Игорь Дмитриев

Остров концентрированного счастья. Судьба Фрэнсиса Бэкона

От автора

Предлагаемая монография является результатом многолетних исследований автора, посвященных жизни и творчеству выдающегося английского философа и политического деятеля Фрэнсиса Бэкона. Основное внимание в книге уделено обстоятельствам его жизни в контексте политических и интеллектуальных реалий второй половины XVI – начала XVII столетия.

В работе использован широкий круг первоисточников, а также историко-научных и историко-философских работ, посвященных Ф. Бэкону.

Я приношу глубокую благодарность всем, кто помогал мне в этой работе, и прежде всего Наталии Павловой за большую помощь в работе с текстами, а также Илье Теодоровичу Касавину, Дмитрию Львовичу Сапрыкину, Ивану Борисовичу Микиртумову и, увы, уже ушедшим из жизни Юрию Никифоровичу Солонину и Нивес Мэтьюз (N. Mathews) за их ценные советы, благожелательное внимание и неоценимую поддержку. Моя особая благодарность редактору книги К. В. Иванову.

Декабрь 2021 года

Введение. Наука как venatio

Многие превозносили его до небес… иные – втаптывали в грязь. Поняли его единицы.

Л. Фейхтвангер

Метафора «наука как охота (venatio)» в начале Нового времени использовалась в литературе нередко. К примеру, неаполитанский астролог, математик и врач Джованни Абиозо (Giovanni Battista Abiosi) в 1520-х годах призывал современных интеллектуалов бросить древние книги и посвятить себя «охоте за новыми тайнами природы (venari nova secreta naturae)»[1]. В 1596 году в Венеции была основана Accademia Cacciatore (Академия охотников), члены которой интересовались не только охотой как таковой, но и естественно-научными вопросами. Можно привести и другие примеры. Однако наиболее детальную разработку эта метафора нашла в трудах Ф. Бэкона (Francis Bacon; 1561–1626).

Описывая предложенную им эксперименталистскую методологию изучения природы, которую английский мыслитель характеризовал как experientia literata (англ. literate или learned experience; в переводе Н. А. Федорова – «научный опыт»), он сравнил ее с «охотой Пана» («Literata Experientia, sive Venatio Panis, modos experimentandi tractat»[2]), который в интерпретации Бэкона символизировал Природу: «Древние в образе Пана со всеми подробностями нарисовали природу мира… Занятие же Пана нельзя, пожалуй, изобразить вернее и удачнее, чем сделав его богом охотников: ведь любое действие природы, любое движение, любое развитие есть не что иное, как охота. Действительно, науки и искусства охотятся за своими созданиями, сообщества людей преследуют свои цели, да и вообще все создания природы охотятся или за добычей ради пищи, или за удовольствиями ради отдыха, прилагая к этому все свое умение и ловкость»[3].

Согласно легенде, именно во время охоты Пан обнаружил богиню Цереру, тогда как «остальным… богам это не удалось, хотя они и старательно искали и все делали для того, чтобы найти ее». Указанный эпизод заключает в себе, по мысли Бэкона, очень глубокий смысл: «не следует ждать открытия полезных и необходимых для практической жизни вещей от философов, погруженных в абстракции (которых можно сравнить со старшими богами), хотя они всеми силами стремятся к этому; таких открытий следует ждать только от Пана, т. е. от мудрого эксперимента и всеобъемлющего познания природы, и такие открытия происходят почти всегда случайно, как бы во время охоты»[4].

Экспериментирующий ученый – это прежде всего «охотник за тайнами природы»[5], который вместо того, чтобы «идти ощупью в темноте (palpat ipse in tenebris)»[6], упорно и терпеливо изучает «знаки и ключи» ведущие его к познанию мира.

Метафора охоты в позднесредневековой и ренессансной литературе имела многообразные коннотации: поиск совершенной любви, моральной и религиозной истины, наконец, средств и путей спасения души. Охотник, как правило, наделялся героическими чертами, а занятие охотой рассматривалось как индикатор благородства (или по крайней мере, как аноблирующее занятие), как высоко ритуализованное и формализованное искусство, достойное дело для благородного мужчины-воина и т. д. И все эти коннотации при сравнении охоты с натурфилософским (научным) поиском переносились на последний, ибо изучение природы воспринималось как мужское дело, требовавшее упорства, выдержки, силы (причем не только интеллектуальной, но подчас и физической), зоркости, проницательности, наблюдательности, умения по видимым «следам и знакам» получать знание о «добыче» (в случае научной «охоты» – по видимым явлениям судить о тайнах природы)[7].

Появление и распространение упомянутой метафоры на заре Нового времени свидетельствует о глубоком изменении в понимании целей и методов науки в этот период. Если в эпоху позднего Средневековья натурфилософия рассматривалась как своего рода герменевтика («философия природы без природы», как выразился Дж. Мердок[8]), то в XVI–XVII столетиях она стала областью поиска новых и ранее неизвестных фактов или причин, определяющих видимость явлений. Схоластическая натурфилософия не изучала глубоко данные опыта, чтобы найти истину, но вместо этого привлекала тщательно отобранные факты, чтобы оправдать свои выводы, или, как афористично выразился Бэкон, схоласты занимались натурфилософией «не чтобы докопаться до истины, но чтобы поддержать рассуждение (non ut veritas eruatur, sed ut disputatio alatur)»[9].

Иными словами, средневековая натурфилософия опиралась на понимание природы как геометризованного космоса, упорядоченного Творения Бога, созданного по числу, весу и мере (numero, pondere, et mensura), в силу чего сотворенный мир постижим разумом, тогда как науке раннего Нового времени были ближе образы природы как темного леса[10], неизведанной территории или лабиринта, не затеряться в котором помогает ариаднина нить исследовательского метода[11].

Наука, репрезентируемая метафорой venatio, предполагала выработку новых, нетрадиционных исследовательских практик, в том числе и умение организовать коллективную исследовательскую деятельность, «охоту», как сложное, иерархизированное по функциональным обязанностям и решаемым задачам и синхронизированное совместное предприятие. Труды Ф. Бэкона сыграли важную роль в формировании нового образа науки и идеала научного исследования. Далее я остановлюсь на причинах и обстоятельствах, побудивших его обратиться к той области, которую сегодня относят к философии и методологии науки. Вопрос этот важен хотя бы потому, что эти причины и обстоятельства в значительной мере определили содержание предложенных им реформ, как методологических, так и институциальных. Однако перед тем, как приступать к указанным вопросам, следует обратить внимание на некоторые обстоятельства, касающиеся самого нашего героя и времени, в котором он жил.

«Пока мы лиц не обрели» [12]

Думаю, отец любил меня больше остальных детей, и его мудрость служила мне в качестве источника последней надежды.

Ф. Бэкон [13]

Наиболее же частой внешней причиной счастья одного человека является глупость другого, ибо нет другого такого способа внезапно преуспеть, как воспользовавшись ошибками других людей.

Ф. Бэкон [14]

Средний путь Николаса Бэкона

«Судьба человека находится в его собственных руках», – писал Ф. Бэкон в эссе «О счастье». Но вместе с тем признавал: «внешние обстоятельства во многом способствуют счастью человека: фавор, благоприятная возможность, смерть других, случай, способствующий добродетели»[15]. Справедливость этих слов можно проиллюстрировать биографией того, кому они принадлежат.

Фрэнсис Бэкон родился 22 января 1561 года, через два с небольшим года после коронации Елизаветы I (15 января 1559[16]). Он появился на свет в особняке Йорк-хаус (ил. 1), резиденции лорда-хранителя Большой печати Англии (Lord Keeper of the Great Seal). Одно время была популярна легенда, будто Фрэнсис был незаконным сыном Елизаветы и Роберта Дадли, 1-го графа Лестера (Robert Dudley, 1st Earl of Leicester; 1532–1588). Новорожденного якобы тайно перевезли из королевской опочивальни в Йорк-хаус, и Николас Бэкон, тогдашний лорд-хранитель, усыновил ребенка[17]. Однако достоверность этой истории не подтверждается никакими серьезными аргументами.

Ил. 1. Водные ворота, оставшиеся от Йорк-хауса

Отец Фрэнсиса сэр Николас Бэкон (Sir Nicholas Bacon; 1509–1579) родился в семье пастуха Роберта Бэкона (Robert Bacon; 1479–1548), который не имел никакого формального образования. Своей стремительной карьерой от сына sheep-reeve в глухомани Саффолка до лорда-хранителя сэр Николас был во многом обязан реформам, начатым Генрихом VIII (Henry VIII; правл. 1509–1547). Впрочем, как гласит семейная легенда, родня ему тоже помогла: поначалу было решено отправить юного Николаса в монастырь, но, «узнав, что ему побреют голову, – мальчику это крайне не понравилось, – он сбежал из монастыря и спрятался на время у своего дяди, богатого портного, который затем послал племянника учиться в один из судебных иннов (Inns of Court)», откуда тот, спустя несколько лет, вышел уже не сыном йомена, но джентльменом»[18]. Красивая легенда, однако реальность была несколько иной, но не менее впечатляющей.

Николас в тринадцать лет закончил школу при бенедиктинском аббатстве в городке Бери-Сент-Эдмундс (Bury St. Edmunds) в графстве Саффолк, после чего, в 1523 году, получил стипендию (Biblical scholarship) для продолжения учебы в колледже Корпус-Кристи (Corpus Christi College, тогда его называли колледжем Св. Бенета, Bene’t College) Кембриджского университета, который он закончил в 1527 году со степенью бакалавра искусств. В университете Николас познакомился со многими молодыми людьми, занявшими потом высокие государственные или церковные посты, и в частности, с Уильямом Сесилом, будущим главой елизаветинского правительства, о котором я буду далее вспоминать не раз, и Мэтью Паркером (Matthew Parker; 1504–1575), ставшим в 1559 году архиепископом Кентерберийским. По окончании университета Николас некоторое время проводит на континенте, главным образом в Париже, а по возвращении молодой бакалавр поступает в Грейс-Инн (Gray’s Inn)[19], где продолжает изучать общее право (common law). После обучения новоиспеченный барристер[20] Николас Бэкон действительно мог считать себя джентльменом. Томас Кранмер (Thomas Cranmer; 1489–1556), ставший осенью 1532 года архиепископом Кентерберийским, рекомендовал Николаса Томасу Кромвелю (Thomas Cromwell, 1st Earl of Essex; c. 1485–1540) на должность секретаря городской корпорации в Кале. Кранмер дал молодому юристу прекрасную характеристику, однако Кромвель предпочел другую кандидатуру. В 1537 году Николас назначается солиситором Суда Приращений[21]. Бэкон полагал, что полученные в ходе роспуска монастырей (Dissolution of the Monasteries) и конфискации их богатств средства было бы целесообразно пустить на нужды государства. В частности, он, вместе с двумя единомышленниками, Томасом Дентоном (Thomas Denton; до 1515–1558) и Робертом Кэри (Robert Cary), разработал проект специального колледжа в Лондоне для подготовки государственных служащих. Однако идея была встречена весьма прохладно, у короля были свои виды на монастырский конфискат, небольшая часть которого досталась и Бэкону. В 1643–1645 годах Николас получил земельные владения в разных графствах (Хартфордшире, Норфолке, Уилтшире и Хэмпшире), а в 1650 году он приобретает имение Горхэмбери (Gorhambury) в Сент-Олбансе (Хартфордшир) у реки Вер, которое он любил больше всех остальных. Во время завоевания Британии римляне около 43 года н. э. основали на месте кельтского поселения Верламион город Веруламиум (Verulamium). По преданию, там умер мученической смертью св. Альбан, и с IX века город стал называться Сент-Олбанс.

В середине 1540-х годов Николас, благодаря своим связям, был принят в привилегированный круг персон, собиравшихся около двух последних детей Генриха VIII – будущих правителей Англии: Эдуарда (Edward VI; правл. 1547–1553) и Елизаветы (Elizabeth I; правл. 1558–1603). Круг этот включал в себя Екатерину Парр (Catherine Parr; с. 1512–1548), шестую и последнюю жену (1543–1547) Генриха VIII, лорда Джона Рассела (John Russell, 1st Earl of Bedford; c. 1485–1555) (далекого предка философа Бертрана Рассела), Уильяма Сесила (William Cecil, 1st Baron Burghley; 1520–1598), Кэтрин Уиллоуби (Catherine Willoughby; 1519–1580; в первом браке Duchess of Suffolk, по собственному праву – 12th Baroness Willoughby de Eresby), Роджера Эскема (Roger Ascham; 1515–1568), гуманиста, писателя и педагога, в 1548–1550 годах обучавшего латыни и греческому будущую королеву Елизавету I, сэра Энтони Кука (Sir Anthony Cooke; 1505–1576), ученого-гуманиста и политика, наставника Эдуарда VI, одна из пяти дочерей сэра Энтони, – Анна[22] – станет второй женой Николаса.

В 1545 году Н. Бэкон получил весьма доходную должность атторнея в недавно основанном королем Суде опеки и ливрей (Court of Wards and Liveries). В 1545 году он был избран в парламент, а в 1546 стал адвокатом в суде Королевской скамьи. В 1550 году его избрали бенчером (старшиной) в Грейс-Инн, а спустя два года он становится казначеем этой корпорации.

В период царствования католички Марии I Тюдор (Mary I Tudor; правл. 1553–1558), старшей дочери Генриха VIII от брака с Екатериной Арагонской, Н. Бэкону удалось сохранить свое место в Суде опеки и, несмотря на его протестантизм, избежать репрессий. Ему, правда, было запрещено покидать Англию (видимо, власти опасались, что он может завести на континенте связи с другими протестантами), но это ограничение не было для него обременительным.

В целом же Николас добился больших успехов как на юридическом, так и на политическом поприще, особенно после восшествия на престол Елизаветы I, при которой он стал лордом-хранителем печати (декабрь 1558), возможно, по ходатайству У. Сесила, а вскоре – членом Тайного совета и пэром Англии. С апреля 1559 года Николас официально выполнял обязанности лорда-канцлера Англии, оставаясь при этом в ранге лорда-хранителя[23]. В качестве лорда-канцлера он был обязан выступать в верхней палате от лица монарха с разъяснениями по поводу созыва парламента. Дело это было весьма ответственным.

Выразительную характеристику Н. Бэкону – политическому оратору дала О. В. Дмитриева:

«Как правило, в этом обстоятельном выступлении содержался всесторонний анализ текущей политической ситуации и обозначалась правительственная программа предстоящей законодательной деятельности. Среди разнообразных публичных церемоний, пожалуй, ни одна другая не предоставляла таких великолепных возможностей для пропаганды официальной политики и реализации репрезентационной стратегии государя. В то же время одна из главных целей, которую преследовало обращение к парламентариям, состояла в том, чтобы исторгнуть у них согласие на финансовую помощь короне в экстраординарных обстоятельствах, требовавших от нее непомерных расходов. Добиться, чтобы парламентарии согласились на „кровопускание“ их кошелькам, было непросто, это требовало непрестанных усилий членов Тайного совета на протяжении всей сессии, и все же их успех в немалой степени зависел от пропагандистского эффекта вступительной речи. В этих обстоятельствах никто не рассчитывал на лаконичность оратора, напротив, от него ожидали поистине цицероновского красноречия. Тексты вступительных речей, являвшие собой совершенные образцы елизаветинской политической прозы, выстраивались в соответствии с законами логики и классической риторики, исходившей из того, что оратор должен расположить к себе аудиторию, убедить и главное – побудить ее к действию. В то же время, как мы увидим, они были не лишены и влияния поэтики, апеллируя одновременно и к разуму, и к воображению, и к чувствам слушателей.

…Создание подобного текста нередко было результатом коллективных усилий: даже при том, что лорд-канцлер, как правило, был авторитетным государственным деятелем, наделенным даром красноречия, содержание его речи обсуждалось и с другими „тяжеловесами“ в Тайном совете (преимущественно – с лордом-казначеем У. Сесилом). В то же время политический язык вступительной речи нес на себе явную печать индивидуальности каждого из ораторов, занимавших эту должность. То же относилось к стилистике и некоторым особенностям восприятия канцлерами текущего политического момента. У истоков парламентской риторической традиции елизаветинского времени стоял Николас Бэкон… считавшийся одним из самых просвещенных государственных деятелей и одаренных ораторов своей эпохи. (Современники высоко ценили его красноречие: Дж. Паттенхэм в трактате „Искусство [английской] поэзии“ (1589) отзывался о его стиле как об „исполненном достоинства и естественном“, а знаменитый драматург Томас Нэш полагал, что литературный английский язык опирался ни три столпа – творчество Т. Мора, Ф. Сидни и Н. Бэкона…)

…Н. Бэкон был одной из самых крупных фигур на елизаветинской политической сцене, способной отстаивать собственную точку зрения в совете, которая могла не всегда совпадать с мнением королевы[24].

Как и многие политики его поколения, Бэкон был приверженцем идеалов гражданского гуманизма и широко пользовался классической цицеронианской лексикой. В современной историографии его круг именуют носителями „традиционного“ гуманизма, противопоставляя их более позднему течению, связанному с именами Монтеня и Бэкона-младшего, – так называемому „новому“ гуманизму скептиков и политиков-прагматиков. Старую гвардию елизаветинских советников „первого призыва“, к которой принадлежал Бэкон, нередко именуют „республиканцами“, имея в виду, разумеется, не их приверженность республике как политическому строю, а интенсивность, с которой они пользовались латинским понятием res publica или английской калькой – commonwealth – для обозначения государства или такой категории, как „общее благо“… Н. Бэкон и его соратники в Тайном совете исповедовали теорию „совета“ монарху со стороны мудрых и преданных министров. Достаточно благосклонно принимали они и идею парламента как совета. В качестве лорда-хранителя Бэкон открывал четыре парламентские сессии (1559, 1563, 1571, 1572 годов), и именно он сформировал канон вступительной речи. Его произведения в этом жанре пользовались популярностью среди государственных деятелей и интеллектуалов и широко циркулировали в списках»[25].

К цитированному выше можно добавить, что упомянутый Джорж Паттенхэм полагал, что сэр Николас был «одним из самых красноречивых людей, редкой образованности и мудрости, которого когда-либо могла породить Англия». «Я как-то пришел к лорду-хранителю… – вспоминал Паттенхэм, – и нашел его одиноко сидящим в галерее с трудами Квинтилиана»[26]. Бен Джонсон (Benjamin Jonson; 1572–1637), поклонник обоих Бэконов, отца и сына, сравнивал первого с Цицероном: «Говорят, Цицерон был единственным мудрецом, которого жители Рима считали достойным их империи. Ingenium par imperio[27]. У нас же их было много… – сэр Томас Мор, [Томас] Уайетт старший[28], Генри [Ховард], граф Суррей[29], [Томас] Чалонер[30]… все они были превосходны для своего времени, и более того, они принесли нам ораторское искусство. Сэр Николас был исключительным и почти единственным в начале царствования Елизаветы»[31]. И в этой оценке нет сильного преувеличения. Некоторые считали его ученым. К примеру, Томас Диггес (Дигджес) вспоминал, как Н. Бэкон увлеченно обсуждал с его отцом, математиком Леонардом Диггесом[32], геометрические вопросы[33]. Впрочем, государственные дела оставляли сэру Николасу, как впоследствии и его знаменитому сыну, мало времени для интеллектуальных занятий.

Первой женой Николаса стала дочь купца из Саффолка по имени Джейн Фернли (Jane Fernley или Ferneley; ум. 1552). Благодаря этому браку Н. Бэкон смог войти в круг знакомых влиятельного лондонского торговца и банкира, финансиста Елизаветы Тюдор и основателя Королевской биржи сэра Томаса Грэшема (Thomas Gresham; 1519–1579), который был женат на сестре Джейн Анне[34].

Джейн родила семерых детей, после чего внезапно умерла в конце 1552 года. Оставшись с шестью детьми на руках (старшему еще не было и 12 лет)[35], Николас решил срочно жениться. Вопрос был решен за несколько недель. Несмотря на скорость, с которой шли переговоры, новый брак был продуман Н. Бэконом весьма обстоятельно, особенно в плане карьерных перспектив.

Его второй женой в феврале 1553 года стала Анна Кук (Anne Cooke; ок. 1528–1610) (ил. 2). Она происходила из той самой интеллектуальной среды, которая всегда привлекала сэра Николаса. Родственники покойной Джейн отнеслись к этому браку с подозрением, полагая, что Анна Кук уже давно была его любовницей. У Николаса и Анны было двое детей: старший сын Энтони (Anthony Bacon; 1558–1601) и младший Фрэнсис[36]. Братья были очень дружны до самой смерти Энтони.

Ил. 2. Леди Анна Кук Бэкон. Портрет Исаака Оливера (Оливье) (Isaac Oliver), ок. 1600 года

В 1563 году сэр Николас в своем любимом имении Горхэмбери, приобретенном в январе 1557 года, начал строительство дома, которое было завершено пять лет спустя, как раз к десятой годовщине его пребывания в должности лорда-хранителя (ил. 3). По этому случаю над входом в дом была сделана надпись:

Hæc cum perfecit Nicholaus tacta Baconus,

Elizabeth regni lustra fuere duo;

Factus eques, magni custos fuit ipse sigilli.

Gloria sit soli tota tributa Deo.

(Когда Николас Бэкон построил этот дом,

Прошло два пятилетия правления Елизаветы;

Он был сделан рыцарем и стал хранителем великой печати,

Но лишь Богу следует приписать всю славу.)

Ил. 3. Развалины старого дома Бэконов в Горхэмбери

А под этими строчками – любимое изречение Н. Бэкона: «Mediocria firma»[37]. На стенах банкетного зала были начертаны стихи Николаса, посвященные различным дисциплинам artes liberales: грамматике, логике, музыке, риторике, геометрии и астрологии. В доме была итальянская лоджия и длинная галерея с пилястрами, украшенными изречениями античных авторов. На оконных витражах были изображены экзотические фрукты, растения, птицы и другие животные, в том числе привезенные из Нового Света (в частности, изображение индюка и табачных листьев). Джон Обри (John Aubrey; 1626–1697), описывая витражные окна одной из галерей, отметил, что «каждое стекло состояло из нескольких фигур животных, птиц или цветов – возможно, его сиятельство мог пользоваться ими в качестве источника для запоминания (as Topiques for Locall memorie)», т. е. мысленно связывая каждый абзац готовящейся речи с соответствующим витражом[38].

Елизавета останавливалась в Горхэмбери несколько раз: в 1572, 1573 и 1577 годах. Ей там определенно нравилось. Николасу же королевские визиты обходились в кругленькую сумму. Во время одного из посещений она подарила ему копию своего портрета работы Н. Хиллиарда (Nicholas Hilliard; ок. 1547–1619). Осмотрев здание, Елизавета заметила: «Милорд, какой у вас, однако, маленький дом!», на что сэр Николас ответил: «С домом все в порядке, Мадам. Это вы сделали меня слишком большим для него»[39]. Когда же она в 1577 году переступила порог Горхэмбери в последний раз, Н. Бэкон, как только Ее Величество покинуло его дом, велел заколотить дверь, через которую вошла королева, чтобы никто более не переступал этот порог.

Лорд-хранитель был наделен хорошим чувством юмора, однако и юмор его почти всегда был добродушным. «Я люблю хорошую шутку, но не люблю терять хорошего друга»[40], – говаривал сэр Николас[41].

Скончался он в своей лондонской резиденции Йорк-хаус 20 февраля 1579 года. Место своего последнего приюта он выбрал заранее, еще в 1574 году, в соборе Св. Павла, где и был похоронен 9 марта 1579 года. Однако его могила была уничтожена пожаром 1666 года, остался только фрагмент надгробия.

Образованная зануда

Теперь обратимся к матери Ф. Бэкона. Как уже было сказано, ее отцом был сэр Энтони Кук, уделявший много внимания интеллектуальному развитию своих дочерей. Английский историк и проповедник Томас Фуллер (Thomas Fuller; 1608–1661) писал, что дочери Э. Кука «были, к чести их пола, гораздо более учеными, чем представители нашего пола к нашему стыду»[42]. Уолтер Хаддон (Walter Haddon; 1515–1572), юрист, человек близкий к университетским кругам, как-то побывал в Гиди-холле (Gidea Hall), особняке, приобретенном прапрадедом Э. Кука Томасом Куком, богатым торговцем мануфактурой и лордом-мэром Лондона в 1462–1463 годах, когда Т. Кук начал реконструкцию дома, завершенную уже при Энтони. Интерьеры Гиди-холла произвели на Хаддона большое впечатление: «скорее то был маленький университет, и пока я в нем находился, мне казалось, что я живу на Тускуланской вилле, с тою, однако, разницей, что в этом Тускулуме царствовали женщины»[43].

Ян Мортимер, описывая в общем-то незавидное положение женщин в Англии второй половины XVI столетия, упоминает о дочерях Э. Кука:

«Одна из областей, где женщины имеют хотя бы подобие паритета с мужчинами, – литература. Образованные женщины елизаветинской Англии производят наибольшее впечатление своими литературными переводами, потому что аристократы и дворяне прежде всего учат дочерей именно иностранным языкам и музыке. Среди этих женщин выделяются дочери сэра Энтони Кука. Анна Кук, вышедшая замуж за сэра Николаса Бэкона, в 1564 году издала перевод с латинского языка такой значительной работы, как „Апология церкви Англии“ Джона Джуэла[44]. Ее сестра Милдред (Mildred Cooke, Lady Burghley; 1526–1589), супруга сэра Уильяма Сесила, говорит на древнегреческом с такой же легкостью, как на английском, и переводит с этого языка. Еще одна дочь сэра Энтони, Елизавета, леди Расселл, перевела с французского языка трактат „Путь примирения, затрагивающий истинную природу и сущность тела и крови Христовых во время евхаристии“[45]; четвертая дочь, Катерина, известна своими переводами с древнегреческого, латинского и древнееврейского языков. В других семьях тоже появляются женщины-ученые. Мэри Бассет, внучка сэра Томаса Мора, хорошо разбирается в античной литературе и переводит Евсевия, Сократа и других древних писателей, а также книгу своего деда. Джейн, леди Ламли, издает перевод Еврипида. Маргарет Тайлер в 1578 году издает „Зерцало королевских деяний и рыцарства“, переведенное с испанского. И так далее. Образованные женщины елизаветинской Англии намного свободнее в распространении плодов своего интеллекта, чем их матери и бабки»[46].

Добавлю, что все дочери Э. Кука были удачно выданы замуж, причем их мужья играли заметные роли в политической и культурной жизни страны. К примеру, Елизавета Кук в 1558 году стала женой сэра Томаса Хоби (Sir Thomas Hoby; 1530–1566), дипломата, человека весьма образованного, известного своими переводами трактата немецкого теолога-реформатора Мартина Буцера (Martin Bucer или Butzer; 1491–1551) «Gratulatio ad Ecclesiam Anglicanam»[47] и знаменитой книги «Il Cortegiano» («Придворный») итальянского гуманиста Бальтассаре Кастильоне (Baldassare Castiglione; 1478–1529)[48]. После смерти сэра Томаса Елизавета в 1574 году вышла замуж за Джона Расселла (John Russell, Baron Russell; c. 1553–1584). Мужем Екатерины Кук был сэр Генри Киллигру (Sir Henry Killigrew; c. 1528–1603), дипломат и художник-любитель. Милдред Кук стала второй женой Уильяма Сесила.

Разумеется, политические и религиозные взгляды сестер Кук, как и других женщин из знати, непосредственно на большую политику не влияли, но тем не менее они в меру своих сил и возможностей оказывали влияние на карьеры своих мужей и родственников, а также если не на принятие политических решений, то на ход политических интриг.

Сестры Кук воспитывались вместе с королевскими детьми и оставались эмоционально связанными с ними, даже когда их мужья рисковали попасть в тюрьму за свои политические высказывания или религиозный выбор. Во время правления Марии Тюдор, протестантские взгляды дочерей Кука представляли серьезную угрозу безопасности их семей. И тем не менее, несмотря на свой незыблемый протестантизм, Анна Кук-Бэкон оставалась одной из наиболее близких фрейлин королевы Марии. Когда же ее зять Уильям Сесил лишился благосклонности Ее Величества, поскольку заступался за Джона Дадли (John Dudley, 1st Duke of Northumberland; 1502–1553), поддерживавшего леди Джейн Грей[49], именно Анна Бэкон добилась прощения для сэра Уильяма[50]. Появление же в 1594 году при дворе племянника леди Бэкон Роберта Сесила (Robert Cecil, 1st Earl of Salisbury; 1563–1612), сына сэра Уильяма, заметно облегчило ей доступ к наиболее влиятельным фигурам елизаветинского двора.

Анна считала своим долгом увещевать заблудших верующих и как-то обратилась к графу Эссексу, предостерегая его от «плотских увлечений (carnal dalliance)»[51], одновременно предупреждая сына Энтони от чрезмерного сближения с графом.

В 1558 году посол Карла V граф де Ферия (Gomez III Suarez de Figueroa y Cordoba quinto conde de Feria; 1523–1571), сообщая императору о ключевых назначениях, сделанных новой королевой Англии, приписывал возвышение Н. Бэкона связям его супруги: «Печати отдали на хранение мистеру Бэкону, женатому на сестре секретаря Сесила (точнее, сестре жены У. Сесила. – И. Д.), скучной ханже, входившей в круг фрейлин покойной королевы»[52]. В словах дипломата есть своя правда. Анна была не только ханжой, но еще и властной занудой, любившей всех поучать. Если об отце Фрэнсис Бэкон всегда говорил с неизменным уважением и, став лордом-хранителем и лордом-канцлером, старался идти по стопам сэра Николаса, то его отношение к матери было куда более сдержанным и, возможно, он испытывал к ней некоторую неприязнь.

Однако при всех недостатках Анны сэр Николас всегда относился к ней с любовью. Он посвятил ей прочувствованную поэму, которую написал во время своей болезни. По словам Томаса Твина (Thomas Twyne; 1543–1613), переводчика и врача елизаветинского времени, «женившись на Анне Кук, сэр Николас украсил себя преданной леди, отпрыском выдающегося рода, племянницей уважаемого деда, дочерью достойного рыцаря, ученицей ученейшего мужа, сестрой глубоко уважаемой леди, матерью подающих надежды отпрысков, теткой несравненной графини, женой благородного канцлера, леди из благородной семьи, истинной почитательницей всемогущего Бога»[53]. Что касается преданности леди Анны своему супругу, то в этом Т. Твин был совершенно прав. Это видно хотя бы из ее отношения к религиозной позиции мужа. Сэр Николас позиционировал себя в качестве ортодоксального англиканина, сторонника умеренного, «среднего пути» в деле реформирования церкви, подобно тому как он придерживался этого же пути в каждодневной жизни, тогда как леди Бэкон была несгибаемым сторонником полного разрыва с католической церковью и с умеренными англиканами. Однако публично она неизменно поддерживала взгляды своего мужа. И когда архиепископ Кентерберийский Мэтью Паркер (Matthew Parker; 1504–1575) обратился за поддержкой к Анне Бэкон во время ссоры с лордом-хранителем, она дала ему понять, что целиком на стороне мужа.

В кембриджской тиши

Детство братьев Бэконов прошло в Горхэмбери. Отцовское поместье оставалось для Фрэнсиса эмоциональным центром. Он приезжал туда всякий раз, когда ему удавалось покинуть Лондон или чтобы на время скрыться из столицы.

Семья Бэконов (в первую очередь речь идет о второй семье сэра Николаса) принадлежала к «новой» (тюдоровской) знати. В эпоху реформ, начатых Генрихом VIII, нетитулованное дворянство (джентри), как и представители титулованной знати, стали осознавать, что их традиционное пренебрежительное отношение к знанию и образованию может обернуться для амбициозных, но худородных клерков (как, впрочем, и для отпрысков аристократических семей) ослаблением их политических позиций. В результате если в начале XVI столетия английские университеты больше походили на семинарии для подготовки духовенства для нужд церкви, то уже к середине столетия они стали излюбленным местом для сыновей и наследников английского джентри и нобилитета.

Королевский указ требовал прекратить изучение схоластической литературы, ввести во всех колледжах преподавание греческого и латыни, а также философии и пяти дисциплин тривиума и квадривиума (логики, риторики, арифметики, географии, музыки). Магистры должны были изучать также перспективу (оптику), астрономию и прослушать углубленный курс философии, включавший натурфилософию.

Учитывая, что свыше 50 % мужского населения Лондона накануне Английской революции было грамотным и что треть взрослого мужского населения страны умела читать, что около 2,5 % юношей, не достигших семнадцатилетнего возраста, планировали продолжить свое образование, можно сказать, что образовательный процесс в период правления Тюдоров развивался вполне успешно. Английское население было более образованным по сравнению с другими европейскими странами. Менялся и социальный состав студентов: на 6 джентльменов приходилось 5 худородных.

Более того, реальная жизнь постепенно брала свое – люди доходных профессий, подчас даже связанных в той или иной мере с ручным трудом, все чаще претендовали на статус джентльмена. Дети (в первую очередь младшие сыновья) сапожников, моряков, портных и т. д. устремились в Inns Court. И с этим приходилось считаться.

Действительно, как еще мог молодой человек, не получивший отцовского наследства (земли, дома, денег, мастерской и т. п.), добыть средства к существованию in gentlemanlike fashion, если в обществе все еще сохранялось убеждение, что настоящий джентльмен должен быть бескорыстен, т. е. служить государству, не требуя награды или за очень скромное вознаграждение, а некоторые доходные виды деятельности вообще не считались, строго говоря, джентльменским занятием? Юристы и врачи часто вместо фиксированной платы за свои услуги принимали подарки, ценность которых зависела от состояния и доброй воли дарителя. Выплата заранее оговоренной суммы означала бы, что плательщик (клиент) рассматривает адвоката или врача как своего наемного слугу, нанося тем самым ущерб и его репутации, и своей собственной.

Ил. 4. Ф. Бэкон в возрасте восьми лет. Гравюра Ф. Холла (F. Holl) по рисунку А. Хьюза (Arthur Hughs), XIX век. В основу положен терракотовый бюст, выполненный неизвестным мастером ок. 1572 года

О детских годах Фрэнсиса Бэкона известно очень мало (ил. 4). Крепким здоровьем он не отличался и, вероятно, учился в основном дома, атмосфера которого была заполнена разговорами об интригах «большой политики».

Первоначальная карьера Фрэнсиса складывалась весьма удачно, хотя, возможно, сам он надеялся на большее.

Здесь уместно остановиться на одной истории, которая во многом определила жизнь Ф. Бэкона после смерти его отца.

Как известно, землевладение служило важнейшим источником дохода, позволявшим английской элите вести образ жизни, соответствующий ее положению. Как землевладелец первого поколения, сэр Николас не мог похвастать большими наделами. Но, в отличие от большинства джентри и аристократов, он получал значительные суммы за исполнение придворных обязанностей. Гонорары, вознаграждения за службу разного рода, стипендии, доходы от сбора пошлин, предварительные гонорары и просто взятки сделали его весьма состоятельным человеком, что дало ему возможность приобретать поместья и обеспечивать ими своих наследников[54].

Сэр Николас тщательно планировал будущее своих сыновей и дочерей. Его доходы оценивались в 2600 фунтов стерлингов в 1560 году и выросли до 4000 фунтов в год к моменту его смерти в 1579-м. Н. Бэкон систематически покупал земли для своих сыновей и постарался выгодно женить их на девушках из богатых, хотя и не обязательно титулованных семейств. К примеру, ему удалось организовать удачный брак старшего сына Николаса, в результате чего молодой человек стал владельцем семи поместий, – включая и некоторые владения его отца, – с суммарным доходом 1000 фунтов в год[55].

О браке другого сына Н. Бэкона, Натаниела, уже упоминалось выше. Это был также очень выгодный брак, который принес Бэкону-мл. множество хороших земель в разных графствах. Что касается Эдуарда, младшего сына от первого брака, то брачные переговоры оказались безуспешными, но молодой человек получил неплохую компенсацию: поместье в Саффолке и дом в Лондоне.

Дочери Н. Бэкона были тоже хорошо устроены. Старшая, Елизавета, вышла замуж за придворного, сэра Роберта Дойли (R. Doyly), Анна – за Генри Вудхауса (H. Woodhouse of Wraxham), члена парламента, а младшая, Елизавета – за архивариуса из Норвича, сэра Фрэнсиса Уиндхэма (F. Wyndham), ставшего судьей.

Осталось позаботиться о сыновьях от второго брака – Энтони и Фрэнсисе. Если бы все шло так, как было задумано Н. Бэконом, то у них тоже было бы достаточно земель, чтобы вести жизнь обеспеченных людей. Но… не случилось. В феврале 1579 года сэр Николас неожиданно умер, не успев купить земли для младших сыновей, а оставшиеся 2500 фунтов наличных пошли на уплату долгов. Согласно же завещанию, составленному Н. Бэконом в конце декабря 1578 года, основная недвижимость, включая земельные владения, должна была перейти к его сыновьям от первого брака и вдове, которая, кроме того, получала также драгоценности и дорогую посуду. Относительно Энтони и Фрэнсиса в завещании было сказано, что их мать должна хорошо позаботится о юношах, поскольку «без отца они остаются бедными сиротами (poor orphans)»[56]. Это означало, что братья Бэконы оказывались в полной зависимости от матери. По сути перед ними открывались две дороги: либо жить с леди Бэкон в Горхэмбери, имении, которое она по завещанию получила в пожизненное владение, или делать карьеру, рассчитывая в первую очередь на себя, а во вторую – на высокопоставленных и влиятельных родственников. Братья выбрали второй путь. Впоследствии Ф. Бэкон неоднократно повторял, что, если бы ему досталось приличное наследство, он смог бы целиком посвятить себя философским и натурфилософским изысканиям и завершить свой проект «великого восстановления наук».

Что касается образования Фрэнсиса и Энтони, то поначалу они получили хорошую подготовку у их первого наставника Джона Уолсела (John Walsall) из Оксфорда, а кроме того, леди Бэкон сама много занималась с сыновьями, благодаря чему они выросли куда более дисциплинированными и образованными, чем их сводные братья, которые вообще не любили учиться.

В апреле 1573 года, когда Энтони исполнилось 14 лет, отец послал его в Тринити-колледж Кембриджского университета. Вместе с Энтони сэр Николас отправил в Тринити и двенадцатилетнего Фрэнсиса. Это было рано, учитывая, что средний возраст поступавших в то время составлял чуть более 17 лет[57]. В колледже они, по просьбе отца, были отданы под персональную опеку ректору Тринити Джону Уитгифту (John Whitgift; 1530–1604), впоследствии архиепископу Кентерберийскому.

Мальчики жили в доме Уитгифта, который не только следил за их учебой, но и заботился об их быте. Разумеется, по сравнению с другими студентами Энтони и Фрэнсис были окружены бо́льшим комфортом. Однако Уитгифт тщательно следил за тем, чтобы сыновья Н. Бэкона подчинялись общим правилам колледжа и общему распорядку, строго наказывая их за лень и небрежность. Пожалуй, единственное исключение, которое было сделано для братьев Бэконов, состояло в том, что им, учитывая их слабое здоровье, давали немного вареной баранины и другой еды, которая не входила в скудную диету колледжа.

Кроме того, Уитгифт снабжал молодых людей книгами, в числе которых были сочинения Гомера, Демосфена, Платона, Аристотеля, Тита Ливия, Юлия Цезаря, Цицерона и других древних авторов.

Однако бо́льшая часть денег, которые Уитгифт тратил на братьев, уходила не на учебу, а на одежду и обувь, из которых они стремительно вырастали. Уже в свои ранние годы Энтони и Фрэнсис выказали любовь к элегантной одежде[58].

Кроме того, Уитгифт приобретал для своих подопечных струны для лютни, смычки, колчаны для стрел, сами стрелы, перчатки, а также кое-какую мебель, чтобы жизнь мальчиков была более комфортной (были куплены несколько столов, стулья, кровати, канделябры, свечи и даже стекло для окон)[59].

Ил. 5. Памятник Ф. Бэкону в Грейс-Инн

Значительные суммы шли на лечение братьев, которые часто болели, особенно Энтони[60], а также на покупку угля, чтобы поддерживать в доме комфортную температуру.

Хотя номинально братья провели в университете почти три года, их обучение дважды (с августа 1574 по март 1575 года и с августа по октябрь 1575 года) прерывалось из-за чумы, которая свирепствовала в окрестностях Кембриджа. В июне 1576 года они были зачислены в Грейс-Инн (ил. 5), однако уже в сентябре в жизни Ф. Бэкона произошло важное событие…

«Чужбина тем, быть может, хороша, что вчуже ты глядишь на мир растленный»[61]

В 1610 году, оглядываясь на прожитую жизнь, Ф. Бэкон особо выделил 1576–1579 годы как крайне значимые для его развития. То было временем его поездки на континент. «Три года своей юности я учился (bred) у посла во Франции», – вспоминал Фрэнсис[62]. Глагол to breed был выбран им не случайно. Бэкон хотел подчеркнуть важность для формирования его личности общения с английским послом при французском дворе Эймиасом Полетом (или Паулетом; Amias Paulet; ок. 1532–1588)[63] (ил. 6).

Путешествие на континент было делом дорогостоящим. Конечно, при желании можно было уложиться в 160 фунтов стерлингов в год, но это при крайне скромной жизни. Сэр Николас, однако, правильно рассчитал, что если его сын будет включен в состав посольства, то отцовские расходы на пребывание Фрэнсиса во Франции заметно сократятся, и вряд ли сэр Эймиас откажется иметь в своем окружении сына лорда-канцлера. Да и для сэра Николаса и его супруги передать юношу в надежные руки истинного пуританина было крайне желательным.

Ил. 6. Сэр Эймиас Полет. Портрет работы Н. Хиллиарда (?)

Новое посольство начало формироваться в середине 1576 года, формальное же решение Тайного совета датируется 26 августа. Однако сэр Эймиас не торопился собираться в дорогу. Он тянул время под предлогом плохого самочувствия. Реальная же причина затягивания отъезда состояла в том, что послу необходимо было срочно распродать часть своих поместий, поскольку, хотя посол назначался королевой, свою деятельность за границей он должен был финансировать в основном из собственного кармана, ибо официальных выплат для нормального функционирования посольства было совершенно недостаточно. Разумеется, это обстоятельство сказывалось и на финансовом обеспечении членов посольства.

