значение в народной русской истории: Исторический очерк. – СПб., 1870.

3. Аристов Н. Я. Раскольничьи дела XVIII столетия // Библиотека для чтения. – 1862. №4. – С. 39—67.

4. Барановский В., Поташенко Г. Староверие Балтии и Польши: Краткий исторический и биографический словарь. – Вильнюс, 2005.

5. Барсков Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества. – СПб., 1912.

6. Барсов Е. В. Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. – М., 1890.

7. Барсов Е. В. Описание рукописей и книг, хранящихся в Выголексинской библиотеке. – СПб., 1874.

8. Бахтина О. Н. Старообрядческая литература и традиции христианского понимания слова. – Томск, 1999.

9. Безгодов А. А. Христиане-поморцы Украины: краткий обзор и постановка вопроса // Старообрядчество Украины и России: прошлое и современность. Материалы II Всеукраинской научно-практической конференции; 1—3 октября 2004 года, г. Киев. – Киев, 2004. – С. 82—86.

10. Безгодов А. А., Михайлов С. С. Подмосковная «Патриаршина»: страница истории староверия в Орехово-Зуевском районе. – М., 2003.

11. Болонев Ф. Ф. Старообрядцы Забайкалья в XVIII—XX вв. – М., 2004.

12. Бороздин А. К. Протопоп Аввакум: Очерк из истории умственной жизни русского общества в XVII веке. 2-е изд. доп. и испр. – СПб., 1900.

13. Боченков В. В. П. И. Мельников (Андрей Печерский): Мировоззрение, творчество, старообрядчество. – Ржев, 2008.

14. Бубнов Н. Ю. Памятники старообрядческой письменности: Сочинения Геронтия Соловецкого. История о патриархе Никоне. – СПб., 2006.

15. Бубнов Н. Ю. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в. Источники, типы и эволюция. – СПб., 1995.

16. Бычков В. В. Русская средневековая эстетика XI—XVII вв. – М., 1992.

17. Вознесенский А. В., Мангилев П. И., Починская И. В. Книгоиздательская деятельность старообрядцев (1701—1918). Материалы к словарю. – Екатеринбург, 1996.

18. Воскресенская Т. А. Новгородские старообрядцы-беспоповцы во второй половине XIX – начале XX века: Мировоззрение. Быт. Культура. – Великий Новгород, 2008.

19. Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, события, предметы и символы. Опыт энциклопедического словаря. – М., 1996.

20. Выговская поморская пустынь и ее значение в истории России: Сборник научных статей и материалов. – СПб., 2003.

21. Глинчикова С. Н. Раскол или срыв «русской Реформации»? – М., 2008.

22. Горбацкий А. А. Старообрядчество на белорусских землях: Монография. – Брест, 2004.

23. Гурьянова Н. С. История и человек в сочинениях старообрядцев XVIII века. – Новосибирск, 1996.

24. Гурьянова Н. С. Старообрядцы и творческое наследие Киевской митрополии. – Новосибирск, 2007.

25. Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: Очерки истории и традиционной культуры. – Уфа, 2002.

26. Денисов С. Виноград Российский, или Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие, написанный Симеоном Дионисиевичем (князем Мышецким). – М., 2003.

27. Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких. Лицевой список из собрания Ф. Ф. Мазурина. – М., 2002.

28. Дронова Т. И. Русские староверы-беспопвцы Усть-Цильмы: Конфессиональные традиции в обрядах жизненного цикла (конец XIX – XX вв.). – Сыктывкар, 2002.

29. Дутчак Е. Е. Из «Вавилона» в «Беловодье»: адаптицонные возможности таежных общин староверов-странников (вторая половина XIX – начало XXI в.). – Томск, 2007.

30. Духовная литература староверов востока России XVIII—XX вв. – Новосибирск, 1999.

31. Дынникова И. В. Морозовский хор в контексте старообрядческой культуры начала XX века. – М., 2009.

32. Ершова О. П. Старообрядчество и власть. – М., 1999.

33. Женщина в старообрядчестве: Материалы международной научно-практической конференции, посвященной 300-летию основания Лексинской старообрядческой обители. – Петрозаводск, 2006.

34. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. – М., 1960.

35. Жития протопопа Аввакума, инока Епифания, боярыни Морозовй. Статьи, тексты, комментарии. – СПб., 1993.

36. Журавель О. Д. Литературное творчество старообрядцев XVIII – начала XXI в.: темы, проблемы, поэтика. – Новосибирск, 2012.

37. Заволоко И. Н. История Церкви Христовой. – Рига, 1991.

38. Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. В двух томах. – М., 2006.

39. История Русской Православной Церкви. От восстановления патриаршества до наших дней. Том I: годы 1917—1970. – СПб., 1997.

40. Казанцева М. Г., Коняхина Е. В. Музыкальная культура старообрядчества: Учеб. пособие. – Екатеринбург, 1999.

41. Каменева Е. А. Петербургские старообрядцы в XVIII – первой половине XIX века. – СПб., 2013.

42. Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов: Время патриарха Иосифа. – М., 2003.

43. Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. В 2-х тт. – М., 1996.

44. Карташев А. В. Смысл старообрядчества // Сборник в честь П. Б. Струве. – Прага, 1925.