Кроме того, поездка Ф. Бэкона на континент вовсе не походила на обычный Grand Tour, совершаемый сыновьями английской аристократии преимущественно по Франции и Италии в сопровождении наставника с целью посещения исторических мест, знакомства с европейскими знаменитостями, пополнения общего кругозора и завершения обучения и воспитания джентльмена[64]. Именно с такой целью отправится в свой Grand Tour в 1639 году, после трех с небольшим лет пребывания в Итоне, Роберт Бойль вместе с братом Фрэнсисом и наставником гражданином Женевы Исааком Маркомбом. Однако уже во второй половине XVI столетия некоторые представители английской знати определяли цели заграничного путешествия для своих отпрысков несколько иначе. Скажем, Уильям Сесил, формулируя свои родительские пожелания, отметил, что целью поездки его сына Томаса во Францию должны быть не научные занятия, но изучение гражданского права и языков – французского или итальянского – до того уровня, чтобы можно было поддержать разговор[65].

Что касается Фрэнсиса Бэкона, то его главная цель состояла в освоении цивильного права, которое весьма слабо было представлено в образовательной программе Грейс-Инн, но которое широко использовалось во Франции, и, разумеется, в усовершенствовании своего французского языка. (Напомню, что в Англии одновременно сосуществовали несколько правовых систем – общего права, канонического права, цивильного права и «права справедливости» [equity].)

Следует также учесть изменение характера дипломатической службы в XVI веке. Дипломат представлял собою уже не просто некоего переговорщика, чиновника на посылках, передатчика (bearer) документов и мнений своего суверена. Он должен был владеть определенными навыками и практиками: утонченными манерами, знанием иностранных языков, а также обычаев, политического устройства и социальной жизни разных стран, обладать широким кругозором, разбираться в военном деле, хорошо владеть пером (а при случае и шпагой), быть наблюдательным, уметь заводить контакты с самыми разными людьми и т. д.[66] Однако ни в Оксфорде, ни в Кембридже, ни в Inns of Court ничему такому не учили.

Посольство Полета прибыло в Париж 3 октября 1576 года. Религиозно-политическая ситуация в Европе в то время была весьма неопределенной. В 1575 году позиции противников французского короля Генриха III заметно усилились: на их сторону перешел герцог Франциск (Франсуа) Алансонский, младший брат короля и наследник престола. Елизавета поддерживала оппозицию деньгами, а курфюрст Пфальца наемниками. 5 февраля 1576 года король Наварры Генрих Бурбон, бывший до того пленником в Лувре, бежал оттуда в свои владения на юго-западе Франции и возглавил противников короля. Генрих III, у которого не было возможности продолжать борьбу, 6 мая 1576 года заключил перемирие в Болье (L’ édit de Beaulieu), надеясь тем самым прекратить религиозные войны в стране между католиками и гугенотами.

По этому эдикту протестанты получали свободу вероисповедания и могли отправлять культ везде, кроме Парижа и его пригородов. Им также оставили восемь крепостей и дали право поступать на королевскую службу. Однако этот эдикт вызвал недовольство со стороны непримиримых католиков, которые стали объединяться в борьбе против «еретиков». В 1576 году усилиями герцога Генриха Гиза локальные католические союзы объединились в общефранцузскую Католическую лигу (Ligue catholique) для борьбы с гугенотами и ограничения централизованной королевской власти. Однако Генрих III в ситуации, когда главная угроза власти католического короля исходила не столько от гугенотов, сколько от католической оппозиции, сумел перехватить инициативу и сам встал во главе Лиги.

В ноябре 1576 года король собрал в Блуа Генеральные штаты, в которых протестанты вообще не участвовали, и заявил о своей готовности бороться с еретиками, что означало фактически отмену эдикта в Болье. Итогом стала новая, шестая по счету, Религиозная война, в которой перевес оказался на стороне католиков. После нескольких месяцев войны король инициировал начало мирных переговоров в Пуатье и 17 сентября 1577 года был заключен мирный договор в Бержераке, который ограничил свободу вероисповедания для гугенотов, но сохранил за ними крепости на юге.

Если в религиозном плане Елизавета поддерживала гугенотов, то в плане политическом ей был выгоден союз с Францией. В этой ситуации назначение послом в католическую страну ярого протестанта было весьма рискованным ходом. Французский дипломат Жан Отман (Jean Hotman, Marquis de Villers-St-Paul; 1552–1636) написал трактат, где представил образ идеального посла. В этом сочинении он настаивал, что «протестант не годится для того, чтобы быть посланником при папском дворе и при дворе короля Испании»[67]. Но в Лондоне считали иначе. «Не меняйте ваших манер только потому, что вы ступили на другую землю, – подбадривал нового посла У. Сесил. – Подтвердите вашими действиями хорошее мнение о вас, которое сложилось здесь за вашу веру и проницательность»[68].

И Полет старался. Однако, чтобы оправдать надежды королевы и двора, ему надо было решить две проблемы: денег и времени. По прибытии в Париж, самый дорогой город Европы, сэр Эймиас очень быстро почувствовал, сколь тяжким грузом для его кошелька оказывается присутствие в составе посольства рекомендованных ему лиц. К примеру, провизия для людей и лошадей во французской столице стоила много дороже, чем в Лондоне, особенно вина. Ему пришлось также оплачивать разъезды его жены, почтовых лошадей и т. д. Но самыми обременительными оставались расходы на свиту (train). «Моя свита, – писал Полет еще до прибытия в Париж, – так велика, потому что в нее входят различные джентльмены, рекомендованные мне Ее Величеством, такие как магистр доктор Цезарь[69], мистер Трокмортон[70] и мистер Хиллиард[71], не считая людей из моей компании (в которую входил и Ф. Бэкон. – И. Д.)»[72].

Что касается времени, то посол должен был ежедневно, точнее ежевечерне, отправлять в Лондон подробные донесения обо всем, что ему удалось узнать, а также о том, кто и как его принимал (особенно при дворе). Донесения следовало отправлять королеве, секретарю (или секретарям) государства (с более откровенными формулировками), а также высшим государственным чиновникам (по их запросу), клеркам Тайного совета, своему патрону (или патронам) и т. д. К примеру, 19 февраля 1578 года Полет отправляет письма: королеве, госсекретарям (Ф. Уолсингему и Т. Вильсону) вместе и каждому из них по отдельности, лорду-казначею Бёрли, графам Уорвику и Лестеру, секретарю Тайного совета, своему предшественнику на посольском посту У. Дейлу, казначею королевской палаты Т. Хинеджу, одному активному чиновнику из западной Англии, важному придворному Томасу Лейтону, приходившемуся родственником королеве и проживавшему на острове Гернси (Guernsey), где он исполнял обязанности губернатора, и кому-то еще. Причем это не самый длинный перечень адресатов. И надо было не просто написать подробные донесения, но сделать это к определенному сроку (времени отправки почты). К этому сроку письма должны были быть написаны, зашифрованы (причем каждый адресат имел свой шифр) и скопированы в специальную книгу (Copy-book).

Полет так привык за время пребывания в должности посла писать письма, что не мог отделаться от этой привычки даже после возвращения в Лондон. «Я чувствую себя человеком не у дел, – жаловался он Уолсингему сразу по приезде из Парижа, – …я не могу отделаться от привычного распорядка жизни, когда я обязательно должен был что-то написать сэру Фрэнсису Уолсингему»[73].

Полет работал не просто много, но и методично, засиживаясь допоздна, пока все намеченные дела не были сделаны. Ф. Бэкон, помогавший ему в работе, перенял у посла многие полезные навыки, о чем с благодарностью вспоминал впоследствии: «Ничего нет опаснее для успеха дела, нежели показная распорядительность (affected dispatch). Она подобна тому, что у врачей именуется несварением (predigestion), а это всегда наполняет организм неусвоенной пищей и тайными зачатками болезней. Поэтому распорядительность в делах надобно мерить не временем сидения (sitting), но успехом дела. …Я знавал одного мудрого человека (имеется в виду Полет. – И. Д.), который при виде чрезмерной поспешности любил говорить: „Повременим, чтобы скорее завершить дело“»[74].

И еще об одной особенности посольской работы Полета и его окружения следует сказать. Я имею в виду места, в которых жили и работали дипломаты. Французский двор постоянно перемещался по стране. К примеру, когда в декабре 1576 года король и придворные переехали на несколько месяцев в Блуа, где собирались Генеральные штаты, английское посольство тоже отправилось туда. В марте следующего года двор, а за ним и посольство Полета переместились в Тур, а потом в Пуатье. Вообще же французы старались держать английских дипломатов на известном расстоянии от двора. Полет сетовал, что ни он, ни его люди ничего не знают о «многих жалобах, вражде и даже обвинениях – да, обвинениях! – в адрес короля»[75].

Как уже отмечалось выше, не один Полет в английском посольстве страдал от недостатка денег. Фрэнсису тоже приходилось сильно экономить, о чем он сообщил, в частности, своему «cousin» (термин, часто использовавшийся в уважительном обращении к любому близкому другу, не обязательно родственнику, типа русского «брат») Томасу Бодлею (или Бодли; Thomas Bodley; 1544–1613), предлагая ему свои услуги по сбору информации, интересующей английское правительство.

Для подобного обращения Бодлей был идеальным адресатом. Он происходил из протестантской семьи джентри[76], которая в период реставрации католицизма при Марии Тюдор предпочла эмигрировать в Германию, а затем в Швейцарию, в Женеву, где Томас учился в кальвинистской академии. В этой академии он изучил, кроме теологии и латыни, также древнегреческий и древнееврейский языки (Бодлей впоследствии стал одним из лучших гебраистов своего времени). После восшествия на английский престол Елизаветы I семья вернулась в Англию и Т. Бодлей продолжил образование в Колледже Магдалины Оксфордского университета. В 1563 году он получил степень бакалавра искусств, а на следующий год стал полноправным членом Мертон-колледжа, где читал лекции по греческому языку.

В 1566 году он получает степень магистра искусств, а спустя три года избирается одним из прокторов университета. Кроме того, он исполняет функции университетского оратора (Public Orator), выступая на официальных церемониях.

«Однако, несмотря на склонность к наукам и несомненные лингвистические дарования, Бодлей не стремился к университетской карьере. В своем жизнеописании он вспоминал, что в молодости „посвящал время изучению множества предметов, не имея склонности заняться каким-либо по преимуществу“, и в конце концов решил покинуть университет (в 1576 году. – И. Д.) и отправиться (получив грант от своего колледжа в размере 6 фунтов и 13 шиллингов. – И. Д.) с познавательными целями на континент, „дабы изучить некоторые современные языки и расширить свой опыт в управлении делами, намереваясь в ту пору посвятить себя и все свои усилия публичному служению государству“ (The Life of Sir Thomas Bodley. Oxford, 1983. P. 4)»[77].

Он посетил Францию, Италию, многие имперские города Германии, изучая нравы и политические институты этих стран, а также совершенствуясь в языках. Одновременно он выполнял за определенную плату разведывательные функции. По возвращении в Англию Бодлей получил место джентльмена-привратника (gentleman-usher) при королеве и в 1584 году становится членом палаты общин от Портсмута.

Бодлей ответил Бэкону не сразу, но согласием, не забыв вместе с письмом послать молодому человеку 30 фунтов («на ваше нынешнее довольствие (for your present supply)»), первый гонорар за будущую службу. Кроме того, Бодлей объяснил Бэкону, что от него требуется. Поскольку Франция – страна двух вероисповеданий, то Фрэнсису следует внимательно следить за отношениями между католиками и гугенотами, выяснять, кто поддерживает на местах каждую религиозную группу, как балансирует между носителями разных конфессий королевская власть, каковы мнения и настроения в обществе, интересоваться состоянием гаваней и городов, зданий, арсеналов, дорог, изобретениями («ingenious inventions») и т. д. Фрэнсис должен был собирать информацию и как англичанин, который готов служить интересам своей страны, и, что важнее, как христианин (точнее, англиканин), оберегающий свою Церковь от любых опасностей. Иными словами, Бодлей ждал от Бэкона не вульгарного шпионажа, т. е. не траты времени на «выуживание последних новостей, слухов, известий о придворных интригах (graces and disgraces), ибо все это может случайным образом измениться до того, как вы вернетесь домой», но более глубокой информации, касающейся «родственных связей, альянсов и состояний их знати, соотношения между количеством нобилей и чиновников, устройство их судов, их законы, как они принимаются и исполняются, насколько королевская власть оказывает влияние на принятие различных актов и распоряжений, как много у них налогов, податей и сборов в пользу короны, какие у них есть свободы и повинности, какова дисциплина в войске и какова готовность к войне, каково состояние дорог, что делается для увеличения торговли, поощрения искусств и мануфактур» и т. д.

Бодлей особо подчеркнул, что Фрэнсис не должен «попусту тратить свои душевные силы и бесценное время своего путешествия на собирание пристрастных мнений и суждений обо всем на свете, а также на уйму низменных пороков и манер людей, или же на общую испорченность этого времени, т. е. на все, что будет полезно лишь юмористам для их шуток и застольных бесед», нет, молодой человек должен направить «свой ум и усердие главным образом на то, чтобы наставлять себя во всех вещах, существующих между небом и землей, что принесет ему добродетель, мудрость и честь и что сделает его жизнь более полезной для его страны и его самого, более благоприятной для его друзей и более угодной Богу»[78].

И Бэкон старался, тем более что задание Бодлея расширяло его кругозор и давало богатую пищу для ума.

Как уже упоминалось выше, в конце 1577 года французский двор провел несколько месяцев в Пуатье, где король встречался с дипломатами и придворными Генриха Наваррского. Естественно, английское посольство тоже там присутствовало. В Пуатье Бэкон познакомился с молодым французом «большого ума, но несколько болтливым (juvene ingeniosissimo, sed paululum loquaci)», который постоянно «ругал манеры стариков и говорил, что если бы их мозги были видны так же, как их тела, то первые выглядели бы столь же кривыми, как последние»[79]. Кто это был – неизвестно, возможно, Максимильен де Бетюн (Maximilien de Béthune; 1560–1641), впоследствии герцог де Сюлли (Duc de Sully), будущий глава французского правительства при Генрихе IV. Если так, то Бэкон мог узнать от разговорчивого придворного куда более интересные вещи, нежели состояние старческих мозгов. Кроме того, Фрэнсис свел знакомство с секретарем герцога Алансонского, тоже ценная фигура для выполнения его миссии и получения очередных 30 фунтов (а то и большей суммы).

Полет, оказавшись in loco parentis, весьма ответственно отнесся к своей роли. Он не только оплачивал в меру возможности расходы на содержание Фрэнсиса, но и нанял для него учителя. Поначалу то был некий мистер Данкамб (Duncumb), который стал наставником Бэкона и детей посла. Но Данкамб в октябре 1577 года вернулся в Англию, и Полет, не без труда, нашел ему замену. Приняв во внимание совет Ж. Отмана не нанимать учителей из местных жителей, поскольку они могут оказаться шпионами, посол пригласил в качестве schoolmaster для своих детей и Фрэнсиса… самого Жана Отмана. Выбор оказался весьма удачным. (Кстати, Ж. Отман впоследствии переведет на французский «Историю короля Генриха VII» Ф. Бэкона.)

За годы пребывания во Франции Бэкон подружился со многими членами посольства Полета, в частности с Томасом Фелиппесом, известным также как Филлипс (Thomas Phelippes; 1556–1625), выдающимся криптографом, работавшим на сэра Фрэнсиса Уолсингема (Sir Francis Walsingham; ок. 1532–1590). Фелиппес мог шифровать и расшифровывать тексты, написанные на основных языках, которыми пользовались правительства Западной Европы (французском, итальянском, испанском, немецком и латинском). Он прославился тем, что сумел раскрыть сложный код испанцев, благодаря чему английское правительство узнало детали плана завоевания Англии (правда, на это Фелиппесу потребовалось двадцать дней). Его звездным часом стало участие в разоблачении заговора Э. Бабингтона. Мария Стюарт, будучи в заключении в Шеффилдском замке, сумела в 1586 году начать (под контролем своего тюремщика Э. Полета) переписку с католиком Энтони Бабингтоном, в которой подробно обсуждался план ее освобождения и убийства Елизаветы I (по другой версии, Мария Стюарт была искусно вовлечена в эту переписку и заговор был спровоцирован агентами Уолсингема). Письма Бабингтона были зашифрованы и их содержание стало известно в Лондоне благодаря усилиям Фелиппеса, сумевшего подобрать ключ к шифру. У Фелиппеса был еще один талант, который разведка Уолсингема также широко использовала: криптограф мог подделывать любой почерк. В сочинении «De augmentis scientiarum» (1623) Бэкон рассказывает о шифре, изобретенном им «еще в ранней юности, в бытность нашу в Париже»[80]. Разумеется, этот шифр появился благодаря его общению с Фелиппесом.

Дружеские отношения связали Бэкона с художником-миниатюристом Н. Хиллиардом. Последний должен был возвратиться в Англию в начале 1578 года, но по каким-то причинам задержался в Париже до октября 1578. В результате мы сейчас можем любоваться замечательным портретом юного Ф. Бэкона работы Хиллиарда, с надписью: «Пусть считают достойным изображение его лица, но я предпочитаю ум в его 18 лет».

И все-таки, какой бы насыщенной ни была жизнь Ф. Бэкона во Франции, какие бы замечательные письма ни писал о нем посол Полет, сэр Николас был недоволен. Не так представлял он поездку сына на континент. Бэкон старший надеялся, что Фрэнсис получит глубокие знания в области права и усовершенствует владение иностранными языками, в первую очередь французским. И если с языками все обстояло более или менее неплохо, то получить глубокие юридические познания в условиях суматошной жизни перегруженного работой и плохо финансируемого посольства было невозможно. Да, и Полет это понимал. Обдумав разные варианты, сэр Николас в начале 1578 года пришел к выводу, что лучше всего будет отдать сына под опеку профессионального юриста. Н. Бэкон уже давно лелеял идею введения специальной программы по подготовке гражданских служащих, которая предусматривала не только теоретическое, как в Оксфорде и в Кембридже, но и практическое изучение как римского права, так и common law, а также других предметов, необходимых дипломатам и государственным чиновникам. В 1530-х годах он по приказу Генриха VIII составил проект нового, пятого Inn of Court для реализации такой программы. Однако дальше разговоров дело не пошло, но отголоски этого проекта можно найти в различных идеях сэра Николаса: о реформировании common law, о рационализации финансовой системы королевства, о создании академии под протекторатом короны и т. д. И в своем младшем сыне, умом и способностями заметно превосходившем и Энтони, и своих сводных братьев, Н. Бэкон видел последнюю надежду подготовить хотя бы одного идеального или близкого к таковому профессионала на государственной службе, идеального тюдоровского statesman. Передавая сына на обучение опытному юристу, сэр Николас надеялся, что Фрэнсис сможет познакомиться именно с практикой работы судов на континенте[81]. Мы не знаем, кто стал новым наставником Ф. Бэкона, но бесспорно, что полученный им опыт сказался в его проекте кодификации английских законов по французской модели (1593), а также в планах реформирования английского законодательства, изложенных в «Proposition… Touching the Amendment of the Laws» (1616)[82].

Фрэнсис не только пассивно исполнил волю отца, у него были и свои представления, что ему надлежит делать. Так, в январе 1578 года он обращается к Полету, прося изложить сэру Николасу его, Фрэнсиса, «мнение о возможности поездки в Италию». Вопрос непростой, потому что в Англии скептически относились к поездкам молодых людей в эту страну: пребывание там могло испортить их нравы, а главное – страна сугубо католическая и это само по себе было опасно. И если уж давать разрешение на такую поездку, то отправлять юношей туда следовало только с опытным наставником. В случае же Ф. Бэкона было еще одно затрудняющее поездку обстоятельство – он был сыном не просто протестанта, но лорда-канцлера Англии, т. е., говоря языком более поздней эпохи, в Лондоне боялись провокаций. Все эти доводы – протестанту опасно быть там, где «инквизиция в силе», а протестанту по имени Фрэнсис Бэкон вдвойне – Полет изложил в письме сэру Николасу. И тот, разумеется, с послом согласился.

К концу 1578 года Полет смертельно устал от своей миссии во Франции. Чем больше он знакомился с этой страной, тем более разочаровывался в человеческой природе вообще. Во Франции – писал он одному из своих лондонских корреспондентов в декабре 1577 года – «кровавые и жестокие действия превратились в игры и развлечения»[83], а несколько ранее, в послании королеве, выразился еще более определенно: «французские тонкости и коварство столь глубоки, что иностранцу очень трудно, а то и невозможно обнаружить дно»[84]. Положение Полета в 1578 году осложнилось тем, что Франциск Алансонский (а с 1576 года еще и герцог Анжуйский) вновь поднял вопрос о женитьбе на Елизавете I, и посол, вопреки своим протестантским убеждениям, должен был вести переговоры о возможном брачном союзе королевы с герцогом-католиком.

В декабре 1578 года Полета постигло несчастье: в уличной потасовке погиб его старший сын, с которым посол связывал большие надежды. Опасаясь за свое психическое состояние, Полет в удвоенной силой стал просить Лондон прислать себе замену. Новый посол, сэр Генри Кобэм (Sir Henry Cobham; 1537–1592), прибыл только в ноябре 1579 года. Полет поторопился покинуть Париж, согласившись принять золотую цепь – подарок французского короля – только после того, как отъедет от столицы на приличное расстояние.

Ф. Бэкон возвратился в Англию раньше, в конце марта 1579 года. Хотя формально он мог быть за границей до июня, смерь отца вынудила его ускорить отъезд. Когда в феврале скончался сэр Николас, Фрэнсис обсуждал вопрос о таинственной связи между людьми близкими по крови, когда один чувствует, что с другим что-то случилось или случится. На эти размышления его навел дурной сон. «Я помню, – вспоминал Ф. Бэкон много лет спустя, – что, находясь в Париже, когда мой отец умирал в Лондоне, я за два или три дня до его кончины, увидел сон, о котором рассказал нескольким английским джентльменам, будто дом моего отца в деревне был весь оштукатурен черным раствором»[85].

«Другие, хладные мечты, другие, строгие заботы» [86]

Наверно, тот, кто создал нас с понятьем

О будущем и прошлом, дивный дар

Вложил не с тем, чтоб разум гнил без пользы.

У. Шекспир. Гамлет [87]

«Труд, отягченный мелочным расчетом»[88]

Вернувшись из Франции, Фрэнсис принял должность барристера в Грейс-Инн, на которую был назначен еще в июне 1576 года, до своей поездки на континент. Неизвестно в точности, где именно он жил в течение двенадцати месяцев после приезда в Лондон, за исключением того, что какое-то время он находился в Лестер-хаусе[89] и только в мае 1580 года поселился в Грейс-Инн, продолжая заниматься составлением и расшифровкой разведывательных отчетов для Уолсингема, Бёрли и королевы.

Его брат Энтони, который, согласно завещанию сэра Николаса, мог вступить в права наследования только через три года, решил отправиться на континент, но самостоятельно, без наставника, чтобы не испытывать никаких ограничений. Как и его сводный брат Эдуард, Энтони решил не участвовать в склоках родственников, деливших наследство его отца. В декабре 1579 года Энтони отбыл во Францию. Для поездки он должен был получить разрешение французского посла в Лондоне и своего дяди лорда Бёрли, который согласился дать племяннику также несколько рекомендательных писем. В начале первого такого письма Бёрли писал, что Энтони является сыном покойного лорда-канцлера и приходится ему, Бёрли, родственником по материнской линии, после чего следовала фраза: «после смерти его [Энтони] отца забота о воспитании его и его брата (the care of the bringing up of him and his brother), согласно завещанию его благородного и доброго родителя, была возложена на меня» и далее о том, что он, лорд Бёрли, не возражает против поездки племянника во Францию. Однако, подумав, сэр Уильям решил выразиться не столь определенно, убрав слова «о воспитании (of the bringing up)». В результате осталось менее обязывающее выражение: «забота о нем и о его брате (the care of him and his brother)»[90]. Эта поправка говорила о многом: Бёрли не желал брать на себя чрезмерное попечение об амбициозных племянниках, у него рос собственный сын, которому тогда уже исполнилось 16 лет и которого лорд Бёрли решил продвигать на высокие государственные должности, что с успехом и делал.

Во Франции, где Энтони занимался главным образом шпионажем, ему так понравилось, что вернуть его на родину стоило больших трудов и времени: он вновь ступил на английскую землю только в феврале 1592 года.

Пока Энтони охотился на континенте за чужими секретами, его брат Фрэнсис стал в 1581 году членом палаты общин[91], а в июне 1582 года – utter barrister, т. е. младшим барристером, не имеющим звания королевского адвоката и выступающим в суде «за барьером». Однако его юридические способности были замечены. К примеру, в сентябре 1587 года члены Тайного совета пожелали получить юридическое заключение по интересовавшему их вопросу от генерального атторнея (прокурора), генерального королевского солиситора (адвоката) и… «Mr. Francis Bacon, Esq». В феврале 1587 года Бэкон получает «dining privileges» ридера (старшего барристера) и вскоре становится бенчером в Грейс-Инн. Следует отметить, что очень немногим барристерам удавалось стать бенчерами в их судебный иннах, да еще в 26 лет. В ноябре 1587 года его снова избирают ридером в Грейс-Инн[92]. В декабре 1588 года двадцатисемилетний Бэкон был введен в состав правительственной комиссии по реформированию английского законодательства[93].

С самого начала своей публичной жизни и Энтони, и Фрэнсис, который по удачному выражению А. И. Герцена, «изощрил свой ум общественными делами» и «на людях выучился мыслить»[94], ловко играли со своими потенциальными патронами, настраивая их друг против друга – Бёрли против Лестера, Лестера против Уолсингема, – но ни от одного из них братья так и не получили долгосрочного патроната, которого ожидали и в котором нуждались. Однако ситуация при дворе со временем менялась и вскоре появилась кандидатура, на которую Бэконы могли сделать и сделали ставку. Речь идет о Роберте Деверё, 2-м графе Эссексе (Robert Devereux, 2nd Earl of Essex; 1565–1601).

Р. Деверё был воспитанником лорда Бёрли, пока его мать, Летиция Ноллис (Lettice Knollys; 1543–1634), овдовевшая в 1576 году, не вышла спустя два года замуж за Роберта Дадли, 1-го графа Лестера (Robert Dudley, 1st Earl of Leicester; 1532–1588), что шокировало Елизавету[95]. В 1585 году Эссекс отправился вместе с отчимом в Нидерланды завоевывать славу. Там он подружился с сэром Филипом Сидни (Philip Sidney; 1554–1586), известным поэтом, а также дипломатом и общественным деятелем[96]. Во время этой кампании Лестер произвел юного графа в рыцари. Кроме того, отчим доверил Роберту командование своей кавалерией. Позднее Эссекс писал другу: «Если Вам случится воевать, помните, что лучше сделать больше, чем недостаточно, ведь за первыми шагами молодого человека наблюдают особенно пристально. Хорошую репутацию, завоеванную однажды, легко удержать, а исправить первое неблагоприятное впечатление непросто»[97].

По мере возвышения нового фаворита стареющий Лестер отходил на второй план и, вернувшись в 1587 году из Нидерландов, убедился, что его влияние при дворе заметно ослабло. В июне этого года Елизавета назначила на должность королевского шталмейстера (конюшего; The Master of the Horse), которую ранее занимал Лестер, графа Эссекса. Это была третья по своему значению должность королевского двора, которая давала своему обладателю право личного доступа к королеве. Вскоре, в сентябре 1588 года, граф Лестер умирает от лихорадки. В 1590 году Елизавета сделала Эссексу поистине королевский подарок – она передала ему монополию на торговлю в Англии заморскими сладкими винами, которой раньше владел Лестер[98]. Кроме того, она произвела нового фаворита в кавалеры ордена Подвязки. После смерти Лестера многие убеждали Эссекса взять все полномочия его отчима[99].

Эссекс был, действительно, натурой харизматической. Современник описывал молодого графа как высокого, привлекательного молодого человека, с чистой кожей, черноглазого, с характерной прической – черные волосы, «тонкие и короткие, за исключением локона под левым ухом, который он лелеял и заплетал, пряча его под гофрированный воротник на шее. Он единственный, кто пользовался услугами брадобрея; волосы на подбородке, шее и щеках, которые росли очень медленно, он обычно подрезал ножницами каждый день». Граф был элегантен, носил при дворе и у себя дома «белую или черную тафту или сатин; две, а иногда и три, пары шелковых чулок с черным шелковым плащом… черную шляпу с простой черной каймой; стеганый камзол из тафты летом; алый камзол и иногда оба, зимой»[100]. Его характер как нельзя лучше определяют слова шекспировского героя: «Ревнивый к чести, забияка в ссоре, готовый славу бренную искать хоть в пушечном жерле»[101].

Эссекс нашел в Бэконе те качества, которые отсутствовали у него самого, – холодный ум (и вообще, ум, дефицит которого у графа отчасти компенсировался избыточной эмоциональностью), осторожность политика, широкий кругозор и талант мыслителя. Что нашел Бэкон в Эссексе, думаю, после сказанного, объяснять не надо. Объединяла же их общая цель – укрепить (а для Бэкона – получить) высокое положение при дворе. Конечно, ни у кого из них не было иллюзий относительно придворных нравов. Оба прекрасно понимали, что елизаветинский двор – это не только средоточие гуманистической культуры и образованности, но и арена тайных и явных интриг, взаимного шпионажа, доносов, коррупции и сервилизма. В одном из писем Энтони Бэкона приводится весьма популярное в те дни четверостишие, характеризующее нравы двора:

Льстить, лицемерить, лгать, угождать —

Вот, Джонни, пути, чтоб здесь процветать!

Коль рабство такое не по тебе,

В деревню, домой возвращайся к себе![102]

Но в деревню никто не хотел.

Из книги О. В. Дмитриевой «Елизавета Тюдор»:

«Постепенно он [Эссекс] стал одним из тех немногих избранных, кто накоротке допускался в ее [Елизаветы] покои. Его друг и помощник Энтони Бэгот с нескрываемым торжеством писал отцу, что королева ни на шаг не отпускает графа от себя, „только с ним вдвоем просиживает по вечерам за картами или какой-нибудь другой игрой, так что к себе он возвращается только под утро, когда начинают петь птицы“. Что бы это ни означало на самом деле, в глазах всего двора Эссекс стал ее признанным фаворитом. Лунная богиня, повелительница вечерней зари, пятидесятичетырехлетняя Цинтия избрала себе нового, двадцатилетнего поклонника, как всегда безошибочно угадав в нем лучшего и достойнейшего…

Но если кто-нибудь, и в первую очередь сам юноша, полагал, что ему не придется делить ее расположение с другими, он горько заблуждался. Она по-прежнему играла с поклонниками в кошки-мышки, держа всех в мягких кошачьих лапах, то поощряя, то награждая неожиданными шлепками. Один из елизаветинских царедворцев, Р. Наунтон, как-то проницательно заметил: „Она управляла… при помощи группировок и партий, которые сама же и создавала, поддерживала или ослабляла в зависимости от того, что подсказывал ее рассудок… Она была абсолютной и суверенной хозяйкой своих милостей, и все те, кому она оказывала расположение, были не более чем держатели по ее воле и зависели только от ее прихоти и собственного поведения“»[103].

Фрэнсис Бэкон в описанной ситуации возвышения нового фаворита проявил характерную для него прозорливость, прекрасно понимая, что для получения возможности проявить свои способности необходимо доверие королевы, добиться которого можно было только удачным выбором патрона. Не став дожидаться смерти Лестера, Бэкон открыто продемонстрировал свою поддержку Эссексу, рассчитывая на патронат юного графа. Это ясно видно из письма Бэкона Лестеру от 11 июня 1588 года, за три месяца до смерти последнего. Бэкон просит графа поддержать прошение Эссекса о его (Бэкона) продвижении по службе. Из этого письма видно также, что именно Эссекс стал основной движущей силой в карьере будущего лорда-канцлера Англии[104].

Их тесное сотрудничество началось, по-видимому, в 1590 году, или в начале 1591 (хотя начало патроната Эссекса относится ко второй половине 1580-х годов). Спустя четырнадцать лет Бэкон напишет об Эссексе: «я тогда считал его самым подходящим инструментом, необходимым для блага государства (the fittest instrument to do good to the state). И поэтому я усердно работал для него, работал так, как, я думаю, редко случается у людей, ибо я не только трудился со всем усердием и тщанием над тем, что он мне поручал, – касалось ли то совета или чего другого, – но и, пренебрегая службой королеве, заботами о моем будущем и, некоторым образом, моим призванием, неустанно давал ему советы и раздумывал, в меру своего понимания, своей способности суждения и своей памяти, обо всем, что могло иметь отношение к чести, состоянию и службе его светлости»[105].

Действительно, Бэкон составляет для Эссекса многочисленные проекты и предложения, которые последний от своего имени представляет Елизавете. Но надо отдать должное и графу. Он употребляет все свое влияние, чтобы обеспечить продвижение Бэкона по служебной лестнице. Да и сам Бэкон не сидел сложа руки. Еще до сближения с графом он кое-чего добился. К примеру, ему дают правительственные поручения. Скажем, в августе 1588 года он был включен в состав комиссии из девяти человек, которая должна была опросить католиков, захваченных в плен после разгрома «Великой и славнейшей армады»[106]; в декабре того же года его, вместе с тремя юристами Грейс-Инн, привлекают к экспертизе проекта выявления «излишних или неудачных (defective)» законов, которые могли бы быть отменены или изменены. Последнее поручение свидетельствовало о том, что de facto Бэкон стал юридическим советником короны[107].

Более того, в последующие пять лет он становится все более заметной фигурой в английских парламентских, адвокатских и политических кругах. Удачный патронат, а также личные таланты и усилия приносят свои плоды. 29 октября 1589 года лорд Бёрли делает следующую пометку в своем дневнике: «пожалование Фрэнсису Бэкону должности секретаря Совета в Звездной палате (a grant of the office of the Clerk of the Councel in the Star Chamber to Francis Bacon)». И действительно, соответствующее свидетельство (patent) было выдано 16 ноября того же года[108].

Это, правда, не означало, что теперь Бэкон мог в ближайшую среду или пятницу направиться в Вестминстер на заседание палаты. Отнюдь! Речь шла всего лишь о том, что он может быть номинирован на должность клерка (секретаря) палаты, когда это место станет вакантным. В случае успеха его годовой доход составил бы около 1600 фунтов. Правда, должность была весьма хлопотная. Советники и Chief Justices посещали палату дважды в неделю, тогда как все технические и канцелярско-бюрократические работы и заботы ложились на плечи секретаря. Однако ждать этого назначения пришлось почти 20 лет, до 1608 года.

Помимо юриспруденции, Бэкон уделял немало времени написанию различных сочинений «на злобу дня». Так, например, в 1588 году, во время острой полемики между пуританами и англиканским истеблишментом (вошедшей в историю под названием «Martin Marprelate Controversy»), он пишет трактат «An Advertisement Touching the Controversies of the Church of England». Труд этот не был опубликован при жизни автора, но 14 рукописных копий ходили по рукам. Бэкон старался дистанцироваться и от англиканской церкви, и от нонконформистских течений, возражая против отождествления пуританизма с радикальными сектами, такими как ариане, донатисты, анабаптисты, фамилисты и многие другие[109]. Выбор Бэконом «среднего пути» в религиозной полемике снискал ему симпатии и критику с обеих сторон.

Он также принял активное участие в работе парламента 1589 года, в котором представлял интересы Ливерпуля. Парламент был созван в связи с острой необходимостью в деньгах на продолжение войны с Испанией. На этом эпизоде биографии Бэкона стоит остановиться детальней.

После провала миссии «Непобедимой Армады» Елизавета решила нанести по испанцам решающий, как она надеялась, удар, в чем ее активно поддерживал Ф. Уолсингем. Обстановка вроде бы благоприятствовала замыслу Ее Величества: Испания на какое-то время осталась практически без флота, остатки «Армады» были сконцентрированы в Сантандере и Сан-Себастьяне, рейды этих портов были слабо укреплены, и искушение добить и дожечь все, что осталось от флота герцога Медины-Сидонии[110], было крайне велико.

Кроме того, королева планировала атаковать испанский «серебряный флот», т. е. конвой, сопровождавший корабли с серебром и золотом из Америки, которые после поражения «Армады» оказались беззащитными. Однако два обстоятельства помешали ей реализовать этот замысел: сыпной тиф, выкосивший половину экипажей английского флота, и плачевное состояние казны[111]. Да, финансовое положение страны к концу 1580-х годов улучшилось: если в 1558 году, когда Елизавета стала королевой, государственный долг составлял около 3 миллионов фунтов стерлингов (при госбюджете в полмиллиона фунтов), то к 1588 году он сократился до 100 тысяч. И тем не менее к финансированию каких-либо дорогостоящих военных предприятий английская казна была явно не готова. Королева даже не смогла расплатиться с моряками, участвовавшими в боевых действиях против «Армады». Преемник Елизаветы на английском троне – Яков I Стюарт, – принимая в 1603 году бразды правления, вынужден был признать, что продолжающаяся восемнадцатый год война иссушила английскую торговлю и сделала страну нищей. Выступая в палате лордов на первом парламенте Якова (1604), Бэкон докладывал, что государственные издержки за последние четыре года правления Елизаветы составили 2 200 000 фунтов стерлингов, что вынуждает правительство увеличивать пошлины.

Тогда, в 1589 году, парламентарии согласились удвоить налоги, но ясно дали понять, что это согласие не может служить прецедентом[112]. Бэкону поручили составить соответствующий текст, который впоследствии был включен в преамбулу парламентского билля[113].

Кроме того, Бэкон весьма успешно участвовал в работе различных парламентских комитетов, что способствовало повышению его авторитета[114].

Однако тематика всего им написанного в это время им самим не контролировалась, то была работа на заказ. Кроме того, весь этот тематически разнообразный материал не поддавался никакой систематизации и, как заметил Бэкон, «hardliest reduced to axiom»[115], тогда как молодого юриста привлекали более масштабные задачи, решение которых требовало самостоятельного мышления. Но в этом отношении патронат сэра Роберта принес Бэкону много меньше ожидаемого, хотя граф старался.

Поскольку попытки Лестера и Сидни продвинуть Эссекса были вполне очевидны, и благосклонность к нему королевы была явлена открыто, многие при дворе и за его пределами смотрели на молодого человека как на своего возможного защитника, к которому можно было обращаться с петициями, просьбами, а также за патронатом. После смерти графа Лестера, всегда поддерживавшего пуритан, многие уговаривали Эссекса превзойти покойного в своем попечении о них[116]. И тот благосклонно принял это предложение. Он, действительно, делал все возможное, чтобы поддержать радикальных пуритан, и те платили ему взаимностью. Как заметил современник, «both soldiers and puritans wholly rely upon him»[117].

Нелишне также отметить, что сэр Роберт унаследовал не только должность и винную монополию Лестера, но и роль патрона науки и образования. В свое время Лестер предпринял усилия, чтобы продвинуть Эссекса на должность канцлера Оксфордского университета (хотя было очевидно, что молодой человек был, мягко говоря, не самой подходящей кандидатурой на этот пост; он и сам это сознавал, справедливо полагая, что наибольшую пользу принес бы на поле боя, а не занимаясь политикой, дипломатией и уж тем более образованием). Видимо, Лестер, принимая во внимание, что канцлером Кембриджа являлся граф Бёрдли, намеревался, таким образом, дать своему сопернику «симметричный ответ». Впрочем, хлопоты Лестера ни к чему не привели. Разве что некоторые оксфордские профессора, посвящавшие ранее ему свои ученые труды, отныне стали посвящать их Эссексу. Так, например, Альберико Джентили (Alberico Gentili; лат. Albericus Gentilis; 1552–1608), итальянский юрист, эмигрировавший по причине своих протестантских убеждений в Англию, где стал Regius Professor гражданского права в Оксфорде, посвящал свои сочинения разным людям в такой последовательности: в 1582 году – Лестеру (который был его патроном), в 1585 – Ф. Сидни, в 1587 – Ф. Уолсингему, в 1589 и 1590 – Эссексу (причем последний стал крестным отцом сына оксфордского профессора).

После смерти Лестера Эссекс, который в свою очередь тоже нуждался в надежном патронате, сближается с секретарем Уолсингемом. Кроме всего прочего, такое сближение стимулировалось следующим обстоятельством. Сэр Филип Сидни, жемчужина елизаветинского двора, умирая от ран, полученных в перестрелке при Зютфене (Zutphen), завещал своему «любимому и самому благородному лорду, графу Эссексу лучшую шпагу»[118], что было символом правопреемства, а заодно попросил позаботиться о своей жене – прелестной Фрэнсис Уолсингем, дочери госсекретаря, – а если точнее: жениться на леди Фрэнсис[119], которая в то время ждала ребенка и вот-вот должна была родить.

Из книги О. В. Дмитриевой «Елизавета Тюдор»:

«Вернувшись из Нидерландов в 1586 году, Эссекс выполнил завет Филипа Сидни и через шесть месяцев женился на его вдове. Сдержав слово, он тем не менее оставил ее в доме ее отца, Уолсингема, вместе с ее дочерью от Сидни (Елизаветой, впоследствии ставшей женой Роджера Мэннерса, 5-го графа Рэтленда [Roger Manners, 5th Earl of Rutland; 1576–1612], которого некоторые воображают подлинным автором шекспировских пьес. – И. Д.), и никогда не жил с ней под одной крышей. Когда же секретарь Уолсингем умер (апрель 1590 года. – И. Д.), молодая женщина осталась без покровителя, и муж, естественно, должен был взять на себя заботу о ней. Об их браке стало известно, к тому же графиня Эссекс снова готовилась стать матерью[120]. Реакцию Елизаветы было нетрудно предугадать»[121].

Эссекс попал в опалу. Супругам было запрещено появляться при дворе. Однако граф решил вернуть расположение Елизаветы. С этой целью он принял участие в рыцарском турнире. Такие турниры с 1570 года ежегодно устраивались в День восшествия королевы на престол (Accession Day; 17 ноября) и представляли собой пышные театрализованные зрелища, хотя их предназначение отнюдь не сводилось к развлечению королевы и двора: турниры демонстрировали отношения сюзерена и подданных, позволяя последним заявить о своей позиции, в том числе и по вопросам текущей политики, urbi et orbi, на них приглашались иностранные послы и почетные гости, что превращало ристалища в своеобразное средство внутренней и внешней пропаганды. Как писал Ф. Бэкон в эссе «О разыгрывании масок и триумфальных процессиях», «что до поединков, турниров и ристалищ, то блеск их по большей части состоит в выездах, когда сражающиеся выходят на поле боя; особенно когда колесницы их влекомы странными созданиями: львами, медведями, верблюдами и т. п.; в девизах, что возглашают они, выходя на бой, и в великолепии их доспехов и коней»[122].

Вместе с тем турниры принимали форму сложной символической саморепрезентации участников, многослойной игры со смыслами. Так, в поэме «Полигимния (Polyhymnia)» Джорджа Пила (George Peele; 1556–1596), посвященной турниру 1590 года, описывается выезд на ристалище графа Эссекса в траурных доспехах:

…в иссиня-черном,

Будучи влеком угольно-черными конями

В колеснице, которая была эмблемой скорби,

Ей управляло сумрачное Время, горько рыдая…

Юный Эссекс, триждославный, цвет рыцарства,

В мощном доспехе – траурного цвета,

С черным плюмажем, крылу ворона под стать,

И на доспехе черном играл свет,

Как на волнах тенистого потока;

И черны были копья его – так черны, как черны

Древки знамен, несомых плакальщиками на похоронах,

И свита вся была одета в траур;

Оплакивал же граф того, кто был

Сладчайшим Сидни, пастухом в лугах зеленых,

Ученейшим из рыцарей, и чьим наследником

В любви и в ратном деле стал граф Эссекс…

(Пер. А. Нестерова)

Особое значение на таких турнирах придавалось импресе – щиту с росписью девизов, с которым рыцарь выезжал на ристалище. Своей импресой для турнира 1590 года Эссекс избрал латинский стих: «Par nulla figura dolori» («Нет образа, [чтобы] выразить скорбь»).

«То, как Эссекс обставил свое появление на турнире, должно было показать королеве: он скорбит и об ушедшем друге, и o своей опале. Вокруг Сидни к тому времени уже сложился настоящий культ: рыцарь, поэт, идеальный придворный – он стал образцом для подражания, и столь глубокая верность памяти друга не могла не тронуть сердца всех, кто помнил Сидни, на что Эссекс и рассчитывал»[123].

Вскоре он, в отличие от Фрэнсис Уолсингем, был прощен. Графу удалось-таки убедить Елизавету, что нарушить волю умирающего он не мог, но он всегда был и останется самым верным поклонником своей королевы и только ей принадлежат его любовь и верность.

У Эссекса, разумеется, было много причин упорно искать прощения. Конечно, при определенном напряжении фантазии, можно допустить, что двадцатипятилетний Роберт пылал нежной страстью к пятидесятисемилетней королеве, но скорее причины были сугубо меркантильного свойства. И среди них следует упомянуть одну, важную для дальнейшего.

6 апреля 1590 года скончался сэр Фрэнсис Уолсингем, государственный секретарь, член Тайного совета, начальник разведки и контрразведки Англии. Испанский агент в Лондоне докладывал королю: «Секретарь Уолсингем только что умер, что весьма печально». «Да, так, – отметил на полях донесения Филипп II, – но в данной ситуации – это хорошая новость»[124]. Должность Уолсингема – Principal Secretary – несколько лет оставалась вакантной, пока в июле 1596 года ее не занял Роберт Сесил (Robert Cecil, 1st Earl of Salisbury; 1563–1612).

Смерть Уолсингема сильно ударила по карьерным перспективам Эссекса, а следовательно, и Бэкона. Граф остался без поддержки и дружеских советов опытного придворного и политика. Конечно, он пользовался покровительством королевы, но это имело и свою оборотную сторону – обилие завистников и врагов. К тому же Эссекс активно поддерживал «божьих людей» (пуритан), в том числе и крайне радикально настроенных, тогда как Елизавета относилась к ним все более враждебно.

Из книги О. В. Дмитриевой «Елизавета Тюдор»:

«Благодаря пуританской агитации религиозные вопросы в 80–90-х годах стали подниматься в каждом парламенте. Депутатам передавали десятки петиций с мест о неудовлетворительном положении в англиканской церкви, о небрежности плохо образованных священников, которые не живут в своих приходах и не заботятся о своей пастве. За стенами парламента волновались возбуждаемые пуританами толпы, да и в самой палате общин у них было сильное лобби. Раз за разом предлагались билли о переустройстве англиканской церкви на кальвинистских началах и принятии женевского молитвенника. И раз за разом эти волны лихорадочной активности, захватывавшие нижнюю палату, разбивались о непоколебимое королевское „veto“. Елизавету возмущало уже то, что они вторгаются в сферу ее компетенции как главы церкви, и, потеряв терпение, она стала прямо указывать парламентариям, что дела устройства церкви не должны их касаться… Утвердившись в мысли, что пуритане представляют угрозу для ее правления, она перешла в наступление. В заключительной речи при закрытии парламента 1585 года Елизавета заявила, что они – ее враги, и не менее опасные, чем „паписты“, но королева заставит их подчиниться, ибо не может быть так, что „каждый по своему усмотрению будет судить о законности королевского управления, прикрываясь при этом словом Божьим“»[125].

В итоге сэр Роберт вынужден был умерить свою поддержку пуритан. Вместе с тем он понимал: чтобы удержаться при дворе и еще более укрепить там свои позиции, одних воинских подвигов недостаточно. Эссекс был исполнен решимости добиваться места в Тайном совете. Но необходимых ресурсов (обширных земельных владений, высоких постов и т. п.) у него не было[126]. И тут графу пришла в голову замечательная мысль.

Его покойный тесть – Уолсингем – хотя и был сыном преуспевающего лондонского юриста, и уже в молодости имел некоторые связи при дворе (по линии матери и благодаря дружбе с графом Бедфордом [Francis Russell, 2nd Earl of Bedford; 1527–1585]), однако свою карьеру сделал в основном как spymaster, создав обширную разведывательную сеть в Англии и на континенте. Благодаря этой сети и своевременно получаемой важной информации Уолсингем стал для Елизаветы совершенно незаменимым человеком, хотя его суровый, непреклонный пуританизм сильно ее раздражал. Теперь, когда он скончался, возникла угроза, что его бывшие агенты предложат свои услуги и накопленную информацию правительствам других стран. Эссекс учел это обстоятельство, а также опыт тестя, и к осени 1590 года создал свою «foreign intelligence», используя в качестве информаторов собственных слуг и оставшихся без работы бывших агентов Уолсингема. Бэкон активно помогал графу в этом деле. В частности, он обратился к своему давнему знакомому Томасу Фелиппесу:

«М-р Ф. Посылаю вам копию моего письма графу относительно того вопроса, который обсуждался между нами. Как вы можете убедиться, милорд надеется на вас и находится под глубоким впечатлением от вас и вашей особой службы… Я знаю, что вы сможете добиться успеха. И умоляю вас не жалеть сил и вести дело так, чтобы оно дало хороший результат. Чем откровенней и честней вы будете вести себя с милордом – не только в отношении выявления деталей, но и в высказывании ваших предостережений (caveats), удерживая его этим от ошибок, которые он может совершить (а это заложено в натуре его сиятельства), – тем лучше он все это воспримет»[127].

Естественно, Фелиппес привел с собой на службу Эссексу своих прежних помощников, а Бэкон – своего брата Энтони, вернувшегося в начале 1592 года из Франции. Кроме того, в июле 1591 года, давний друг Эссекса сэр Генри Антон (Sir Henry Unton [Umpton]; 1557–1596) был назначен, не без протекции графа, послом во Францию, откуда постоянно передавал последнему важные сведения. Таким образом, граф надеялся проложить себе путь к вершинам политической власти и первым шагом на этом пути должно было стать примирение с королевой.

Бэкон, как и многие другие, снабжавшие Уолсингема разведывательными данными, надеялись продолжить свою деятельность, но уже, как бы сейчас сказали, в ином формате. К апрелю 1591 года Бэкон и Эссекс договорились, что первый займется организацией новой шпионской сети для второго. Точнее, речь шла о реанимации сети, созданной Уолсингемом. Бэкон энергично взялся за дело и к июлю 1591 года к его патрону потекли разнообразные сведения, главным образом о настроениях и замыслах католических священников и особенно иезуитов. Разумеется, совместное воровство чужих секретов сильно сближает, не говоря уж о том, что оба мечтали об одном: собирая, систематизируя и анализируя получаемую информацию, пробиться к власти, занять «senior places» в королевстве.

К началу 1590-х годов репрессии против пуритан достигли такого накала, что даже Эссекс – возможно, и без советов Бэкона – понял, что продолжать заигрывать с «божьими людьми» опасно. К тому же Фрэнсис в это время создал для своего патрона неплохую разведывательную сеть. Однако в этом деле у Эссекса и его советника были мощные конкуренты – лорд Бёрли и его сын Роберт Сесил, сменивший умершего Уолсингема на посту госсекретаря, а ранее, в 1591 году, ставший самым молодым членом Тайного совета.

«Нас уменьшает высота, как ястреба, взлетевшего за тучи»[128]

К 1592 году соперничество между Эссексом и Сесилами достигло такой остроты, что лорд Бёрли попросил Бэкона, своего племянника, высказаться по поводу его (Бэкона) политических предпочтений и намерений. Сэр Уильям, естественно, настаивал, чтобы Фрэнсис встал на сторону Сесилов. Бэкон ответил дяде пространным письмом, безукоризненно вежливым по форме, но очень жестким по сути. Он с самого начала напомнил о своем бедственном положении («my poor estate»), между тем как ему пошел уже тридцать второй год («Я становлюсь старым, к тридцати одному году уже много песка накопилось в песочных часах»[129]). Бэкон откровенно льстил дяде, именуя его «Титаном государства, честью моего дома (the Atlas of this commonwealth, the honour of my house)» и т. д., и тут же добавил «ложку дегтя», назвав лорда Бёрли «a second founder of my poor estate»[130], т. е. вторым источником своего бедственного положения (что имелось в виду под первым источником бед амбициозного старшины юридической корпорации, неясно, возможно, неблагоприятная для Фрэнсиса история с завещанием его отца). Тем самым Бэкон напомнил Сесилу, что тот, влиятельнейший вельможа Англии, не сделал для своего одаренного племянника то, что последний по праву заслуживает. И правда, сэра Уильяма куда больше волновала карьера собственного сына Роберта.

А ведь молодому юристу всегда так хотелось быть полезным Ее Величеству! И вместо дел государственного масштаба, достойных его талантов и знаний, он вынужден заниматься всякой ерундой в Грейс-Инн. «Я отлично вижу, – писал он Сесилу в другом, более раннем письме, – что суд… станет моим катафалком скорее, чем потерпят крах мое бедное положение или моя репутация»[131]. Нет, он не претендует на высшие должности, ему хотелось бы приносить пользу короне «in some middle place»[132]. И далее Бэкон поясняет, о какой именно пользе идет речь:

«Моим всегдашним намерением было пребывание в какой-нибудь скромной должности, которую я мог бы исполнять, служа Ее Величеству, но не как человек, рожденный под знаком Солнца, который любит честь, или под знаком Юпитера, который любит деловитость, ибо меня целиком увлекает созерцательная планета, но как человек, рожденный под властью превосходнейшего монарха, который заслуживает посвящения ему всех человеческих способностей. <…> Вместе с тем ничтожность моего положения в какой-то степени задевает меня; и, хотя я не могу обвинить себя в том, что я расточителен или ленив, тем не менее мое здоровье не должно расстраиваться, а моя деятельность оказаться бесплодной. Наконец, я признаю, что у меня столь же обширны созерцательные занятия, сколь умеренны гражданские, так как я все знание сделал своей областью (I have taken all knowledge to be my province). О, если бы я мог очистить его от разбойников двух типов, из которых первые с помощью пустых прений, опровержений и многословий, а вторые с помощью слепых (blind) экспериментов, традиционных предрассудков и обманов[133] добыли так много трофеев! Я надеюсь, что в тщательных наблюдениях, обоснованных заключениях и полезных изобретениях и открытиях (industrious observations, grounded conclusions, and profitable inventions and discoveries) я добился бы наилучшего состояния этой области (province). Вызвано ли это желание любопытством, или суетной славой, или природой, или, если это кому-либо угодно, филантропией, но оно настолько овладело моим умом, что он уже не может освободиться от него. И для меня очевидно, что при сколь-либо разумном благоволении должность позволит распоряжаться не одним собственным умом, но многими (place of any reasonable countenance doth bring commandment of more wits than of a man’s own)[134]; это как раз то, что меня сейчас волнует более всего. Что же касается вашей светлости, то, возможно, в такой должности вы не найдете большей поддержки и меньшего противодействия, чем в любой другой. И если ваша светлость подумает сейчас или когда-нибудь, что я ищу и добиваюсь должности, в которой вы сами заинтересованы, то вы можете назвать меня самым бесчестным человеком»[135].

Все сказанное Бэконом в этом письме очень значимо и имеет богатый контекст и подтекст. Во-первых, о чем, собственно, он печется? О должности. Разумеется, о хорошо оплачиваемой и/или дающей хороший доход придворной должности, поскольку, как писал духовник и первый биограф Бэкона Уильям Роули (W. Rawley; ок. 1588–1667), королева поощряла молодого человека «щедростью своей улыбки, но никогда щедростью своей руки», а при графе Эссексе Бэкон был, по выражению того же Роули, «in a sort a private and free counseller»[136]. И что же это за должность? А это, как бы мы сегодня сказали, должность «министра по делам науки». Т. е. Бэкон уверял Сесила, что не собирается участвовать в заурядной scramble for posts, ибо его «целиком увлекает созерцательная планета», а потому речь идет о «скромной должности» ответственного за… «все знание».

Замечу, что Бэкон употребил термин province. В то время под латинским термином provincia подразумевали некую административную единицу, а также обязанности управлявшего ею должностного лица. К примеру, «Словарь» Т. Элиота так определяет этот термин: «Провинцией (Province) называли страны, находившиеся вдали от Рима, которые римляне присоединяли и в которых правили только их наместники (officers). Провинцией (Provincia) иногда называли правление или власть наместника, а также [его] должность; и то же относится к стране или к королевству»[137]. Видимо, Бэкон выбором этого термина хотел подчеркнуть, что «knowledge» должно быть provincia государства, а он – ее управителем, действующим от имени монарха. И в этом качестве он бы навел в вверенной ему стране («countraye») должный порядок, очистив ее для начала от двух упомянутых им типов разбойников (т. е. от университетских схоластов с их силлогизмами и диалектикой, и от множества оккультистов, магов, парацельсистов и «божьих людей» с их убогими профанными познаниями), а затем введя там такие замечательные новшества, как «тщательные наблюдения, обоснованные заключения и полезные изобретения и открытия», результатом чего станет «the best state» этой провинции, а следовательно, и всей империи[138]. В отличие от пуритан, Бэкон под «полезными (profitable)» знаниями понимал знания полезные для всех, для всего государства, и полученные по определенной методе людьми, профессионально занимающимися изучением природы, деятельность которых определенным образом организована и контролируется государством. Тем самым интеллектуальная деятельность фактически приравнивалась к любой другой иерархически организованной коллективной работе. Тогда, в 1592 году, Бэкон имел еще смутные представления о конкретных путях и формах организации научных исследований, и только в «Новой Атлантиде» его ранние идеи получили детальное развитие.

Во-вторых, будучи человеком умным, тонким, дальновидным и трезво оценивающим людей, Бэкон прекрасно понимал, кому, когда и что следует говорить и писать. Если графу Эссексу, который при всех своих достоинствах не обладал ни теми пороками, которые дают возможность долго держаться на вершинах власти, ни должным государственным умом (да и умом вообще), Бэкон советовал по большей части, как вести себя с королевой и при дворе (плюс некоторые политические рекомендации), то с лордом Бёрли, человеком совсем иного масштаба, наделенным действительно государственным умом, Бэкон делился теми своими идеями, которые, как он надеялся, могли заинтересовать лорда-казначея. На чем основывалась такая надежда?

Борьба за патент

Уильям Сесил был не только хорошо образованным человеком, он до конца жизни сохранял глубокий интерес к натурфилософии и технике. Скажем, узнав о вспышке сверхновой звезды в созвездии Кассиопея (1572), он попросил Томаса Диггеса (Thomas Digges; 1546–1595), математика и астронома, составить отчет об этом событии. В садах лорда Бёрли произрастали редкие растения, привезенные из разных уголков мира[139]. Некоторые современники сравнивали хаусхолд Сесила с университетом[140]. Но этого мало. Сесил внес большой вклад в организацию научных исследований и технических разработок в стране при полной поддержке со стороны королевы, что дало основание некоторым историкам говорить о формировании «Elizabethan Big Science»[141], которая включала множество широкомасштабных технических и военно-технических проектов – от усовершенствования монетного дела путем улучшения очистки металлов и применения более точных пробирных определений, до исследовательских морских экспедиций и реконструкции гавани Дувра. В этих проектах участвовали представители разных слоев населения – от полуграмотных подмастерьев до аристократов и людей с университетским образованием. Именно состоятельные участники этих проектов играли, как правило, роль инвесторов, но отнюдь не корона[142]. Лондонское Сити, ставшее центром технического и технологического опыта, было напичкано литейными, стекловаренными и керамическими мастерскими, верфями, печами и т. д. Кроме того, в Лондоне проживало большое количество состоятельных людей, готовых вкладывать деньги в развитие новых и усовершенствование существующих производств. И разумеется, проживание в столице упрощало доступ к представителям власти и государственной бюрократии.

Проекты сначала попадали в руки Сесила, который проводил их тщательную и всестороннюю экспертизу (привлекая для нее специалистов разного профиля), а уже затем – на стол королевы, которая подписывала (или не подписывала) патентную грамоту. Иными словами, Сесил играл роль главного «patronage broker» королевы[143]. Именно лорд Бёрли, наделенный глубоким и острым умом, открытостью всему новому, особенно в натурфилософии и технике, а также тонким политическим чутьем, пользовавшийся полным доверием Елизаветы, в течение сорока лет занимавший сначала пост государственного секретаря (1558–1572), а затем лорда-казначея Англии (1572–1598), оказал сильное влияние на королеву и ее окружение, формируя у них новый взгляд на то, какой должна стать Англия и каково должно быть ее место в мире. Укрепление экономической, технологической, колониальной и военной мощи империи и, как следствие, усиление ее политического влияния стало главной заботой Сесила. Поэтому он не жалел времени на организацию экспертизы всевозможных проектов и изобретений. Проекты же, как я уже упоминал, были самые разные: одни авторы предлагали новый тип зернодробилки и прочих сельскохозяйственных машин, другие – мощное стенобитное орудие и иную военную технику, третьи – проекты путешествий в самые отдаленные части света, четвертые (их было особенно много) – способы трансмутации неблагородных металлов в медь, серебро и золото, а также новые методы очистки соли, производства пороха, и пути усовершенствования горного дела, анализа и обработки руд. Лорд Бёрли со вниманием относился ко всем проектам, представлявшимся ему разумными, хотя последнее слово, разумеется, было за экспертами. Разумеется, у него были свои приоритеты: морские исследовательские путешествия, эксплуатация минеральных ресурсов страны и подконтрольных ей территорий, военно-технические вопросы, развитие новых производств (стекловаренного, солевого, инструментального и т. д.), оснащенных новой техникой[144]. Предлагаемым проектам нужно было сначала дать экспертную оценку, причем экспертиза требовалась многоплановая: научная, техническая, экономическая и т. д. Реализация же одобренного проекта предполагала слаженные усилия множества людей – от простых рабочих до инвесторов.

Возможность получить королевский патент определялась разнообразными факторами: достоинством самого проекта, ясностью и убедительностью изложения его основных идей, рыночной конъюнктурой, нужными связями в деловых кругах и при дворе, степенью совпадения целей между инвесторами и исполнителями и т. д.

Елизавета, восходя в 1558 году на английский трон, столкнулась с ужасающим положением государственных финансов, высоким уровнем бедности, торговым дисбалансом и внешними угрозами (многие государи на континенте полагали, что очередное женское правление – Елизавета была второй после Марии I коронованной незамужней королевой Англии – окажется недолгим и слабым, что усиливало их геополитические амбиции[145]). Поэтому укрепление экономической мощи страны – в первую очередь путем реализации технологических проектов, тем самым развивая и модернизируя производство, – было ее главной задачей. Однако для ее решения требовался, – что хорошо понимал Сесил и что ему удалось внушить королеве – новый подход к природознанию («natural knowledge»): средневековый идеал одинокого натурфилософа, уединившегося от мира в своем кабинете, келье или лаборатории, безвозвратно отходил в прошлое. Натурфилософские и математические познания требовались торговцам, кормчим, мастерам-инструментальщикам, литейщикам, горным мастерам, плотникам, пробирщикам и многим, многим другим. Елизавета неизменно поддерживала изобретателей и инвесторов. Однако ее патронат имел свои особенности.

Во-первых, она без особого энтузиазма относилась к тем, кто проявлял в основном чисто натурфилософский, а не практический интерес к изучению природы. К примеру, она неоднократно обещала Джону Ди различные должности и хорошее жалованье, даже годовое пособие в 200 фунтов (не из королевской казны, разумеется, но из доходов епископства Оксфорда), но все ограничилось только случайными подачками, ничего не значащим званием «философа королевы» («the name of hyr Philosopher») и заверением защищать Ди от врагов его «rare studies and philosophical exercises». В итоге философ получил место ректора (Warden) Christ’s College в Манчестере (1595), где ему пришлось нелегко, т. к. коллеги относились к нему как к колдуну. Разочарованный Ди записал в своем дневнике: «Ее Величество дарила меня только словами, тогда как плоды всегда доставались другим»[146]. Дело, однако, не в равнодушии Елизаветы к науке. Она просто не считала возможным держать кого-либо при дворе на оплачиваемой должности только на том основании, что она даровала этому лицу звание «философа королевы». При елизаветинском дворе ценилась польза (utility), тогда как на континенте патронат зачастую носил показной характер и служил укреплению образа властителя, укреплению его репутации. В исторической литературе такой тип патроната получил название «ostentatious patronage»[147]. Такая форма патроната имела наибольшее распространение в небольших и политически зависимых от мощных держав (Франции, Империи, Испании) государственных образованиях (главным образом в итальянских и немецких государствах), т. е. там, где государь (король, герцог, граф и т. д.) в силу объективных обстоятельств не мог иметь каких-либо реальных политических имперских амбиций и обширных экспансионистских замыслов. Поэтому представителям семейств Медичи во Флоренции, Эсте в Ферраре, ландграфам Гессен-Кассельским и т. д. приходилось создавать, укреплять и поддерживать свой имидж не в завоевательных походах, а в сфере культуры, науки и образования. Культурная компетитивность стала для них суррогатом военно-династической. Поэтому крайне озабоченные своим престижем, своей репутацией, своей известностью мелкие европейские монархи много внимания уделяли блеску своего правления, и талантливые ученые, живописцы, архитекторы, поэты, музыканты служили едва ли не главными украшениями таких дворов, ибо достоинства клиента бросали отсвет на их патрона, свидетельствуя о его интеллекте и мудрости, тем самым укрепляя его власть. Разумеется, придворные астрологи, алхимики, инженеры и математики (Галилео Галилей, Корнелий Агриппа Неттесгеймский, Джамбаттиста делла Порта, Иоганн Кеплер, Улисс Альдрованди и многие другие) привлекались их патронами к решению многих практических проблем, от составления гороскопов до создания фортификационных укреплений, и с нашей сегодняшней точки зрения эта их деятельность (особенно в ее технической ипостаси плюс чисто научные достижения) представляется едва ли не главной, тогда как с точки зрения правителей того времени, главным было укрепление репутации и славы патрона. Более того, в рамках придворной культуры особенно ценились новизна и нетрадиционные мнения, суждения и подходы (неоплатоническая философия, магия, коперниканская астрономия, ятрохимия Парацельса и т. п. интеллектуальные раритеты и практики), т. е. то, что отвергалось университетской культурой и церковью. Речи и дела придворного интеллектуала или мастера должны были впечатлять, поражать воображение. Вопросы же «на чьей стороне истина?» и «какую практическую пользу могут принести выдвигаемые идеи и проекты?» в рамках этого «показного» патроната отходили на второй план.

Иная ситуация складывалась в больших государствах с мощной централизованной властью, которая могла держать при себе толковых бандитов типа Ф. Дрейка, Д. Хокинса (Sir John Hawkins; 1532–1595), У. Рэли (Walter Raleigh; 1552–1618) и им подобных, вести дорогостоящие и длительные завоевательные войны и организовывать дальние заморские экспедиции. Государственные заботы Елизаветы Тюдор были совсем иного характера и масштаба, нежели, скажем, Козимо I де Медичи. Елизавета была озабочена расширением английских колониальных владений в Новом Свете, отражением угрозы со стороны Испании, грабежом испанских кораблей, перевозивших серебро и золото из Америки, подчинением Ирландии, поддержкой войсками и деньгами антигабсбургского восстания в Нидерландах, развитием заморской торговли и т. д. И на все это нужны были деньги, и немалые. Поэтому в Англии патронатная политика монарха была ориентирована в первую очередь на поддержку практически значимых проектов – то был, по терминологии С. Памфри и Ф. Добарна, «utilitarian patronage»[148], – тогда как вести культурные игрища à la Medici короне было просто не по карману. Конечно, День восшествия Елизаветы на трон впечатлял своим размахом, но финансировался этот роскошный праздник не из королевской казны[149]. К тому же Англия была не особо богата природными ресурсами, главным образом это были лес, уголь и свинец, да и их запасы по мере использования истощались. Навигационные инструменты, горные и сельскохозяйственные машины, картографическое оборудование и т. д. рассматривались английским правительством не только и даже не столько как чисто научный и технический инструментарий, но в первую очередь как политический, военный и экономический ресурс государства. Разумеется, правитель большого и мощного государства заботился о своем престиже, имидже и символах величия[150], но как патрон он добивался нужного ему результата иными средствами – ему важен был практический итог деятельности его клиента (который, кстати, мог быть выходцем из социальных низов), а не умение последнего искусно поддерживать застольный интеллектуальный диспут на отвлеченные темы. Для такого монарха натурфилософия и математика – это не otium, но negotium, не нечто абстрактно-спекулятивное, но конкретно-утилитарное.

Разумеется, два указанных типа патроната не существовали изолированно, в «чистом» виде. Как правило, имело место сочетание в той или иной пропорции разных патронатных мотиваций и стратегий. Медичи учитывали полезность предлагавшихся им проектов, поскольку в случае их успешной реализации это могло принести экономическую или военную пользу Великому герцогству. В свою очередь Галилей предлагал свой телескоп Венецианскому сенату в первую очередь как практически важный инструмент, а флорентийскому двору – преимущественно как натурфилософский, с помощью которого он открыл спутники Юпитера, названные им «Медицейскими звездами» в честь тосканской правящей династии. Козимо II де Медичи мог бы с гордостью сказать Елизавете, что у него при дворе в качестве «первого математика и философа Великого герцога Тосканского (Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana)» служит Галилео Галилей, жалованье которого в полтора раза больше, чем у великогерцогского госсекретаря. На что Елизавета могла бы резонно возразить: в ее Англии с Галилеем, окажись тот в Лондоне с каким-либо проектом, разбирался бы лорд Бёрли, который помог бы найти инвестора для реализации конкретного и прошедшего соответствующую экспертизу проекта вышеозначенного Галилея. И этот Галилей получил бы конкретное вознаграждение за конкретное изобретение, но никак не за то, что он открыл спутники Юпитера и выяснил, какая из двух главнейших систем мира лучше – птолемеева или коперникова, ибо ни ту ни другую невозможно продать на open market.

Во-вторых, Елизавета сама крайне редко выступала в роли патрона по отношению к авторам всевозможных проектов. Она предпочитала не иметь с ними дело лично[151]. Эту роль, т. е. роль посредников между автором проекта и короной (роль «patron-brokers»), брали на себя люди из ее ближайшего окружения, пользовавшиеся доверием и прямым патронатом королевы: У. Сесил; Роберт Дадли, 1-й граф Лестер; его племянник сэр Филип Сидни; Генри Перси, 9-й граф Нортумберленд (H. Percy, 9th Earl of Northumberland; 1564–1632); Чарльз Ховард, лорд Эффингем (Charles Howard, 1st Earl of Nottingham, известный также как Howard of Effingham; 1536–1624); Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс; Бланш Перри (B. Parry; 1507/8–1590)[152] и некоторые другие. (Замечу попутно, что патронатные отношения и в Англии, и на континенте составляли сложную сеть, когда патрон одного лица был клиентом другого.)

Сесил, пожалуй, более, чем кто-либо из узкого круга приближенных Елизаветы, занимался поступавшими проектами и изобретениями. В отличие от большинства других высокопоставленных придворных, он охотно беседовал с заявителями, многие из которых были простыми ремесленниками или мастерами. Он искал среди них технически грамотных и досконально знающих свое дело людей. При этом лорда Бёрли нисколько не смущало не только низкое социальное положение собеседника, но и то, где тот в данный момент находился – в бедной лачуге, в больнице или в тюрьме. К примеру, Сесил с интересом слушал заключенного фальшивомонетчика, некоего Джона Пауэла, который объяснял, какие меры надо принять, чтобы предотвратить те преступления, за которые его посадили в тюрьму. Там же, в тюрьме, Сесил побеседовал с еще одним фальшивомонетчиком, дважды судимым Илоем Мистрелем, крайне изумленным, что столь важная особа явилась в тюрьму с единственной целью обсудить кое-какие «секреты мастерства» с некоторыми ее обитателями. После разговора с Сесилом оба «умельца» были освобождены, взяты на работу в Королевский монетный двор, причем Мистрел получил возможность чеканить монету на станке своей конструкции и делать пробирный анализ образцов породы из медных рудников по своей методе.

Разумеется, собеседники Сесила делились с ним своими секретами отнюдь не по альтруистическим мотивам и уж подавно не потому, что разделяли концепцию «общего блага». У каждого была своя цель и надежда. Как правило, они надеялись, что лорд Бёрли поможет получить королевский патент, что позволит им извлекать прибыль от его реализации и вытеснить конкурентов[153]. Особый интерес к получению патента проявляли иммигранты, поскольку на их предпринимательскую деятельность в Сити распространялись весьма значительные ограничения, патент же позволял не только преодолеть их, но и открывал путь к натурализации в Англии (к английскому гражданству, как бы мы сейчас сказали), особенно если их проекты касались усовершенствования военной техники, водоснабжения, пожарной безопасности и чеканки монет.

Вообще, Елизавета была по своей натуре прагматиком, и всякие квазипатриотические вопли – мол, почему тут иностранец руководит какими-то работами, – она пресекала немедленно и жестко. Например, узнав, что некоторые мастера (англичане) из Сити – красильщики и пивовары, – ссылаясь на ущемление их прав и привилегий, препятствуют реализации важного проекта итальянца Якопо Акончо (Iacopo Aconcio; 1492–1566), получившего патент на строительство железоплавильных печей (дело стратегической важности для государства!), королева распорядилась отозвать у этих мастеров права на занятия их ремеслом[154].

Не менее прагматически был настроен и Сесил. Каждую заявку он оценивал с трех точек зрения: ее практической полезности, ее экономичности и ее новизны. Первый критерий был наиболее важным. Так, например, некий Эдмунд Джентилл (E. Jentill), осужденный фальшивомонетчик, предложил массу интересных вещей, в частности инструмент, позволяющий определить расстояние до удаленного предмета, а также его размеры; «евклидовый циркуль», с помощью которого можно было чертить различные геометрические фигуры, и др. Джентиллу не нужен был патент, он хотел, чтобы его выпустили из тюрьмы, ибо, по его уверениям, он попал туда не по причине своей греховности или распущенности, но исключительно из любви к семье и механическим искусствам.

В случае одобрения проекта Сесил составлял юридическое деловое соглашение с автором, в котором он неизменно и твердо отстаивал интересы короны и которое по своей сути и стилистике совершенно не вмещалось в традиции европейской патронатной практики, ритуализованной и слабо вербализованной. Фактически с автором проекта или изобретателем, а также с инвестором заключался контракт на условиях, выгодных прежде всего государству. При этом даруемые привилегии ставились в прямую зависимость от эффективности конечного результата. В контракте оговаривались сроки реализации проекта и издержки на его осуществление, а также количество англичан, которые должны будут овладеть новой техникой или новым методом[155]. Как правило, на получение патента уходило много времени (месяцы, иногда годы), поскольку проект должен был пройти через множество экспертиз, канцелярий и обсужден в Тайном совете. Конечно, если в проекте участвовал кто-то из ближнего круга Елизаветы (скажем, тот же Сесил, как это было в случае с проектом трансмутации неблагородных металлов в медь и ртуть, предложенным сэром Томасом Смитом, не забывшим привлечь к делу не только лорда Бёрли, но и графа Лестера), то дело заметно ускорялось (сэр Томас получил подпись Ее Величества уже к вечеру)[156]. Ускорялось оно и в случае привлечения кого-либо из влиятельных лиц лондонского Сити или придворных кругов.

Поскольку число обращений неуклонно росло, Сесилу пришлось искать новые формы организации процесса сбора информации, относящейся к предлагаемым проектам и изобретениям, и более эффективный порядок рассмотрения заявок. Прежде всего следовало научиться быстро отсеивать неграмотные, мошеннические и неоправданно дорогие проекты. С этой целью, а также для объективной оценки заслуживающих внимания предложений Сесил создал сеть информаторов, наподобие разведывательной. Собственно, это и была разведка, только не политическая, а, так сказать, научно-техническая. Джоан Тирск удачно назвала информаторов лорда Бёрли «roving reporters», т. е. «бродячими осведомителями»[157]. Эти агенты собирали всю информацию, которая могла иметь отношение к заявленному проекту: сведения об авторе (изобретателе), мнения специалистов (мастеров, техников)[158], данные по аналогичным предложениям или изобретениям, экономические оценки реализации проекта и т. п. Кроме того, они собирали сведения о технических и технологических нововведениях, которые использовались на местах и на которые никто не подавал заявок, а также слухи о возможных заявлениях. Разумеется, информатор должен был сам хорошо разбираться во многих технических вопросах. Учитывая, что далеко не все собеседники агентов Сесила готовы были выкладывать секреты производства (тем более бесплатно), работа «бродячих осведомителей» очень походила на работу шпиона, а не современного эксперта патентного бюро[159]. По мере роста количества и разнообразия заявок, росло и число агентов, каждый из которых уже имел какую-то специализацию: кто-то «курировал» химические проекты, кто-то металлургию и монетное дело и т. д.

Наиболее активными информаторами Сесила были Армагил Ваад (Armagil Waad или Armigill Wade; ок. 1511–1568) и Уильям Хёрль (William Herle; ум. 1588). Первый был хорошо знаком с миром торговли, получил монополию на добычу серы и изготовление льняного масла, имел многочисленные связи в лондонском Сити, участвовал в ряде морских экспедиций, выполнял дипломатические и разведывательные (в жанре военно-политической разведки) поручения. Что же касается Хёрля, то он много чем занимался, в частности дипломатией, торговлей, пиратством, но вдохновенней всего – шпионажем. Попав в тюрьму, он, чтобы не скучать, предложил свои услуги в качестве «тюремного шпиона» и, надо сказать, весьма в том преуспел.

После смерти Ваада Сесил решил использовать опыт этого проходимца для поиска потенциальных претендентов на получение патента на изобретение или производство чего-либо полезного для государства, а также для сбора информации о представленных проектах и их авторах. И уже вскоре Хёрль порекомендовал лорду Бёрли поддержать петицию валлонского иммигранта Ф. Франкарда (Francis Franckard), который разработал новый метод получения соли[160].

Однако уже из сказанного видно, что вся эта многогранная и многотрудная деятельность имела свои особенности, из которых отмечу лишь две самые главные, одна касается Сесила, другая – просителей:

– лорд Бёрли сосредоточился практически полностью на прикладных (технико-технологических) аспектах модернизационного потенциала науки (навигация, военное дело, водоснабжение, геодезия, картография, пробирное искусство и т. п.);

– цель авторов проектов (а их предложения учитывали характер спроса) заключалась не в исследовании природы (т. е. не в развитии фундаментальной науки, как бы сказали сегодня), но в извлечении прибыли от использования технических и технологических инноваций и эксплуатации природных сил и богатств.

Вместе с тем при Елизавете сформировалась важная для развития английской экономики социопрофессиональная группа, представителей которой я, следуя терминологии Эрика Эша, буду называть «экспертами-посредниками (expert mediators)»[161]. На этой группе следует остановиться детальней.

Эксперты – посредники

Как уже было сказано, процессы централизации власти, происходившие в начале Нового времени не только в Англии, сопровождались технической и технологической модернизацией, что требовало как развитого бюрократического аппарата, так и формирования в его структурах особой социальной группы лиц, сведущих в математике, натурфилософии, минералогии, химии, горном деле и прикладных («механических», как их часто называли) «искусствах». К примеру, кормчие и капитаны, прокладывая курс в открытом море, опирались на астрономические и математические знания, а не на традиционный «dead reckoning»[162]. Этих специалистов можно было встретить в разных концах Европы. Именно они критически оценивали разнообразные технические проекты и изобретения, руководили строительством дамб в северной Италии, гидротехнических сооружений в Нидерландах, каналов во Франции, прибрежной фортификации в Англии и т. д. Эти люди, становясь винтиками государственной машины, служили посредниками, «the intellectual, social, and managerial bridge»[163], между властями (представители которых выступали в роли патронов) и объектами контроля и экспертизы, от изобретателей и мастеров до простых рабочих. Главная отличительная черта такого эксперта-посредника – его способность разбираться в тонких, сложных и важных вопросах полезного (технико-технологического) знания, которое он мог поставить на службу своему патрону. Иными словами, эксперты курировали ту область государственного управления, которая традиционно не входила в сферу прямого регулирования со стороны властей.

Кем же были эти эксперты-посредники, они же – клиенты влиятельных патронов? И каким образом происходил их отбор? Ведь никаких институтов, дававших научно-техническое образование, тогда не существовало, и профессионального инженерного сообщества тоже не было. Начну с этимологии.

В XVI столетии термин expert претерпел некоторую трансформацию, на первый взгляд незначительную. Латинское существительное expertus, от которого произошло английское expert, означало «лично изведавший, знающий по опыту, опытный, проверенный»[164]. Так, например, об одном моряке говорилось, что он был «so unexpert of the sea, as he was never further from England than France, and Ireland»[165], т. е. имелось в виду, что этот человек не имел опыта далеких океанических экспедиций, но, что касается плаваний во Францию и Ирландию, он мог быть вполне опытным моряком. Но постепенно термин expert стал обозначать не только наличие опыта в каком-то деле, но и «мастерство, искусность, умение, навык» и т. п., т. е. то, что выражается английским словом «skill» – умение что-то делать хорошо. Термин «skill» имеет более широкий смысл, чем expert, ведь для того, чтобы что-то сделать хорошо, не всегда требуется делать это предварительно много-много раз (скажем, человек может от природы обладать прекрасным голосом и слухом). В XVI столетии под словом expert стали все чаще понимать того, кто сам умеет что-то хорошо делать, а иногда – и все чаще – того, кто просто знает, как надо что-то сделать хорошо, даже если он сам сделать этого не может никак. (Подобно тому как музыкальный критик знает, что такое хорошее пение или хороший балет, и потому может считаться экспертом, хотя сам не поет и не танцует.) Скажем, про одного немецкого горного мастера, работавшего в Англии, было сказано, что он «очень хороший эксперт» в своем деле, поскольку обладает «knowledge and understanding» горного промысла[166]. В данном случае мастер действительно имел большой опыт работы и был хорошим практиком, но акцент на «знании и понимании» им технологического процесса весьма показателен. Постепенно наличие «hand-on experience» перестает быть непременным условием для обретения статуса эксперта, а затем становится вообще необязательным, достаточно книжного и изустно передаваемого знания. Наоборот, какой-нибудь необразованный ремесленник мог делать прекрасные вещи, но не обладал глубокими «knowledge and understanding» своего ремесла и потому не мог считаться экспертом. А кто-то, кто никогда не занимался лично каким-то делом («искусством»), но зато хорошо рассуждал о нем, вполне мог считаться в глазах потенциального патрона надежным экспертом, поскольку его знание и понимание вещей, их природы и свойств, стояло выше вульгарного эмпиризма простых практиков. Ведь патрону – а им чаще всего был королевский чиновник, богатый купец или корпоративный инвестор – детали были неважны: может эксперт помочь реализовать проект как можно лучше и дешевле – прекрасно, большего и не требуется! Хороший эксперт – это тот, кто умеет транслировать свое знание в эффективное действие.

Но если так, почему же тогда просто не обратиться к практикам, хорошо знающим свое дело, пусть даже не шибко образованным и смутно представляющим «научные» основания своего ремесла? Прежде всего, потому, что большинство патронов имели университетское образование и усвоили в той или иной мере гуманистическую традицию, в соответствии с которой образование – это ключ к деятельной и полезной государству жизни. Университетские гуманисты, точнее некоторая их часть, наделенная натурфилософскими, математическими и техническими интересами[167], полагали, что полезное знание следует отделить от его исходных носителей – мало– или необразованных практиков и сделать доступным образованным классам. Поэтому у значительной части английских патронов уживалось два умонастроения – ориентация на пользу и выгоду, с одной стороны, и уважительное отношение к указанной выше ветви гуманистического тренда (т. е. отношение к образованию как способу достижения практических целей), с другой. Отсюда – предпочтение экспертам-«теоретикам».

Вместе с тем было бы неправильно представлять эксперта как ищущего патроната проныру-парвеню, знающего обо всем понемногу. Это, вообще говоря, не так. К примеру, как уже упоминалось выше, во второй половине XVI столетия в Англии в навигационном деле стали использоваться различные инструменты и методы, требовавшие определенной математической подготовки. В этой ситуации роль математически образованных экспертов заметно возросла. Они не только популярно разъясняли своим богатым патронам (чье богатство часто напрямую зависело от надежности морских сообщений и поиска новых торговых путей) суть и преимущество новых навигационных методов, но и выступали с публичными лекциями по математике, астрономии и навигации, а также составляли руководства по использованию математических подходов в практике мореплавания. Естественно, появление новой социопрофессиональной группы экспертов понижало социальный и интеллектуальный статус моряков.