45. Кириллов И. А. Правда старой веры. – Барнаул, 2008.

46. Кириллов И. А. Третий Рим. Очерк исторического развития идеи русского мессианизма. – М., 1913.

47. Ключевский В. О. Западное влияние и церковный раскол в России XVII века // Ключевский В. О. Очерки и речи. Сб. 2. – Пг., 1918.

48. Кожурин К. Я. Боярыня Морозова. – М., 2012.

49. Кожурин К. Я. Духовные учителя сокровенной Руси. – СПб., 2007.

50. Кожурин К. Я. Повседневная жизнь русских старообрядцев. – М., 2014.

51. Кожурин К. Я. Протопоп Аввакум: Жизнь за веру. – М., 2011.

52. Кожурин К. Я. Староверие в Петербурге. – СПб., 2006.

53. Кожурин К. Я. Староверы Псковского Поозерья: Пустошкинский район. – М., 2011.

54. Кожурин К. Я. Храм Знамения Пресвятыя Богородицы на Тверской улице (к 100-летию постройки). – СПб., 2007.

55. Козлов В. Ф. Москва старообрядческая: История. Культура. Святыни. – М., 2011.

56. Костров А. В. Старообрядчество и старообрядческая историческая мысль во второй половине XIX – начале XX вв. – Иркутск, 2006.

57. Культура староверов Выга (к 300-летию основания Выговского старообрядческого общежительства): Каталог. – Петрозаводск, 1994.

58. Культура староверов стран Балтии и Польши: исследования и альбом. – Вильнюс, 2010.

59. Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века как идеологическая диверсия и национальная катастрофа. – М., 2003.

60. Кутузов Б. П. Знаменный распев – поющее богословие. Сборник статей. Изд. 2-е, дополненное и переработанное. – М., 2009.

61. Лизунов В. С. Старообрядческая Палестина. – Орехово-Зуево, 1992.

62. Любомиров П. Г. Выговское общежительство. – М., – Саратов, 1924.

63. Любопытный П. (Павел Львович Светозаров). Исторический словарь 86 праотцев // Чтения в обществе истории и древностей российских. – М., 1863.

64. Макаров В. Е. Очерк истории старообрядчества от Никона до наших дней. – М., 1911.

65. Мальцев А. И. Старообрядческие беспоповские согласия в XVIII – начале XIX в.: проблема взаимоотношений. – Новосибирск, 2006.

66. Материалы для истории раскола за первое время его существования / Под ред. Н. Н. Субботина. Т. 1—9. – М., 1874—1895.

67. Мельников Ф. Е. История Русской Церкви (со времен царствования Алексея Михайловича до разгрома Соловецкого монастыря). – Барнаул, 2006.

68. Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. – Барнуал, 1999.

69. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры: В 3-х тт. – М., 1993—1994. – Т. 2. Часть 1. Церковь, религия, литература – М., 1994.

70. Мир старообрядчества. Живые традиции: результаты и перспективы комплексных исследований. Материалы международной научной конференции. – М., 1998. Вып. 4.

71. Мир старообрядчества. Личность. Книга. Традиция / Под ред. И. В. Поздеевой, Е. Б. Смилянской. – М.; СПб., 1992. Вып. 1.

72. Мир старообрядчества: История и современность / Отв. ред. И. В. Поздеева. – М., 1999. Вып. 5.

73. Мировоззрение и культура севернорусского населения. – М., 2006.

74. Морозова Н. А. Книжность староверов Эстонии. – Тарту, 2009.

75. Неизвестная Россия: К 300-летию Выговской старообрядческой пустыни: Каталог выставки. – М., 1994.

76. Никонов В. В. Староверие Латгалии: Очерки по истории староверческих обществ Режицкого и Люцинского уездов (2-я половина XVII – первая половина XX вв.) – Резекне, 2008.

77. Новгородское староверие: История, культура, традиции в прошлом и настоящем. Сборник статей. – М., 2009.

78. Новиков А. В. Цилемский скит: исторический очерк. – Архангельск, 2009.

79. Образы и символы старой веры / Альманах. Вып. 217. – СПб., 2008.

80. Окладников Н. А. Поборники древлего благочестия: [исторические очерки]. – Архангельск, 2012.

81. О своей земле, своей вере, настоящем и пережитом в России XX – XXI вв. (к изучению биографического и религиозного нарратива). – М., 2012.

82. Островский Д. Выговская пустынь и ее значение в истории старообрядческого раскола. – Петрозаводск, 1914.

83. Очерки истории старообрядчества Урала и сопредельных территорий. – Екатеринбург, 2000.

84. Очерки по истории и культуре староверов Эстонии. I. Отв. ред. И. П. Кюльмоя. Тарту, 2004.

85. Паликова О. Н., Ровнова О. Г. Словарь говора староверов Эстонии: Книга для учащихся. – Тарту, 2008.

86. Панченко А. М. Русская культура в канун петровских реформ. – Л., 1984.

87. Писания выговцев: Сочинения поморских старообрядцев в Древлехранилище Пушкинского Дома. Каталог-инципитарий. – СПб., 2004.

88. Пичугин Л. Ф. Старая вера. Апологетическое исследование. Изд. 3-е. – М., 2004.

89. Покровский Н. Н. Путешествие за редкими книгами. Изд. 2-е, доп. – М., 1988.

90. Покровский Н. Н., Зольникова Н. Д. Староверы-часовенные на востоке России в XVIII—XX вв.: Проблемы творчества и общественного сознания. – М., 2002.

91. Половинкин П. В., Кожевникова М. В. Старообрядчество Самарского края. История и культура. – Самара, 2007.

92. Полозова И. В. Церковно-певческая культура саратовских старообрядцев: формы бытования в исторической перспективе. Исследование. – Саратов, 2009.

93. Поморские ответы. – М., 2004.

94. Пономарева Г., Шор Т. Староверы Эстонии: Краткий исторический справочник. – Тарту, 2006.

95. Попов Н. И. Сборник материалов для истории старообрядчества. – М., 1866.

96. Поташенко Г. Староверие в Литве. – Вильнюс, 2006.

97. Прозоров И. А. История старообрядчества. – М., 2002.

98. Прокуратова Е. В. Традиционная культура старообрядчества. Учеб. пособие по спецкурсу. – Сыктывкар, 2004.

99. Пустозерская проза: Сборник. – М., 1989.

100. Пустозерские узники – свидетели Истины. Сборник. – Ростов-на-Дону, 2009.

101. Пыжиков А. В. Грани русского раскола. Заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. – М., 2013.

102. Расков Д. Е. Экономические институты старообрядчества. – СПб., 2012.

103. Русские старообрядцы в Польше. – Сувалки, 2007.

104. Русские старообрядцы: язык, культура, история: Сб. статей к XIV Междунар. съезду славистов. – М., 2008.

105. Русское старообрядчество: светское и церковное законодательство XVII—XVIII вв.: монография / авт.-сост. Р. В. Кауркин, Е. П. Титков, С. Р. Савенкова, А. В. Морохин. 2-е изд. – СПб., 2012.

106. Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. – Москва – Иерусалим, 1994.

107. Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. – М., 1995.

108. Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.). Части 1—4. – СПб., 1992—2004.

109. Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898.

110. Смирнов П. С. История русского раскола старообрядчества. – СПб., 1895.

111. Соболева Л. С. Рукописная литература Урала: наследование традиций и обретение самобытности. Очерк первый. Рукописный облик устного слова. – Екатеринбург, 2005.

112. Современная религиозная жизнь России. Опыт систематического описания. Т. I. – М., 2004.

113. Соловьев В. С. О русском народном расколе // Сочинения. Т. 1. – М., 1994.

114. Староверие на Северо-Востоке европейской части России: Сборник статей. – Сыктывкар, 2006.

115. Старообрядчество в России (XVII—XVIII вв.). – М., 1994.

116. Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. – М., 1999.

117. Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. Выпуск 3. – М., 2004.

118. Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. Выпуск 4. – М., 2010.

119. Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сборник научных трудов. Выпуск 5. – М., 2013.

120. Старообрядчество в Тверском крае: Прошлое и настоящее. Материалы круглого стола, состоявшегося в Тверском государственном университете 16 февраля 2007 года. – Тверь – Ржев, 2007.

121. Старообрядчество в Тюменском крае в XVII – XXI вв.: Послания, документы, публикации, воспоминания, исследования современных историков. Выпуск 3-й. – Тюмень, 2009.

122. Старообрядчество: история и культура: библиогр. указ.: кн. и ст. на рус. И иностр. яз. (1900—2009). – М., 2011.

123. Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VII Международной научно-практической конференции «Старообрядчество: История, культура, современность», посвященной 100-летию издания указа «Об укреплении начал веротерпимости» и 100-летию распечатания алтарей храмов Рогожского кладбища. 22—24 февраля 2005 года. Москва – Боровск. – М., 2005.

124. Старообрядчество Русского Севера: Тезисы докладов и сообщений Каргопольской научной конференции. – Каргополь, 1998.

125. Судьба старообрядчества в XX – начале XXI вв.: история и современность. Сборник научных трудов и материалов. Вып. 1—6. – Киев, 2007—2013.

126. Таранец С. В. Старообрядчество города Киева и Киевской губернии. – Киев, 2004.

127. Таранец С. В. Старообрядчество в Российской империи (конец XVII – начало XX века). Т. 1—2. – Киев, 2012—2013.

128. Титова Е. И. Система образования у старообрядцев в Вятском регионе в XIX – XX веках. М. – Киров, 2016.

129. Традиции духовного образования в старообрядчестве: История, современность, перспективы. Сборник материалов. – Ржев, 2003.

130. Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Америки: Сборник научных трудов. – Новосибирск, 1992.

131. Традиционная книга и культура позднего русского средневековья: Труды Всероссийской научной конференции к 40-летию полевых археографических исследований Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (Москва, 27—28 октября 2006 г.): в 2 ч. – Ярославль, 2008.

132. Тулупов Т. С. О разделении Русской Церкви: Полемический очерк. – СПб., 2012.

133. Урушев Д. А. Возьми крест свой (история старообрядчества в событиях и лицах). – Барнаул, 2009.

134. Фишман О. М. Жизнь по вере: Тихвинские карелы-старообрядцы. – М., 2003.

135. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. – Вильнюс, 1991.

136. Хирьянова Л. В. Духовная история и культура старообрядчества (на примере Белгородского края): Монография. – М., 2013.