Важным вопросом, дебатировавшимся в образованных кругах елизаветинской Англии, был вопрос об отношении к практическому знанию, а точнее, к тому, должно ли оно храниться в тайне или же стать открытым. В контексте позднесредневекового урбанизма не только увеличилось количество ремесленников и возросла их экономическая значимость, но и произошло важное изменение в их отношении к собственному труду: у них выработалось отношение к «секретам их мастерства» как к личной или корпоративной собственности, что П. Лонг охарактеризовала как «proprietary attitudes toward intangible craft knowledge»[168]. Однако параллельно, в XV–XVI веках, в контексте патронатно-клиентских связей сформировалось прямо противоположное отношение к «craft knowledge»: контроль патрона над этим знанием оказывался более выгодным делом, нежели занятие самим ремеслом. Стали появляться (и во все большем количестве) сочинения о том или ином ремесле, предназначавшиеся не в помощь тем, кто им занимался, но для привлечения внимания перспективных патронов, а заодно – для демонстрации осведомленности автора не только о секретах данного ремесла, но и о его, так сказать, теоретических основаниях. Именно образованные и просвещенные (и, как правило, вполне состоятельные) читатели составляли основу аудитории этой humanist-inspired литературы. Тем самым «низкое» ремесленное знание подавалось потенциальным патронам в красивой упаковке гуманистической эрудиции и культуры, т. е. как предмет вполне достойный внимания джентльмена. Эти патроны имели в своем распоряжении обширные земельные владения, и/или корпорации, и/или выгодные монопольные патенты, но, чтобы всем этим эффективно управлять и получать хороший доход, нужны были эксперты-посредники, посредники между патронами и непосредственными исполнителями (рабочими, ремесленниками и т. д.). Однако для реализации масштабного проекта кругозор простого ремесленника оказывался слишком узким, тогда как эксперты-посредники в большинстве своем были продуктами гуманистического воспитания в его «научно-технической» ипостаси и уважали идеал хорошо и всесторонне образованного man of action. К тому же широта познаний претендентов на роль экспертов (разумеется, в ущерб глубине) делала их практически универсалами, поскольку они могли курировать разные по характеру проекты.

«Человек есть то, что он знает»

Мне представляется, что с учетом сказанного о социальном статусе экспертов и об отношении лорда Бёрли к projectors, смысл цитированного выше письма Бэкона 1592 года приобретает новые и важные грани. Действительно, если Бёрли сосредоточился главным образом на экспертизе полезных для государства технико-технологических проектов и помощи в их реализации, т. е. проявлял заботу о «плодоносных» аспектах исследовательского поиска и изобретательской активности, взяв на себя роль, так сказать, министра по техническим инновациям, то Бэкон предлагал нечто совсем иное, нечто большее и масштабное: руководство научно-технической политикой королевства (претендуя на должность, так сказать, министра по делам науки и техники), что в свою очередь предполагало глубокую реформу натурфилософских изысканий.

Фактически Бэкон заявил Сесилу: то, что делает ваше сиятельство, крайне полезно и важно для общественного блага и укрепления мощи Англии, но… этого недостаточно, ибо недостаточно «собирать все опыты искусств единственно для того, чтобы таким путем достичь еще большего совершенства каждого из них»[169], нужна более глубокая реформа, затрагивающая и мотивации, и методологию, и организацию изучения природы под эгидой государства, реформа, осуществить которую может только он – Фрэнсис Бэкон. Связь между «светоносными» и «плодоносными» знаниями не должна сводиться к гуманистическому идеалу натурфилософски образованного эксперта-посредника, она должна быть более глубокой и системной, основанной на надлежащем методе. Спустя без малого тридцать лет Бэкон напишет в «Новом Органоне»: «Не будучи основателями школы, мы равным образом и не раздаем щедрых обещаний относительно частных практических результатов. Однако тут кто-нибудь может возразить, что мы, столь часто упоминая о практике и все приводя к ней, должны бы представить в виде залога какие-нибудь практические результаты. Но наш путь и наш метод (как мы часто ясно говорили и как я бы хотел сказать это и теперь) состоят в следующем: мы извлекаем не практику из практики и опыты из опытов (как эмпирики), а причины и аксиомы из практики и опытов и из причин и аксиом снова практику и опыты как законные истолкователи природы»[170]. Поэтому – возвращаюсь к письму Сесилу – он, Ф. Бэкон, не претендует ни на какие имеющиеся посты и должности, ему нужна совсем иная должность, «some middle place», крайне необходимая для процветания королевства, но, увы, не предусмотренная действующим регламентом.

В том же 1592 году, когда Бэкон изложил свои планы и намерения лорду Бёрли, он получил возможность представить свои идеи (правда, в аллегорической форме) Елизавете на очередном Accession Day. По этому случаю Бэкон сочинил (возможно, для Эссекса) небольшую пьесу-маску в жанре «зеркало для государя»[171] под названием «Of Tribute, Or Giving what is Due»[172], т. е. «О должном». Как правило, в произведениях такого жанра персонажи обсуждали добродетели, которыми должен быть наделен правитель.

Сюжет маски незамысловат: принц просит троих своих спутников высказать мнение о том, какое из качеств правителя достойно наибольшей похвалы. Первый отвечает, что наиболее достойное государя качество – это великодушие, второй полагает, что чувство («любовь»), по мнению же третьего – знание. Причем каждый подробно обосновывает свой выбор. После этого герои обращаются к их повелителю (подразумевается, что им является граф Эссекс) и тот произносит длинную хвалебную речь о «наидостойнейшей персоне», т. е. о королеве Елизавете[173].

Первые два ответа типичны для указанного жанра и фактически пересказывают рассуждения, почерпнутые из «The Governour» Томаса Элиота и «Il Libro del Cortegiano» Б. Кастильоне. Бэкон, разумеется, хорошо знал эти книги, весьма популярные в Англии, тем более что сэр Томас Хоби, переведший в 1561 году трактат Кастильоне, был женат на Елизавете Кук (Elizabeth Cooke; 1527–1607), родной сестре матери Ф. Бэкона. Однако сочинение Бэкона включало необычный для такого рода pageants (или «devices», как их еще называли) элемент: хвалебную речь, прославлявшую могущество натуральной философии («In Praise of Knowledge»), которая должна была занять достойное место в кругу интересов правителя и его окружения. «Что может доставить человеческому уму большее счастье, – риторически вопрошает персонаж Бэкона, защищающий натурфилософское познание, – чем способность подняться над путаницей вещей и человеческими ошибками, приобщившись к порядку природы?»[174] Иными словами, истинного счастья мы достигаем, когда наш интеллект поднимается над всем мирским и обыденным, обретая «God’ s-eye-view» на природу и человека.

Этот аргумент в пользу «contemplative life», разумеется, был не нов. Скажем, по Платону, знает только тот, кто созерцает истину. Как сказано в «Федоне», «если, не расставшись с телом, невозможно достичь чистого знания, то одно из двух: или знание вообще недостижимо, или же – только после смерти. Ну конечно, ведь только тогда, и никак не раньше, душа остается сама по себе, без тела. А пока мы живы, мы тогда, по-видимому, будем ближе всего к знанию, когда как можно больше ограничим свою связь с телом и не будем заражены его природою, но сохраним себя в чистоте до той поры, пока сам бог нас не освободит. Очистившись таким образом и избавившись от безрассудства тела, мы, по всей вероятности, объединимся с другими, такими же, как и мы, [чистыми сущностями] и собственными силами познаем все чистое, а это, скорее всего, и есть истина. А нечистому касаться чистого не дозволено»[175].

Однако Бэкон, признавая важность исследования природных явлений, делает акцент на их практической значимости, на их способности «обеспечивать человеческую жизнь (to endow the life of man) бесконечным многообразием товаров (commodities)»[176]. Заметим, Бэкон не случайно использует выражение «to endow the life of man», а не «endowing men» (т. е. обеспечивать человеческую жизнь, а не обеспечивать людей полезными товарами). Этим он, по-видимому, хотел подчеркнуть, что само по себе изучение природы – это не способ улучшить человеческие нравы и характеры, это способ сделать жизнь человека более комфортной и, соответственно, привести к материальному процветанию нации, не более. И эта цель, которая многим его современникам, скажем, из числа французских моралистов, казалась «низкой» и недостойной истинного философа, по глубокому убеждению Бэкона, вполне достойна каждого образованного человека, ибо «человек есть то, что он знает»[177].

Но Бэкон поразил аудиторию не только заявлением, что натурфилософия – это государево дело, да еще из разряда первостепенных. Он заявил также, что имеющееся знание и наличные практики изучения природы безнадежно устарели и не могут ни привести к открытиям («discoverie»), ни принести пользу («benefitt»), ни способствовать производству товаров («commodities»).

«Вся нынешняя философия природы, – утверждал Бэкон, – либо философия греческая, либо алхимическая. В основании греческой философии лежат слова, похвальба (ostentation) (теперь это называют „агональным духом“[178]. – И. Д.), опровержение [оппонента], сектантство, слушатели (возможно, Бэкон имел в виду любовь греков к риторике и риторическим приемам убеждения слушателей. – И. Д.), школы, диспуты. Как сказал один из них, „вы, греки, вечные дети“[179]… Философия же алхимиков основывается на мошенничестве, традициях тайновидения и темноте смысла. Эта философия цепляется за религию, но для нее (алхимической философии. – И. Д.) наилучшим принципом был бы populus vult decipi (народ желает быть обманутым)… Одна часть этой философии представляет собой собрание нескольких тривиальных наблюдений, другая – несколько опытов в горне. Одним всегда удается увеличить число слов, другим лишь изредка количество золота»[180].

И в этом отрывке, как и вообще в третьей речи («The Praise of Knowledge») маски, обращает на себя внимание частое употребление Бэконом термина «The Philosophie of Nature» наравне с семантически более широким термином «knowledge», а иногда и вместо него. В этой же речи упоминается причина того, почему многие «great reputed authors», а это, как правило, преподаватели университетов, имеют весьма убогие представления о «философии природы»: «они, увы, ничего о ней не знают, только верят» всему, чему их учили и что написано у древних авторов. Результатом стал союз («marriage») ума с «пустыми понятиями и слепыми экспериментами», тогда как Бэкон предпочел бы «счастливый брак между умом и природой вещей»[181]. Правда, в «Of Tribute» он, естественно, ничего не говорит о том, как можно было бы устроить этот «счастливый брак», – жанр не тот, да и конкретных идей на этот счет у него в то время было маловато, – но вопрос был поставлен (причем в присутствии королевы и высшей знати Англии) и направление поисков ответа на него определено.

В «Of Tribute» Бэкон привел три весьма часто вспоминавшихся в его время примера выдающихся достижений человечества: книгопечатание («a gross invention»), артиллерию (читай: порох) и «[магнитная] игла» (компас). Но, в отличие от подавляющего большинства своих современников, он воспринимал эти три изобретения cum grano salis, ибо при всей их важности, они скорее были результатом везения и случая («[they] were… stumbled upon and lighted on by chaunce[182]»), а не систематического изучения природы. И закончил он свой панегирик натурфилософии выразительным motto: «суверенность человека (или, как скажет спустя два с лишним века А. С. Пушкин, «самостоянье человека». – И. Д.) скрыта в знании»[183]. Употребление взятого из политического лексикона термина «soveraingtye of man»[184], видимо, неслучайно. С одной стороны, этот термин означал власть человека над миром природы, тогда как с другой, в его политической коннотации – власть монарха над людьми, ибо сразу за цитированным motto Бэкон поясняет, что знание есть то, что короли со всем их богатством не в состоянии купить и чем они, при всем их могуществе, не могут распоряжаться, т. е. средства, находящиеся в распоряжении монархов, – деньги и военная мощь – необходимы, но недостаточны для поддержания и укрепления их суверенитета, только «природознание», т. е. наука, может в конечном итоге его обеспечить.

Злосчастный парламент

Идеи Бэкона были столь необычны для его высокопоставленных слушателей, что вряд ли можно говорить об их влиянии на правящую элиту в то время. К тому же в 1593 году произошло событие, заметно охладившее отношение к нему королевы и У. Сесила. Ошибка Бэкона (с точки зрения перспектив карьерного роста) касалась его позиции по отношению к субсидиям, которые парламент выделял монарху на те или иные государственные нужды[185].

В первые двадцать шесть лет своего правления Елизавета получила от парламента шесть субсидий, при этом в целом парламентарии изъявляли готовность разделить финансовое бремя с короной, хотя коммонеры иногда начинали политический торг, как это имело место в 1566 году, когда по инициативе У. Сесила палата общин пыталась воспользоваться актом о субсидии, чтобы добиться от королевы решения вопроса о престолонаследии[186]. После 1585 года парламент предоставил правительству еще три субсидии. Однако со временем ситуация стала меняться.

Из книги К. Хейга «Елизавета I Английская»:

«…Елизавете нужны были заседания парламента, когда ей нужны были налоги – но налоги приходилось обосновывать. На каждой сессии… представитель королевы… пел одну и ту же песню: протестантская религия в опасности, оборона королевства обходится дорого, и королева, при всем своем крайнем сожалении, вынуждена просить денег. Обязательная речь была довольно легкой в начале правления. Лорд-канцлер Бэкон (Николас Бэкон. – И. Д.) мог в 1559 г. свалить на Марию (т. е. Марию I Тюдор. – И. Д.) опасность вторжения, недостаточность доходов государства и ненадежность обороны – но Елизавете все еще не хотелось выдвигать требования. Она подучила Бэкона сказать: „Если бы речь не шла о вашей безопасности и о сохранении государства, Ее Величество скорее поставила бы на карту свою жизнь (которую Господь до сих пор хранит), чем осмелилась бы побеспокоить своих подданных каким-либо неприятным делом или чем-то, что для них будет тяжко и нежелательно“. Но выхода не было.

Впоследствии просить деньги стало труднее. Парламентариев следовало убеждать, что у них мудрая и умелая правительница, которая уже предприняла все, что нужно, и не ее вина, что сейчас не хватает денег.

…Что касается отношений с парламентом, начало войны с Испанией в 1585 г. было выгодно: необходимость налогообложения была очевидна, и представителю королевы не нужно было ерзать от неловкости, когда он просил денег у палаты общин.

Елизавете нужны были налоги, и быстро: для нее идеальным был парламент, который давал ей деньги и разъезжался»[187].

После разгрома испанской «Непобедимой армады» (август 1588) 4 февраля 1589 года начал работу седьмой парламент Елизаветы Тюдор, «Парламент победителей». Поначалу его созыв планировался на ноябрь 1588 года, но поскольку главным вопросом должен был стать вопрос о новых субсидиях, в то время как прежние, вотированные предыдущим парламентом (1587 года), еще не были собраны, решили перенести начало сессии на февраль.

Главная цель созыва парламентов – вотирование «экстраординарных» налогов – всячески затушевывалась, чтобы ни у кого не зародились сомнения в мудрости монарха и в его способности эффективно управлять государством. В соответствии с елизаветинскими нормами политкорректности вопрос о финансовых потребностях короны подымался как бы между делом и не сразу. Как писал Ф. Бэкон в 1615 году, вспоминая елизаветинские парламенты, истинная причина их созывов никогда не объявлялась открыто, она выяснялась постепенно, «среди прочего» («were the cause of want never so manifest, it was never acknowledged by the State, but fell in upon the bye»)[188]: в один из дней первой декады работы парламента кто-то из коммонеров как бы между делом напоминал собравшимся об огромных расходах, которые несла королева ради общего блага, после чего предлагалось обсудить, а не вотировать ли принесение некоего «добровольного дара» короне. Тут же кто-то из советников королевы энергично подхватывал эту «инициативу снизу» и выступал с прочувствованной речью (естественно, заранее подготовленной), в которой обосновывались финансовые запросы правительства. По такому сценарию строилась и работа «Парламента победителей». Однако, несмотря на энергичное, искусно построенное выступление канцлера казначейства, члена Тайного совета Уолтера Майлдмэя (Walter Mildmay; ок. 1523–1589), блестящего оратора, коммонеры начали оживленную дискуссию относительно того, не слишком ли часто и не слишком ли в больших размерах с подданных Ее Величества берут экстраординарные подати (корона требовала двойной субсидии, которая должна была выплачиваться в три приема). Затягивая обсуждение вопроса о субсидии, парламентарии, скорее всего, надеялись таким образом оказать давление на королеву, которая выразила недовольство двумя законопроектами: о злоупотреблениях королевских поставщиков продовольствия и о реформе казначейства. Как только Елизавета пошла на уступки, пообещав улучшить работу ее финансовой администрации, коммонеры вернулись к вопросу о «добровольном даре» во имя спасения королевства и истинной веры. Согласие на двойную субсидию было дано. Ее нужно было выплатить до 12 февраля 1593 года. Однако полученные к этому сроку суммы оказались на 36 тыс. фунтов стерлингов меньше ожидавшихся. Население активно саботировало все дополнительные сборы (на субсидии, «корабельные деньги», на отряды ополчения и т. д.). Но даже если бы было собрано все, что планировалось (свыше 300 тыс. фунтов стерлингов), это все равно не спасло бы положения – расходы короны за этот период составили 1 млн 130 тыс. фунтов стерлингов[189].

К началу 1590-х годов ситуация еще более осложнилась: финансовые притязания короны заметно усилились (обычных субсидий было недостаточно, требовались не только двойные, но тройные и даже четырехкратные, с соответствующим увеличением десятин и пятнадцатин) и одновременно росло сопротивление нижней палаты. В итоге в восьмом парламенте Елизаветы Тюдор, заседавшем с 19 февраля по 10 апреля 1593 года, по поводу субсидий разразились бурные дебаты. Ход обсуждения финансовых проблем в этом парламенте детально рассмотрен в диссертации О. В. Дмитриевой[190], поэтому здесь я остановлюсь главным образом на тех моментах, которые связаны с выступлениями Ф. Бэкона.

Сессия началась в понедельник 19 февраля 1593 года с того, что лорд-хранитель Джон Пакеринг (John Puckering; 1544–1596), выступая от имени королевы, в нарушение традиции сразу обозначил главную цель данного парламента[191]: он был созван Ее Величеством «только для обсуждения и подготовки помощи (only for Consultation and Preparation of Aid)», которую королева должна получить для борьбы с врагами Англии, в первую очередь с испанским королем. Она настоятельно советует коммонерам «использовать время этой сессии парламента для вышеупомянутых обсуждений, а не приниматься за выработку каких-либо новых законов государства»[192]. Пакеринг также заявил, что выплату субсидии, вотированную парламентом 1589 года, Ее Величество назвала лишь «видимостью»[193]. Она глубоко оскорблена, что обещанную ей помощь полностью так и не собрали. Королева вынуждена была начать продажу коронных земель, устраивать внутренние займы у населения. У парламентариев был «полон рот» обещаний, а на деле они приходят с «полупустыми руками». Причем неподобающим образом перед лицом смертельной угрозы ведет себя именно состоятельная часть населения, тем самым «перекладывая бремя на тех подданных, кто стоит ниже»[194].

Спикером нижней палаты в этом парламенте, к полному одобрению королевы, стал «блистательный оратор-цицеронианец, юрист, обладавший поистине энциклопедическими знаниями и занимавший уникальное место как в истории английского права, так и парламента, Эдуард Кок»[195] (Sir Edward Coke; 1552–1634). Когда последний в своей речи затронул вопрос о свободе слова[196], Джон Пакеринг передал ему мудрые слова королевы: «две вещи могут быть как чрезвычайно полезны, если ими правильно пользоваться, так и смертельно опасны, если воспользоваться ими неправильно, – это разум и язык»[197]. И далее Ее Величество пояснила, что она «дарует право свободной, но не распущенной речи; свободу, но с долей ограничения», поэтому парламентарии должны принимать во внимание, о каких «персонах, предметах, временах, местах и обстоятельствах» они говорят. И если за проступки наказывают обычных людей, тем более за них должны нести ответственность те, кто принял на себя обязанности «советников и прокураторов государства». В связи с этим спикеру предписывалось отклонять любое предложение, которое «выходит за рамки понимания подданного (that passes the reach of subiecte’s brayne)»[198].

К концу недели границы парламентских свобод, обозначенные королевой, заметно прояснились. Когда известный своим вольнодумством пуританин Питер Вентворс (Peter Wentworth), член парламента от Нортхемптона и один из главных критиков политики Елизаветы I, попросил 24 февраля разрешения представить законопроект о назначении наследника престола («for intayling (т. е. ограничении) the [royal] succession»), он на следующий день был отправлен в Тауэр, а поддерживавшие его коммонеры – в тюрьму Флит до окончания работы парламента.

Другим примером может служить дело атторнея Суда опеки и депутата от Колчестера (Colchester) Джеймса Мориса (J. Morice; 1539–1597) и его друга, секретаря (клерка) Тайного совета Роберта Била (Robert Beale; 1541–1601), которые выступали за прекращение преследований пуританского духовенства, отмену присяги «ex officio», а также за повышение образовательного уровня англиканских священников и устранение тех недостатков Церкви Англии, о которых в парламенте неустанно говорили уже более десяти лет[199]. 27 февраля Морис заявил на заседании парламента, что «меры, принимаемые епископами… против образованных и благочестивых священников и проповедников… с помощью инквизиционного расследования и подписки… противоречат Господней чести, королевским прерогативам Ее Величества, законам государства и свободам его подданных. Их вынуждают на основании собственной присяги осуждать самих себя за действия, совершенные ими как частными лицами, а также за их слова и мысли, а после допроса отбирают у них бенефиции, разжалуют и поражают в правах, пользуясь их признаниями»[200]. Он предложил нижней палате рассмотреть два билля: о запрете расследований, проводимых Судом Высокой комиссии, и о незаконности заключения в тюрьму священников за их религиозные убеждения. После оживленной полемики было решено согласиться с предложением У. Бёрли передать билль Мориса королеве. Последняя же, узнав о парламентской дискуссии, на следующий день вызвала к себе Кока и потребовала прекратить дебаты, а Мориса допросить в Тайном совете. Юриста спасло только хорошее отношение к нему подавляющего числа членов Совета, да и королева его ценила. Возможно, было учтено и то, что Морис не был бунтовщиком, он лишь указывал на опасность узурпации прерогатив короны духовенством, т. е. он защищал юрисдикцию и прерогативы короны, а следовательно – безопасность королевы, что никак нельзя было поставить ему в вину. Поэтому было решено, что билль Мориса содержит здравые предложения, но ему не следовало выступать с ними публично, а обратиться лично к Ее Величеству, тем более что он был ее советником. Поэтому члены Тайного совета сочли достаточным приговорить Мориса к содержанию на время работы парламента под арестом в доме члена Тайного совета Джона Фортескье (J. Fortescue; 1531 или 1533–1607), который принял его с чрезвычайным радушием[201].

Вернемся, однако, к главному вопросу парламентской сессии 1593 года – о субсидиях короне. Парламентарии обратились к этой теме 26 февраля, предварительно обсудив в первом чтении билли о «приведении нелояльных подданных к надлежащему послушанию» и о соленой селедке[202].

Убеждать парламентариев одобрить очередную субсидию правительству пришлось (за отсутствием сладкогласного У. Майлдмэя, умершего в 1589 году) Роберту Сесилу, а затем таким правительственным тяжеловесам, как Джон Фортескье[203] и Джон Уолли (Вулли; J. Wolley;?–1596)[204]. С небольшой речью выступил также Ф. Бэкон. К сожалению, полного отчета о его выступлении сделано не было (или он не дошел до нас), только запись первых нескольких фраз: «Г-н Спикер, к тому, что говорили почтенные и выдающиеся личности, исходя из своего опыта, возможно, мне будет позволено добавить нечто, исходя из моего простого знания. До сих пор парламенты созывались либо для [принятия] законов, либо по поводу денег. Одни служили опорой мира, другие – войны. К одним [вопросам] я не причастен, другие же должен знать.

Я получил большое удовлетворение от сказанного Ее Величеством, слова которой были намедни переданы нам лордом-хранителем, об этом (т. е. о том, что следует наложить надлежащие ограничения на разработку законов и статутов государства. – И. Д.): это (судя по последующему тексту, Бэкон имел в виду реформу законодательства. – И. Д.) то, что не должно делаться впопыхах, в одном парламенте; и вряд ли хватит одного года, чтобы вычистить (to purge) книгу статутов, а тем более всю массу законов, каковых у нас столько, что ни один простой человек не в состоянии воспользоваться (practize) даже половиной из них и ни один юрист не в состоянии их понять в полной мере – между тем ничто не заслужит вечной похвалы Ее Величеству в большей мере, чем это (т. е. работа по систематизации законов и сокращению их числа. – И. Д.).

Некогда римляне назначили десять человек, которые должны были исправить все прежние законы, изъять многие из них и предложить законы Двенадцати таблиц, заслужившие похвалу столь многих людей. Подобным же образом афиняне назначили шестерых человек для такой же цели. И Людовик IX (вероятно, имелся в виду Людовик XI. – И. Д.) Французский поступил аналогичным образом, реформируя законы…»[205]

Вообще говоря, судя по такому началу, выступление Бэкона не вполне отвечало пожеланию королевы сосредоточиться главным образом на вопросе о субсидиях, а не на принятии новых законов (тем более что до Бэкона три оратора – причем королевские советники – уже начали обсуждать этот главный вопрос, не жалея красок на описание коварных действий и замыслов врагов Англии и бедственного положения королевских финансов). Скорее всего, его выступление показалось неуместным и никакой реакции не вызвало. Действительно, Бэкон говорил не о деньгах, а о законах, о необходимости реформы английского законодательства. Видимо, он решил, что вопрос о субсидиях уже решен, остались лишь технические процедуры, и теперь, когда главное пожелание королевы исполнено, время подумать о более существенных и стратегически важных для государства вопросах. Как было отмечено О. В. Дмитриевой, многие государственные деятели, как, например, Г. Найветт (Henry Knyvett; 1539–1598), понимали необходимость коренной перестройки финансовой системы королевства[206]. Бэкон же, с его стратегическим государственным мышлением, шел дальше: он считал необходимым реформировать всю систему английского права. Потом он не раз будет возвращаться к этой теме. К примеру, в трактате «Maxims of the Law», завершенном к началу 1596 года и опубликованном посмертно в 1630 году, Бэкон в посвящении королеве высказывает по сути те же мысли, которые содержатся в цитированном выше отрывке из его выступления в парламенте. Он советует Елизавете «to enter into a general amendment of the states of your laws, and to reduce them to more brevity and certainty[207]». Несколько ранее, в пьесе-маске «Деяния грейитов[208], или История благородного и могущественного государя Генриха, принца Пурпуля (Gesta Grayorum, or The history of the high and mighty Prince Henry, Prince of Purpoole)», написанной Ф. Бэконом (или, скорее, при его активном участии) и поставленной служащими и студентами лондонской юридической корпорации Грейс-Инн во время рождественских праздников 1594 года, один из советников главного героя (принца Пурпуля) предлагает своему господину: «обратите внимание на состояние законов и права вашей страны. Избавьтесь от обилия законов, объясните те, что отличаются неопределенностью, отмените похожие на западню, усильте действие полезных и необходимых»[209]. Но вернемся к парламенту 1593 года.

После выступлений королевских советников было решено создать специальный Комитет для помощи Ее Величеству («a select and grave Committee to consider of the dangers of the realm and of speedy supply and aid to Her Majesty»)[210]. Бэкон, как и многие другие, выступил в поддержку этой идеи. В Комитет вошли 150 парламентариев, которые должны были определить размеры субсидии и порядок ее выплаты. 28 февраля Дж. Фортесткье, глава Комитета, доложил о результатах работы: предлагалось предложить в дар королеве две субсидии на тех же условиях, что и ранее, в 1589 году.

Нижняя палата поддержала это предложение. Дебаты развернулись по вопросу о том, куда должны быть направлены эти деньги. Многие (Р. Эссекс, У. Рэли, Г. Найветт и др.) настаивали на продолжении морской войны с Испанией, тогда как трезво мыслящий У. Бёрли, исходя из состояния королевских финансов, склонялся к прекращению военных действий и охоты за испанскими «серебряными флотами». Однако «партия войны», как и следовало ожидать, победила. По справедливому замечанию О. В. Дмитриевой, «дебаты, развернувшиеся 28 февраля, нельзя считать проявлением оппозиционных настроений: это был обычный торг с короной, предполагавший уплату денег в обмен на гарантии определенного политического курса»[211].

Итак, двойная субсидия короне была одобрена и был выбран другой Комитет для составления статей соответствующего билля и преамбулы, в которой должно было быть подчеркнуто, что данная «extraordinary supply» дается перед лицом испанской угрозы и для активного ведения войны и не может быть превращена в регулярный налог, взимаемый в мирное время. Бэкон входил в состав обоих комитетов.

И тут выяснилось, что короне этих денег мало! Даже если они будут собраны в полном объеме, на счет чего были серьезные сомнения. С встречной инициативой увеличить размеры субсидии выступили лорды. Последние настаивали на вотировании тройной субсидии королеве с выплатой ее в течение трех лет по два платежа в год (речь шла об увеличении как общей суммы налога, так и доли, которую платили состоятельные горожане Лондона) и потому предлагали коммонерам провести совместную конференцию представителей обеих палат, т. е. организовать группу, состоящую из лордов и коммонеров, которая должна будет согласовать позиции палат и разработать проект билля о тройной субсидии. Подобная практика парламентской работы во времена Тюдоров использовалась не раз[212]. При этом такие совместные заседания «тщательнейшим образом регламентировались, подчиняясь церемониальным нормам, призванным подчеркнуть глубокое различие социального статуса лордов и коммонеров»[213].

Лорды заявили, что их депутация будет состоять из двадцати человек. Тогда коммонеры, опираясь на традицию (число коммонеров на совместной конференции в два раза больше числа лордов), объявили, что с их стороны будут участвовать сорок представителей, причем они не будут принимать никаких шагов без предварительного отчета в нижней палате и ее решения. И тут началась полемика, в которой активно участвовал Ф. Бэкон.

Возможно, с лордами члены палаты общин договорились бы без особых проблем, но лорд-казначей У. Бёрли, выступая 2 марта перед коммонерами с речью, в которой еще раз напомнил о возросшей мощи и захватнических действиях Испании, облек позицию верхней палаты в неприемлемую для коммонеров форму. Он заявил, что лорды «ни в коем случае не согласятся провести в их палате законопроект, предусматривающий выделение меньше трех полных субсидий», да еще потребуют указания конкретных сроков сбора денег[214].

Коммонерам не понравилась активность верхней палаты, которая затрагивала их привилегии. Получалось, что лорды указывали им, какую сумму следует даровать короне, т. е. осуществляли контроль над нижней палатой в том вопросе, который был в компетенции только этой палаты. И Ф. Бэкон был первым, кто ясно артикулировал это недовольство. Надо сказать, что сделать это ему было непросто, т. к. начать отстаивать прерогативы нижней палаты значило вызвать неудовольствие дяди (У. Сесила), но, с другой стороны, позволить лордам диктовать условия коммонерам значило для последних потерять значительную долю власти. В итоге Бэкон решил выступить на стороне права. Видимо, свою речь он продумал и набросал на бумаге заранее. Прежде всего он заверил присутствовавших, что согласен с увеличением субсидии, но «не согласен с тем, что нижней палате следует объединиться с верхней для того, чтобы одобрить их выдачу.

Обычай и привилегия нижней палаты всегда заключались в том, что именно она представляла верхней палате предложение о субсидии, за исключением случаев, когда последняя представляла в нижнюю палату билль с просьбой, чтобы мы его одобрили и затем возвратили им с нашим одобрением. И причина, по которой мы должны отстаивать наши привилегии, состоит в том, что основное бремя в принятии решения о выдаче субсидий лежит на нас, поскольку нас много больше (as the greatest number)[215], и нет оснований благодарить их [лордов]. Объединившись с ними в обсуждении этого вопроса, мы унизим себя; благодарности достанутся им, а упреки нам; они же окажутся в первопроходцах. Мне бы хотелось, чтобы в этом деле мы шли впереди так же, как и до сих пор, – независимо и самостоятельно, не объединяясь с лордами. А чтобы удовлетворить их, ожидающих к завтрашнему дню нашего ответа, мы должны его дать в крайне вежливой (obsequious) и исполненной сознания долга манере»[216]. Заранее подготовленный текст ответа Бэкон тут же извлек из-за пазухи.

Заметим, Бэкон (по крайней мере, в этом выступлении) не возражал против увеличения поборов, его волновало другое – разделение полномочий и компетенций (юрисдикции) двух палат парламента.

Для обсуждения этого предложения палата создала комитет, члены которого «много времени потратили на выяснение того, что было предметом, предложенным им на обсуждение палатой: должны ли они согласиться на субсидию… или только выработать ответ на предложение г-на Бэкона, о том, что мы должны продолжать [обсуждение] субсидии сами, не присоединяясь к лордам»[217]. Видимо, полной ясности относительно того, чем же они должны заниматься, у членов комитета не было, но это не означало, что им не было, что сказать. Некоторые их них полагали, что не следует чрезмерно увеличивать сборы, налоговое бремя может оказаться чрезмерным для заметной части населения. На это было отвечено, что налогоплательщики «скорее будут благодарны, если мы их лишим кое-чего, чем, если мы покинем их и оставим их самих и все, что они имеют, на разграбление врагу»[218].

На следующий день, 3 марта, дебаты по поводу того, следует ли отвечать лордам и снова встречаться с ними, были перенесены в палату. В ходе дискуссии позицию Бэкона поддержали Роберт Рос (R. Wroth; 1540?–1606), представлявший, как и Бэкон, Миддлсекс, и клерк Тайного совета Р. Бил. Последний, соглашаясь с Росом в том, что проведение совместной конференции с лордами означало бы ущемление «usual and ancient Liberties and Priviledges of this (т. е. нижней. – И. Д.) House», сослался на прецедент, относившийся к эпохе Генриха IV[219], когда две палаты парламента разошлись во мнениях по поводу размеров субсидии, и лорды настаивали на большей сумме. Общины «были огорчены» и ответили следующим образом: «они обдумают, что следует предпринять в столь важном деле, но полагают, что совместная конференция будет умалением свобод этой палаты. На это король ответил, что… он не станет нарушать привилегии общин, и полагает справедливым во всем их сохранять»[220].

В то же время Р. Сесил и многие придворные полагали, что конференция с лордами необходима, поскольку те из них, кто входит в состав Тайного совета, имеют представление о «целях и силе врагов, с одной стороны, а также более или менее осведомлены о состоянии королевских финансов в настоящее время, с другой»[221]. Поскольку мнения разделились, спикер поставил вопрос на голосование. «Дважды депутаты голосовали криком, однако решить, на чьей стороне перевес, не удалось. Тогда прибегли к „разделению“: тех, кто голосовал за совещание и покинул палату, оказалось 124. Против проголосовали 310»[222]. Таким образом, было постановлено, что конференции быть не должно. Сторонники корпоративной привилегии победили.

Из диссертации О. В. Дмитриевой:

«Тридцать депутатов были немедленно отправлены в верхнюю палату, чтобы почтительно поблагодарить лордов за то, что те привлекли внимание к столь важному для государства делу, о котором коммонеры подумают должным образом, что же касается встречи по поводу субсидии, они будут действовать самостоятельно, ибо „не могут провести совещание с их милостями, не нарушая при этом привилегии палаты“. Они также упомянули о том, что имеются исторические прецеденты, подтверждающие такую позицию. Этот ответ передал лордам сэр Джон Фортескье, прекрасно понимавший, что его коллеги по Тайному совету ожидали иного. Пэры королевства похвалили коммонеров за готовность увеличить размеры налога, но высказали недовольство их отказом следовать указаниям верхней палаты. Они сочли, что настаивать на мелочном соблюдении престижа в данном случае неуместно, „ибо они и мы составляем единую палату, и потому не должно быть таких разногласий, чтобы мы не могли держать совет друг с другом“ (Proceedings. P. 96). Кроме того, речь шла о помощи королевству, в котором лорды „столь же заинтересованы“ и ради которого „несут такое же великое бремя“, что и общины. В надежде продолжить полемику пэры попросили ознакомить их с упоминавшимися историческими прецедентами отказов нижней палаты следовать указаниям лордов в финансовых делах. Однако коммонеры поставили этот вопрос на голосование и единодушно решили не удовлетворять исторического любопытства старших коллег»[223].

Естественно, члены Тайного совета и королева были крайне недовольны этим решением нижней палаты, хотя речь, казалось бы, шла о «техническом» вопросе. Елизавета, однако, не понимала, какие могут быть «технические» вопросы, когда речь идет о нависшей над страной опасности (тем более что ранее подобных заминок не возникало). Правительству пришлось принять меры и объяснить радетелям корпоративной чистоты, что́ для государства важнее. Те тут же все осознали, и уже 5 марта Р. Бил заявил в палате общин, что он неверно понял вопрос, поставленный на голосование тремя днями раньше, и, как следствие, привел неуместный исторический прецедент.

Далее опять обращусь к выразительному описанию О. В. Дмитриевой происходившего в нижней палате:

«Он [Р. Бил] якобы возражал не против совещания с лордами по вопросу о субсидии как такового, а только против того, чтобы безоговорочно соглашаться с предложенной теми суммой. А теперь в верхней палате считают, что именно он сорвал конференцию, и весьма недовольны Билом. То, что сцена его „раскаяния“ была срежиссирована, совершенно очевидно, поскольку тут же один за другим выступили королевские советники – Т. Хинедж[224] и Дж. Уолли (Вулли), – которые, ссылаясь на ошибку, предложили заново поставить на голосование вопрос о необходимости встретиться с лордами. Однако манипулировать палатой было не так-то просто: на этот раз сэр Генри Найветт усмотрел в том, что произошло с Билом, симптомы нарушения другой привилегии коммонеров – свободы высказываться в дебатах, не опасаясь, что об этом станет известно за пределами палаты. Он даже потребовал вызвать к барьеру тех, кто доложил об их дискуссиях „наверх“.

Генри Антон (друг Эссекса. – И. Д.) тоже не стал подыгрывать членам Тайного совета и делать вид, что палата по ошибке проголосовала за неверно сформулированный вопрос.

Напротив, он четко изложил последовательность недавних событий и напомнил о том, что лорды на совместной встрече указали депутации коммонеров точную сумму налога, с чем палата общин не согласилась, исходя из того, что ее „древняя привилегия“ исключала инициативу лордов[225].

Как и Найветт, Антон был крайне озабочен тем, что имена выступавших депутатов и содержание их речей стали известны лордам и королеве, он полагал, что спикер обязан донести до нее правду о ходе дебатов (поскольку никто в палате не оспаривал необходимости даровать субсидию). Что же касается новой встречи с лордами, Антон был готов допустить ее, при условии, что коммонеры не станут безоговорочно одобрять предложенные ими суммы. Ему возразил Р. Сесил и, явно лукавя, снова попытался представить дело так, как будто лорды никогда не просили о конференции по поводу субсидии: речь якобы шла лишь о встрече самого общего характера[226].

Что же касается свободы слова и соблюдения тайны дебатов, по его мнению, никто не должен был сообщать о речах коллег с неблаговидными намерениями очернить кого-то, однако Сесил не мог согласиться с тем, что все, происходившее в нижней палате, следовало держать в тайне от королевы.

Усилия королевских советников поддержал У. Рэли, которому удалось переломить настроения палаты, в конце концов проголосовавшей за его предложение о новом совещании самого „общего характера“ („a general conference with the Lords“[227]. – И. Д.), о чем, якобы, лорды и просили с самого начала. Это было соломоново решение, выводившее палату общин из тупика, поскольку на этот раз формально инициатива переходила к ней, а предмет переговоров не упоминался, следовательно, не шло речи об умалении ее свобод. Однако на следующий день выяснилось, что столь уклончивая формулировка (без указания цели и предмета переговоров с лордами) породила очередную техническую проблему: Т. Хинедж, которому предстояло возглавить депутацию коммонеров, заметил, что абсурдно, предлагая встречу, явиться на нее не зная, что сказать. Он попросил у палаты четких инструкций относительно размеров субсидии, на которую они могли бы согласиться»[228].

Таким образом, все это – отчасти гротескное – развитие событий, начавшихся с полемики вокруг формальных юридических моментов, в итоге поставило парламентариев перед главным вопросом – о размерах субсидии. Генри Антон напомнил о возможном росте недовольства населения со всеми возможными последствиями. Положение коммонеров действительно было непростым: им необходимо было помнить и о бедности графств, и о потребностях короны для отражения внешних угроз. Эту дилемму нужно было как-то разрешить. Естественно, как это обычно бывает в подобных ситуациях, тут же был поднят вопрос – «а так ли уж бедны графства?». Вспомнили про богатую утварь (да, не у всех, но не все же живут в крайней бедности), про излишества в еде и одежде и т. п. Вот тех, кто побогаче, и надо обложить дополнительными налогами, «ибо в противном случае слабая ступня будет сетовать на слишком тяжелое тело»[229]. И конечно, коммонерам надо начать с себя – «we charge our selves with them and above them»[230].

Далее, в этот и в последующий день заседаний (7 марта) полемика касалась социальной ситуации в стране, нижнего порога налогообложения, дополнительных мер для финансового обеспечения короны и т. д. Были и такие, кто, подобно Г. Найветту, силился понять причины распространения бедности в королевстве и как с ней бороться. Один депутат даже задал интересный вопрос: кто в случае войны будет способен встать на защиту королевства после уплаты таких налогов?

Однако, что бы там коммонеры ни говорили, абсолютное их большинство согласилось-таки даровать короне тройную субсидию. Но теперь пошли споры о сроках ее сбора: в три года, в шесть лет или за какое-то иное время. Именно в ходе этих дебатов Бэкон сделал свою главную ошибку.

Он выступил с речью, отметив, что если уж и соглашаться на тройную субсидию, то сбор денег следует растянуть – учитывая неспособность бедняков и обычного люда платить налоги – хотя бы на шесть лет.

Отстаивая свое мнение, Бэкон опирался на три довода: «первый – невозможность (Imposibility) или трудность [сбора субсидий]; второй – опасность или недовольство (т. е. опасность массовых протестов и волнений. – И. Д.); третий – существование лучшего способа получения денег (manner of supply), нежели субсидии.

О невозможности: для бедных рента такова, что они пока еще не в состоянии ни собрать ее, ни заплатить так много. Чтобы выплатить субсидии, джентльменам придется продать все свое столовое серебро, а фермерам – свою медную посуду. Что же до нас, мы здесь для того, чтобы обследовать раны королевства, а не раздирать их (to search the wounds of the realme and not to skynne them over)»[231] и не убеждать самих себя, что их [бедняков] достаток больше, чем на самом деле.

«Об опасностях: мы прежде всего посеем недовольство, требуя выплат этих субсидий, и тем самым поставим под удар безопасность Ее Величества, которая в большей мере должна опираться на любовь народа, а не на его благосостояние. Поэтому нам не стоит этими субсидиями давать повод для недовольства, ибо мы подвергаемся двойной опасности. Во-первых, требуя два платежа в один год, мы устанавливаем двойную субсидию… Во-вторых, если мы так поступаем, то вслед за нами и другие государи будут пытаться действовать подобным образом. В итоге мы создаем плохой прецедент для себя и для нашего потомства. И в исторических трудах станут отмечать, что среди прочих наций англичане известны как покорные, приниженные и легко облагаемые налогами[232].

Способ пожертвования может быть либо обложением, понимаемым как долг, либо принудительным сбором в случае крайней необходимости. Таким образом, если казна Ее Величества пуста, она может пополняться такими способами»[233].

Мудрый Бэкон рассудил правильно: когда безопасность правителя держится на переменчивой любви подданных, а не на их стабильном благосостоянии, лучше избегать увеличения налогового бремени.

Ему возражали Т. Хинедж и У. Рэли. Первый заявил, что «странно считать невозможным то, что уже было испытано, и трудным то, что уже было использовано. Что касается недовольства, то люди стойкие в вере и верные королеве и государству никогда не выкажут столь малой любви к государю, чтобы быть недовольными». И далее – про то, что времена ныне особые («extraordinary time»), каких уже давно не бывало. У. Рэли отметил, что «время ныне более опасное, чем в [15]88 году», поскольку тогда у испанцев не было безопасных путей отхода («had no place of retreat or relief») в случае провала операции, теперь же у них есть базы в Бретани и в Шотландии. А что касается трудностей сбора субсидии, то это более на словах, чем на деле[234].

В итоге 8 марта было объявлено решение: даровать королеве три субсидии, шесть десятин и шесть пятнадцатин. Выплаты должны были проходить в три приема на протяжении четырех лет (предполагалось собрать первую субсидию к следующему февралю, вторую и две пятнадцатины – спустя год, также в феврале, все остальное – в оставшиеся два года).

В тот же день депутация коммонеров во главе с Р. Сесилом отправилась к лордам, чтобы проинформировать их о решении нижней палаты, а также окончательно сгладить противоречия, возникшие из-за ее привилегии.

Коммонеры подтвердили, что «признают приоритет лордов как советников и пэров королевства, но оставляют за собой свою привилегию, поскольку они являются телом королевства (as being the boddie of the realme)». Р. Сесил также заверил верхнюю палату, что коммонеры готовы с радостью присоединиться к лордам в минуту опасности, чтобы принести Ее Величеству «ourselves, our goods, and lands, and lives». Ответ лордов был не менее любезен, они отметили рвение коммонеров («fervencie of zeale») в столь важном деле, пообещав и впредь заботиться о «теле и привилегиях (boddie and priviledge)» нижней палаты[235].

«Такое обилие похвал, – отмечает О. В. Дмитриева, – безусловно, служит лучшим доказательством тому, что и верхняя палата, и королевские министры были довольны исходом дела и не усматривали в поведении коммонеров оппозиционности»[236]. Однако тут же она вынуждена констатировать: «Дальнейшая полемика о некоторых местах в преамбуле акта 14 марта убеждает в том, что в сессию 1593 года критический настрой по отношению к официальной финансовой политике был весьма ощутимым»[237]. Депутаты потребовали вычеркнуть из вступления к акту фрагмент, где сказано, что они приносят к ногам Ее Величества «самих себя, свои жизни и земли». И правильно – не стоит обещать слишком многого, а то, не приведи Господь, власть поймет это буквально.

10 апреля парламент завершил свою работу. В тот день Елизавета прибыла в палату общин. По обычаю, ее речь озвучил лорд-канцлер. Но в этот раз Ее Величество выступила также сама, поблагодарив парламентариев и заверив их, что, если бы не крайняя необходимость, она никогда бы не стала облагать своих подданных дополнительными налогами[238].

Вместе с тем благостный тон ее парламентской речи скрывал крайнее возмущение Елизаветы речами тех, кто, по ее мнению, выступал против субсидии[239]. Три парламентария вызвали особый гнев королевы: Р. Бил, Г. Антон и Ф. Бэкон. За Антона вступился Эссекс, но безрезультатно, Елизавета более не желала ничего слышать о своем бывшем посланнике во Франции. Особенно ее возмутили слова Антона про «горшки и кастрюли», с которыми придется расстаться англичанам, чтобы уплатить налоги.

Что касается Бэкона, то Елизавета велела лорду Бёрли лично сообщить Фрэнсису о ее недовольстве, что тот и сделал. Бэкон выслушал дядю молча, но на следующий день отправил ему письмо, в котором разъяснил свою позицию, не пытаясь оправдаться:

«Я с сожалением узнал из вчерашней речи вашего сиятельства, что мое выступление в парламенте, продиктованное моей совестью и моим долгом перед Богом, Ее Величеством и государством, было воспринято как оскорбительное. Если бы оно было неправильно передано, я был бы рад сделать приятное вашему сиятельству, отказавшись от всего, что не говорил. Если бы меня неправильно истолковали, я был бы рад объяснить мои слова, чтобы устранить тот смысл, который я в них не вкладывал. Если бы я дал повод ложно истолковать мои чувства и приписать мне кем-то из завистливых или услужливых доносчиков стремление к славе или оппозиционности, это стало бы для меня большой обидой, тем большей, что характер моего выступления совершенно ясно показывает: я говорил прямо и по совести, а вовсе не ради выгоды и не с целью раскачать лодку… Да, всякое обложение, превышающее двойную субсидию, могло, как я полагал, поначалу казаться (по отношению к прецедентам) необычным (might appear to be extraordinary), и (в силу того, что это могло вызвать недовольство) оно не могло быть взыскано с беднейших слоев, хотя с другой стороны я хотел, чтобы оно было увеличено настолько, насколько, я полагаю, это может быть обосновано и т. д. Таково мое мнение, и я его не скрываю»[240]. Возможно, это была его вторая – и более существенная – ошибка, поскольку королеву раздражали не столько сами выступления Бэкона в парламенте, сколько его упорство в отстаивании правильности своей позиции.

Бэкон просил Бёрли не менять своего хорошего к нему отношения и помочь «вернуть благосклонность Ее Величества», которая для него (Бэкона) «дороже жизни (is to me dearer than my life)»[241].

Фрэнсис, конечно, понимал, что его выступления в парламентских дебатах сильно и, может быть, надолго застопорили его придворную карьеру, тем более что Эссекс не стал его защищать перед Елизаветой (возможно, убедившись в бесплодности такой защиты на примере Антона). В какой-то момент Бэкон был готов отказаться от активной политической деятельности и обратиться к философским и научным изысканиям. Однако, подумав, решил, как выразились его биографы, «to give his fragile political career one last chance»[242], сделав ставку на Эссекса, который в начале 1593 года стал-таки членом Тайного совета.

Карьерные поиски

Перед Бэконом, которого никак не устраивала карьера private lawyer, стояли две главные задачи – восстановить благорасположение королевы и получить должность генерального атторнея[243]. Именно эти задачи должен был решить Эссекс как патрон Бэкона.

В организованной графом кампании по служебному продвижению Бэкона последний надеялся вернуть хорошее отношение к себе дяди, барона Бёрли, воспользовавшись услугами его секретаря М. Хикса (Michael Hicks; 1543–1612) и своих племянников – Томаса и Роберта Сесилов.

С сэром Томасом (Thomas Cecil, 1st Earl of Exeter; 1542–1623) проблем не было. Он сразу обратился к отцу с просьбой посодействовать тому, кто был «почти родственником нашему дому, и чьи таланты и умственные способности ваше сиятельство, как мне известно, не считает неподходящими для той должности, которой он добивается»[244]. Сложнее было с сэром Робертом. Тот был поумнее, более брата вовлечен в государственные интриги и потому дал уклончивый ответ: во-первых, он не посвящен в «reshuffle plans» Ее Величества, а во-вторых, было бы лучше, если бы Бэкон смог «склонить графа [Эссекса] к участию в этом деле, ибо граф питает к Вам подлинную любовь и владеет надежнейшими и сильнейшими средствами преодолеть неудовольствие Ее Величества по отношению к вам»[245].

Хотя сэр Роберт в этой ситуации решил умыть руки, Бэкон понимал, что его совет обратиться к графу вполне резонный. Но Эссекс отвечал на настойчивые просьбы своего друга помочь восстановить расположение королевы, что Ее Величество уже «совсем смягчилась (thoroughly appeased)» и единственное препятствие для его (Бэкона) дальнейшего продвижения по службе состоит в «the exception of his year», т. е. – молод еще быть генеральным атторнеем. Но Эссекс уверен, что Бэкон «вскоре сможет преодолеть эту трудность»[246].

В июле 1593 года граф посетил Энтони Бэкона и заверил того, что непременно все устроит, надо только немного подождать, потому как сейчас Ее Величество «должна сначала встретиться с французскими и шотландскими послами и уладить свои зарубежные дела, а потом уже она сможет думать о делах внутренних»[247]. Ободренный этими словами, Энтони немедленно сообщил об уверениях графа матери. Если Эссексу и вправду удастся получить для Фрэнсиса доходную должность, то они больше не будут зависеть от дядюшки Уильяма: «мне не нужно будет беспокоить лорда-казначея, прося его помощи, занимая у него некие суммы для оплаты моих долгов… И чем более я буду свободен, тем тверже я смогу быть в разговорах с его сиятельством по поводу моего брата, чье благополучие и продвижение я рассматриваю как свое собственное»[248].

Однако в действительности все оказалось сложнее. Граф явно недооценил Елизавету, полагая, что, если она пускает его в свою постель, то без труда допустит его или его протеже на высшие государственные должности[249]. 22 августа 1593 года, когда Эссекс пытался заговорить с королевой о Бэконе, она быстро прекратила беседу, сославшись на то, что торопится на ужин. Правда, на следующий день Елизавета удостоила Эссекса «полной аудиенции, но с успехом, ненамного большим, чем ранее». Граф просил об «абсолютной amnestia» для Бэкона «и [его] доступе (т. е. возможности получать аудиенции Ее Величества. – И. Д.), как в прежние времена». В ответ Елизавета возразила, что Фрэнсис был «виноват больше, чем кто-либо другой из членов парламента, и когда она их (парламентариев. – И. Д.) простит и вновь явит свою милость к тем, кто ее тогда обидел, то она это сделает по отношению ко многим, кто был менее виновен, но также и в отношении» Бэкона.

«И еще она сказала, – писал Эссекс далее, разъясняя Фрэнсису позицию Ее Величества, – что доступ [к ней] вы имеете такой, какой просите. Если бы дело было во времена ее отца (Генриха VIII. – И. Д.), то тогда за гораздо меньший проступок человеку было бы отказано находиться в присутствии короля навсегда. Вы же можете приходить ко двору, когда захотите; но с ее стороны было бы слишком опрометчиво, будучи столь сильно недовольной вами, позволить вам близкий доступ (near access), который она разрешает только тем, к кому исключительно благоволит»[250].

Пока Эссекс хлопотал о Бэконе перед королевой, леди Анна (мать Фрэнсиса) решила использовать семейные связи. Она обратилась по поводу своих сыновей к мужу своей сестры, лорду Бёрли. Однако лорд-казначей, в самых высоких словах отозвавшись о братьях Бэконах (если им есть что пожелать, то только здоровья), заметил: «Хотя у меня меньше возможности делать добро моим друзьям, чем полагают, они не будут испытывать недостатка в [моем] намерении сделать им добро»[251]. Откровенней всех выразился Роберт Сесил: «Вряд ли королева согласится предложить вам место (an office), если она воздерживается от разговора с вами»[252].

Между тем лорд Бёрли в сентябре 1593 года включил Фрэнсиса в список кандидатов на должность генерального атторнея, который представил королеве. Но Елизавета попросила лорда-хранителя Джона Пакеринга[253] подобрать другие кандидатуры. Пакеринг обратился за советом к Бёрли, и тот вновь назвал Фрэнсиса в качестве «подходящего человека». Лорд-хранитель согласился включить Фрэнсиса в свой список в память о сэре Николасе, но заметил, что считает других юристов, в частности сэра Джона Брогрейва (J. Brograve; 1538–1613), атторнея герцогства Ланкастер, более достойными.

В октябре Эссекс снова в разговоре с королевой поднял вопрос о Бэконе. На этот раз Елизавета была настроена мягче, похвалив графа за его хлопоты о Фрэнсисе, но заметила, что он слишком усердствует в этом деле, тогда как даже дядя Бэкона поставил его в списке кандидатов вторым после Кока, по сравнению с которым Фрэнсис имеет важный недостаток – молодость (Бэкону в 1593 году исполнилось 32 года, Коку – 41). На это Эссекс ответил, что, хотя «голова и борода мистера Кока поседели с возрастом, это не компенсировало его другие недостатки»[254].

10 ноября 1593 года Фрэнсис пишет Эссексу загадочное письмо. Послание доставил Эссексу в Виндзор Энтони Станден[255]. В этом письме Бэкон поделился с графом своими подозрениями:

«Я полагаю нет ничего дурного в том, что я сообщу вашему сиятельству то, к чему я пришел отчасти по догадке, а отчасти благодаря сообщению одного недавно выздоровевшего – во многом благодаря молитвам вашего сиятельства – человека, и исходя из чего я имею веские основания думать, что некто плетет тайные интриги.

И хотя это может показаться странным, учитывая, сколь много для него значит быть непосредственно связанным с вашим сиятельством (принимая во внимание и его врагов, и его цели), однако я менее всего опираюсь в этом на какие-либо фантазии, поскольку он – человек настолько полагающийся на свою искусность и ловкость (подобно превосходному лодочнику, который, как вы знаете, подгребая к Вестминстеру, поглядывает на мост), что надеется добиться своей цели и при этом сохранить доброе расположения вашего сиятельства». В постскриптуме Бэкон просил Эссекса сжечь это письмо по прочтении.

Граф внимательно прочитал послание и уничтожил его, однако набросок письма (или его копия) сохранился[256]. Кого Бэкон заподозрил в тайных интригах? Кока, Ролстона, Р. Сесила? И кто был его информатором? Бёрли, Пакеринг? Многие исследователи склоняются к тому, что в интригах Бэкон обвинял Кока, а информацию получил от Пакеринга или Р. Сесила[257].

Спустя неделю Эссекс внезапно исчез из Виндзора, где тогда находился двор. 25 ноября Станден сообщал, что граф «отсутствовал три дня и вернулся сегодня утром около шести часов: это было началом его странной, воровской манеры поведения, сильно смущавшей его приверженцев и доброжелателей. Он специально приезжал поздно, чтобы быть в постели до полудня и ни с кем не разговаривать до обеденного времени».

7 декабря Эссекс снова исчез и новостей о нем не было до шести часов вечера 11 декабря. «Столь длительное отсутствие, – писал Станден, – которого не было все эти годы, явилось причиной сплетен при дворе… и даже когда граф появился, все были в большом возбуждении… По моему мнению, дело м-ра Фрэнсиса [Бэкона] могло быть тому причиной»[258].

Враги Эссекса воспользовались его отсутствием, чтобы распространить сплетню, будто он отправился в Дувр, намекая на возможное бегство за границу. Встревоженная и возмущенная королева приказала послать за ним, если той же самой ночью он не вернется. Но он вернулся, и Елизавета его тепло встретила[259].

Возможно, вся эта загадочная история действительно как-то связана с Ф. Бэконом, хотя, скорее всего, внезапные исчезновения Эссекса обусловлены иными причинами.

Но как бы то ни было, к началу весны 1594 года Эссекс понял, что место генерального атторнея Бэкону не достанется, королева явно склонялась к кандидатуре Э. Кока. 28 марта граф с сожалением пишет своему протеже: «она [Елизавета] сказала, что никто, кроме милорда казначея и меня, не думает, что вы подходите на эту должность»[260]. Однако если Кок будет назначен генеральным атторнеем (что и произошло 10 апреля 1594 года), то освобождается занимавшаяся им с 11 июня 1592 года должность генерального королевского солиситора. Сам Эссекс полагал, что Бэкон заслуживает большего, но выхода не было, и теперь надо было добиваться solicitorship, тем более что серьезных соперников у Фрэнсиса в борьбе за это место не просматривалось. Однако из этого не следовало, что для королевы не было серьезных причин отказывать ему в этой должности. Главными минусами Бэкона (даже если забыть про его выступления в парламенте, вызвавшие гнев Елизаветы) были отсутствие юридического опыта и молодость, в январе 1594 года ему исполнилось «только» 33 года. Высшим елизаветинским чиновникам в день их назначения на главные государственные посты было за сорок, а то и за пятьдесят, и они уже имели большой опыт государственной службы, «after serving an arduous apprenticeship», как выразился Джулиан Мартин[261]. К примеру, Томас Эджертон (Thomas Egerton, 1st Baron Ellesmere; ок. 1540–1617) стал генеральным солиситором в 1581 году, когда ему было за или под сорок, спустя без малого год – генеральным атторнеем, в 1594 году его назначили хранителем свитков (Master of the Rolls), а в 1596-м – лордом-хранителем и в 1603-м – лордом-канцлером[262]. Коку в день назначения генеральным солиситором было сорок лет, а генеральным атторнеем он стал в сорок два года. Исключения весьма редки, скажем – У. Сесил, который стал в тридцать лет госсекретарем при Эдуарде VI[263] и в тридцать восемь – вновь назначен на эту же должность при Елизавете I.

Бэкон был не только сравнительно молод для высоких постов, но он не участвовал в, как бы мы сегодня сказали, громких судебных процессах, он, по словам его противников, «никогда не выступал на поле брани (he had never entered the place of battle)»[264]. Первое значительное выступление Фрэнсиса в суде королевской скамьи состоялось в конце января 1594 года. Впрочем, начало оказалось весьма удачным, и лорд Бёрли поздравил племянника с «first-fruits of his public practice»[265]. Удачными оказались его выступления и в двух других сложных и важных судебных процессах (один из молодых юристов заметил даже, что «Бэкон может оказаться для Кока слишком твердым орешком»[266]). Все это было замечательно, но совершенно недостаточно, чтобы Елизавета решила назначить Фрэнсиса на высокий пост. Тем более что 13 февраля 1594 года начались пасхальные каникулы, продлившиеся до 17 апреля, и суд королевской скамьи не работал.

Итак, к началу апреля 1594 года образовались следующие вакансии на высшие государственные посты:

– хранителя свитков (место освободилось 4 февраля 1593 года, после смерти сэра Джилберта Джерарда (Gilbert Gerard;?–1593), и на него прочили Т. Эджертона, который в итоге и занял этот пост), и

– две вакансии государственных секретарей (одна образовалась еще в апреле 1590 года после смерти Ф. Уолсингема, другая должность официально значилась за Уильямом Дэвисоном (William Davison; 1541–1608), но тот с февраля 1587 по сентябрь 1588 года находился в тюрьме[267], а после выхода из Тауэра был отстранен от государственных дел). Фактически с июля 1590 по июль 1596 года обязанности госсекретаря – в качестве Acting-Secretary – исполнял лорд Бёрли, который с начала 1594 года (если не раньше) начал начтойчиво уговаривать королеву сделать соответствующие назначения. Бёрли предлагал переместить Т. Эджертона с должности хранителя свитков на пост генерального атторнея, Э. Кока – с поста генерального солиситора на освобожденную должность атторнея, Ф. Бэкона назначить солиситором, а госсекретарями сделать сэра Роберта Сесила (сына Бёрли) и сэра Эдуарда Стаффорда[268]. Эссекс решительно воспротивился этим предложениям. Он прямо заявил Роберту Сесилу, что будет добиваться для Фрэнсиса Бэкона места атторнея.

Елизавета же, изрядно разочаровавшаяся в Эссексе, и не допускавшая, чтобы кто-либо вмешивался в то, что являлось ее прерогативой, решила сделать так, как считала нужным, отчасти, но только отчасти, приняв план лорда Бёрли. 10 апреля 1594 года Т. Эджертон стал Master of the Rolls, Э. Кок – генеральным атторнеем, тогда как должности генерального солиситора и госсекретарей остались вакантными.

Однако к этому времени в Лондоне появилась новая talking point: арест личного врача Елизаветы Родриго Лопеса (Rodrigo Lopez; ок. 1525–1594), заподозренного в участии в заговоре с целью убийства королевы.

Дело Лопеса

Братьям Бэкон, особенно Энтони, Лопес был фигурой знакомой. Португальский еврей, обращенный в христианство, он сначала стал личным врачом графа Лестера, затем сэра Фрэнсиса Уолсингема и графа Эссекса, а с 1581 года – королевы, которая предоставила ему монополию на ввоз аниса и сумаха. Кембриджский ученый Габриель Харвей считал его неучем, но признавал умение Лопеса создавать себе репутацию: «он очень хорошо рассказывал о себе как о лучшем [враче] и, используя какую-то еврейскую практику [лечения], сколотил хорошее состояние, приобрел некоторую репутацию как у королевы, так и у лордов и их жен»[269].

Лопес знал пять языков, был в контакте с еврейским сообществом Антверпена, а также с претендентом на португальский трон Доном Антонио, чьим агентом в Лондоне был брат жены Лопеса[270]. Разумеется, Лопес был вовлечен в шпионскую сеть Уолсингема, под контролем которого поддерживал связь с испанскими властями и португальскими националистами. Но, как и многие, занимавшиеся разведкой, Лопес ухитрялся состоять на жалованьи двух противоборствующих сторон, в данном случае – и Англии, и Испании. Эссекс, после смерти Уолсингема, предложил португальцу работать на него, на что тот ответил: «Милорд, это очень серьезное и опасное дело, сейчас вы в фаворе, но как долго это будет продолжаться – неизвестно. Вы можете умереть и тогда меня обвинят в измене»[271]. Однако королева одобрила идею Эссекса привлечь ее врача к разведывательным операциям и обещала Лопесу вознаграждение за службу. В итоге, Лопес согласился.

Но вскоре граф разочаровался в новом агенте, поскольку выяснилось, что тот сообщал информацию Эссексу лишь во вторую, а то и в третью очередь, предпочитая сначала делиться ею с лордом Бёрли или с королевой. Поэтому Эссекс выглядел глупо, когда приносил Елизавете сведения, ей уже известные. А когда граф узнал, что Лопес в подпитии рассказал Дону Антонио и еще одному испанцу, агенту Эссекса, как намедни вылечил графа от венерической болезни, последний поклялся отомстить врачу. Вскоре такой случай Эссексу представился.

В середине октября 1593 года по подозрению в продаже английских секретов Испании был арестован португалец Феррера де Гама (Ferrera da Gama). Эссекс стал перехватывать всю корреспонденцию португальских подданных, находящихся в Англии. Из полученных документов он вскоре узнал, что Лопес является участником какого-то заговора. На допросе Феррера признался, что он и его сообщники хотели добиться мира с Испанией, и Лопес был участником тайных переговоров.

В пятницу 21 января 1594 года врач был арестован и допрошен в Бёрли-хаусе. Пока лорд Бёрли, Эссекс и Р. Сесил вели допрос, в доме Лопеса проводился обыск. Однако никаких компрометирующих врача бумаг там не нашли. В конце дня Р. Сесил отправился в Кэмптон-корт к королеве, чтобы сообщить ей, что «свидетельств преступных намерений» со стороны Лопеса найдено не было. И когда Эссекс в тот же вечер встретился с Елизаветой, уже вернувшейся в Лондон, он понял, что Сесилы «успели все ему испортить, поскольку королева, обращаясь к нему, назвала его безрассудным и легкомысленным юнцом, начавшем дело против бедняги, вину которого он не в силах доказать» и в невиновности которого она вполне уверена[272]. После этого Эссекс, любивший театральные жесты, на два дня заперся в своем доме.

Прибыв в Эссекс-хаус, он сразу прошел в кабинет, не заметив ожидавшего его в гостиной Стандена. Спустя час Эссекс вышел из уединения и, увидев гостя, спросил, почему тот так плохо выглядит. Станден сообщил, что уже давно был бы в постели, если бы Энтони Бэкон не попросил его срочно передать графу полученные из придворных кругов хорошие новости относительно Фрэнсиса Бэкона. В чем именно состояли эти новости – неизвестно, но наверняка речь шла о перспективах служебного продвижения Фрэнсиса. Эссекс воспринял информацию весьма благожелательно и пообещал завтра же, в субботу, поговорить с королевой.

Но к ней он отправился только в воскресенье, 23 января. После аудиенции Эссекс признался Стандену, что королева «очень непостоянна в этом деле, она говорит то да, то нет», причину чего граф усматривал в происках его «могущественных врагов»[273].

29 января Лопес, до того содержавшийся в Эссекс-хаусе, был переведен в Тауэр и на следующее утро, допрошенный Эссексом и Р. Сесилом, признался, по словам Стандена, «более чем достаточно»[274]. Эссекс и Сесил вместе отправились ко двору в одной карете, и по дороге поссорились из-за назначения Фрэнсиса Бекона, который в то время весьма успешно выступал в суде королевской скамьи по ряду сложных дел, что не прошло мимо внимания королевы и ее окружения.

Между тем на 28 февраля 1594 года был назначен суд над Лопесом. К началу процесса нужно было подготовить массу бумаг, изучить перехваченные документы, некоторые из которых были зашифрованы. Бэкон активно помогал Эссексу, в частности, в расшифровке испанской корреспонденции, используя знания и навыки, полученные в годы работы в посольстве Полета. Кроме того, Эссекс поручил Бэкону составить обоснование процесса для правительства. Фрэнсис, неоднократно писавший для графа политические сочинения, представил весьма мрачный очерк о предательских намерениях Лопеса и других заговорщиков, явно предназначенный для публикации. В этом сочинении он утверждал, что испанский король действует против «христианской веры, вопреки природе и законам наций, военным и гражданским, против правил морали и политики»[275]. Однако Бёрли счел этот памфлет чрезмерно резким и труд Бэкона не был напечатан. Другая брошюра, написанная по заказу Бёрли, по-видимому, Уильямом Уэйдом (Sir William Wade (or Waad); 1546–1623) и Р. Сесилом, имела более сдержанный характер[276].

В итоге, по результатам судебного разбирательства, в котором тон задавали Э. Кок и Эссекс, Лопес был приговорен к смертной казни. Граф хвастливо уверял всех, что «обнаружил самую опасную и гнусную измену»[277]. Но королева, даже после вынесения приговора, продолжала сомневаться в виновности своего врача и откладывала экзекуцию до начала июня.

Вернемся, однако, к служебной карьере Фрэнсиса. Итак, Т. Эджертон в начале апреля 1594 года стал хранителем свитков (Master of the Rolls), а Э. Кок генеральным атторнеем, что в принципе давало возможность Ф. Бэкону, если на то будет воля Ее Величества, занять пост генерального солиситора. Р. Сесил, Т. Эджертон и, разумеется, Эссекс поддерживали такое назначение. Однако королева медлила с решением, и Эссекс продолжал при каждом удобном, с его точки зрения, случае напоминать ей о должности для своего protégé. Замечу, для графа, как, впрочем, и для Елизаветы, речь шла не только о продвижении креатуры Эссекса, но об отношениях между властной королевой и ее строптивым фаворитом, ибо если она упорно отказывается пойти навстречу настойчивой просьбе графа (ведь он же рекомендовал ей отнюдь не случайного человека и не на такую уж, по его меркам, высокую должность), то в его глазах это означало, что она игнорирует его просьбы и ее доверие к нему тает, а следовательно, времена, когда Эссекс, по выражению Стандена, «мог уладить все (he hath managed all)»[278], уже прошли.

В ответ на речи графа по поводу должности Бэкона Елизавета игриво ответила, что захотела встретиться с Эссексом не по этому делу, а вопрос о назначении Фрэнсиса она будет обсуждать, когда граф придет к ней, а не она к нему. Когда же Эссекс стал возражать, она закрыла ему рот.

Во время следующей встречи королева прямо заявила графу, что он просит за Бэкона слишком горячо и, если бы он был более «гибким (yielding)», она скорее бы пошла ему навстречу[279].

Вместе с тем сдержанное отношение королевы к Ф. Бэкону (она даже вернула ему, правда, со словами глубокой благодарности, ювелирное украшение, которое он послал ей в подарок), не мешало Ее Величеству активно использовать его знания и таланты, когда речь заходила о раскрытии заговоров и других государственных преступлений. А услышав, что Фрэнсис выразил желание отправиться в путешествие на континент, королева с раздражением обратилась к своим советникам: «Почему? Ведь у меня еще нет солиситора. Может, у кого-то есть кандидатура?» И добавила, что, если Бэкон будет так себя вести, она «скорее перероет всю Англию в поисках солиситора, нежели назначит его». И далее последовал перечень ее благодеяний по отношению к Бэкону, правда, весьма короткий и неопределенный, типа «I have used him in my greatest causes»[280].

Надо сказать, что на Бэкона елизаветинские тирады особого впечатления не произвели, он знал – ее слова обращены не столько к нему, сколько к Эссексу. «Она больше сердится на него, чем на меня. Я же в собственном деле играю самую незначительную роль», – прозорливо заметил кандидат на должность секретаря Звездной палаты. В письме Р. Сесилу он выразил надежду, что королева «не обидится, если, не будучи в состоянии выдерживать свет Солнца, он уйдет в тень»[281]. И удалился в Твикнем-парк, где вдали от двора сумел поправить свое здоровье.

«Говоря откровенно (plainly), – писал он Бёрли, – хотя, быть может, напрасно (vainly), я не думаю, что обычная юридическая практика, а не служба королеве в какой-либо должности, принесет много пользы скромному таланту, которым наградил меня Господь»[282]. Причину своих неудач он видел в тайных происках Р. Сесила, поддержку которого считал показной, что, возможно, в какой-то степени соответствовало истине. Во всяком случае, отношения братьев Бэконов, особенно Энтони, с Сесилами в середине 1590-х годах сильно испортились. Фрэнсис высказал Р. Сесилу свое недовольство, а также сообщил тому ходившие при дворе слухи, будто он, сэр Роберт, был подкуплен «мистером Ковентри». Однако вскоре Бэкон понял, что зашел слишком далеко и может потерять расположение старшего Сесила. Чтобы смягчить ситуацию, Фрэнсис написал лорду Бёрли примирительное письмо от 21 марта 1594 года, фрагмент которого я процитировал выше. В нем он, кроме жалобы на то, что так и не занял должности, отвечающей его талантам, просил прощение у лорда-казначея за «чрезмерную доверчивость к пустым слухам» по поводу его сына и высказал надежду, что его сиятельство припишет это не его, Бэкона, «предрасположенности (inclination)» (Фрэнсис обошелся без прилагательного), но незавидному положению «просителя, утомленного морской болезнью»[283], в котором оказался.

Елизавета продолжала тянуть время и не допускала, чтобы до принятия ею окончательного решения по должности солиситора кто-то из претендентов сходил с дистанции. Все соперники должны были продолжать борьбу за место. Она умела и любила играть подданными. Тем более что с Эссексом это было несложно в силу полной предсказуемости его поведения: сначала он делал глупость, затем получал нагоняй от королевы с бурным объяснением, после чего граф дулся, покидал двор и запирался у себя дома или в имении, симулируя болезнь, а потом писал жалостливые письма Ее Величеству. Бэкон же был устроен не столь просто, а потому был не столь предсказуем. Может быть, поэтому Елизавета сдерживала его, как бы сейчас сказали, карьерный рост. С недалеким графом ей было проще, а когда требовался умный совет, ей достаточно было обратиться к лорду Бёрли.

Но и фавориты, зная ее слабости, играли с ней. К примеру, Уолтер Рэли в 1591 году имел неосторожность тайно, без разрешения королевы, жениться. Это могло стать и со временем стало поводом для скандала. Но Рэли не просто женился, он заключил брак с фрейлиной Елизаветы Элизабет Трокмортон. Причины просты: любовь Уолтера и беременность Элизабет. В 1592 году ревнивая стареющая королева обо всем узнала и отправила Рэли сначала под домашний арест, а в июне этого года в Тауэр. Рэли обращается за помощью в Р. Сесилу, умоляет королеву простить его, но все бесполезно. Он пишет ей стихи (бандит… простите, моряк и путешественник Рэли был еще замечательным поэтом и писателем):

Я знать не знал, что делать мне с собой,

Как лучше угодить моей богине:

Идти в атаку иль трубить отбой,

У ног томиться или на чужбине,

Неведомые земли открывать,

Скитаться ради славы или злата…

Но память разворачивала вспять —

Грозней, чем буря, – паруса фрегата[284].

Все это прекрасно, но обиженную королеву складным поэтическим словом не прошибешь, нужно средство посильнее. И Рэли повезло. Выяснилось, что английские корабли, среди которых были и принадлежавшие сэру Уолтеру, захватили богатую добычу – португальскую карраку «Madre de Dios», груженную пряностями, золотом, черным деревом, драгоценными камнями и шелками. И Рэли, и королева были пайщиками этой корсарской флотилии. Соответственно, Ее Величеству полагалась доля от полученной добычи. Королеве сообщили, что ее доля составляет примерно 10 000 фунтов. Это была явно заниженная сумма. И тогда Рэли из Тауэра пишет ей письмо, в котором предлагает 100 тысяч фунтов, причем, по его уверениям, исключительно из «искреннего желания услужить ей»[285]. Правда, в итоге он ей отдал 80 тысяч, но все равно «это более, чем когда-либо случалось кому-то преподнести Ее Величеству в дар»[286]. Дар был оценен, Рэли вышел из Тауэра и стал членом парламента[287].

Ф. Бэкону так не везло, он не был пиратом. 5 ноября 1595 года королева вручила патент на должность генерального солиситора сэру Томасу Флемингу (Sir Thomas Fleming; 1544–1613).

«В страду грешна пустая сил растрата»[288]

Когда граф Эссекс узнал, что должность генерального солиситора Ф. Бэкону не светит, он немедленно отправился к своему protégé. Эссекс чувствовал себя виноватым, что не сделал для Фрэнсиса все, что мог. «Я умру, – сказал граф в отчаянии, – если не сделаю хоть что-то для вашего благополучия (fortune). Не отказывайтесь принять от меня кусок земли, который я вам дарю»[289]. Речь шла о Твикнем-парк (Twickenham-Park).

Немного подумав, Бэкон ответил Эссексу: «Что касается моего благополучия, то это не главный вопрос, но предложение вашего сиятельства напомнило мне, что говорили, когда я был во Франции, о герцоге Гизе – он был самый большой ростовщик во Франции, потому что превратил все свои земли в облигации; имея в виду, что он не оставил себе ничего, кроме нескольких верных ему людей. Сейчас милорд, я не дам вам возможность повторить его поступок, не превращайте столь большими подарками ваше состояние в облигации, ибо тогда вы обнаружите вокруг себя много плохих должников»[290].

Однако Эссекс не внял этому мудрому предостережению и продолжал настаивать. В итоге Бэкон согласился, но заметил: «Милорд, я вижу, что должен-таки стать вашим вассалом (homager) и взять землю, которую вы мне дарите. Но знаете ли вы порядок вассальной присяги (homage) согласно закону? Она подразумевает сохранение верности королю и другим лордам, а потому, милорд, я не смогу быть вашим в большей степени, чем я был ранее… и если я стану богатым человеком, вы позволите мне возвратить ваш дар некоторым вашим последователям, не получившим награды»[291].

Подарок Эссекса, который Бэкон потом продал за 1800 фунтов, позволил последнему чувствовать себя в материальном отношении много уверенней, чем раньше. Кроме того, у Фрэнсиса появилось время спокойно оценить сложившуюся ситуацию. Неполучение должности он сравнил с удалением больного зуба («я был рад, когда [в детстве] это было сделано»[292]). Единственное, о чем он жалел, так это о потере уймы времени, которое «можно было посвятить лучшим целям»[293].

Вместе с тем эта история, по крайней мере в том виде, как она была рассказана самим Бэконом, показывает, что он всегда – вежливо, но твердо – держал дистанцию между собой и графом, понимая, что чрезмерное сближение с Эссексом может стать политически опасным.

И действительно, дела его патрона шли не лучшим образом. В ноябре 1595 года в Нидерландах была опубликована посвященная графу книга, затрагивавшая запретную в Англии тему престолонаследования после смерти Елизаветы. «Книга была неприятна Елизавете по многим причинам: потому что напоминала ей о возрасте и скорой смерти, потому что автор называл законной претенденткой на английскую корону испанскую инфанту и не в последнюю очередь потому, что вредная книга оказалась официально посвящена графу Роберту Эссексу. Он и сам был поражен этим неожиданным посвящением и считал это происками иезуитов, решивших скомпрометировать его в глазах королевы»[294]. Елизавета так рассердилась на Эссекса, что тому пришлось срочно впасть в меланхолию и долго не выходить из дома. Но в итоге она поверила в его невиновность.

В 1596 году Эссекс, объединившись с адмиралом Чарльзом Ховардом и Уолтером Рэли, предпринял экспедицию с целью захвата Кадиса. План был смелый и в случае удачи сулил богатую добычу. Однако Елизавета отнеслась к этой затее весьма прохладно. Она, как всегда, думала о расходах и не собиралась давать ни пенни. Но фавориты убедили королеву, и она, хоть и неохотно, согласилась пожертвовать из казны пятьдесят тысяч фунтов стерлингов на реализацию их плана. Этих денег было мало, и тогда Эссекс добавил свои. В июне 1596 года эскадра, направляемая Ховардом и Рэли, с большим десантом, которым командовал Эссекс, двинулась к берегам Испании. Кадис взяли без труда, но желанной добычи там не оказалось, еле-еле хватило на выплаты солдатам и матросам. Кончилось тем, что главари экспедиции перессорились и отправились восвояси. (Задержись они еще ненадолго, и огромная добыча сама приплыла бы к ним в руки в виде испанского флота с серебряными слитками.) Эссекса в Лондоне встречали с триумфом. Все, кроме Елизаветы. А чему, собственно, ей радоваться? Королеву обуревали не великодержавные эмоции, а забота о государственной казне, тогда как привезенная добыча – меньше, чем на 13 тысяч фунтов – не покрывала ее расходов на экспедицию. Все нагрели руки на этом походе, кроме нее. По Лондону ходили слухи о привезенных золотых цепях, ящиках с ртутью, дорогих тканях, португальских винах, да и сами испанцы утверждали, что потеряли несколько миллионов. И где все это?

Не меньшее неудовольствие королевы вызывали бурные восторги, щедро расточавшиеся Эссексу в народе. Слава подданного, даже фаворита, не должна затмевать славу монарха.

Уже в Плимуте граф получил письмо королевы, в котором она описывала его миссию как «подвиг чести и победу над врагом, принесшую бо́льшую добычу армии, чем нам (т. е. госказне. – И. Д.)»[295]. Чуя неладное, Эссекс помчался в Лондон. Там на приеме у Елизаветы его ждали не горячие восторги, но холодная отповедь. Елизавета запретила печатать отчет о победе под Кадисом, хотя пропагандистский памфлет был уже готов. Эссекс, как человек недалекого ума и весьма поверхностных чувств (в том числе и патриотических), никак не мог понять, что происходит.

Но кое-что он оценил сразу. Во время его отсутствия Сесилы многого добились. После многолетних проволочек королева назначила Роберта Сесила государственным секретарем, а его друга – сэра Джона Стэнхоупа (John Stanhope; ок. 1549–1621), – казначеем королевской палаты. Однако, чтобы утешить Эссекса, Елизавета сделала его дядю сэра Уильяма Ноллиса (William Knollis; ок. 1545–1632) членом Тайного совета и контролером финансов королевского хаусхолда. По мнению Энтони Бэкона, последние назначения должны были уравновесить политическое усиление Сесилов.

Понадобились трезвый взгляд и красноречие Ф. Бэкона, чтобы объяснить графу ситуацию. По мнению Фрэнсиса, «склонить королеву на свою сторону» можно, но добиваясь ее «благосклонности или приязни». В данной ситуации необходимо использовать «иное соответствие и покладистость»[296]. Ведь кто такой Эссекс в ее глазах? «Неуправляемая натура, человек, который пользуется ее привязанностью к нему и осознает это; человек с состоянием, не соответствующим его величию, популярный, имеющий в своем подчинении множество военных… Я спрашиваю, может ли возникнуть более опасная картина в воображении любого монарха, а тем более женщины на троне?»[297] И пока королева будет видеть его (Эссекса) именно в таком образе, его сиятельство не найдет у Ее Величества «ничего, кроме стремления держать такого подданного в состоянии подавленности и униженности, пресекая все его действия и выражая недовольство ими, умаляя и подрывая его заслуги, с презрением отмечая его недостатки и придираясь к его манере поведения; хорошие манеры, воспитанность и мужество – все это будет оборачиваться против него… [она будет стараться] подчинить его и отвлечь от него тех, кто колеблется; навязать ему постылые службы и обязанности, подорвать его репутацию, оскорбить его и накормить пустыми разговорами и демонстрациями, отстранить от участия в серьезных делах… и рисковать его головой в опасных и безнадежных предприятиях… Такие инструменты никогда не подводят государей»[298].

Отвечая на главный вопрос графа – «так что же ему делать?», – Бэкон советовал Эссексу не давать повод думать о себе как о человеке неуправляемом, своенравном и безрассудном упрямце (совет совершенно неподходящий, ведь именно таким Эссекс и был!). Бэкон настоятельно советовал ему перестать «избегать сходства» с Лестером или сэром Кристофером Хаттоном[299]. «В ваших отношениях с королевой, – уговаривал графа Бэкон, – вам принесет больше пользы, если вы будете при каждом удобном случае ссылаться на них как на примеры и образцы»[300].

В разговорах с королевой Эссексу, по мнению Бэкона, следует избрать более доверительный тон и говорить с ней в более «правдивой манере (oratione fida)»[301]. Что же касается его военных успехов, то всякие восторги по этому поводу следовало бы оставить в Плимуте. Слава сама его найдет. Королева предпочитает мир и спокойствие, ненавидит перемены, поэтому не надо демонстрировать ей свое рвение и стремление к подвигам.

И не надо бороться за высокие посты графа-маршала и смотрителя артиллерии (которые Эссекс таки получил в 1597 году). Вполне достаточно должности лорда-хранителя личной печати – «прекрасные почести, спокойное место и тысяча фунтов в год жалованья», и кому как не фавориту королевы, несущему ее образ в своем сердце, хранить оный и на ее личной печати. И тогда у Ее Величества никогда не возникнут подозрения, будто ее избранник, мало того, что неуправляем в своих поступках, так еще и жаждет воинского величия (martial greatness)[302].

Конечно, популярность Эссекса сама по себе куда как хороша, но обращаться с ней следует крайне осторожно («tenderly», как выразился Бэкон), она не должна затмевать популярность Ее Величества, а потому чрезмерно вспыхнувшую «popular reputation» надо гасить, но, разумеется, «verbis and not rebus» – только на словах, тогда как на деле следует активно пожинать плоды народной любви[303].

«Используйте в разговорах с королевой все возможности, чтобы горячо и с негодованием высказаться против [собственной] популярности и стремления к ней, порицайте в этом всех остальных; но при этом спокойно идите вашей дорогой славы к общему благу, что вы и делаете. По этой причине я не советую вам влезать в монополии или обременять себя какой-либо иной зависимостью. Разве что в парламенте ваше сиятельство будет высказываться за выделение денег на войны, что станет для вас благом»[304].

«И наконец, – буду откровенен с вашим сиятельством, – ничто не сможет заставить королеву или весь мир думать, будто вы приходите к ней, предусмотрительно заботясь о вашем благосостоянии, если вы перемените некоторых ваших служащих»[305], поведение которых многим кажется подозрительным.