137. Хохлова Т. А. Старообрядчество и развитие рыночного уклада в России. – М., 1997.

138. Хренов Н. А., Соколов К. Б. Художественная жизнь императорской России (субкультуры, картины мира, ментальность). – СПб., 2000.

139. Христианство и Север. По материалам VI Каргопольской научной конференции. – М., 2002.

140. Хронограф Литовский, сиречь Летописец степенный древлеправославного христианства / Подготовлено Надеждой Морозовой и Григорием Поташенко. – Вильнюс, 2011.

141. Чернышов А. В. Старообрядчество и старообрядцы Западной Сибири (XVII—XXI вв.): Аннотированные библиография, источниковедческий обзор, документы. – Тюмень, 2006.

142. Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. – М., 2002.

143. Шахов М. О. Философские аспекты староверия. – М., 1998.

144. Щапов А. П. Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII веке и в первой половине XVIII века: Опыт исторического исследования о причинах происхождения и распространения русского раскола. – Казань, 1859.

145. Юхименко Е. М. Выговская старообрядческая пустынь: Духовная жизнь и литература. В 2-х тт. – М., 2002.

146. Юхименко Е. М. Литературное наследие Выговского старообрядческого общежительства. В 2-х тт. – М., 2008.

147. Юхименко Е. М. Поморское староверие в Москве и храм в Токмаковом переулке. – М., 2008.

148. Crummey R. O. Old Believers and the World of Antichrist: the Vyg Community and the Russian State? 1694—1855. Madison – Milwaukee – London, 1970.

149. Crummey R. O. Old Believers in a Changing World. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

149. Hauptmann P. Rußladns Altgläubige. Göttingen, 2005.

150. Pascal P. Avvakum et les debuts du Raskol. La Crise religieuse au XVII siecle en Russie. Paris, 1938.

Примечания

1

Ключевский В. О. Сочинения в 8 тт. М., 1957. Т. 3. С. 361—362.

2

Поздеева И. В. Личность и община в истории русского старообрядчества // Мир старообрядчества. История и современность. Вып. 5. М., 1999. С. 6—7.

3

Мы употребляем слово «реформация», а не просто «реформы», поскольку речь шла именно о нововведениях и радикальном переустройстве всей Русской православной церкви, а не просто о каких-то маловажных «исправлениях». И в этом смысле реформация, начатая Никоном, и ее результаты имеют ряд близких параллелей с протестантским движением Реформации в Европе.

4

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. М., 2002. С. 87.

5

Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М., 1996. Кн. 6. Т. 10. С. 93.

6

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение. С. 53. Основные достоинства этого определения налицо: во-первых, оно отражает идейную сущность старообрядчества как религиозного движения верующих, стремящихся исповедовать православие, сохранять верность его догматам и канонам; во-вторых, фиксируя отсутствие церковно-канонического единства старообрядчества с новообрядчеством, данное определение не затрагивает спорного вопроса о том, кто именно отделился от православной церкви – реформаторы или старообрядцы; наконец, в-третьих, отмечая наличие нескольких старообрядческих религиозных организаций, не признающих каноничности друг друга, это определение ограничивается констатацией их общего намерения сохранить церковные установления и традиции древней Русской православной церкви и не дает оценок успешности этих стремлений.

7

Хренов Н. А., Соколов К. Б. Художественная жизнь императорской России (субкультуры, картины мира, ментальность). СПб., 2001. С. 312.

8

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999. С. 97—98.

9

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное и другие его сочинения. М., 1960. С. 108.

10

«Согласие, соглас – термин не строго определенного значения, подразумевающий крупное разделение старообрядчества по вероучительным признакам на беглопоповцев, поповцев, приемлющих белокриницкую иерархию, беспоповцев: поморцев, федосеевцев, филипповцев, нетовцев и т. п. Это наименование, хотя и принято всеми старообрядческими обществами, так как носит нейтральную, неоскорбительную окраску, тем не менее не соответствует статусу Церкви Христовой, каковой члены любой из деноминаций себя признают, поэтому каждое согласие имеет еще и самоназвание для официального, торжественного употребления. Более дробное разделение согласий зачастую называется толками; иногда эти слова воспринимаются как синонимы, а иногда согласиями называют мелкие подразделения внутри толков» (Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, события, предметы и символы. Опыт энциклопедического словаря. М., 1996. С. 264).

11

Чуванов М. И. Введение в историю Древлеправославной Староверческой Церкви // Древлеправославный месяцеслов на 2004 год: Настольная книга христианина для душеполезного чтения на каждый день с богослужебным уставом, святцами, домашними молитвами и пасхалией. М., 2004. С. 221.

12

Успенский Л. А. Богословие иконы Православной Церкви. М., 1997. С. 499.

13

Там же. С. 509.

14

Юхименко Е. М. Правительственная политика «борьбы с расколом» и история старообрядческого движения XVII – начала XX вв. // Старообрядчество: История, культура, современность. Выпуск 9. М., 2002. С. 4.

15

Речь императрицы Екатерины Великой о старообрядчестве, сказанная на общей конференции Синода и Сената 15 сентября 1763 г. // Защита старообрядчества. М., 2003. С. 64.

16

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. М., 1995. С. 14—16.

17

Цит. по: Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. С. 14.