И последнее, что посоветовал проницательный и циничный Бэкон своему патрону в этом очень откровенном письме: «уступить дорогу какому-нибудь другому фавориту», убедившись, что «он не испытывает ничего дурного или опасного по отношению к вам»[306].

Фактически Бэкон предложил своему патрону заняться полезным государственным делом, перестав играть в войну, наивно полагая, что он сможет, как потом скажет герой Бена Джонсона, «уничтожить всех испанцев одной своей дворянской персоной». Иными словами, Бэкон предложил Эссексу сделать то, на что тот был совершенно не способен. Прежде всего граф не мог взглянуть на себя и на ситуацию, в которой оказался, глазами Елизаветы. А уж о том, чтобы уступить место фаворита кому-нибудь другому – и речи быть не могло. Поэтому советы Бэкона были мудрыми, но бесполезными, и он это понимал.

Разумеется, Бэкон прекрасно разбирался в механизмах власти и психологии властителей, в частности Елизаветы, тогда как та всегда «тонко чувствовала ту меру унижений и обид, которую были способны вынести ее фавориты»[307]. Она вернула графа ко двору. Но тут начались новые испытания.

Штурм Кадиса больно ударил по самолюбию испанского монарха. Зимой 1596/97 года пошли слухи, что Филипп II готовит морские силы против Англии. В свою очередь Елизавета планировала нанести два удара по испанскому флоту. Участие Эссекса в планируемой операции было под вопросом. В процессе подготовки флота королева имя Эссекса не упоминала. В итоге она предложила ему разделить командование с Томасом Ховардом и Уолтером Рэли. Эссекс, как и следовало ожидать, отказался, за что получил нагоняй от королевы, после чего, как водится, заперся в своем дворце и просидел там две недели.

Как раз в это время граф получил неожиданный подарок от Бэкона – только что отпечатанный экземпляр первой книги Фрэнсиса «Опыты, или Наставления нравственные и политические». До того «Опыты» ходили в рукописных копиях, и возникла угроза появления пиратской версии. Бэкон поторопился с изданием, и 7 февраля 1597 года его сочинение было выставлено на продажу по цене 20 пенсов.

«Опыты» быстро обрели популярность. Казалось, было естественным посвятить их Эссексу, многолетнему патрону автора, тем более что мудрость бэконовских изречений могла бы пригодиться графу в его выступлениях и в беседах с королевой. Однако Бэкон был слишком хорошо информирован о шаткой позиции графа при дворе, чтобы делать тому подарок на глазах у всей придворной публики. «Опыты» были посвящены Энтони, «верному и любимому брату» Фрэнсиса, с трогательным предисловием:

«Любезный брат мой! Я поступаю ныне подобно тем владельцам садов, которые, имея плохих соседей, собирают плоды, прежде чем они созреют, опасаясь, чтобы их не разворовали. Эти плоды моих размышлений готовы были выйти в свет. Задержать их выход было бы хлопотно и могло подать повод к толкам; пустить их на волю судеб значило бы подвергнуть их опасности искажения или приукрашивания, как вздумалось бы любому их издателю. Вот почему я почел за лучшее издать их самому так, как они некогда вышли из-под моего пера, что не грозит никакими неприятностями, разве что автора их упрекнут в слабости. Я всегда был того мнения, что изъятие своих произведений из обращения (за исключением особых случаев) может быть поступком столь же тщеславным, как и навязывание их читателю. Так что я в этом случае сам явился себе цензором и не нашел их ни в чем противными религии или же вредными для нравов, но, скорее, как кажется мне, целительными. Единственно, почему я выпускаю их неохотно, это потому, что они будут подобны новым полупенсовым монетам: серебро в них полноценно, но монеты очень уж мелки. Но раз уж они не остались со своим создателем, а хотят гулять по свету, я представляю их тебе, как ближайшему мне по крови, посвящая их, каковы они есть, нашей любви; она во мне так сильна (уверяю тебя), что я иной раз желаю себе твои недуги, дабы ум твой, столь деятельный и сильный, мог служить Ее Величеству, а я имел возможность посвятить себя всецело созерцанию и занятиям, которые всего более мне по душе»[308].

Все акценты расставлены умно и точно: Энтони представлен фигурой социально беспомощной, но желающей активно служить королеве, Фрэнсис же позиционирован как человек, мечтающий проводить время в созерцательных занятиях. Но это для публики, и в основном придворной.

Посылая Эссексу экземпляр книги брата, Энтони пишет в сопроводительном письме от 8 февраля 1597 года: «В силу нераздельной и почтительной любви к вам со стороны как моей, так и моего родного брата, кои связанны с вашим сиятельством бесконечным числом уз, я осмелюсь представить вашему взгляду и вкусу те плоды, которые мой брат вынужден был поторопиться собрать еще не созревшими, чтобы предотвратить их воровство. И потому я, как и мой брат, смиренно просим ваше сиятельство принять в знак нашей взаимной неколебимой братской привязанности сочинение, украшенное посвящением мне, с тем, что ваше сиятельство, в чьем распоряжении и повелении я полностью и ненарушимо поклялся пребывать и с которым я связан по принадлежности и по праву, позволит, по вашей благородной и исключительной доброте по отношению к нам обоим, сначала перенести посвящение мне на ваше сиятельство, а затем смиренно просить вашего благородного принятия сего дара и самого достойного покровительства»[309].

Таким образом, Энтони призывает Эссекса любить обоих братьев, но одновременно распространяет посвящение «Опытов» и на графа, в распоряжении которого он всецело находится. Кстати, не исключено, что оба текста – посвящение «Опытов» Энтони и письмо последнего Эссексу – вышли из-под одного пера.

25 февраля 1597 года Эссекс помирился с королевой, но 4 марта рассорился с Робертом Сесилом, после чего, пользуясь испытанным приемом, покинул двор, правда, на этот раз граф удалился не в свой тихий Уонстед, что на восточных подступах к Лондону, а в Уэльс. Два дня спустя умер лорд Кобэм (Sir William Brooke, 10th Baron Cobham; 1527–1597), что спровоцировало новую ссору, на этот раз по поводу назначения губернатора Пяти портов (группы портов в юго-восточной Англии, с особыми привилегиями: Дувр, Сандвич, Ромни, Гастинс, Хайт). На это место претендовал сын покойного, Генри, но Эссекс хотел, чтобы должность досталась сэру Роберту Сидни. Когда же королева твердо заявила о своей поддержке младшего Кобэма, граф ответил, что у него есть причины ненавидеть Кобэма, поскольку тот его оскорблял, и «если Ее Величество окажет ему [Кобэму мл.] эту честь, у меня будет право думать, что она мало расположена ко мне»[310]. Елизавета на такой шантаж не поддалась и назначила Г. Кобэма. Эссекс уже готов был по обыкновению покинуть двор, но по дороге встретил лорда Бёрли, который убедил его поговорить с королевой наедине. Мудрый совет опытного придворного дал хороший результат: Эссексу была предложена должность Смотрителя артиллерии (Master of the Ordnance), которую он с удовольствием принял.

Тем временем Ф. Бэкон активно искал новых патронов. В частности, он написал лорду Бёрли, что готов служить Ее Величеству секретарем Звездной палаты безвозмездно. Но из-за болезни Бёрли и по другим причинам предложение Бэкона не было принято.

Когда указ о новом назначении Эссекса был подписан (18 апреля 1597 года), Фрэнсис решил напомнить графу, что, поскольку тот своего добился, теперь самое время позаботиться и о своих сторонниках. Но графу в тот момент было не до Бэкона. Он задумал экспедицию к Азорским островам, чтобы подстеречь там испанские корабли с золотом. Однако его затея провалилась. Экспедиция не принесла ему ни чести, ни славы, ни добычи, только тяжелые обвинения со стороны казначейства и самой Елизаветы.

Мало того что Эссексу пришлось пережить неприятный разговор с королевой, смириться с производством адмирала Ховарда в графы и назначением Роберта Сесила канцлером герцогства Ланкастер (оба были врагами Эссекса), да еще Ф. Бэкон изволил сказать ему колкость: «Милорд, когда я впервые пришел к вам, я обратился к вам как к врачу, который желает вылечить болезни государства; но сейчас я убеждаюсь, что вы подобны тем врачам, которые предпочитают держать своих пациентов в неудовлетворительном состоянии, чтобы всегда быть нужными»[311].

От фиаско, которое Эссекс потерпел во время экспедиции к Азорским островам, граф так и не оправился: его психологическая связь с реальностью начала ослабевать, он становился все более подозрительным и грубым, участились резкие перепады настроения – от головокружительных приступов необоснованного оптимизма к спазмам черной депрессии.

Пока Эссекс отсутствовал (осень 1597 года) Бэкон нашел неплохой, как ему казалось, способ улучшить свои дела. Выше уже упоминалось, что Фрэнсис был первым кандидатом на должность секретаря Звездной палаты. Тогдашний секретарь Уильям Милл (W. Mill) попал под подозрение в коррупции и вот-вот мог лишиться должности. В принципе, назначение в палату было бы неплохим шагом для дальнейшей карьеры, но, как заметил Фрэнсис, эта должность «могла улучшить мои перспективы, но не заполнить мой амбар»[312], а «амбар» у него был, хоть и пустой, но обширный.

И тогда Бэкон предложил Т. Эджертону, который с 1596 года совмещал должности хранителя свитков и лорда-хранителя, сделку: Эджертон передает ему должность хранителя свитков, а Бэкон откажется от места секретаря Звездной палаты в пользу сына Эджертона Джона. Конечно, надо еще, чтобы такую «рокировку» одобрила королева, но почему не попробовать. Однако этот замечательный проект реализовать не удалось, поскольку, во-первых, Эджертона назначили судьей в деле Милла, а во-вторых, в ходе разбирательства было решено, что последний невиновен.

Когда рассмотрение дела Милла еще только готовилось, Елизавета спросила у Бэкона, – который накануне выступал в парламенте против депопуляции страны и огораживаний, – что он думает о кандидатурах судей и советников для ведения этого дела. На что Бэкон ответил: «Мадам, мое мнение хорошо известно. Я против всяких огораживаний, и особенно против огораживания правосудия»[313]. Красиво сказано!

В октябре 1597 года собрался очередной парламент. В отличие от предыдущего, он проходил спокойно. Не было попытки лордов диктовать решения нижней палате, не было давления на коммонеров со стороны королевы. 24 октября лорд-хранитель выступил с речью, которая была близка сердцу Бэкона – необходимо сократить число законов, многие из которых уже устарели, а некоторые были малопонятны и противоречивы.

Он активно участвовал в заседаниях, но память о его неудачном выступлении в 1593 году была еще жива, поэтому в этот раз Бэкон решил не нагнетать страсти и выступил в поддержку субсидий.

Между тем Эссекс по возвращении из безрезультатной экспедиции к Азорам не появлялся ни в парламенте, ни при дворе почти два месяца, сказавшись очень больным. Впрочем, как только он узнал, что Елизавета сделала его графом-маршалом, его самочувствие внезапно улучшилось, и в конце декабря он показался на публике.

«Со временем шалун стал грубоват»[314]

Среди обилия проблем, занимавших королеву в середине 1590-х годов, пожалуй, более всего ее волновала ситуация в Ирландии, где уже три года продолжалось восстание. Внезапная смерть Томаса Бурга (Thomas Burgh, 3rd Baron Burgh; ок. 1558–1597) в октябре 1597 года оставила армию в Ирландии без командующего. Бэкон считал Эссекса вполне подходящей кандидатурой на эту должность, что несколько странно, поскольку Фрэнсис отнюдь не преувеличивал полководческих талантов своего благодетеля. Но, возможно, он решил рискнуть: а вдруг миссия Эссекса окажется успешной. Тогда положение графа – если он не наделает глупостей – укрепится, а следовательно, заметно возрастут шансы Бэкона занять какую-либо придворную или государственную должность.

Сам же граф колебался. С одной стороны, он желал возглавить армию и покорить Ирландию, но с другой, наученный печальным опытом, не желал оставлять двор, где его противники смогут укрепить свое положение за время его отсутствия. В ходе одного из споров о лорде-депутате Ирландии, проходившем в присутствии королевы, раздраженный Эссекс повернулся к ней спиной и пробормотал что-то непочтительное в адрес Ее Величества. Елизавета, услышав его слова, немедленно наградила графа оплеухой. Тот непроизвольно схватился за шпагу, но тут между ним и королевой встал лорд-адмирал Ноттингем (Чарльз Ховард). Эссекс удалился, сказав, что не стерпел бы такого даже от самого Генриха VIII. Когда именно произошел этот инцидент, точно неизвестно. Скорее всего, в июне или июле 1598 года. Около пяти месяцев королева ждала от Эссекса извинений, но безуспешно. Т. Эджертон пытался образумить графа, но получил в ответ резкую отповедь: «пусть тот, кто в своей близости к властителям ищет презренной пользы, не замечает оскорблений» и т. д.[315], он же, граф Эссекс, которому нанесли незаслуженную обиду, не смирится.

А что, собственно, произошло? Эссекс нагрубил старухе-королеве, та влепила ему затрещину. Граф, вместо того чтобы извиниться, обиделся и занял позу поборника рыцарского достоинства и противника притеснений со стороны властителей[316].

4 августа 1598 года умер лорд Бёрли, верой и правдой служивший Елизавете более сорока лет. Она тяжело переживала его кончину. Эссекс с унылым выражением на лице появился на похоронах, но примирение с королевой произошло позднее, примерно месяц спустя, по случаю чего Бэкон написал графу: «Я убежден, что из всех ваших затмений, это было самое длинное и оно станет последним»[317].

Что касается событий в Ирландии, то Фрэнсис всячески подчеркивая, что находится «в стороне от этого дела»[318], тем не менее заметил при случае, что действовать там можно не только силой, но и переговорами, а также путем сокращения злоупотреблений. Однако мирно уладить конфликт не удалось.

В августе 1598 года английские войска потерпели серьезное поражение в сражении при Йеллоу-форде (2 000 убитых). Нужно было принимать срочные меры. И Елизавета решает-таки назначить Эссекса главнокомандующим.

27 марта 1599 года граф во главе 17-тысячной армии (16 000 пехотинцев и 1300 всадников) вышел из Лондона под ликующие крики толпы. У. Шекспир включил в пьесу «Генрих V», над которой тогда работал, несколько строк, предвкушая победное возвращение Эссекса из Ирландии:

Когда бы полководец королевы

Вернулся из похода в добрый час —

И чем скорее, тем нам всем отрадней! —

Мятеж ирландский поразив мечом.

Какие толпы, город покидая,

Его встречали б!..[319]

Однако при дворе многие отнеслись к назначению Эссекса лордом-лейтенантом Ирландии с опасением. Один из придворных наставлял Джона Хэрингтона (Sir John Harington; 1561–1612), известного в свое время литератора и крестника королевы[320], сопровождавшего графа в походе: «он (граф) идет впереди не для того, чтобы служить королеве, но для удовлетворения своего чувства мести»[321].

Позднее Бэкон писал, что расхождения между ним и графом со временем углубились, и «в течение полутора лет, предшествовавших походу его сиятельства в Ирландию, меня не звали и со мной не советовались, как в былые времена»[322]. Поэтому для Бэкона стало полной неожиданностью желание Эссекса перед отбытием узнать мнение своего советника об этом предприятии.

«Я не только разубеждал его, но и протестовал против этой затеи»[323], – уверял впоследствии Бэкон. Вразумляя графа, он ссылался на исторические примеры, напоминал о природных союзниках свободолюбивых ирландцев – лесах и болотах. «Но видит Бог, – сокрушался Фрэнсис, – моим доводам было открыто только его ухо, но не сердце»[324].

Такова была версия событий, изложенная Бэконом в 1604 году, когда графа уже не было в живых, а его бывшему protégé было выгодно подчеркнуть свою связь с Эссексом.

Судя по другим источникам, Бэкон, когда граф пытался выяснить его мнение о предстоящем походе в Ирландию, старательно отмалчивался. А когда Эссекс стал настаивать на прямом ответе, отделался «несколькими беспорядочными строчками»[325], из которых, однако, можно было понять, что Фрэнсис предупреждал своего патрона: «то будет не амбициозная война с иноземцами, но война за восстановление утраченного подданства»[326] (т. е. со стороны ирландцев – война за независимость), а этого можно добиться не только силой (и лучше не ею), но и гуманностью, тем более что ирландцы – вовсе «не бунтовщики и не дикари»[327]. И еще об одном важном обстоятельстве напомнил Эссексу Бэкон: «достоинство дороже славы… и смирение лучше жертвы»[328].

Между тем англичане встретили в Ирландии ожесточенное сопротивление, и то, что из Лондона казалось сравнительно простым делом, в действительности потребовало колоссальных жертв.

Из книги О. В. Дмитриевой «Елизавета Тюдор»:

«Явившись [в Ирландию] со своей регулярной армией, Эссекс попал в трясину партизанской войны. Он гонялся за неуловимым противником среди лесов и болот, со всех сторон его окружали враги и союзники, которые за его спиной немедленно превращались во врагов. Запасы истощались, армия таяла, впереди маячила зима, и казалось, что эту войну невозможно выиграть. Королева была недовольна каждым шагом Эссекса… К концу лета из его армии боеспособными оставались три-четыре тысячи человек. Эссекс открыто проклинал все на свете, и в первую очередь Роберта Сесила. Именно в этот момент вождь ирландцев Тирон предложил ему встретиться конфиденциально и договориться об условиях возможного перемирия. 6 сентября они съехались у брода через небольшую речушку и, отослав свидетелей, долго (полчаса. – И. Д.) беседовали наедине. Как выяснилось позднее, Тирон выговорил для Северной Ирландии право исповедовать католичество и просил Эссекса о посредничестве в переговорах с королевой Елизаветой, чтобы со временем достичь всеобъемлющего религиозного компромисса. После этого обе стороны заключили перемирие на шесть месяцев и разъехались. Измученный и больной Эссекс отправился лечиться в Дрохеду, откуда и известил королеву о своей встрече с предводителем мятежников. Он, правда, умолчал об уступках, сделанных ирландцам, и некоторых намеках Тирона. Хитрый ирландец, прекрасно осведомленный о политической ситуации в Англии и о пошатнувшихся позициях Эссекса при дворе, прямо намекал ему, что такой выдающийся полководец, как граф, мог бы вернуться в Лондон триумфатором и легко избавиться от соперников. Ирландцы бы горячо поддержали благородного графа, с которым им уже удалось найти общий язык.

Эссекс и сам раздумывал над этой опасной, но заманчивой идеей, он и его друзья – граф Саутгемптон, барон Кромвель, Кристофер Блаунт и капитан Томас Ли – втайне обсуждали план высадки их армии в Уэльсе, где у Эссекса были обширные поместья и множество сторонников, и похода оттуда на Лондон. Он уже мысленно видел Сесила в Тауэре. Но, возвращаясь к действительности, граф, все еще лояльный подданный, пугался собственных мыслей»[329].

У Эссекса был вкус к войне, но не было военных талантов. К тому же, отправляясь в Ирландию, он обещал двинуться на север страны, чтобы атаковать главные силы повстанцев, как ему и было предписано королевой. На деле же граф с апреля по август 1599 года метался по всему острову, тратя силы и время на второстепенные операции, но так и не вторгся в Ольстер. А между тем его армия катастрофически уменьшалась из-за боевых потерь, болезней, дезертирства, из-за необходимости распылять войско по завоеванным замкам. Он писал жалобные письма королеве, сетуя на то, что она лишила его своего благоволения и т. д. Но Елизавета ждала не этого, она не для того послала Эссекса во главе самого большого войска, которое отправляла в Ирландию, и не для того выделила из казны беспрецедентную сумму в 300 тысяч фунтов. Елизавета настаивала, чтобы Эссекс немедленно отправился в Ольстер и атаковал Тирона.

По мнению О. В. Дмитриевой, основанному на предсмертной речи сэра Кристофера Блаунта (Sir Christopher Blount; 1555/1556–1601) и других свидетельствах, «в Ирландии Эссекс был озабочен не борьбой с Тироном, с которым был готов заключить военно-монархический союз, а своими собственными честолюбивыми планами. Ему ни к чему был поход на север страны в Ольстер, так как из Дублина легче было перебросить армию в Уэльс»[330], где у графа было много сторонников. И далее О. В. Дмитриева ссылается на Джеймса Спеддинга (биографа и публикатора работ Ф. Бэкона), который полагал, что только двойной игрой Эссекса «можно объяснить, почему в Англии он так настаивал на необходимости положить конец восстанию, а в Ирландии использовал каждую возможность, чтобы оттянуть это, почему продвигал своих ставленников на важные посты, почему как мог быстрее и дальше увел свою армию от главной арены борьбы»[331]. При всей весомости аргументации Д. Спеддинга и О. В. Дмитриевой, не исключено, что странное поведение Эссекса в Ирландии объясняется недостатком полководческих талантов графа и отсутствием у него опыта руководства столь масштабными операциями[332].

17 сентября 1599 года граф получил от Елизаветы грозное письмо. «Из Вашего дневника следует, – писала королева, – что вы полчаса беседовали с предателем без свидетелей. И хотя мы, доверяя вам дела нашего королевства, вовсе не проявляем недоверия в вопросе [о ваших переговорах] с этим изменником. Но вы… могли бы для порядка и для вашего собственного оправдания заручиться надежными свидетельствами о ваших действиях… По существу, по отношению к нам вы поступили очень осторожно, сообщив сначала только о получасовых переговорах, а не о том, что обсуждалось в ходе их… Нам остается лишь догадываться об исходе этого предприятия. Мы уверены только в одном: вы столь мало преуспели в своих военных действиях, что мы не можем не быть суровы, как бы удачно ни сложились переговоры»[333].

Эссекс понял: надо срочно оправдаться перед королевой, изложить ей свою версию неудач ирландской кампании, а не ту, которую ей преподнесут его противники. Он оставил армию и с небольшим отрядом личной охраны помчался в Англию.

Между тем летом, когда Эссекс прочно увяз в Ирландии, королева решила поинтересоваться мнением Бэкона о действиях графа. «Я полагаю, Мадам, – отвечал Фрэнсис с изумительной прозорливостью, – что, если бы вы держали милорда Эссекса при себе с белым жезлом в руке, как некогда милорда Лестера[334], чтобы он продолжал оставаться при вас и вашем дворе честью и украшением в глазах ваших подданных и иностранных послов, он был бы в своей стихии (in his right element). Но вы, вселив в его душу недовольство, затем вручили ему оружие и власть, что может стать для него искушением проявлять непослушание. Поэтому, насколько я в состоянии судить, было бы лучше всего, если б вы за ним послали и разрешили ему вновь быть подле вас, если, конечно, ваши дела, – о коих я не имею чести знать, – вам в этом не препятствуют»[335]. Говоря современным языком, Бэкон указал королеве на ее крупную ошибку в кадровой политике, попутно продемонстрировав тонкое понимание натуры графа.

28 сентября 1599 года в 10 утра Эссекс буквально ворвался в Нансач, в дорожном плаще, в пыли и в грязи и, не обращая ни на кого внимания, прошел прямиком в покои Елизаветы, которая еще не закончила процедуры утреннего туалета. Он бросился к ее ногам, целовал ей руки… И казалось, она его простила. Только после часового разговора Эссекс покинул ее, чтобы переодеться и помыться. Потом, за обедом, граф в приподнятом настроении рассказывал об Ирландии. Но к вечеру все переменилось. Эссекс получил распоряжение оставаться в своих комнатах в Нансаче, поскольку покинул Ирландию без разрешения королевы, а кроме того, он нарушил ее прямое распоряжение не вступать ни в какие переговоры с мятежниками. В тот день он видел Елизавету последний раз в своей жизни.

Фрэнсис, узнав о случившемся, написал графу утешительное письмо («это просто небольшое облачко, которое быстро проходит»[336]), после чего им удалось немного, минут 15, поговорить. Эссекс просил совета, как ему себя вести. «Милорд, – ответил Бэкон, – это все в тумане, но я скажу вашему сиятельству, что, если туман поднимается вверх, может пройти дождь, если опускается, все проясняется. И потому, милорд, ведите себя так, чтобы любыми путями устранить все обиды и недовольства королевы»[337]. И далее Бэкон дал Эссексу три совета: во-первых, представить разговор с Тироном как военную хитрость, с целью выиграть время и перегруппировать силы (да, возможно, то был не самый удачный шаг, но об измене и речи быть не может); во-вторых, предоставить королеве самой решить, возвращаться ему в Ирландию или нет (и ни в коем случае не вооружать ее против себя); и в-третьих, добиться встречи с ней (любым путем).

В итоге, как потом стало ясно, Эссекс все сделал наоборот[338]. Бэкону оставалось только сказать со вздохом: «каким же пророком я оказался по отношению к явному и столь естественному изменению мнения королевы»[339] об Эссексе.

На следующий день, 29 сентября 1599 года, комиссия Тайного совета допросила Эссекса, и совет был в целом удовлетворен его объяснениями. Роберт Сесил высказался за то, чтобы отпустить графа из-под ареста, но Елизавета не согласилась. После допроса Эссекс был переведен в Йорк-хаус на Стрэнде, в дом лорда-хранителя Т. Эджертона, в тот дом, где в 1561 году родился Ф. Бэкон.

В ноябре Эссекс, и до того чувствовавший себя неважно, заболел всерьез. Тем не менее королева оставалась непреклонной. Ему даже не позволили встретиться с женой, которая родила в сентябре дочь.

Осенью 1599 года королева решила посетить Бэкона в Твикнем-парке. Фрэнсис по этому случаю сочинил сонет (увы, не сохранившийся), в котором прямо призывал Ее Величество помириться с Эссексом. Кроме того, он затронул тему освобождения его сиятельства в личной беседе с Елизаветой. Бэкон ссылался на то, что на войне не всегда можно следовать прямым инструкциям, что граф находился на большом расстоянии от Лондона, тогда как обстановка подчас быстро менялась, на сложную ситуацию в Ирландии и т. д. Но Елизавета не вняла просьбам и советам Бэкона, решив, что дело Эссекса должно слушаться в Звездной палате, причем в отсутствие самого графа. Фрэнсис был категорически против, настоятельно советуя королеве завершить дело приватно, не вынося на публику, поскольку народ Эссекса любит, а с общественным мнением необходимо считаться. В ответ королева велела Бэкону удалиться. Позже он признался: «определенно я оскорбил ее тогда, что случалось со мной редко»[340].

29 ноября в Звездной палате начались слушания по делу Эссекса. Бэкон не присутствовал, сославшись на недомогание. Его отсутствие было замечено королевой, и она на него рассердилась, надолго прекратив с ним всякие разговоры о графе. Вскоре при дворе пошли разговоры, будто именно Бэкон, который в это время часто бывал на приемах у Елизаветы по вопросам торгового права и доходам казны, настроил Ее Величество против графа. Бэкон подозревал, что источником сплетни был Роберт Сесил или кто-то из его окружения, например лорд Генри Ховард (Henry Howard, 1st Earl of Northampton; 1540–1614). В письме последнему Фрэнсис прямо заявил: «хотя я презираю ложные слухи, ибо ими пользуется только низкий люд, в то же время я не игнорирую их вовсе, поскольку они могут войти в чьи-то уши… Что же касается милорда Эссекса, то я ему не раб, если речь идет о моем высшем долге. В отношениях с ним у меня есть четкие границы. Но с другой стороны, я посвятил больше времени и больше мыслей его благу, нежели своему… Со своей стороны, я заслужил лучшего, чем быть объектом зависти или грубости негодяев. У меня есть личное укрытие в виде чистой совести. Я уверен, что такие истории и сплетни вредят милорду больше, чем все остальное»[341]. Аналогичное письмо Бэкон послал Р. Сесилу.

13 декабря 1599 года жена Эссекса, наконец, смогла поговорить с королевой. К этому времени здоровье графа ухудшилось, и Елизавета отправила к нему восьмерых врачей. Вердикт был суровый: у графа дизентерия, и шансов, что он выживет, очень мало. Но Елизавета не смягчилась. Сестре графа, леди Пенелопе Рич, было запрещено навещать его по причине ее активных выступлений в защиту брата. Однако общественные симпатии к Эссексу росли, и на Рождество во многих церквях молились о его здравии. Вскоре выяснилось, что врачебный прогноз оказался чрезмерно пессимистичным. Граф стал понемногу поправляться.

19 марта 1600 года ему было разрешено вернуться в Эссекс-хаус (у лорда Эджертона были другие дела и заботы, кроме надзора за арестованным графом), но по-прежнему на условиях домашнего ареста. Из дома были выдворены его жена и все проживавшие там его друзья (включая Энтони Бэкона), остались лишь два хранителя, назначенные властями. Тогда же, весной 1600 года, Елизавета избавила его от необходимости давать объяснения в Звездной палате. Она, наконец-то, согласилась с доводами Бэкона. А кроме того, королева приняла во внимание слабое физическое состояние графа, да и мольбы Эссекса возымели в итоге некоторое действие на нее. Но это не означало прекращения дела, расследовать действия графа в Ирландии отныне должна будет специальная комиссия.

Тогда же, весной 1600 года, королева в разговоре с Бэконом вновь заговорила о деле Эссекса. Они придерживались разных взглядов: Бэкон советовал все решить в узком кругу, Елизавете же нужно было как следует наказать графа, тем более что еще в январе 1600 года до нее дошли слухи, будто Эссекс и Тирон тайно договорились после ее смерти разделить короны: первый станет королем Англии, второй вице-королем Ирландии, причем Тирон обещал послать 8000 солдат, чтобы помочь графу получить корону[342].

5 июня 1600 года Эссекса доставили в Йорк-хаус, где он предстал перед следственной комиссией, состоявшей из советников королевы, пэров, судей и некоторых знатных и доверенных особ. Фактически это был Тайный совет в расширенном и несколько измененном составе. Елизавета некоторое время колебалась, включать ли в него Бэкона или нет, но в итоге включила.

Спустя годы он напишет еще об одной сплетне, возникшей в то время в связи с его участием в работе этой комиссии: «якобы меня использовали в качестве той стороны в процессе, которая выступала против милорда Эссекса. В действительности же я, – зная, как развивались отношения между мной и королевой, помня, что дал ей повод для неудовольствия и недоверия, когда, вопреки ее распоряжению, непреклонно выступал в защиту милорда, подозревая, что за всем этим стоит стратегия, обусловленная неким личным соперничеством, – написал ей две-три любезных фразы, сообщив Ее Величеству, что если бы ей было угодно избавить меня от участия в деле милорда Эссекса, принимая во внимание мои обязательства по отношению к нему, то я бы счел это одним из ее величайших благодеяний. Но с другой стороны, я желал, чтобы Ее Величество не сомневалась в том, что я сознаю степень моих обязанностей перед ней и что не существует таких обязательств по отношению к какому-либо иному ее подданному, которые позволили бы пренебречь моим долгом или как-то умалить мой долг служить ей»[343].

Однако Елизавета не удостоила Бэкона просимого им «благодеяния» и высказала пожелание, чтобы он также поучаствовал в разбирательстве по делу его патрона. Фрэнсису поручили высказаться по поводу одного неприятного для графа эпизода.

В 1599 году доктор Джон Хейворд (Sir John Hayward; ок. 1564–1627) опубликовал первую часть своей книги «Жизнь и правление короля Генриха IV (The First Part of the Life and Raigne of King Henry IV)», посвященной Эссексу, где напомнил о судьбе Ричарда II (Richard II of Bordeaux; правл.: 1377–1399) – короля, низложенного своими подданными. Елизавета восприняла это сочинение весьма болезненно. Автор был отправлен в Тауэр, где просидел до самой ее смерти. Эссекс выразил протест в связи с тем, что его имя попало на страницу столь опасного сочинения. «Но кое-кто нашептывал Елизавете, что его протест был формальным и Эссекс прочел книгу с удовольствием»[344]. На суде графа обвиняли в поддержке памфлета Хейворда. Бэкон еще до начала процесса объяснил лордам, что «дело это старое и не имеет никакого отношения к остальной части обвинения», касавшейся ирландских событий. Лорды же заявили в ответ, что намеренно попросили Бэкона выступить именно по этому эпизоду. Учитывая, что Эссекс был патроном Фрэнсиса, они сочли приемлемым поручить ему выступить по той части обвинения, которая для графа является юридически наименее существенной, ибо самое большее, что ему грозило по данному пункту, – это предостережение и увещание («caveat and admonition»), тогда как все остальное тянуло на государственную измену[345].

Бэкона это хитроумное объяснение не убедило, поскольку он прекрасно понимал – если уж графа начнут обвинять в госизмене, то и по этому эпизоду дело не ограничится одним увещанием. Но делать нечего, пойти против воли королевы он не мог.

В восемь утра королевский сержант права Кристофер Йилвертон (Christopher Yelverton) открыл заседание кратким докладом, после чего начали выступать члены комиссии. Особенно отличился генеральный атторней Э. Кок, обвинивший графа в предательстве. В ответ Эссекс заявил, что после нападок Кока «вынужден изменить цель своего прихода сюда. Он явился не для того, чтобы оправдываться, но чтобы признать свои проступки… а также для того, чтобы убедить других не повторять его ошибок. Но когда его честь и верность поставлены под сомнение, было бы несправедливо по отношению к Богу и собственной совести не пытаться оправдать себя как честного человека…»[346]

Однако лорды прервали его эмоциональную речь, уверяя, что он вовсе не обвиняется в предательстве, а должен ответить исключительно на те обвинения, которые Тайный совет королевы выдвинул против него, а именно: он без согласия Ее Величества сделал Саутгемптона (Henry Wriothesley, 3rd Earl of Southampton; 1573–1624) генералом кавалерии (General of the Horse), а некоторых офицеров возвел в рыцарское достоинство; кроме того, вопреки инструкциям королевы, он отправился в Манстер; сверх того, не получив соизволения Ее Величества, он вел переговоры с Тироном, и, опять-таки без ее разрешения, вернулся в Англию. Эссекс ответил на каждое обвинение, не стараясь себя оправдать, и в конце просил у королевы милости и прощения. Лорды выразили одобрение его благоразумию и манере держаться.

Бэкон выступал последним. Как его и просили, он в основном говорил о книге Хейворда. Позже, отвечая на упреки в том, что он выступал против своего благодетеля, Бэкон объяснил: «если в своей речи я обошелся без нежностей (хотя никто из выступавших до меня не выразился против приписывания милорду какого-либо вероломства столь определенно, как это сделал я)… то это должно быть приписано моей первейшей обязанности в публичных слушаниях заботиться о репутации и чести королевы, а кроме того, моему намерению сохранить ее доверие, чтобы в дальнейшим я мог сослужить милорду Эссексу лучшую службу»[347].

Почти все заседание Эссекс простоял на коленях «у стола, держа в руке связку бумаг, которые иногда укладывал в свою шляпу, лежавшую рядом, на полу»[348]. И только в конце ему позволили сесть.

Разбирательство длилось около тринадцати часов, и в итоге собрание предложило в качестве наказания графу тюремное заключение, а также лишение доходных должностей и наложение штрафа. Окончательное решение оставалось за королевой, а пока Эссекс должен был находиться под домашним арестом в своем доме.

В целом Елизавета была довольна тем, как прошли слушания в Йорк-хаусе. «Ее Величество вполне успокоилась и удовлетворена, убедившись, что лорды ее Совета, ее дворянство и авторитетные судьи страны посчитали графа Эссекса достойным бо́льшего наказания, нежели было на него наложено»[349].

Молва приписывала Бэкону важную роль в осуждении своего патрона. По свидетельству современника, «полагают, что мистер Бэкон повлиял на королеву в этом вопросе (речь шла о лишении рыцарского достоинства тех, кого Эссекс посвятил в рыцари. – И. Д.)»[350].

Сэр Джелли Меррик (Sir Gelly Merrick [Meyrick]; ок. 1556–1601), человек из ближнего окружения графа, характеризовал Бэкона как «пустослова», которому «в конце концов воздастся за его нрав»[351]. Посланник французского короля Генриха IV упомянул в своем донесении, что «некто по имени Бэкон, когда-то самый близкий друг графа Эссекса, по отношению к которому граф был исключительно великодушен, тем не менее, после того как граф впал в немилость, приносил королеве доклады о том, что он слышал от графа, когда тот был в ее высочайшем фаворе, и то, что она узнала, обидело ее куда больше, чем ирландское дело»[352]. «Я чрезвычайно потрясен вероломством этого Бэкона», – заметил по этому поводу король[353].

На следующий день после окончания слушаний Фрэнсис посетил королеву. Если верить его позднейшим объяснениям, он был «полон решимости… в последний раз попытаться, – насколько я мог это сделать своими слабыми силами, – как можно скорее вернуть милорда ко двору и обеспечить ему фавор». Бэкон сказал ей: «Сейчас, Мадам, вы одержали победу над двумя вещами, победу, которую не смогли одержать величайшие правители мира при всем их желании: одну победу – над славой, другую – над великим желанием. Я уверен, что весь мир несомненно будет удовлетворен. Что же касается милорда, он действительно испытал унижение по отношению к Вашему Величеству, а потому я убежден, что никогда в своей жизни он не был более достоин вашей благосклонности, чем теперь. Поэтому если Ваше Величество не станет ухудшать (его положение. – И. Д.) и далее, а закончит (это дело) наилучшим образом, то вы тем самым поставите в этой истории хорошую точку. Вы снова примете его с нежностью, и я тогда буду думать, что все происшедшее было к лучшему»[354].

Королева согласилась с Бэконом, заметив, что она устроила этот процесс, «ad reparationem (для восстановления, обновления), а не ad ruinam (для разрушения)» репутации графа. Иными словами, Елизавета решила провести с графом воспитательную акцию. Ее Величество приказала Бэкону «описать все, что произошло в тот день», т. е. в день суда. Вскоре Бэкон представил ей текст с изложением событий, который он читал королеве в течение двух дней. Елизавета была тронута до глубины души, особенно в тех местах, где Фрэнсис описывал раскаяние Эссекса и его последнее слово на суде. «Она поняла, – пишет Бэкон, – что старую любовь нелегко забыть»[355].

Завершив чтение своего отчета, Бэкон попросил королеву выступить с некоторым заявлением по результатам работы комиссии, поскольку никакого протокола или меморандума представлено не было. Елизавета согласилась, что все записи, сделанные в ходе суда, должны быть уничтожены. «Я думаю, нет и пяти человек, которые бы видели их», – добавила она[356]. Действительно, до нас дошли лишь фрагменты записей, сделанных в ходе работы комиссии, но запротоколированных текстов выступлений Эссекса и Бэкона (равно как и других участников процесса) не сохранилось.

В итоге Елизавета лишила графа членства в Тайном совете и доступа ко двору. Однако все должности и звания за ним сохранялись.

Когда летом 1600 года Эссекс был освобожден из-под ареста и ему было позволено жить в доме его дяди, сэра Уильяма Ноллиса в Оксфордшире[357], Бэкон мог писать своему покровителю, «не опасаясь вызвать недовольство королевы». Позднее, в «Apology concerning the Earl of Essex», он так объяснил свои намерения в то время: «Я поставил себе целью использовать любой случай и делать все, чтобы улучшить состояние милорда»[358]. Он заверил Эссекса, что готов и далее быть его советником, но дал понять, что долг по отношению к своему суверену для него (Бэкона) превыше его обязанностей по отношению к своему патрону: «Хотя, признаюсь, есть вещи, которые я люблю много больше, чем ваше сиятельство, а именно: службу королеве, ее спокойствие и довольство, ее честь, ее благоволение, а также благо моей страны и тому подобное, – в то же время я мало кого люблю так, как вас, не только из чувства благодарности, но и за ваши добродетели, которым нельзя нанести ущерб иначе, как только случайным оскорблением». И далее прозорливый Бэкон откровенно поделился с графом своим опасением, что тот «может взлететь с восковыми крыльями в надежде, что его минует судьба Икара»[359].

В ответ граф написал Бэкону, что с радостью принимает его желание служить ему, а вот по поводу полетов Икара ничего сказать не может, поскольку «чужд всяких поэтических образов», что было, разумеется, кокетством. Впрочем, Эссекс добавил, что «никогда не летал иначе как на крыльях желания служить своему суверену и уверенности в ее благоволении; когда же одно их этих крыльев упало, я мог прилететь только к ногам моей государыни, и она сострадала моим ранам, которые я получил при падении. И пока Ее Величество, зная, что я никогда не был хищной птицей, полагает, что, в согласии с ее желанием и со службой ей, мои крылья следует восстановить (my wings should be imped again, т. е. следует добавить перьев, чтобы улучшить полет. – И. Д.), я готов находиться в клетке (Эссекс употребил слово mew, т. е. клетка, куда сажают соколов и ястребов на период линьки. – И. Д.)»[360]. Очевидно, Эссекс здесь немного поскромничал или слукавил, он был мастером поэтических метафор.

Желая помочь своевольному графу и одновременно удержать его от каких-либо необдуманных действий, которые могли бы еще более повредить его отношениям с Елизаветой, Бэкон написал два письма с намерением «случайно» показать их королеве: одно от себя Эссексу, другое якобы ответное от графа, полное раскаяния и изъявлений любви и преданности Ее Величеству[361]. Кроме того, Бэкон не упускал ни малейшего повода рассказать королеве о достоинствах своего патрона. «Никогда она не принимала меня лучше, чем тогда, когда я говорил о нем много и смело», – отмечал он в Apology[362].

В качестве примера Бэкон приводит следующий эпизод. Во время одной из аудиенций Елизавета поинтересовалась состоянием здоровья его брата Энтони, который страдал подагрой и еще многими болезнями. Бэкон ответил, что после курса лечения самочувствие брата «осталось таким же и даже немного ухудшилось (at a stay or rather worse)». «Я скажу вам, Бэкон, в чем ошибка, – уверенным тоном заметила королева. – Метод этих врачей, особенно эмпириков, сводится к тому, что они применяют одно и то же лекарство, которое поначалу помогает улучшить душевное состояние (humour) больного… но потом им не хватает благоразумия обратиться к другому средству и они продолжают использовать ранее прописанное, когда уже пора начать лечение и поддержать тело». «О Боже, Мадам! – воскликнул Бэкон, к тому времени уже вполне осознавший могучую силу дешевой лести. – Как мудро и удачно (aptly) вы можете говорить и ясно определять лекарство, пригодное для тела, понимая, что это совсем не то снадобье, которое нужно для души. И также в случае с милордом Эссексом – вашим королевским словом вы всегда пытались преобразовать его душу, но не сломать его судьбу…»[363]

Кроме того, Бэкон, с ведома (и даже, как он утверждал позднее, по поручению) своего патрона, написал черновики двух писем, которыми якобы обменялись Эссекс и Энтони. Расчет был на то, что в частной переписке с последним граф мог быть более откровенен. Эту «переписку» Бэкон как бы между делом показал Елизавете[364]. В первом письме «Энтони» убеждает графа не слушать тех, кто утверждает, будто его (Эссекса) придворная карьера закончилась, и приводит несколько доводов, почему это не так: королева отказалась от публичных слушаний по делу Эссекса, передав его в Тайный совет, она не выдвинула против графа обвинения в предательстве (disloyalty) и за ним была сохранена должность шталмейстера. В своем ответе «Эссекс» благодарит «Энтони» за добрые слова, но указывает, что Ее Величество не смогла покончить с порочащими его слухами, а ее решение передать его дело в Тайный совет говорит о том, что его враги во время его отсутствия укрепили свои позиции.