18

Там же. С. 15.

19

Там же. С. 194.

20

Записка о русском расколе, составленная Мельниковым для великого князя Константина Николаевича по поручению Ланского (1857) // Извлечения из распоряжений по делам о раскольниках при императорах Николае и Александре II, пополненные запискою Мельникова. Лейпциг, 1882. С. 81.

21

Макаров В. Е. Старообрядчество, его смысл и значение // Защита старообрядчества. М., 2003. С. 37.

22

Пашинин М. Б. К столетию указов 17 апреля и 17 октября 1905 года о веротерпимости и свободе совести в России // Календарь Древлеправославной Поморской Церкви на 2005 год. М., 2004. С. 8.

23

По мнению французского ученого XX в. Пьера Паскаля, автора книги «Аввакум и начало раскола» (Paris, 1938), «золотой век истории старообрядчества продолжался десять лет» – с 1906 по 1916 г. Однако в этот период можно включить также и 1905 и 1917 гг., так как в 1905 г. активная деятельность старообрядцев уже началась, а в 1917 и даже в 1918 гг. она еще продолжалась.

24

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. С. 407.

25

История Русской Православной Церкви. От восстановления патриаршества до наших дней. Том I: годы 1917—1970. СПб., 1997. С. 687.

26

Там же. С. 688.

27

Родина. 1990. №9. С. 76.

28

История Русской Православной Церкви. От восстановления патриаршества до наших дней… С. 689.

29

Поздеева И. В. Русское старообрядчество и Москва в начале XX в. // Мир старообрядчества. Вып. 2. М., 1995. С. 21—23.

30

Поздеева И. В. Личность и община в истории русского старообрядчества… С. 7.

31

Болонев Ф. Ф. Старообрядцы Забайкалья в XVIII—XX вв. М., 2004. С. 41.

32

Болонев Ф. Ф. Старообрядцы Алтая и Забайкалья: Опыт сравнительной характеристики. Барнаул, 2001. С. 35.

33

История Русской Православной Церкви. От восстановления патриаршества до наших дней… С. 719.

34

Данные приведены по: Современная религиозная жизнь России. Опыт систематического описания. Т. I. М., 2004. С. 169—254.

35

Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. Москва. – Иерусалим, 1994. С. 52.

36

Юхименко Е. М. Старообрядческая столица на севере России // Неизвестная Россия: К 300-летию Выговской старообрядческой пустыни: Каталог выставки. М., 1994. С. 10.

37

Цит. по: Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование изначальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898. С. XVIII.

38

Цит. по: Чуванов М. И. Введение в историю Древлеправославной Староверческой Церкви. С. 217.

39

Заволоко И. Н. История Церкви Христовой. Рига, 1991. С. 152.

40

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. С. 16.

41

Лурье Л. Я., Кобак А. В. Малоохтинское кладбище // Исторические кладбища Петербурга. СПб., 1993. С. 418.

42

Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. С. 81.

43

Барановский В., Поташенко Г. Староверие Балтии и Польши… С. 121.

44

Там же.

45

Прозоров И. А. История старообрядчества. М., 2002. С. 219.

46

«А в Усть-Цильме поют…»: Традиционный песенно-игровой фольклор Усть-Цильмы (сборник к 450-летию села). СПб., 1992. С. 8.

47

Волкова Т. Ф. Поучения против лени в круге чтения старообрядцев Нижней Печоры // Старообрядчество: История, культура, современность. Выпуск 10. М., 2004. С. 55.

48

Байдин В. И. Традиции и быт старообрядцев // [битая ссылка] http://heritage.eunnet.net/oldbelief/

49

Там же.

50

Болонев Ф. Ф. Старообрядцы Алтая и Забайкалья: Опыт сравнительной характеристики. С. 36.

51

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. С. 128—129.

52

Бужинский В. В. О роли старообрядчества в истории России // Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VII Международной научно-практической конференции «Старообрядчество: история, культура, современность», посвященной 100-летию издания указа «Об укреплении начал веротерпимости» и 100-летию распечатания алтарей храмов Рогожского кладбища. 22—24 февраля 2005 года. Москва – Боровск М., 2005. Т II. С. 43.

53

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение. С. 106.

54

Там же.

55

Настольная книга священнослужителя. Т. 4. М., 1983. С. 9.

56

Воробьев Г. А. О Московском соборе 1681—1682 года: Церковь и государство против старообрядцев. Изд. 2-е. М., 2016. С. 33—34.

57

Пособие по изучению церковного пения и чтения. Издание 2-е, дополненное и переработанное. Составитель Е. Григорьев. Рига, 2001. С. 104.

58

Там же. С. 154.

59

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. С. 28.

60

Там же. С. 31—32.

61

Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. М., 2010. С. 125.

62

Белобородов С. А. Старообрядческая рукописная книга // [битая ссылка] http://heritage.eunnet.net/oldbelief/

63

Там же.

64

Белобородов С. А. Старообрядческая рукописная книга // [битая ссылка] http://heritage.eunnet.net/oldbelief/

65

Там же.

66

Там же.

67

Там же.

68

Мелихов М. В. От издателя // Печорский старообрядческий писатель С. А. Носов: видения, письма, записки. М., 2005. С. 14.