Тем самым Бэкон предложил королеве умело сбалансированную версию поступков и проступков графа, напомнив ей о коварстве врагов ее фаворита. Вместе с тем в письмах не был забыт и сам Фрэнсис, действия которого обсуждают «Энтони» и «Эссекс». К примеру, «Энтони» пишет, что его брат «слишком мудр, чтобы быть обманутым, и слишком честен, чтобы обманывать других, хотя его держали вдали от всех дел больше, чем необходимо»[365]. В своем ответе «Эссекс» также не забывает о Фрэнсисе: «что касается вашего брата, я рассматриваю его как честного джентльмена и желаю ему всего наилучшего»[366].

Между тем Эссекс продолжал писать пылкие, в стиле рыцарских романов, письма Елизавете, не забыв, однако, напомнить Ее Величеству, что пришло время продлить его монополию на торговлю сладкими винами: «Через семь суток, считая от сегодняшнего дня, истекает аренда, которую я имею благодаря доброте Вашего Величества, а это – мое основное средство к существованию и единственная возможность расплатиться с купцами, которым я должен»[367].

Вот тут-то графу представился случай убедиться, что он имеет дело с куда более искусным и коварным игроком, чем ему казалось. Ответ королевы был по-женски жестким: «непослушной лошади следует уменьшить корм, чтобы ей легче можно было управлять»[368]. Она отказала графу в продлении монополии. Напрасно Эссекс умолял ее изменить решение. «Вы никогда не услышали бы этих просьб, если бы кредиторам можно было уплатить несколькими унциями моей крови»[369]. Елизавета была неумолима!

Узнав о просьбах графа, Бэкон сразу понял, что его патрон совершил крупную ошибку. Поэтому на следующей аудиенции, когда королева стала жаловаться на поведение Эссекса, Бэкон ответил, что во всех творениях природы заложены две тенденции (sympathies): «одна к совершенству, другая к сохранению. Та, которая направлена к совершенству, подобна железу в магнитном железняке; та же, которая направлена к сохранению, подобна лозе, обвивающей колышек, около которого она растет. Лоза обвивает его не из любви к нему, но из необходимости удержаться самой, не упасть. И потому, Ваше Величество, следует различать две вещи: с одной стороны, желание милорда служить вам, это для его совершенства… а с другой – его желание получить от вас эту вещь (т. е. монополию. – И. Д.), чтобы поддержать себя»[370].

Отказ Елизаветы продлить монополию привел Эссекса в отчаяние. Он уговаривал некоторых своих друзей обратиться к королеве с просьбой возобновить ему патент, но безуспешно. Граф явно терял контроль над собой, он начал весьма резко отзываться о Елизавете. «Ее доводы! – как-то воскликнул он. – Да они так же кривы, как ее стан!»[371] Слова Эссекса тут же были переданы Ее Величеству. По мнению Рэли, ничто так не навредило и без того крайне напряженным отношениям между королевой и графом, как это высказывание последнего. Многие придворные сочли общение с Эссексом небезопасным для себя. Как заметил сэр Джон Хэрингтон, Эссекс в беседе с ним «произнес такие странные слова, выразив такие странные намерения, что я предпочел поторопиться покинуть его. Слава небесам, я в безопасности дома, и если я окажусь снова в такой ситуации, то заслужу виселицы за глупое вмешательство. Его речи о королеве – это не речи человека, который имеет mens sana in corpore sano (в здоровом теле здоровый дух. – И. Д.). У него плохие советчики и много зла выплескивается из этого источника. Королева хорошо знает, как смирить высокомерный дух, высокомерный же дух не знает, как уступить, и человеческая душа, кажется, бросается туда и обратно, как волны в бушующем море»[372].

Конфликт Елизаветы с Эссеком негативно отражался на Бэконе, который отмечал, что, начиная с октября 1600 года, королева «стала заметно отдаляться от меня… отворачиваясь с выражением неудовольствия каждый раз, когда меня видела»[373]. И тогда Бэкон решил обратиться к ней с откровенным (разумеется, в пределах той меры откровенности, которую умный подданный может себе позволить в разговоре с монархом) письмом.

«…Я вижу, вы недовольны мной, – писал Фрэнсис, – и сейчас, когда я потерял многих друзей ради вас, я теряю вас тоже. Вы обращаетесь со мной как с одним из тех, кого французы называют enfan[t]s perdus (обреченные, смертники. – И. Д.) и которые идут пешком впереди всадника, поскольку вы поместили меня в гнездо зависти, не дав мне ни должности, ни власти. Известно, что в шахматах пешки, стоящие перед королем, используются в первую очередь. Многие не любят меня, потому что думают, будто я выступал против милорда Эссекса, вы же не любите меня, поскольку знаете, что я был за него. Я никогда не раскаюсь в том, что по простоте сердечной вел дела с вами обоими, забывая об осторожности, поэтому vivus vidensque pereo (я еще живой, но ясно видящий свою погибель. – И. Д.)… Мадам, я не так прост, чтобы не видеть подстерегающие меня опасности. Я лишь хотел, чтобы вы знали, что честность, а не глупость приведет меня к поражению (overthrow) и что я буду молиться за вас»[374]. Слова Бэкона произвели впечатление на Елизавету, которая сказала в его адрес «много добрых и любезных слов», но «что касается милорда Эссекса – не проронила ne verbum quidem (ни единого слова. – И. Д.)»[375]. Тогда Бэкон, понимая, что более ничем не может помочь своему патрону, решил отойти в сторону.

«И жизнью рад пожертвовать, а дело не стоит выеденного яйца»[376]

Между тем Эссекс, потерявший внутреннее равновесие, впадал то в отчаяние, то в ярость, все более склоняясь к решительным действиям. Его дом, Эссекс-хаус на Стрэнде, что на самом берегу Темзы, превратился в место встреч всех недовольных политикой королевы – от безработных солдат, авантюристов и пуританских священников до знати. Зачинщиками заговора, кроме самого Эссекса, стали его ближайшие друзья: Генри Ризли, 3-й граф Саутгемптон[377], сэр Чарльз Дэнверс (Sir Charles Danvers; ок. 1568–1601), сэр Фердинандо Горджес (Sir Ferdinando Gorges; 1565–1647)[378], сэр Джон Дэвис (Sir John Davies Senior; 1560–1625), сэр Кристофер Блаунт и сэр Джон Литтлтон (Sir John Littleton или Lyttelton; 1561–1601). Кроме того, в заговоре участвовали Роджер Мэннерс, 5-й граф Рэтленд (Rodger Manners, 5th Earl of Rutland; 1576–1612) и его братья Фрэнсис и Георг, Эдуард Рассел, 3-й граф Бедфорд (Edward Russell, 3rd Earl of Bedford; 1572–1627), Роберт Рэдклиф, 5-й граф Суссекс (Robert Radclyffe, 5th Earl of Sussex; 1573–1629), лорд Эдуард Кромвель (Edward Cromwell, 3rd Baron Cromwell; ок. 1560–1607), Уильям Паркер (William Parker, 13th Baron Morley, 4th Baron Monteagle; 1575–1622), сэр Генри Кафф (Sir Henry Cuffe; 1563–1601)[379] и другие[380].

Эссекс убедил себя, будто его враги – Сесил, Кобэм и Рэли – лишили его главного источника дохода, а теперь намериваются убить. Он вообразил также, что Роберт Сесил мечтает передать престол не шотландскому королю Якову VI, а испанской инфанте Изабелле Кларе Эухении (Евгении) (Isabel Clara Eugenia de Austria; 1566–1633), правительнице Испанских Нидерландов (с 1598 года)[381]. Страх, что английская корона может перейти к католичке, привел многих протестантов в Эссекс-хаус (разумеется, вместе с надеждой, что в случае удачи произойдет «смена правящей придворной группировки и перераспределение благ, даруемых короной»[382]). К тому же граф, узнав, что Елизавета дала согласие на начало предварительных мирных переговоров с Испанией, решил, что ее подтолкнули к этому советники (они же его заклятые враги), подкупленные испанцами. Возможно, кое-какие основания для такого опасения у Эссекса были. Так, например, Роберт Парсонс (Robert Parsons или Persons; 1546–1610)[383] писал в ноябре 1600 года испанскому послу в Риме, что, по информации одного из агентов Р. Сесила, последний и его сторонники при английском дворе пребывают в нерешительности относительно того, кого им следует поддерживать в качестве преемника Елизаветы, и «они не могут более оттягивать соглашение с королем Шотландии, если нет никакого подходящего решения [со стороны Испании или Рима], потому что они опасаются смерти королевы и того, что после ее кончины вознамерится сделать граф Эссекс, их враг»[384].

Однако нельзя исключать, что Р. Сесил через своего агента специально организовал «утечку» информации, чтобы прощупать настроения испанцев, а возможно, и для того, чтобы слухи о контактах Сесила с Испанией по поводу престолонаследия дошли до Эссекса, что могло вызвать резкую реакцию графа и спровоцировать его на те или иные непродуманные шаги. По версии П. Хаммера, У. Рэли, Р. Сесил и лорд Кобэм намеревались устранить Эссекса (лучше всего физически), после чего Яков вынужден будет срочно искать себе новых сторонников в Англии, в качестве которых ему будут предложены кандидатуры Р. Сесила и людей его круга. Для сэра Роберта это было особенно важно, поскольку не было секретом, что Яков относится к нему враждебно, помня, что отец Сесила, лорд Бёрли, в свое время много сделал для того, чтобы добиться казни Марии Стюарт. Кроме того, если Эссекс переживет королеву, а на английском троне окажется Яков, то нетрудно догадаться, что граф сделает со своими противниками. «Если Вы сочтете добрым советом пойти на уступки этому тирану, – предупреждал У. Рэли Р. Сесила летом 1600 года, имея в виду Эссекса – то вам придется раскаиваться в этом, но уже будет поздно»[385].

Самый простой способ избавиться от противника – обвинить его в государственной измене, что и пытался сделать Э. Кок во время суда над Эссексом в 1600 году. Но тогда отправить графа на эшафот не удалось.

К Рождеству 1600 года по Лондону поползли слухи, будто в Уайтхолле ищут предлог для ареста Саутгемптона. Эссекс написал тайное письмо Якову VI, с которым и раньше переписывался, ища поддержки, но получал лишь неопределенно-уклончивые ответы. Граф обвинил своих противников во многих преступлениях: «они… подкупали моих слуг, воровали мои бумаги, нанимали лжесвидетелей, составляли поддельные письма от моего имени» и т. д. Более того, Эссекс уверял Якова, будто Сесил и верные ему люди хотят посадить на английский трон испанскую инфанту и даже замышляют заговоры «против вашей персоны и вашей жизни»[386].

«И теперь, – продолжал Эссекс, – меня со всех сторон призывают остановить зло, порок и безрассудство, исходящие от этих людей, и освободить мою бедную страну, которая изнывает под этой ношей. И ныне разум, честь и совесть велят мне действовать»[387]. Далее Эссекс возлагает надежду на помощь шотландского монарха в этом благородном деле. Граф просил Якова прислать к 1 февраля 1601 года специального посланника, который бы потребовал от Елизаветы признания права шотландца наследовать после ее смерти английский престол, и в случае ее согласия (а для несогласия у нее не было веских оснований) перейти к вопросу о «реабилитации» Эссекса и смещении «царствующей фракции», т. е. Р. Сесила, У. Рэли и других плохих советников и изменников. В этом и состоял первоначальный план Эссекса – дождаться прибытия посла Якова. Но этому плану не суждено было сбыться.

9 января 1601 года лорд Томас Грей (Thomas Grey, 15th and last Baron Grey of Wilton; 1547–1614), сторонник Сесила, и несколько его подручных средь бела дня напали на графа Саутгемптона, спокойно проезжавшего верхом на лошади по лондонским улицам. Тем самым перемирие между Греем и Саутгемптоном, установленное по требованию королевы несколькими месяцами ранее, было нарушено. Грея задержали и отправили в тюрьму, но вскоре он был освобожден, не понеся практически никакого наказания[388]. Это происшествие насторожило Эссекса, равно как и полученное им известие, что в Тауэре возобновили допросы некоторых заключенных с целью получить от них сведения, которые позволили бы возобновить против графа обвинение в государственной измене. Эссекс опасался, что члены Тайного совета узнают о его контактах с Яковом VI, который не торопился отправлять своего посланника в Лондон. Более того, в конце января рухнули надежды Эссекса на помощь парламента – королева отказалась его созывать. В этой ситуации ему оставался один выход: организовать и возглавить делегацию лордов, которые обратятся к Елизавете с нижайшей просьбой арестовать врагов графа и отдать их под суд за измену и коррупцию: «Я и двенадцать других знатнейших персон Англии вместе с многими иными нашими благородными друзьями и родственниками, лордами, рыцарями и джентльменами, должны будут добиться возможности обратиться прямо к Ее Величеству, покорно преклонив колени у ее ног и сообщив ей о вреде и оскорблениях, которые наши враги наносят нам ежедневно»[389]. Эссекс надеялся, что королева поймет и оценит патриотические мотивы его действий. По-видимому, демарш планировался на 14 февраля[390].

На Сретенье, 2 февраля 1601 года, самые близкие сторонники Эссекса встретились в Друри-хаусе (Drury House), резиденции Саутгемптона. Сам Эссекс, чтобы избежать подозрений, на этой встрече не присутствовал. Главный вопрос, стоявший перед собравшимися: как обеспечить свободный проход делегации к королеве, по возможности, не прибегая к насилию. Все предприятие должно было иметь хотя бы видимость законности. Для этого требовалось прежде всего арестовать лорда-адмирала Ховарда, Р. Сесила и У. Рэли, но сделать это надо, когда они будут не при дворе, а у себя дома.

Между тем власти обратили внимание на подозрительные собрания в Эссекс-хаусе и с января 1601 года установили постоянное наблюдение за этим очагом недовольства. Соглядатаи вскоре донесли: на проповеди священник-пуританин заявил, что «высшие должностные лица королевства имеют власть принуждать самих королей». «Этого было более чем достаточно, чтобы всколыхнуть самые худшие опасения Елизаветы. В двух шагах от Уайтхолла замышлялся государственный переворот, возможно, ее свержение и даже убийство»[391].

Разумеется, Р. Сесил в это время не сидел сложа руки. Через своих агентов он собирал сведения о замыслах Эссекса, понимая, что многое в складывающейся ситуации будет зависеть от того, кто в этой «secret race»[392] в решающий момент перехватит инициативу. Однако, сосредоточившись в основном на посетителях Эссекс-хауса и пуританских проповедях, наблюдатели Сесила пропустили собрания в Друри-хаусе, где присутствовали только немногие доверенные лица из близкого круга Эссекса. А между тем именно на этих собраниях обсуждался план проникновения в Уайтхолл, тогда как остальные гости графа, пребывавшие в Эссекс-хаусе, были уверены, что их задача – охрана хозяина от врагов.

Хотя по Лондону ходили упорные слухи о намерении иезуитов убить Эссекса, утром в субботу 7 февраля 1601 года ничто не предвещало, что на следующий день случится нечто важное. Эссекс в то утро играл в теннис, граф Рэтленд отправился на охоту, а некоторые – в театр «Глобус», чтобы посмотреть шекспировскую пьесу «Ричард II» (представление было заранее заказано приятелями Эссекса).

Во второй половине дня графа вызвали на экстренное заседание Тайного совета, проходившее в особняке лорда-казначея, якобы для обсуждения разведывательных операций, касающихся испанского флота. Эссекс заподозрил ловушку и дважды отклонил приглашение. Он не ошибся – члены совета действительно намеревались детально допросить его о происходящем в его доме. Неподчинение прямому приказу, исходившему от Тайного совета, могло иметь весьма серьезные последствия.

К вечеру от агента графа пришло известие, что Рэли и его люди собирались убить Эссекса прямо на улице, если бы тот отправился на заседание[393]. Таким образом, исходный план обращения к королеве на следующей неделе (14 февраля или чуть ранее), план, предусматривающий лишь самые необходимые действия, направленные исключительно на обеспечение прохода к Ее Величеству, пришлось оставить. Теперь главным стал вопрос о защите жизни Эссекса, от чего зависели и судьбы его сторонников и, как они полагали, благо государства. Предлагались разные варианты. В итоге было решено, что на следующее утро (8 февраля, в воскресенье), граф и его ближайшие друзья отправятся в Сити, чтобы там встретиться с лордом-мэром и олдерменами, когда те направятся на воскресную службу в собор Св. Павла. Эссекс должен будет обратиться к ним с просьбой о защите и поддержке, а также предложить им составить петицию к королеве с просьбой дать графу аудиенцию.

Однако и этот план сорвался. Каким-то образом (скорее всего через агентов) намерения Эссекса стали известны Р. Сесилу. В этой ситуации 8 февраля Тайный совет отправил депутацию из четырех лордов во главе с лордом-хранителем Томасом Эджертоном в Эссекс-хаус. Лорды от имени Елизаветы должны были сообщить графу, что если он чем-то недоволен, то ему надлежит не устраивать подозрительные сборища в своем доме, а в установленном порядке подать прошение королеве. За воротами Эссекс-хауса депутацию Тайного совета встретила возбужденная толпа. Лорды заявили, что были посланы Советом с целью выяснить, чем вызвано это скопление агрессивно настроенных вооруженных людей. В ответ посыпались угрозы. Тогда Эссекс, во избежание расправы, увел лордов в свой дом и запер их в библиотеке, приставив к дверям охрану. Потом эти его действия трактовались как незаконный арест посланников королевы.

Кроме того, тем же утром Р. Сесил сумел опередить Эссекса, послав своего человека к лорду-мэру и олдерменам с предупреждением, что граф – преступник, задумавший свергнуть Елизавету, и ему следует дать отпор. Наконец, на улицы Лондона были отправлены герольды, сообщившие жителям об измене Эссекса и его сторонников.

Согласно распространенной версии, заговорщики планировали, активно привлекая на свою сторону всех недовольных режимом из лондонского Сити, неожиданно появиться при дворе, захватить королеву и заставить ее: 1) сместить Роберта Сесила, сэра Уолтера Рэли, барона Кобэма и др. «секретарей»; 2) гарантировать протестантское правление, т. е. передачу короны после смерти Елизаветы шотландскому королю Якову VI; 3) созвать парламент и 4) произвести изменения в управлении государством. Ходили слухи, что Эссекс и сам при удачном стечении обстоятельств будет не прочь возложить на себя английскую корону, став королем «Robert the First». Короче, согласно этой версии событий, исходившей от противников Эссекса и получившей затем широкое распространение в исторической литературе, граф и его сторонники задумали совершить coup d’ état, государственный переворот.

Рано утром 8 февраля один из заговорщиков отправился на разведку. Он убедился, что в Уайтхолле выставили двойную стражу и теперь королевский двор так просто не возьмешь.

Поскольку планы заговорщиков срывались один за другим, отчаявшийся Эссекс, облачившись в доспехи, вскочил в седло и во главе вооруженного отряда, численность которого составляла 200 (по другим данным, 300) человек (причем некоторые шли пешком, т. к. лошадей подготовить не успели), поскакал в Сити. По дороге к нему присоединились некоторые из его друзей. Эссекс не заготовил никакой речи и, проходя через Чипсайд и Грейзчерч-стрит, только кричал, что враги хотят его убить и продать страну испанцам. Он добрался до дома шерифа Томаса Смита (который командовал милицией Сити). Тот, выслушав Эссекса, не встав ни на чью сторону, решил проконсультироваться с лордом-мэром. Эссекс продолжал повторять, что «корону Англии хотят продать инфанте». К этому времени он был официально объявлен предателем и окружен войсками.

Один из заговорщиков, сэр Фердинандо Горджес, предложил Эссексу послать кого-то для переговоров с войсками. Сам же Горджес отправился в Эссекс-хаус, чтобы выпустить лордов. Тем временем Эссекс решил вернуться в свой дом, что ему удалось не без труда, т. к. многие улицы были перекрыты войсками. Пришлось повернуть к реке и воспользоваться лодкой. По прибытии в Эссекс-хаус граф сжег некоторые бумаги и приготовился к обороне. Но королевские войска, руководимые лордом-адмиралом, захватили с собой пушки. Сопротивляться было бесполезно и в 10 часов вечера Эссекс сдался властям. Ночь он провел пленником в Ламбетском дворце. Рано утром в понедельник все главные заговорщики были отправлены в Тауэр.

«Защитником я прихожу на суд, чтобы служить враждебной стороне»[394]

11 февраля Ф. Бэкон был вызван в Тайный совет, где узнал, что его включили в состав комиссии по расследованию мятежа. Комиссия разделилась на небольшие группы и работала в течение семи дней. Главная задача всех групп – допрос свидетелей. Группа, в состав которой были включены Бэкон и генеральный атторней Э. Кок, должна была допросить Саутгемптона и Эссекса.

Таким образом, Фрэнсис попал в трудное положение: с одной стороны, он должен был исполнить свой долг, выступая в роли беспристрастного следователя, с другой – выступить против Эссекса, своего многолетнего патрона, которому был многим обязан. Сам Бэкон позднее писал, что старался «исполнить свой долг… честно, не увиливая (without prevarication); но что касается моего усердия в этом деле, то, клянусь Богом, я никогда не позволял ни королеве, ни кому-либо другому использовать меня в качестве свидетеля или допрашиваемого в этом деле, которое было просто возложено на меня и на других»[395].

Высказывались предположения, что Бекон согласился участвовать в процессе в обмен на гарантию неприкосновенности для его брата, который был тесно связан с Эссексом. Действительно, Энтони не был ни арестован, ни допрошен. Однако его могли просто не рассматривать как участника заговора, поскольку он был парализован и дистанцировался от графа ранее, после событий 1600 года. В мае 1601 года Энтони Бэкон скончался.

19 февраля 1601 года Эссекс и Саутгемптон были доставлены в Вестминстер-холл, где предстали перед лордом-казначеем, председателем суда, и двадцатью пятью пэрами Англии (девятью графами и шестнадцатью баронами)[396]. Главным обвинителем выступил Э. Кок, утверждавший, что конечной целью Эссекса было убийство королевы.

Граф горячо протестовал, говоря, что «никогда не желал вреда своей государыне». В ответ Кок напомнил ему о «маленькой черной сумке», которую граф носил с собой и в которой содержался план всего заговора. Да, Эссекс уничтожил содержимое сумки, но Кок из показаний арестованных сообщников графа знал все детали. Он знал, что граф намеревался внезапно захватить двор и расставить по местам своих людей: на воротах должен был стоять сэр Кристофер Блаунт, в холле – сэр Джон Дэвис, в залах – сэр Чарльз Дэнверс, а сам Эссекс намеревался «захватить священную особу Ее Величества (to take possession of her Majesty’s sacred person)» и потребовать от нее созыва парламента[397].

Однако, несмотря на мощный натиск Кока, обвинение вскоре пошло вкось. Уже показания первого свидетеля по делу были опротестованы Эссексом (получившим право оспаривать каждый пункт обвинения) как ничем не обоснованные. Далее Эссекс утверждал, что запер лордов в своей библиотеке ради их же безопасности, поскольку многие собравшиеся в его доме вели себя очень агрессивно. А в Сити он направился из опасения, что будет захвачен его противниками, если выполнит приказ лордов явиться на заседание Тайного совета.

Тогда были зачитаны показания сэра Фердинандо Горджеса, рассказавшего о собраниях в Друри-хаусе, на которых обсуждался поход в Сити и последующий захват Тауэра и Уайтхолла. Получалось, что действия Эссекса 8 февраля отнюдь не были спонтанными и вынужденными. Эссекс на это возразил, что все сказанное в Друри-хаусе – лишь разговоры, никакого решения там принято не было, да и вообще, собравшиеся обсуждали только безопасный проход к королеве, которой он хотел изложить свои жалобы и опасения, а также убедить Ее Величество удалить от себя Кобэма, Сесила и Рэли, которые были ответственны за его, Эссекса, немилость у королевы. Но всего этого, подчеркнул граф, он намеревался добиться словами, а не мечом.

Эссекс увел процесс в сторону, обвинив Кобэма в сговоре с шотландским королем по поводу престолонаследия. Услышав такое, Кобэм потребовал от Эссекса объяснений, после чего в зал был приведен Горджес, заявивший, что тема обращения за помощью к шотландскому королю обсуждалась заговорщиками три месяца. Однако суд не стремился развивать эту слишком болезненную для королевы тематику и вернулся к вопросу о том, почему Эссекс считал, что ему угрожает опасность.

Граф поначалу отвечал несколько неопределенно, но потом уступил давлению судей, сказав, что сэр Уолтер Рэли изъявил желание поговорить с Горджесом, они встретились на реке утром в воскресенье 8 февраля, и Рэли убеждал собеседника «уйти от них [от заговорщиков], иначе он станет потерянным человеком и уподобится тому, кто ступил на тонущий корабль». Судьи потребовали от Рэли объяснения и клятвы. Тот согласился. И тут раздался возглас Эссекса: «Вы посмотрите, на какой книге он клянется!» Рэли клялся на малоформатной Библии. Принесли фолио, клятва была повторена, и Рэли пояснил, что в упомянутом разговоре он дал Горджесу дружеский совет вернуться к себе в Плимут, чего желала и королева. Однако сэр Фердинандо отказался покинуть графа, на что Рэли снова повторил: «Если вы [к ним] вернетесь, то вы – потерянный человек». «Нам это было передано иначе», – заметил Эссекс по поводу свидетельства Горджеса[398].

Тогда Кок обратился к тому, о чем Эссекс кричал в Сити: будто Сесил продал английскую корону испанцам. Эссекс ответил, что он слышал это много раз и что ему и Саутгемптону «сообщили, будто секретарь Сесил уверял одного из членов Совета, что после смерти Ее Величества трон должен перейти к инфанте».

В этот момент из-за занавеса вышел… Сесил. Он встал на колени и обратился к судьям с просьбой дать ему возможность «очистить себя от такой клеветы». Из последовавших пререканий Сесила с Эссексом стало ясно, что источником информации был дядя подсудимого сэр Уильям Ноллис. Когда последнего доставили в суд, он рассказал, как было дело. Оказалось, что как-то Сесил рассказал Ноллису о книге, в которой титул инфанты почитался выше прочих, и даже обещал ему эту книгу показать. Только и всего.

Следует отметить, что манера, в которой Кок вел процесс, была крайне неудачной, поскольку генеральный атторней, с одной стороны, позволял себе излишне агрессивный тон по отношению к обвиняемым, а с другой увязал в малозначимых деталях. В итоге, по свидетельству хрониста У. Кэмдена (William Camden; 1551–1623), многие в зале уже перестали понимать, за что именно судят Эссекса и Саутгемптона[399].

Бессистемные вопросы Кока утомили Бэкона, и он был рад, когда, наконец, ему предоставили слово. Он не стал повторять все пункты обвинения, сославшись на то, что его аудитория – это «не провинциальное жюри присяжных, состоящее из невежественных людей», а потому он позволит себе сказать всего несколько слов. Воздав должное образованности пэров, Бэкон отметил, что история не знает такого предателя, который не оправдывал бы свою измену благовидными предлогами, и Эссекс не был исключением. «Граф выступил, движимый стремлением лишить несколько великих людей и советников благоволения Ее Величества, а также страхом, что он оказался в окружении врагов – им же, однако, придуманных, – замысливших его убить в его доме. Поэтому он говорит, что вынужден был бежать в Сити за поддержкой и помощью». Под предлогом этой «мнимой опасности и угрозы нападения граф Эссекс вошел в Сити Лондона и прошел через его недра, распуская слухи, будто его должны убить, а государство продано, в то время как не было ни таких врагов, ни такой опасности»[400].

И, повернувшись к Эссексу, Бэкон добавил: «Милорд, вы должны знать, что, хотя государи дают своим подданным повод для недовольства, хотя они могут лишить их почестей, коими осыпали ранее, хотя они могут низвести их в более низкое состояние, нежели то, в которое возвели, тем не менее подданные не должны настолько забывать о своем долге быть верными своему государю, чтобы позволить себе какое-либо проявление непокорности, а тем более устроить бунт, как это вы, милорд, сделали. Поэтому все, что вы сказали или можете сказать в ответ на это, будет не более чем прикрытием (shadows). А потому, как я полагаю, вам лучше сознаться, а не оправдываться»[401].

Граф тут же, обращаясь к судьям, выкрикнул: «Я призываю мистера Бэкона против мистера Бэкона!» И далее Эссекс рассказал о письмах, которые Фрэнсис составил от его, Эссекса, и Энтони Бэкона имени, в которых защищал графа. «Тогда, – продолжал Эссекс, – мистер Бэкон был общего со мной мнения и указывал на тех, кто был моим врагом и настраивал Ее Величество против меня. Ныне же, он, кажется, переменил свое мнение обо мне, и поэтому я оставляю на усмотрение ваших сиятельств решить, кто из нас говорит правду»[402].

На это Бэкон невозмутимо ответил, что если бы «эти письма были здесь, то всякий смог бы убедиться, что они не содержат ничего, за что было бы стыдно. Вместо того чтобы заняться чем-либо другим, я попусту потратил время, пытаясь угадать, как сделать графа хорошим слугой Ее Величества и государства»[403]. С этими словами Бэкон вернулся на свое место, и суд продолжился. Были зачитаны признания других заговорщиков, которые, впрочем, мало что добавили к тому, о чем уже было известно.

Затем привели Саутгемптона. Он сказал, что на собраниях в Друри-хаусе речь шла о намерении Эссекса поговорить с королевой, и все, что планировалось, предполагало самозащиту, а не предательство.

В какой-то момент разбирательства некоторые пэры подняли вопрос: можно ли считать предательством простое желание передать жалобу лично королеве без умысла применить силу? На что Кок уверенно ответил, что можно, поскольку заговорщикам в этом случае пришлось бы преодолеть сопротивление охраны и других лиц, т. е. применить силу, и они на своих собраниях в Друри-хаусе должны были принять во внимание это обстоятельство, поэтому речь должна идти об «intended violence» с их стороны. Эссекс на это возразил: «По совести, о действии должно судить по намерению». «Нет, – парировал Кок, – наш закон исходит из того, что о намерениях судят по действиям». «Ну что ж, – ответил Эссекс, – руководствуйтесь вашим законом, а мы будем обращаться к совести»[404].

В зале поднялся шум, но тут вмешался Бэкон. «Я никогда еще, – начал он, громко и отчетливо выговаривая каждое слово, – ни в одном деле не наблюдал такой благосклонности по отношению к подсудимому, такого количества отступлений [от сути дела], такой манеры представлять улики по частям (by fractions) и такой нелепой (silly) защиты столь тяжкой (great) и очевидной государственной измены».

«Предположим, – продолжал Бэкон, обращаясь к притихшей аудитории, – что граф Эссекс намеревался… всего лишь явиться в Ее Величеству в качестве просителя. Но должны ли петиции представляться вооруженными просителями? Ведь это по необходимости ограничивает свободу государя. …Собрать тайный совет и, во исполнение его решений, бежать вооруженной толпой – какое этому может быть оправдание? Их предупреждал посланник королевы, лорд-хранитель, но они продолжали упорствовать. Это ли не измена в глазах любого простого человека?»

«Если бы, – возразил Эссекс, – я намеревался выступить против кого-то иного, кроме своих личных врагов, разве я тогда ограничился бы столь малой компанией?»

На это Бэкон, выдержав небольшую паузу, ответил: «Не на ту компанию, милорд, вы рассчитывали, которая за вами увязалась, а на помощь, которую вы надеялись получить от Сити. В День Баррикад герцог де Гиз ворвался на улицы Парижа в камзоле и чулках, сопровождаемый лишь восемью джентльменами, и нашел поддержку в городе, которую вы здесь (слава Господу) не получили. И что за тем последовало? Король (Генрих III. – И. Д.) вынужден был переодеться в платье пилигрима и в таком виде спасаться от ярости толпы. И милорд был преисполнен той же самоуверенностью и такими же притязаниями – слава и привет Сити! Но итогом стало предательство, как это было в достаточной мере доказано»[405]. На эти слова Эссексу нечего было возразить.

Если Кок все ходил вокруг да около и наводил тень на плетень, то Бэкон ясно и бескомпромиссно сформулировал суть дела: как ни трактовать мотивы и действия Эссекса, но получалось, что в любом случае речь шла о захвате королевы, или, как выразится Бэкон немного позднее, «заговор и мятеж имели целью навязать королеве законы»[406].

Судьи единодушно приговорили Эссекса и Саутгемптона к смертной казни. Эссекс извинился за свои прошлые проступки, но не признал себя виновным и, прося милости королевы, добавил: «Я скорее умру, чем буду жить в нищете»[407]. Однако последнее слово оставалось за Елизаветой.

Здесь уместно обратиться к вопросу о том, можно ли считать поведение Бэкона на суде предательским по отношению к Эссексу. Д. Л. Стрэчи, следуя во многом Маколею[408], утверждал, что «широкая простая человечность тут была бы куда уместней, чем как бритва изостренный ум. Бэкон этого не сообразил, он не сообразил, что долгая дружба, неизменная доброта, благородная щедрость и трогательное восхищение графа делали прискорбным и позорным участие в его уничтожении. Сэр Дэверс особенным умом не отличался, но его беззаветная преданность благодетелю останется благоуханной долькой чистоты среди вонючих залежей истории. В случае с Бэконом такого безоглядного героизма ничуть не требовалось, хватило бы простого воздержания. Если бы, не боясь недовольства королевы, он удалился в Кембридж, умерил расточительство… и посвятил всего себя наукам, которые так истинно любил… Но это было не для него. Натура не позволяла, судьба не позволяла. Пост лорда-канцлера маячил впереди»[409].

Так ли это? Начну с того, что, если бы Бэкон отказался участвовать в процессе над Эссексом, то свои труды ему пришлось бы писать не в Кембридже, а в Тауэре (если бы ему это разрешили). Как советник короны он не мог отказаться от участия в процессе по делу о государственной измене. Кроме того, необходимо учесть, что в 1584 году, после провала одного из заговоров против Елизаветы, молодой Бэкон составил небольшой доклад, в котором предлагал способы защиты королевы от «злобных варварских действий». Позднее его не раз привлекали к допросам заговорщиков, покушавшихся на жизнь Ее Величества. И за три года до мятежа Эссекса Бэкон анонимно опубликовал памфлет, написанный в форме письма некоего английского джентльмена своему другу в Падую, в котором высказал свои соображения о том, как избежать опасности покушения на королеву[410]. Но важнее другое. Кому и что хотел сказать Бэкон, дважды выступая в суде?

Разумеется, он обращался и к собравшимся (включая судей и пэров), и к Эссексу, но с разным целеполаганием. Судьям и пэрам он хотел напомнить суть дела и увести их от смакования ненужных деталей, к чему толкали выступления Кока. Эссексу он намеревался объяснить другое. И Бэкон, и Елизавета прекрасно понимали, что граф испытывает дефицит ума, а с некоторых пор, потеряв винную монополию, и денег. Понимали они и то, что поднятый им мятеж, «цели которого, похоже, до конца оставались неясны даже ему самому»[411], свидетельствовал лишь о том, что Эссекс был не в состоянии подчинять свои страсти рассудку (по причине ограниченности последнего), а не о том, что он вынашивал коварные планы государственной измены. Мятеж Эссекса был глупостью, но это не уменьшало его опасность, хотя бы потому, что цели графа (вернуть монополию и место при королеве) могли совершенно не совпадать с целями примкнувшей к нему знати.

Чем в этой ситуации Бэкон мог помочь своему патрону? Что ему было делать, чтобы публицисты типа Маколея были довольны его поведением? Сидеть молча? Не читать материалов дела? Не слушать свидетельских показаний? Нет, помочь Эссексу он мог только одним способом: убедить его в том, что упрямо отстаивать на суде свою правоту совершенно бессмысленно. Единственное, что могло, да и то лишь с некоторой вероятностью, спасти Эссексу жизнь (о спасении чего-то еще и речи не было), – это искреннее и глубокое раскаяние, в расчете на то, что королева, возможно, сохранившая еще остатки былой привязанности к графу, его помилует. Именно эту мысль и хотел донести до Эссекса Бэкон на суде, поскольку возможности привести свои доводы обвиняемому в личной беседе с глазу на глаз у него уже не было. В нелегкой ситуации Бэкон, всегда старавшийся не выводить свою совесть из равновесия, избрал единственно правильную линию поведения.

Отношения между Эссексом и Бэконом были вполне доверительными, но их разделяло (кроме всего прочего) разное понимание природы патронатных отношений. Предлагая свои услуги («bounden service») лорду Бёрли, а затем Эссексу, Бэкон всегда делал важную оговорку: для него служба королю/королеве выше службе кому-либо другому, кроме, разумеется, службы Богу («my service to God, her Majesty and your Lordship draw in a line»[412]). (Выше я неоднократно цитировал его слова, ясно выражающие этот его принцип). Достойный человек, по мнению Бэкона, – это тот, который «дает отчет лишь Богу… королю и государству, коим он служит» и не способен сосредоточиться «исключительно на служении частным лицам», поскольку такая служба ущемляет «широту его ума»[413]. Эссекс же опирался на иную модель патронатных отношений: он служил не государству, но государю, точнее, государыне, от которой ждал милостей и благодеяний. Иными словами, для графа патронат был сферой межличностных отношений. Бэкон считал себя обойденным и досадовал потому, что, сознавая свои способности, полагал, что будет более полезен государству, чем Эджертон или Флеминг. Эссекс не мог понять, почему королева, с которой у него установились «особые» отношения, назначила, к примеру, на должность губернатора Пяти портов Кобэма, которого граф ненавидел, а не Р. Сидни, его, Эссекса, близкого друга.

Позднее, описывая историю мятежа Эссекса и последующие события, Бэкон напомнил тем, кто осуждал его за участие в обвинении своего патрона, что он также немало сделал, чтобы прекратить дела некоторых других участников заговора: «У меня есть много достойных свидетелей, которые могут подтвердить… что благодаря моему усердию и информации, касающейся характера задержанных, дела шестерых из девяти обвиняемых были приостановлены, в противном случае их бы предали суду»[414].

Напомнил он и о своей беседе с королевой, состоявшейся после суда над Эссексом, но до того, как она подписала приговор: «поскольку при том состоянии дел я не осмелился прямо говорить о милорде, то сказал в общих словах о милосердии Ее Величества, о том бесценном бальзаме, который она постоянно изливает из своих государевых рук, что услаждает чувства подданных»[415]. Бэкон также напомнил королеве, что не все, кто совершал опасные преступления, были злодеями.

Из книги О. В. Дмитриевой «Елизавета Тюдор»:

«Двор затаил дыхание в ожидании. Фрейлины подсматривали за старой королевой, которая подолгу сидела в задумчивости в своих покоях, не смыкая глаз до утра, и втайне надеялись, что она помилует „прекрасного Робина“.

…Елизавета ждала. Возможно, ей хотелось, чтобы граф сам просил ее о помиловании, но, раскаявшийся в содеянном, он тем не менее твердо готовился принять смерть без новых унижений. К ногам королевы припадали его друзья, сестра, жена, но сам Эссекс хранил гордое молчание. Елизавета обмакнула перо в чернила и подписала приговор. Но тут же отменила его. Она ждала еще сутки… На исходе очередных суток королева снова поставила свою подпись на смертном приговоре, на этот раз – окончательном»[416].

25 февраля 1601 года Эссекс был казнен в Тауэре. 5 марта на казнь были осуждены пятеро его сообщников: К. Блаунт, Ч. Дэнверс, Д. Дэвис, Д. Мейрик и Г. Кафф. Только графу Саутгемптону смертная казнь была заменена заключением в Тауэре, откуда он вышел после смерти Елизаветы.

Поскольку о мятеже Эссекса и суде над ним в народе ходили разные слухи (граф был любимцем многих), Елизавета решила опубликовать отчеты о процессе. Но поручать это дело Коку она не хотела, а потому велела ему «выдать генеральному солиситору двадцать пять документов, касающихся заговора Эссекса, которые надлежит передать господину Ф. Бэкону»[417]. Фрэнсис получил детальные указания через госсекретаря, как именно ему следует представить это дело. Поручение королевы было исполнено, и вскоре он представил ей сочинение под названием «Объявление о деяниях и изменах, совершенных Робертом покойным графом Эссексом и его приспешниками (Declaration of the Practices and Treasons attempted and committed by Robert late earl of Essex and his Complices)». Королева приказала нескольким своим советникам просмотреть написанное. Те высказали множество замечаний, и Бэкону пришлось фактически написать все заново. Как он потом заметил, «за мной остались только слова и форма стиля»[418]. Но даже когда брошюра была уже в типографии, Елизавета продолжала вносить в текст исправления, в частности ей не понравилось, что Бэкон «не смог забыть о своем былом уважении к милорду Эссексу, называя его так (т. е. милордом Эссексом. – И. Д.) почти в каждом абзаце»[419]. Она потребовала более сдержанной манеры выражения – просто «Эссекс» или «покойный граф Эссекс». Текст был заново отпечатан, а предыдущие сорок экземпляров уничтожены.

Кроме того, в августе 1601 года несколько лордов и джентльменов были удостоены денежными наградами от Ее Величества за пресечение заговора и участие в суде. Свои 1200 фунтов получил и Бэкон[420]. Впрочем, он ожидал большего[421].

«Свободен, вновь ищу союза»[422]

Воспоминания о мятеже еще некоторое время тревожили правительство (нужно было выяснить масштабы заговора) и народ, но постепенно события февраля 1601 года отошли в прошлое. Бэкон продолжал выступать в суде и в парламентских дебатах. Его отношения с Коком становились все более напряженными, о чем, к примеру, свидетельствует полемика между ними, случившаяся в одном судебном заседании:

«Господин Бэкон, – заявил Кок, – если у вас на меня есть зуб, то лучше вытащите его, иначе боль, которую он вам причинит, превысит пользу от всех остальных зубов».

«Господин атторней, – холодно ответил ему Бэкон, – я уважаю вас, я не боюсь вас, но чем меньше вы будете говорить о своем величии, тем больше я буду в него верить»[423].