69

Байдин В. И. Традиции и быт старообрядцев // [битая ссылка] http://heritage.eunnet.net/oldbelief/

70

Починская И. В. Старообрядческое книгопечатание // [битая ссылка] http://heritage.eunnet.net/oldbelief/

71

Цит. по: Копяткевич В. Олонецкая художественная старина. Петрозаводск, 1914. С. 9.

72

Никифоров И. [Заволоко И. Н.] Древнецерковное зодчество Северной Руси // Родная старина. Древлеправославный исторический вестник. М., 1997. С. 46.

73

Фролова Г. И. Внутреннее убранство часовен Выговской пустыни // Выговская поморская пустынь и ее значение в истории России: Сборник научных статей и материалов. СПб., 2003. С. 160.

74

Васильев А. В. О некоторых традициях старообрядческого храмоздания // Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VII научно-практической конференции «Старообрядчество: история, культура, современность», посвященной 100-летию издания указа «Об укреплении начал веротерпимости» и 100-летию распечатания алтарей храмов Рогожского кладбища. 22—24 февраля 2005 г. Москва – Боровск. Т. I. М., 2005. С. 361.

75

Там же. С. 355.

76

Воробьев Г. А. Указ. соч. С. 35.

77

Васильев А. В. Архитектура Преображенского старообрядческого богаделенного дома. Традиции и новации // Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VI научно-практической конференции «Старообрядчество: история, культура, современность», проходившей в Москве 19—20 ноября 2002 года. М., 2002. С. 310.

78

Подробнее см.: Васильев А. В. О некоторых традициях старообрядческого храмоздания… С. 358—361.

79

Бицадзе Н. В. Храмы неорусского стиля: идеи, проблемы, заказчики. М., 2009. С. 6.

80

Козлов В. Ф. Московский старообрядческий Успенский собор на Апухтинке // Старообрядчество в России (XVII—XX вв.): Сб. научных трудов. М., 1999. С. 370.

81

Кириллов И. А. Правда старой веры. Барнаул, 2008. С. 460—461.

82

Кутузов Б. П. Русское знаменное пение. М., 2002. С. 232—233.

83

Игнатова (Котрелёва) Т. «Написанъ бысть съй стыи образ… в Москве в Преображенском». К вопросу об организации труда московских иконописцев-федосеевцев // Антиквариат. Предметы искусства и коллекционирования. №11 (111), ноябрь 2013. С. 4.

84

Поморские ответы. М., 2004. С. 183.

85

Пустозерская проза: Сборник. М., 1989. 102—103.

86

Муратов П. Древнерусская иконопись в собрании И. С. Остроухова. М., 1914. С. 4.

87

Филиппов И. История Выговской пустыни. СПб., 1862. С. 141.

88

Иткина Е. И., Юхименко Е. М. Иконописная школа // Неизвестная Россия: К 300-летию Выговской старообрядческой пустыни. Каталог выставки. М., 1994. С. 31.

89

Пивоварова Н. В. Памятники богослужебной культуры старообрядцев // Образы и символы старой веры: Памятники старообрядческой культуры из собрания Русского музея. СПб., 2008. С. 12.

90

Чугреева Н. Н. Группа поморских икон в собрании Музея имени Андрея Рублева // Мир старообрядчества. Вып. 4. Живые традиции: результаты и перспективы комплексных исследований. Материалы международной научной конференции. М., 1998. С. 394—395.

91

Алехина Л., Зотова Е., Комашко Н. Искусство Поморья XVIII – XIX веков // Антиквариат, предметы искусства и коллекционирования. №6 (87), июнь 2011. С. 14.

92

Афанасьев Ю. И. Великопоженская икона // Вторые Мяндинские чтения: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. 11—12 июля 2010 г., с. Усть-Цильма. Т. 1. Сыктывкар, 2011. С. 315.

93

Подробнее см.: Афанасьев Ю., Афанасьев А., Плаксина Н. Великопоженская икона // Антиквариат, предметы искусства и коллекционирования. №5 (86), май 2011. С. 10—21.

94

Стародубцев О. В. Русское церковное искусство X—XX веков. М., 2007. С. 414.

95

Кондаков Н. П. Известия Высочайше утвержденного Комитета. Вып. 1. СПб., 1902. С. 82.

96

Стародубцев О. В. Русское церковное искусство X—XX веков. С. 412.

97

Сосновцева И. Мстёра и Палех // Образы и символы старой веры… С. 163.

98

Гребенюк Т. Е. Художественное своеобразие ветковских икон. Технико-технологический аспект // Мир старообрядчества. Вып. 4. С. 387.

99

Там же. С. 388.

100

Там же. С. 389.

101

Половинкин П. В. Старообрядческие иконописные мастерские в Самарском крае // Половинкин П. В., Кожевникова М. В. Старообрядчество Самарского края. История и культура. Самара, 2007. С. 10.

102

Кириков А. А. Об иконописании в Сызрани конца XVIII—XIX вв. // Каталог выставки «Сызранская икона». Самара, 2007. С. 10.

103

Лесков Н. С. О художнем муже Никите и совоспитанных ему // Новое время. 1886. №3889. 25 декабря. С. 1.

104

Гнутова С. В., Зотова Е. Я. Кресты, иконы, складни. Медное художественное литье XI – начала XX вв. М., 2000. С. 13.

105

Петренко Т. А. Вступительная статья // Неповторимые краски русской эмали. Меднолитая пластика XVIII – начала XX веков из частных собраний. СПб., 2004. С. 19.

106

Серебрякова Е. И., Юхименко Е. М. Литературная и книгописная школы // Неизвестная Россия… С. 15.

107

Бубнов Н. Ю. Русское старообрядчество в миниатюрах лицевых рукописей Библиотеки РАН // Староверие Латвии. Рига, 2005. С. 100.

108

Белоброва О. А. Северодвинские лицевые рукописные сборники XVIII—XIX вв. // Труды Отдела древнерусской литературы. 1974. Т. 29. Л., 1974. С. 326—330.

109

Иткина Е. И. Рукописный лубок конца XVIII – начала XIX века // Народная картинка XVII – XIX веков: Материалы и исследования. СПб., 1996. С. 128.

110

Там же. С. 129—130.

111

Там же. С. 135.

112

Русские художественные промыслы / ред. группа: М. Шинкарук, Л. Киселева, О. Блинова и др. М., 2011. С. 37.

113

Там же.

114

Русские художественные промыслы. С. 30—31.

115

Там же. С. 56.

116

Салтыков А. Б. Первый русский керамический завод. М.,1952. С. 5.

117

Смирнов И. П. Вклад старообрядцев в развитие искусства фарфора в России // Старообрядчество: история, культура, современность. Материалы. М., 2002. С. 266.

118

Там же. С. 268.

119

Асафьев Б. В. Избранные труды. Т. 4. М., 1955.

120

Попевкой называется мелодико-ритмический оборот, устойчиво повторяющийся в различных песнопениях знаменного распева. Попевка всегда записывается с помощью определенного сочетания знамен. В каждом из восьми гласов имеется характерный набор попевок, отличающий данный глас от других.

121

Кутузов Б. П. Знаменный распев – поющее богословие. Сборник статей. Изд. 2-е, дополненное и переработанное. М., 2009. С. 11.

122

Григорьев Е. А. Пособие по изучению церковного пения и чтения. Изд. 2-е, дополненное и переработанное. Рига, 2001. С. 19.

123

Цит. по: Сисаури В. И. Церемониальная музыка Китая и Японии. СПб., 2008. С. 14.

124

Луньюй, XIII, 3.

125

Древлехранилище ИРЛИ, Мезенское собрание №24. Л. 10 – 10 об.

126

Владышевская Т. Ф. Древнерусская певческая культура и старообрядчество // [битая ссылка] www.portal-slovo.ru/

127

Смоленский С. В. О древнерусских певческих нотациях // Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1901. С. 41.

128

Казанцева М. Г. Музыкальная культура старообрядцев // [битая ссылка] http://virlib.eunnet.net/oldbelief/

129

Там же.

130

Там же.

131

Григорьев Е. А. Указ. соч. С. 9.

132

Казанцева М. Г. Музыкальная культура старообрядцев // [битая ссылка] http://virlib.eunnet.net/oldbelief/

133

Дружинин В. Г. К истории крестьянского искусства XVIII—XIX вв. в Олонецкой губернии // Известия АН СССР, 1926. Т. XX. №15—17. Л., 1926. С. 1480.

134

Цит. по: Юхименко Е. М. Система образования в Выговской поморской пустыни // Традиции духовного образования в старообрядчестве: история, современность, перспективы: Сборник материалов. Ржев, 2003. С. 13.

135

Сенатов В. Г. Философия истории старообрядчества. С. 28.

136

Кириллов И. А. Указ. соч. С. 184.

137

Гакстхаузен А. Указ. соч. С. 234—235.

138

Поздеева И. В. Личность и община в истории русского старообрядчества… С. 7.

139

Шамарин В. В. Начетничество в Древлеправославной Поморской Церкви // Традиции духовного образования в старообрядчестве… С. 23.

140

Дынникова И. В. Морозовский хор в контексте старообрядческой культуры начала XX века. М., 2009. С. 24.

141

Рябушинский В. П. Судьбы русского хозяина // Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. М. – Иерусалим, 1994. С. 123—132.

142

Чуванов М. И. Указ. соч. С. 222.

143

См.: Расков Д. Е. Экономические институты старообрядчества. СПб., 2012. С. 143—146.

144

Усов П. Павел Иванович Мельников, его жизнь и литературная деятельность // Мельников П. И. Полное собрание сочинений. Т. 1. СПб. М., 1897. С. 153—154.

145

Расков Д. Е. Указ. соч. С. 145.

146

Никольский Н. М. История русской церкви. М., 1983. С. 240—241.

147

Столбов В. П. «Капиталистые» крестьяне-старообрядцы и их влияние на развитие промышленного Иваново-Вознесенского района в XVIII – XIX вв. // Судьба старообрядчества в XX – начале XXI вв.: история и современность. Сборник научных трудов и материалов. Выпуск 2. Киев, 2008. С. 216.

148

Там же. С. 219.

149

Гакстхаузен А. Указ. соч. С. 234.

150

Амвросий (Гренков). Веротерпимость // «Древлеправославный вестник», 1998. №1.

151

Бицадзе Н. В. Указ. соч. С. 221.

152

Боченков В. В. П. И. Мельников (Андрей Печерский): Мировоззрение, творчество, старообрядчество. Ржев, 2008. С. 18.

153

Там же. С. 19.

154

Грибоедов А. С. Горе от ума // Сочинения. М. – Л., 1959. С. 82.

155

Прозоров И. А. История старообрядчества. С. 193—194.

156

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1991. Кн. 7.

157

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. III. Лекция 54.

158

Аксаков И. С. Письма к родным (1844—1849). М., 1988. С. 430.

159

Там же. С. 450.

160

Там же. С. 452—453.

161

«Варшавский дневник», №7—2, 1880, передовая статья.

162

Соколова В. Ф. Тема церковного раскола в публицистике и художественном творчестве Ф. М. Достоевского // Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VII Международной научно-практической конференции… Т. II. С. 289.

163

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 тт. Л., 1972—1984. Т. ХХ. С. 20—21.

164

Там же. Т. XXII. С. 99.

165

Соколова В. Ф. Указ. соч. С. 293.

166

Соловьев В. С. Когда был оставлен русский путь и как на него вернуться? // «Златоструй», выпуск 2, 1992. С. 7—8.

167

Розанов В. В. Психология русского раскола // «Златоструй», выпуск 3, 2000. С. 3.

168

Флоренский П. А., священник. Сочинения. В 4-х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1995. С. 561. Интересно, что в другой работе, «Троице-Сергиева Лавра и Россия» (1919), мыслитель называет деятельность патриарха Никона «реакционною и вообще антинациональною» (Там же. С. 364).

169

Асафьев Б. В. (Игорь Глебов). Русская живопись. Мысли и думы. М.; Л., 1966. С. 181—182.

170

Молзинский В. В. «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н. А. Римского-Корсакова: К проблеме отражения тенденций старообрядчества и славянофильства в отечественной музыкальной культуре // Старообрядчество: История, культура, современность. Выпуск 12. М., 2007. С. 16.

171

Кошмина И. В. Русская духовная музыка: Пособие для студ. муз.-пед. училищ и вузов: В 2 кн. М., 2001. Кн. 1: История. Стиль. Жанры. С. 27.

172

Кутузов Б. П. Знаменный распев – поющее богословие… С. 362.

173

Сухомлинова Н. Н. Старообрядческий миф в русской культуре «серебряного века» // «Старообрядчество Украины и России: прошлое и современность». Материалы II Всеукраинской научно-практической конференции, 1—3 октября 2004 г., Киев. Киев, 2004. С. 79.

174

Там же. С. 80.

175

Калугина О. В. К проблеме выбора творческой судьбы в биографии А. С. Голубкиной // Старообрядчество: История, культура, современность. Материалы VI научно-практической конференции… С. 276.

176

Астафьев В. П. Народ у нас какой-то не французистый // Комсомольская правда. 1993. 8 мая. С. 3.

177

Солженицын А. И. Красное колесо // Наш современник. 1990, №1. С. 97, 98.

178

Распутин В. «Мы должны быть благодарны старообрядчеству…» // «Златоструй», выпуск 3, 2000. С. 9.

Content

Культура русского старообрядчества XVII – XX вв.
Издание третье, дополненное
Кирилл Кожурин

Введение

Глава первая. Основные вехи истории старообрядчества

1.1. Никоновская «реформация» и начало разделения Русской Церкви

1.2. Старообрядчество в «век Просвещения»

1.3. Русское старообрядчество в XIX веке

1.4. Судьбы старообрядчества в XX веке

Глава вторая. Главные духовные центры старообрядчества

2.1. Выговское поморское общежительство

2.2. Невельское федосеевское общежительство

2.3. Ряпина Мыза

2.4. Керженец

2.5. Гуслицы

2.6. Стародубье

2.7. Ветка

2.8. Иргиз

2.9. Преображенское кладбище

2.10. Рогожское кладбище

2.11. Малоохтинское кладбище

2.12. Волково кладбище

2.13. Рыбацкое

2.14. Громовское кладбище

2.15. Рижская Гребенщиковская община

2.16. Гудишская обитель

2.17. Дегуцкая обитель

2.18. Вильнюсская (Виленская) община

2.19. Усть-Цильма

2.20. Урал

2.21. Сибирь

2.22. Духовные центры старообрядчества за рубежами России

Глава третья. Старообрядчество как явление русской культуры

3.1. Богослужение как основа миросозерцания и культурной деятельности старообрядцев

3.2. Старообрядческая книжность

3.3. Традиции книгописания и книгопечатания в старообрядчестве

3.4. Старообрядческое храмостроительство

3.5. Старообрядческая иконопись

3.6. Меднолитая пластика

3.7. Книжная миниатюра и лубок

3.8. Традиционные художественные промыслы

3.9. Певческая культура старообрядцев

3.10. Традиции духовного образования в старообрядчестве

3.11. Старообрядческое предпринимательство и меценатство

Глава четвертая. Тема церковного раскола и старообрядчества в русской культуре

4.1. Старообрядчество и русская культура

4.3. Старообрядческая тема в русском изобразительном искусстве и музыке

4.4. Старообрядчество и культура Серебряного века

4.5. Образы старообрядцев в литературе и искусстве XX—XXI веков

Библиография

Примечания