Этого было достаточно, чтобы Кок немедленно перешел к прямым оскорблениям, никак, впрочем, не поколебавшим невозмутимости Бэкона и давшим последнему повод пожаловаться на поведение коллеги Р. Сесилу.

В другой раз Бэкон вполне резонно заметил Коку: «если бы не ваша близорукость по отношению к вашему будущему, вы бы могли воспользоваться моими услугами»[424]. Но это был совет не для Кока.

В своих парламентских речах Бэкон с особой настойчивостью выступал за реформу законодательства, которое было перегружено давно устаревшими и ненужными нормами. «Чем больше законов мы создаем, – внушал Бэкон коммонерам, – тем больше ловушек, в которые мы потом попадаем»[425]. Многие с ним соглашались – надо модернизировать законодательство, но дело практически не двигалось.

Тем временем ситуация в Ирландии для англичан заметно улучшилась. На Рождество 1601 года Маунтджой (Charles Blount, 8th Baron Mountjoy; 1563–1606), сменивший Эссекса в Ирландии и успешно воевавший там, используя тактику выжженной земли, разбил войска Тирона, усиленные тремя тысячами испанских военных, и фактически взял остров под полный контроль. Бэкон, узнав об этом, начал активно выступать за ненасильственные меры по отношению к ирландцам. Но на то, чтобы окончательно решить ирландский вопрос, у Елизаветы уже не осталось времени.

Весной 1603 года ее физическое и умственное состояние резко ухудшилось. Вечером 23 марта было объявлено, что королева лишилась дара речи. Когда лорд-адмирал Ховард, лорд-хранитель Эджертон и секретарь Р. Сесил посетили ее, попросив в последний раз подтвердить знаком, по-прежнему ли Ее Величество желает, чтобы после ее кончины трон перешел к королю Шотландии, Елизавета подняла руки над головой, как будто надевая корону. После этого силы покинули ее.

Венецианский посол сообщал, что «во дворце удвоена охрана и наемники вооружены. Королевские украшения и серебро перенесли в Тауэр под охрану королевских ювелиров. Многие придворные тоже отдали туда свои драгоценности… Волнения и тревога в каждом доме. Многие из министров ненавидимы народом. В городе очень боятся католиков, т. к. их сорок тысяч, и они открыто противодействуют королю шотландцев… Однако у католиков нет лидера, но есть разногласия»[426].

В этой ситуации некоторые министры приняли сторону Якова и старались заручиться его расположением. По словам Томаса Деккера, «сообщение о ее [Елизаветы] смерти, как разряд молнии, могло убить тысячи, сокрушить сердца миллионов, поскольку под ее крылом воспиталась нация, появившаяся на свет и выросшая при ней, нация, которая… кроме нее никогда не видела никакого другого государя, которая никогда не понимала значения странного заморского слова „change“»[427].

Бэкон, которому в 1603 году шел пятый десяток, всем своим существом был «елизаветинцем», и прощание с королевой было для него, как и для многих, прощанием с эпохой. Да, она не способствовала его карьере. И тем не менее с ее смертью он мог потерять многое. Ведь кто знает, какова будет политика нового государя? Что он одобрит, что осудит? Кого приблизит, а кого удалит от двора? Поэтому, когда стало ясно, что дни Елизаветы сочтены, Бэкон пишет два письма, очень сходные и по форме, и по содержанию, но разным адресатам.

Из письма Ф. Бэкона Майклу Хиксу, личному секретарю Р. Сесила (март 1603 года):

«Я был бы рад, как только представится случай, насладиться вашим обществом и дружеской беседой. И хотя нам, подобно игрокам в карты, приходится их прятать, все-таки я, всегда пользовавшийся вашим посредничеством, чтобы выразить мою истинную привязанность к господину Секретарю [Р. Сесилу], прошу вас найти время, чтобы сообщить ему, что в этом государстве он является тем человеком, которого я люблю более всего»[428].

И на всякий случай, если устроить патронат Р. Сесила не удастся, Бэкон пишет Генри Перси, 9-му графу Нортумберленда (Henry Percy, 9th Earl of Northumberland; 1564–1632):

«Поскольку время сева известно, тогда как время всходов зависит от случая или времени года, также и я могу засвидетельствовать, что в моей душе долгое время хранилось зерно привязанности и рвения к вашей светлости, посеянное уважением к вашим добродетелям и к вашему необычайному благородству и благосклонности к моему недавно умершему брату и ко мне. И семя это все еще прорастает, и ростки его ныне проявляются в этом признании.

…Скажу откровенно вашему сиятельству, – и это будет сущая правда (никакие гражданские бури не в состоянии выбросить ее из моего ума и сердца), – что ваша великая тяга и любовь к занятиям и созерцаниям предметов более высоких и более достойных, нежели обычные (вещь редкая в этом мире, а если говорить о персонах, подобных вашему сиятельству, то почти исключительная), служит для меня великим и главным мотивом выразить вам мою привязанность и восхищение. А потому, дорогой милорд, если я смогу быть полезен вашему сиятельству – моей головой, языком, пером, возможностями или друзьями, – я покорно прошу вас распоряжаться мной». И в конце он заверил графа, что предлагает ему свою службу не из каких-либо своих потребностей, «а просто из предпочтений и полноты моего сердца»[429]. Очень своевременно написано. Циничный и проницательный разум Бэкона точно рассчитывал предпочтения сердца.

24 марта 1603 года в 2 часа ночи королева Англии Елизавета I скончалась. Она правила 44 года 5 месяцев и несколько дней.

«Новой жизни радужный пузырь»[430]

Вступление на престол нового монарха вселило в Бэкона надежду на добрые перемены в его карьере, благодаря которым он сможет наконец-то рассчитаться с долгами и занять высокую должность. Но было одно опасение – как бы король, благоволивший в свое время Эссексу и помиловавший всех выживших участников мятежа, не поставил ему в вину выступление во время суда над графом. В 1604 году, стремясь заручиться расположением Якова I, Бэкон составляет так называемую «Апологию»[431] – документ, призванный реабилитировать его перед королем и друзьями казненного графа. «Все, что мною было сделано, делалось по соображениям долга и служения королеве и государству»[432], – таков был лейтмотив этого сочинения.

Но, чтобы войти в доверие к королю Якову, одной «Апологии» было недостаточно. И тут Бэкону помогли старые связи его, к тому времени покойного, брата Энтони. Среди друзей и информаторов последнего были некий Дэвид Фоулис (Sir David Foulis;?–1642), шотландский политик, прибывший с Яковом I в Англию, и Эдуард Брюс (Edward Bruce, 1st Lord Kinloss; 1548–1611), через которого в конце царствования Елизаветы шла тайная переписка Якова с Р. Сесилом, и который также входил в шпионскую сеть Энтони. Бэкон срочно пишет весьма любезные письма, в которых напоминает о «разнообразных услугах», оказанных им его братом, и выражает надежду, что «искры былого знакомства» еще не угасли. По причине плохого самочувствия Бэкон не смог, подобно многим другим искателям королевских милостей, отправиться на север Англии встречать нового монарха. Поэтому он обратился к Томасу Чалонеру и своему приятелю по Грейс-Инн, дипломату и политическому деятелю Тоби Мэтью (Sir Tobie Matthew (Mathew); 1577–1655) с просьбой передать его (Бэкона) письма Фоулису, Брюсу и некоторым друзьям Энтони при шотландском дворе, а также обращение к новому королю.

Последнее начиналось обычной для такого рода посланий лестью. Бэкон весьма искусно увязал упоминание о своей ревностной службе Елизавете с желанием столь же ревностно служить новому монарху, отметив, что был весьма приближен к своей «любимой покойной августейшей повелительнице, государыне, счастливой во всех отношениях, особенно же вследствие того, что ей наследует такой преемник». И добавил: «Меня немало укрепила в моем намерении не только надежда, что, возможно, до священного слуха Вашего Величества… дошло хотя бы малое знание о доброй памяти, которую оставил после себя мой отец, столь долго занимавший пост первого советника в вашем нынешнем королевстве, но и в особенности знание о беспредельной преданности, которую питал к вам мой любимый брат, служа Вашему Величеству и выказывая при этом безграничное усердие сверх меры своих сил и вопреки обстоятельствам; и если Вашему Величеству будет благоугодно явить вашу ни с чем в мире не сравнимую благосклонность и подарить милость, стократно превосходящую заслуги всего того, что ваш слуга способен совершить… то, я думаю, у Вашего Величества нет другого подданного, который бы так сильно любил этот остров, в чьей душе нет места двоедушию и коварству и чье сердце пламенно жаждет не только принести искупительную жертву, дабы обрести вашу благожелательность, но и готово к огненной жертве всесожжения на службе Вашего Величества: нет у Вашего Величества подданного, чье пламя было бы более чистым и жарким, чем мое»[433]. А кроме того Бэкон составил и предложил королю (через графа Нортумберленда) прокламацию по поводу восшествия Якова на английский престол, чтобы «подготовить чувства людей»[434]. Но, увы, прокламация не была зачитана.

Когда его самочувствие улучшилось, Бэкон встретился с королем. По-видимому, это произошло в начале мая 1603 года в Теобальдсе (Theobalds)[435], семейном доме Сесилов, где Яков I Стюарт принял английский двор и государственное управление. Но то была мимолетная встреча. «Я очень рад, что совершил это путешествие, – писал Бэкон графу Нортумберленду, – хотя и не получил того, за чем ехал, ибо король не соизволил побеседовать лично со мной, как не побеседовал почти ни с кем из англичан. Что до речей, с которыми он обращается к некоторым аристократам, то это скорее проявление милости, чем интерес к делу… После того как Его Величество поздоровался со мной, он обещал мне личную аудиенцию»[436].

23 июля 1603 года состоялась коронация Якова в Уайтхолле. В этот день под проливным дождем Фрэнсис Бэкон в числе трехсот других подданных Его Величества был возведен в рыцарское достоинство. Поскольку в это время в городе свирепствовала чума, Яков с супругой Анной Датской сразу после коронации отбыли в Вудсток, а сэр Фрэнсис – в Горхэмбери.

То, что он стал рыцарем, его не радовало. Еще накануне церемонии, 3 июля, он пишет Р. Сесилу: «этот затрепанный и почти проституированный рыцарский титул я мог бы получить без труда при вашем содействии», напомнив, что «тут, в бардаке Грейс-Инн, у меня под боком аж три новых рыцаря». Он даже вспомнил с ностальгической грустью елизаветинские времена: «при королеве, моей прекрасной госпоже, кворум был мал, и служба ей была своего рода фригольдом[437], но это было более серьезное время»[438].

Так как летом и осенью 1603 года его услуги в качестве советника не требовались (ему, по счастью, не пришлось выступать в суде по делу о государственной измене лорда Кобема и сэра У. Рэли[439]), он мог посвятить себя написанию нескольких задуманных, а отчасти уже начатых трудов: об объединении Англии и Шотландии, о преодолении разногласий, грозящих расколоть церковь, а также трактата «Temporis partus masculus» («Плодотворный отпрыск времени»)[440].

В июле 1603 года Бэкон писал Р. Сесилу: «Я возлагаю теперь все свои надежды исключительно на перо, посредством которого я смогу сохранить память о своих заслугах в последующие времена»[441].

Впрочем, к 1604 году его политическая деятельность заметно оживилась. 19 марта этого года начал работать первый парламент Якова. Предстояло обсудить множество важных вопросов, в частности расходы на содержание королевского двора, а также привилегии и прерогативы монарха. Несколько комитетов палаты общин избрали сэра Фрэнсиса своим представителем, поручив ему выступать от их имени, причем одним из самых важных вопросов этой сессии было объединение Англии и Шотландии, которого настойчиво добивался король. Под скипетром нового монарха оказалось сразу три королевства – Англии, Шотландии и Ирландии. Но то было объединение корон. Яков же хотел большего – объединить страны. Дебаты в парламенте продолжались весь апрель и май. Была устроена совместная конференция представителей двух палат. Но дело не двигалось, несмотря на неудовольствие короля. Раздосадованный Бэкон, поддерживавший идею англо-шотландской унии, жаловался, что парламентарии ведут себя подобно греческому поэту Симониду Кеосскому, которому Гиерон I, тиран Сиракуз, задал вопрос о Боге, и поэт попросил на размышление сначала шесть дней, потом двенадцать, затем двадцать четыре. «Чем дольше мы переходим черед брод, – негодовал Бэкон, – тем больше у нас сомнений»[442]. Наконец, 2 июня 1604 года, парламент, отметив, что проект унии подобно зимнему фрукту «созревает медленно», принял билль о создании комиссии для всестороннего рассмотрения вопроса о предполагаемом союзе двух королевств. Бэкон был убежденным сторонником объединения. Во-первых, это позволило бы положить конец многовековой вражде двух стран, а во-вторых, объединившись с Шотландией и подчинив Ирландию, Англия стала бы одной из сильнейших европейских держав. Но, несмотря на затянувшиеся дебаты, коммонеры так и не смогли договориться. Что же касается лордов, то английская аристократия не хотела делить своих привилегий с «захудалой» шотландской знатью. Идея англо-шотландской унии, которую так горячо отстаивал Бэкон, была реализована лишь столетие спустя, в 1707 году.

В 1603 году Бэкон пишет трактат «Некоторые соображения относительно наилучшего умиротворения и наставления церкви Англии»[443], посвященный сложным отношениям между официальной англиканской церковью и пуританами. Фрэнсис был последовательным противником всякого фанатизма. Он жестко отличал догматические разногласия от разногласий в вопросах ритуала и церковной иерархии. Если в первом случае надлежит, по его мнению, руководствоваться принципом: «кто не с нами, тот против нас», то во втором более уместен принцип: «кто не против нас, тот с нами»[444].

Надо сказать, что отстаивать свои позиции в парламентских дебатах ему было непросто. Во-первых, до августа 1604 года у него не было официального статуса советника короны, он работал в этом качестве по устному желанию Елизаветы, подтвержденному затем Яковом[445]. А во-вторых, Бэкон был противником всяческих конфликтов, тем более с королем (не надо, убеждал он парламентариев, спорить с тем, кто командует тридцатью легионами) и с лордами. Разумеется, здесь можно вспомнить об уроках его отца, сэра Николаса, предпочитавшего во всем «средний путь». Впрочем, путь, которым приходилось идти Фрэнсису, более походил на тропинку через болото.

Обращаясь к весьма болезненному вопросу об отношениях между палатами, Бэкон исходил из того, что необходим диалог, ибо «сильным мира сего надлежит отстаивать свои прерогативы, тогда как нам (коммонерам)… – наши привилегии». Ему возражали – мол, нам говорят, что мы половина тела нации, а лорды – часть, ближайшая к голове. «Ничто не восходит к голове иначе, как через тело», – парировал Бэкон[446].

Однако дело осложнялось тем, что «повестки дня» у коммонеров и у Его Величества были разными. Якова в первую очередь волновал вопрос об унии плюс религиозная ситуация в стране, у коммонеров программа была куда более насыщенной: монополии, поставки провизии королевскому дому[447], налоги, права и привилегии нижней палаты и ее отношения с лордами и т. п. Более того, король занял неприемлемую для большинства населения Англии позицию в религиозном вопросе. Он назвал римскую католическую церковь «материнской», пусть даже и оскверненной «некоторой шаткостью и порчей», добавив, что не будет преследовать лояльных к власти католиков, но не потерпит, чтобы кто-то утверждал превосходство папы над королями.

Вообще отношение к Якову большинства парламентариев и Бэкона заметно различалось. Так, сэр Генри Йилвертон (Sir Henry Yelverton; 1566–1630), выражая настроения коммонеров, заявил: «Распоряжения Государя похожи на удар молнии, а его требование нашей преданности походит на рычание льва. Ему нельзя противоречить»[448].

Ф. Бэкон (после встречи короля с одной из парламентских комиссий) не скрывал восторга: «Его (Якова) посещение нас возродило воспоминание о прошлых временах, когда мы уходили с таким же восхищением. То был голос Бога в человеке, высокая душа Бога, явленная в человеческой речи. Я не говорю, что это голос Бога, а не человека, ибо я не из породы льстецов Ирода: проклятье упало на того, который сказал это, и проклят был тот, кто это стерпел. Но мы могли бы сказать, как некогда сказал Соломон: „Мы рады, – О, Король! – что мы даем тебе отчет, ибо ты понимаешь, что́ тебе говорят“»[449]. Действительно, когда глава государства понимает, что ему говорят, это радует.

7 июля 1604 года в работе парламента был объявлен перерыв, и Бэкон получил возможность вернуться к своим трудам. Он намеревался завершить трактат под названием «Валериус Терминус об истолковании природы с аннотациями Гермеса Стеллы». Но сделать это ему не удалось. Сочинение было опубликовано после его смерти в 1734 году. В этом трактате, развивая свои мысли о познании природы, он предостерегал от двух крайностей: «знание, которое ищет лишь удовольствия, подобно бесплодной куртизанке, которая жаждет наслаждений и никогда не родит детей. А знание, которое ставит своей целью выгоду, карьеру (profession) и славу, подобно золотым яблокам, которые бросали под ноги Аталанте, она отбегала за ними в сторону, наклонялась, чтобы поднять, и в итоге проиграла состязание»[450].

В этом сочинении Бэкон неоднократно возвращается к мысли, что «все знание было растением, посаженным самим Богом, поэтому можно предположить, что рост и цветение этого растения или, по крайней мере, его плодоношение было, в согласии с божественным провидением, и, возможно, не только с общим провидением, но и с особым пророчеством, назначено на эту осень мира», т. е. на ту эпоху, в которую выпало жить сэру Фрэнсису[451]. А если все знание происходит из единого, божественного, источника, то оно должно быть единым. «Отдельные науки, – пишет Бэкон, – зависят от универсального знания (universal knowledge), и они должны быть приумножены и исправлены его высшим светом, и разделы этой универсальной науки также зависят от ее аксиом (the Maxims), и от того света, который одна часть этой науки получает от другой. Поэтому мнение Коперника, согласно которому сама по себе астрономия может быть правильной не потому, что не противоречит видимости, но потому, что не противоречит натуральной философии, является правильным. С другой стороны, если бы некоторых древних философов, достигших совершенства в своих астрономических наблюдениях, призвали в качестве советников, поскольку они давали принципы и первые аксиомы, то они никогда бы не стали разделять свою философию, подобно космографам, описывающим свои глобусы, на философию неба и философию того, что под небом»[452].

Казалось бы, это все весьма отвлеченные рассуждения. Но это не так. В 1603 году Бэкон пишет небольшой трактат «Краткие рассуждения о счастливом союзе королевств Англии и Шотландии»[453], в котором призывает Его Величество действовать осторожно и без спешки. При этом он широко пользуется наряду с политической и правовой, также и натурфилософской аргументацией. Он «исходит из традиционного представления о гармоничности и иерархичности устроенного Богом мира и из изложенной им в „Valerius Terminus“ идеи о тождественности мира природы и мира политики. „Есть великое сходство и полное соответствие между правилами природы и правилами политики“, – пишет он. На первые опирается мировой порядок, на вторые – порядок в государстве. Еще монархи древних персов уяснили эту истину и, строя государственный порядок, повторяли „фундаментальные законы природы“»[454].

Более детально аргументация Бэкона изложена в цитированной статье С. В. Кондратьева и Т. Н. Кондратьевой, которые, обращаясь к вопросу о том, зачем Бэкону потребовалось «прибегать к столь далеким от политической повестки дня аргументам?», дают, на мой взгляд, совершенно правильный ответ. «Еще до появления в Англии Яков имел репутацию короля-философа, ибо был автором нескольких трактатов на политические темы, участвовал в теологических дебатах, писал сочинение по демонологии. Бэкон, предлагая свое произведение, одновременно демонстрировал монарху собственную эрудицию. Философ искал место при дворе и своим трактатом говорил, что король может обрести слугу, искушенного одновременно в области политики и права и в области высокой философии»[455]. Якова I часто называли «британским Соломоном». Он действительно был при всей его ограниченности человеком хорошо образованным и начитанным[456], и, приняв во всех сферах жизни образ монарха-миротворца, отождествлял себя не с воителем Давидом, а с его миролюбивым сыном – законодателем Соломоном.

Разумеется, сказанное не означает, что интерес Бэкона к философским проблемам науки (если выражаться современным языком) носил чисто утилитарный характер. Нет, он действительно был поглощен проектом «великого восстановления наук». Но он умел при случае использовать свой интерес к этой проблематике и свою эрудицию в целях личного преуспеяния при дворе. А что, собственно, ему оставалось делать, учитывая, что он не получил богатого отцовского наследства, да и ситуация в позднетюдоровской и раннестюартовской Англии изменилась (земельные владения и фискальные права корона стремится сохранить за собою, а вознаграждением за службу стали должности и политическое влияние)?

В первые годы царствования Якова Бэкон надеялся заинтересовать короля, мнившего себя мудрецом и писавшего не только трактаты о предопределении и колдовстве, но и о вреде табака, своими политическими и натурфилософскими идеями. «Подобно тому как весна года – лучшее время для очищения и лечения тела природы, – живописует Бэкон, – так и весна королевского правления – наиболее подходящее время для очищения политического тела»[457].

Сделка с Гименеем и первые карьерные радости

Вместе с тем сэра Фрэнсиса волновали не только государственные дела и философские проблемы. Раздумывая о своей жизни в Горхэмбери, где еще очень многое надо было устроить и где его мать уже почти не выходила из своих покоев и не могла заниматься домом и хозяйством, Бэкон постоянно возвращался к мысли о женитьбе. Ему скоро стукнет сорок три года, пора! За столом в Горхэмбери должна сидеть гостеприимная и рачительная хозяйка, которую не стыдно и в Лондоне показать. Кроме того, финансовые дела Бэкона требовали срочного бракосочетания для получения приличного приданого. Еще лет семь назад он понял, что идеальной партией для него была бы леди Элизабет Хаттон (Elizabeth Hatton; 1578–1646). У нее было множество достоинств. Во-первых, она очень нравилась Бэкону. Ни одна женщина не привлекала сэра Фрэнсиса так, как леди Элизабет. Во-вторых, она была умна, красива, богата (ей, в частности, принадлежали Или Хаус (Ely House) в Лондоне и обширные поместья в Нортхептоншире), вполне подходящего возраста (ей еще не было тридцати), однако крутого и вздорного нрава. Конечно, лучше бы взять девушку помоложе, тогда из нее было бы легче вылепить жену по своему вкусу, но, кто знает, может быть, ему удалось бы воспитать и вдову Хаттон, будь он к ней щедр, добр, внимателен и терпелив. В-третьих, она была дочерью Томаса Сесила, т. е. внучкой лорда Бёрли.

Ее муж, сэр Уильям Хаттон (Sir William Newport alias Hatton; 1560–1597), племянник и наследник сэра Кристофера Хаттона (Sir Christopher Hatton; 1540–1591) – елизаветинского лорда-канцлера, перешел в лучший из миров 12 марта 1597 года, и Бэкон решил посвататься к молодой вдове, успевшей к своим двадцати трем годам похоронить двух мужей[458]. Он сделал ей, как он выразился, предложение «in genere oeconomico», т. е. упирая на экономические мотивы, поскольку «in genere politico», т. е. в политическом отношении «ветры дули в неблагоприятном направлении»[459]. Эссекс горячо поддержал идею своего друга. Однако ко всеобщему удивлению леди Хаттон 7 ноября 1598 года вышла замуж за главного соперника Бэкона Эдуарда Кока. После этого вопрос о женитьбе Фрэнсиса на некоторое время отпал.

В июле 1603 года Бэкон сообщает Р. Сесилу, что повстречал «дочь одного олдермена, симпатичную девушку, которая отвечает моему вкусу»[460]. Олдермена звали Бенедикт Барнем (Benedict Barnham; ок. 1559–1598), а его дочь – Алисой. Барнем был сыном лондонского торговца мануфактурой Фрэнсиса Барнема, ставшего в декабре 1568 года шерифом Лондона. После смерти отца (1575) Бенедикт унаследовал третью часть движимого имущества покойного родителя, а также земли в Эссексе, Суррее и Уэльсе. Кроме того, Бенедикт сумел и сам разжиться на торговле, а к концу своей недолгой жизни стал не только шерифом Лондона, но и членом парламента и доверенным консультантом Тайного совета. В 1583 году Бенедикт женился на дочери королевского поставщика Хэмфри Смита (Humphrey Smith) Дороти. Умирая, Бенедикт оставил жене, кроме малолетних дочек, доброе напутствие, прося выйти второй раз замуж за человека мудрого и честного. Прошло семь месяцев после смерти Бенедикта, и его вдова пошла под венец с сэром Джоном Пэкингтоном (Sir John Packington; 1549–1625), некогда фаворитом Елизаветы I, которому принадлежало поместье в Вустершире и который слыл большим проказником и жизнелюбом, за что получил прозвище «Lusty (распутник)».

Согласно завещанию Б. Барнема, его наследство, включавшее поместья в Эссексе, Хэмпшире, Кенте, Миддлсексе и дом в Лондоне, было разделено на три равные части, одна переходила его вдове, другая – дочерям, а остальное шло на благотворительность. Каждая из четырех дочерей Барнема, в том числе и Алиса, получала по завещанию недвижимость на 6000 фунтов и сверх того 300 фунтов в год от аренды земель. Эти суммы должны были перейти к их мужьям после того, как девицы вступят в брак. Таким образом, дочки Барнема стали весьма привлекательными невестами. Правда, когда Бэкон впервые написал об Алисе Р. Сесилу в июле 1603 года, он забыл упомянуть, что этой «handsome maiden» стукнуло всего лишь одиннадцать лет, поэтому со свадьбой пришлось немного подождать.

Переговоры о браке были продолжительны, но при таком возрасте невесты можно было не торопиться. К делу подключили многоопытную графиню Дерби (Alice Spencer, Countess of Derby; 1559–1637), жену сэра Т. Эджертона. «Распутник Пэкингтон» имел особняк на Стрэнде и иногда по-соседски заходил с женой к Эджертонам в Йорк-хаус. Там Пэкингтоны и познакомились (или возобновили знакомство) с Бэконом.

Брак между сэром Фрэнсисом Бэконом и четырнадцатилетней Алисой Барнем был заключен 10 мая 1606 года. Один из современников писал об этом событии: «Вчера сэр Фрэнсис Бэкон обвенчался со своей юной невестой в Марилебонской церкви Девы Марии. Он был с головы до ног в пурпурном, на нем и на его жене были поистине роскошные одеяния из золотой и серебряной парчи. Видно, как глубоко он залез в ее приданое»[461].

В эссе «О браке и безбрачии» Бэкон писал: «Жены – это любовницы и властительницы молодых, подруги зрелых и няньки стариков»[462]. В 1606 году он был уже не молод, но и не стар. Детей у них не было.

После женитьбы на Алисе Бэкон решил устроить также браки ее сестер, разумеется, в каждом случае подходя к делу in genere oeconomico, ибо как он писал в «Опытах», «любви больше подобает место на театральных подмостках, нежели в жизни»[463]. Но эти его усилия привели к конфликту с тещей, которой совершенно не понравился жених, предложенный Бэконом для ее дочери. Да и сам Бэкон ей не нравился. В этой ситуации Фрэнсис написал леди Пэкингтон колкое письмо: «Мадам, вы вправе желать знать обо всем, что касается ваших дочерей, если вами движут любовь и желание мира и согласия. В противном случае вам придется смириться с тем, что вы станете для нас посторонней. Я не могу позволить себе проявить неблагоразумие, допустив, чтобы вы оказались причиной раздора между вашими дочерями и их мужьями, тем более что вы сами испытали на себе подобные неприятности… Но настало время положить конец всем этим глупостям. Вы должны простить мне мою единственную ошибку, состоящую в том, что я пишу вам. Я не намереваюсь более этого делать, пока вы не станете относиться ко мне с должным уважением»[464].

Но как бы то ни было, Бэкон был доволен женитьбой, своей новой, как он выразился, «удвоенной жизнью (my doubled life)»[465]. Это была его крупная финансовая победа.

25 июня 1607 года, перед самым закрытием парламентской сессии, где он выступил с многочасовой речью в пользу англо-шотландской унии, его назначили на должность генерального солиситора, которую он дожидался тринадцать лет и которая давала ему тысячу фунтов в год.

Разумеется, сэру Фрэнсису пришлось немного подсуетиться. В частности, нужно было убедить короля, что этот пост «будет лучше соответствовать» его, Ф. Бэкона, «способностям и дарованиям», которые он сможет употребить на службу Его Величеству[466]. Обращение к Его Величеству содержало внушительный список заслуг Бэкона перед короной и сетования на то, что его старания не ценят.

С Т. Эджертоном, ставшим в июле 1603 года бароном Эллисмером, Фрэнсис мог быть более откровенен: «Время для меня увеличивает свою ценность, ведь в тот день, когда мужчина вступает в брак, он в своих помыслах становится старше на семь лет. И может ли моя неустроенность не причинять мне дискомфорта?» А в конце добавил: «…Если вам будет благоугодно помочь мне изменить мой статус, – что вы обещали, – я буду бесконечно, до конца моих дней, признателен вам; если же ваша светлость не встретит у Его Величества благожелательного отклика, а у милорда Солсбери (т. е. Роберта Сесила. – И. Д.) доброй поддержки, я буду несказанно огорчен»[467]. Кстати, «милорду Солсбери» он тоже написал о своей надежде, что тот, наконец, «finish a good work» и посодействует назначению родственника[468], ибо, как он признавался ранее тому же адресату, место солиситора позволит «улучшить мое состояние, а также предаться моим занятиям и вести беззаботную жизнь, первое требуется для тела, второе – для души»[469].

Все завершилось самым удачным образом: Бэкон стал генеральным солиситором, сделав тем самым первый большой шаг к вершинам власти.

Жизнь его стала много комфортнее. По словам его первого биографа У. Роули, «в молодости Бэкон любил легкие и нежные сорта мяса, домашнюю птицу, дичь; но постепенно вкусы его сделались более основательными, и он стал отдавать предпочтение свинине и говядине, то есть мясу, что поступает с бойни, потому что оно способствует образованию более насыщенных и стойких жизненных соков в нашем теле; в соответствии с этим он и выбирал блюда, хотя на его столе бывали не только свинина и говядина»[470].

Итак, получив нужное количество «насыщенных и стойких жизненных соков» и совершив приятную прогулку, сэр Фрэнсис возвращался к своим трудам и продолжал писать. В 1605 году, за пятнадцать лет до выхода «Нового Органона», он публикует трактат «Успехи и развитие знания божественного и человеческого (The Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human)»[471], сочинение недоработанное, несущее многочисленные следы спешки, но тем не менее дающее представление о замыслах и идеях автора. Трактат этот стал прообразом его обширного труда «О достоинстве и приумножении наук (De Dignitate et Augmentis Scientiarum)», наряду с «Новым органоном» положившего начало реализации величественного бэконианского проекта «Великого восстановления наук (Instauratio Magna Scientiarum)», главная цель которого – «заново обратиться к вещам с лучшими средствами[472] и произвести [полное] восстановление наук и искусств и всего человеческого знания вообще»[473]. О необходимости революции в познании мира писали и говорили многие современники Бэкона. Однако его представления о том, как «восстановить в целости или хотя бы привести к лучшему виду… общение[474] между умом и вещами (commercium istud Mentis et Rerum)»[475], отличались и оригинальностью, и детализированностью.

Хромой, обгоняющий бегуна (Instauratio Magna Scientiarum как проект создания эффективной институализованной науки)

Здесь заживем и в добрый час приступим

К познанию наук и изысканьям.

У. Шекспир [476]

Перед Бэконом стояло несколько вопросов, ответы на которые могли бы, как он надеялся, способствовать увеличению результативности научных исследований, т. е. получению большего объема новой, систематизированной, практически ценной и достоверной информации:

– какой должна быть новая методология научных исследований (новый «органон» наук);

– каким должен быть субъект новой науки;

– что должно выступать в качестве источника и гаранта легитимности знания, получаемого на основе новой методологии? (иными словами, речь шла об источнике авторитета в новой науке);

– как, в каких формах и какими методами надлежит институализировать новую науку;

– каким должны быть социум и государство, в которых эту науку предстоит развивать и институализировать?

Что касается ответа на первый вопрос, то вкратце Бэкон сформулировал его так: «мы в этом нашем Органоне излагаем логику, а не философию. А ведь наша логика учит и наставляет разум к тому, чтобы он не старался с помощью тонких умозаключений, этого как бы ключика, заполучить абстракции вещей (как делает обычная логика [logica vulgaris]), но действительно рассекал бы природу и открывал свойства и действия тел и их определенные в материи законы. Так как, следовательно, эта наука исходит не только из природы ума, но и из природы вещей, то неудивительно, если она везде будет сопровождаться и освещаться наблюдениями природы и опытами по образцу нашего искусства»[477].

Поскольку на дрожжах «Нового Органона» выросла необъятная литература, посвященная эпистемологической стороне бэконианского философского наследия, а также второму вопросу (о субъекте новой науки)[478], я далее остановлюсь на следующих двух тематических блоках:

– основные особенности бэконианского проекта «Instauratio Magna Scientiarum» и исторический контекст его формирования;

– эволюция представлений Бэкона о путях институализации новой науки.

Первому тематическому блоку будет посвящен раздел «„Эффективная наука“ in statu nascendi», второму – «Крутой маршрут институализации науки (первые шаги)».

«Эффективная наука» in statu nascendi

Я всего лишь трубач и не участвую в битве

Ф. Бэкон [479]

Прежде всего следует очертить некоторые – разумеется, далеко не все – особенности бэконианского проекта «Instauratio Magna Scientiarum». Как правило, в литературе подчеркиваются и анализируются следующие тематические блоки этого проекта:

i. Критика Бэконом аристотелевской методологии («органона») исследования природы.

ii. Пропаганда эмпирического метода познания мира.

iii. Учение об идолах.

iv. Новый индуктивный метод изучения природных явлений.

В данной работе я, в той или иной мере, коснусь этой тематики, но вместе с тем мне хотелось бы детальнее рассмотреть некоторые стороны (или, иначе говоря, особенности) проекта «Instauratio», а также некоторые грани вышеперечисленных тематических блоков, которым уделялось значительно меньше внимания, но которые интересны, важны и поучительны как в историко-философском, так и в историко-научном отношениях. Таких сторон (особенностей) бэконианского проекта я выделю пять. И начну с вполне традиционной темы: критика Бэконом взглядов Аристотеля и его последователей на познание природы, которую я буду рассматривать как первую особенность проекта «Instauratio».

«Князь обмана»[480]

Критику аристотелизма можно найти в самых разных сочинениях Бэкона. При этом если в ранних, относящихся к 1600-м годам текстах, не опубликованных при жизни автора[481], Бэкон весьма резко отзывался о взглядах Платона и особенно Аристотеля, то в опубликованных работах критический тон явно смягчен, на чем я еще остановлюсь далее. «Мы вовсе не пытаемся ниспровергнуть ту философию, которая ныне процветает, или какую-либо другую, которая была бы правильнее и совершеннее, – не без доли ехидства заверял Бэкон читателей в предисловии к „Новому Органону“. – И мы не препятствуем тому, чтобы эта общепринятая философия и другие философии этого рода питали диспуты, украшали речи и прилагались для надобностей преподавания в гражданской жизни. Более того, мы открыто объявляем, что та философия, которую мы вводим, будет не очень полезна для таких дел. Она не может быть схвачена мимоходом, не льстит разуму предвзятостями и недоступна пониманию толпы, кроме как в своей полезности и действенности.

Итак, пусть будут – на счастье и благополучие обеих сторон – два истока учений и два их разделения и подобным же образом пусть будут два рода или как бы два сродства созерцающих или философствующих, никоим образом не враждебных и не чуждых друг другу, но связанных взаимной помощью и союзом. Одни из них пусть занимаются наукой[482], другие ее изобретают. Тем, для кого предпочтительнее первое по причине ли поспешания или по причине требований гражданской жизни или потому, что они не могут охватить и воспринять это другое из-за недостаточной силы своего разума (а это неизбежно должно встречаться очень часто), – тем мы желаем достигнуть счастливой удачи в том, чем они занимаются, и продолжать придерживаться избранного направления. Но если кто из смертных желает не только оставаться при том, что уже открыто, и пользоваться этим, но проникнуть глубже и не спором побеждать противника, но работой – природу и, наконец, не предполагать красиво и правдоподобно, но знать твердо и очевидно, – такие пусть, если пожелают, соединятся с нами как истинные сыны науки для того, чтобы, оставив атриумы природы, которые осаждали бесконечные толпы, проложить себе наконец доступ к ее недрам»[483].

Здесь уместно сделать несколько общих замечаний, касающихся сути претензий Бэкона, причем даже не только, а иногда и не столько, к самому Стагириту, сколько к схоластическому перипатетизму вообще.

В историко-научной и историко-философской литературе антиаристотелизм Бэкона подчеркивается постоянно. Бэконианская критика Аристотеля и его последователей фактически опиралась на убежденность в неэффективности методологических идей и установок греческого философа, в частности потому, что рассуждения последнего не были основаны на тщательном и систематическом изучении природных объектов и явлений. Аристотель, этот, по словам английского мыслителя, «Felix doctrinae praedo»[484], извратил науку силлогизмом, подчинив ее требованиям формальной логики, уместной в построении аргументов, но бесплодной в получении полезных результатов[485], т. е. сделав ее неэффективной.

Именно против понимания формальной логики как универсального средства познания и восстал Бэкон. По свидетельству его первого биографа и духовника Уильяма Роули (William Rawley; ок. 1588–1667), Бэкон всегда высоко ценил Аристотеля, но не любил силлогистический метод последнего за его «бесплодность» и пригодность только для «споров и раздоров»[486].

Бэкон прекрасно понимал, что эпоха интеллектуальной революции уже наступила. Это видно, в частности, из текста «Нового Органона»: «…из двадцати пяти столетий, которые обнимают наука и память людей, едва ли можно выбрать и отделить шесть столетий, которые были бы плодотворны для науки или полезны для ее развития. Пустых, заброшенных областей во времени не меньше, чем в пространстве. По справедливости, можно насчитать только три периода наук: один – у греков, другой – у римлян, третий – у нас, т. е. у западных народов Европы, и каждому из них можно уделить не более двух столетий. А промежуточные времена мира были несчастливы в посеве и урожае наук. И нет причины для того, чтобы упоминать арабов или схоластов, потому что в эти промежуточные времена они скорее подавляли науку многочисленными трактатами, чем прибавляли ей вес»[487].

Если схоласты, как выразился Бэкон, «установили некую диктатуру в науках (dictaturam quondam in scientiis invaserunt)»[488], в результате чего «философия и умозрительные науки (scientiae intellectualis)»[489] оказались плодовиты в спорах, но бесплодны в делах («controversiarum… ferax, operum effoeta est[490]»), то в «механических искусствах», где поощрялись и практиковались коллективные усилия, сложилась противоположная ситуация: эти искусства «как бы восприняв какое-то живительное дуновение, с каждым днем возрастают и совершенствуются (quotidie crescent et perficiuntur) и, являясь у первых своих творцов по большей части грубыми и как бы тяжеловесными и бесформенными, в дальнейшем приобретают все новые достоинства и какое-то изящество, так что скорее прекратятся и изменятся стремления и желания людей, чем эти искусства дойдут до предела своего совершенствования»[491]. Однако, несмотря на это обстоятельство, практические искусства также нуждаются в реформировании, поскольку «многие, пустившиеся в плавание по волнам опыта и почти сделавшиеся механиками, все же в самом опыте прибегают к какому-то зыбкому пути исследования и не следуют какому-либо определенному закону. Кроме того, большинство из них поставило перед собой какие-то ничтожные задачи, считая чем-то великим, если им удастся произвести на свет какое-нибудь единственное изобретение – замысел столь же ограниченный, сколь и неразумный»[492]. Традиционная практика механических искусств, т. е. практика ремесленника, основана на удаче, на игре случая, а не на знании причин явлений и законах природы, поэтому, учитывая трудности познания, «приходится оставить всякую надежду на суждения людей, почерпнутые из их собственных сил, и также на случайную удачу (in rebus tam duris, de judicio hominum ex vi propria, aut etiam de felicitate fortuita, desperandum est)»[493].

Таким образом, главная претензия Бэкона к аристотелевской методологии и практике натурфилософского поиска, а также к практическому знанию ремесленников состояла в том, что эти знания и деятельность не позволяли (правда, по разным причинам) получить новую, когнитивно значимую информацию о природе, т. е., говоря в современных наукометрических терминах, числитель в формуле эффективности (эффективность = результаты (в данном случае: новые знания) / ресурсные затраты) оказывался неприемлемо малым. В этом суть претензий Бэкона к аристотелизму, особенно схоластическому. Теперь о нюансах.

Хотя критику Аристотеля в XVI – начале XVII века можно найти в трудах таких известных авторов, как Ф. Парацельс, П. Рамус, Ф. Патрици, Б. Телезио и многих других, большинство интеллектуалов начала Нового времени «обращались к аристотелевским текстам, чтобы понять, по крайней мере, некоторые аспекты реальности»[494]. Более того, в Англии «постгенриховская» эпоха засвидетельствовала «возрождение интереса к традиционной аристотелевской философии», что сформировало «эклектичный бренд аристотелизма, питаемый различными источниками, включая неоплатонические, герметические, стоические или алхимические тексты»[495]. Кроме того, схоластический аристотелизм завоевал в Кембридже к 1573 году, когда туда поступил Бэкон, весьма прочные позиции, а логика стала едва ли не самым главным предметом университетского curriculum.

Если обратиться к перечисленным выше неопубликованным при жизни Бэкона его философским фрагментам, к примеру к «Temporis partus masculus», эмоциональному рассуждению об истинном и ложном знании, где он настаивал на радикальном изменении отношения к самому процессу познания, то нетрудно заметить, что едва ли не главной целью автора было развеять расхожее мнение, будто труды Аристотеля и Платона выражают высшие интеллектуальные достижения человечества. Время Платона и Аристотеля, в глазах Бэкона, – это всего лишь ранняя стадия развития человеческих знаний. И их знания уступают как тем, которыми обладали современники Бэкона, так и тем, которыми располагали предшественники указанных античных мыслителей (так называемые досократики). Но тогда возникает вопрос, как же случилось, что до нас дошли «не самые сильные, но самые худшие» авторы эпохи Античности? Ответ Бэкона: «состояние науки всегда подвержено мнению народному (praesertim cum status scientiae sit semper fere democraticus)», а «время подобно потоку, – легкое и пустое доносит до нас, а твердое и весомое поглощает (an non tempus veluti flumen levia et inflate ad nos devexit, solida et gravia demersit)»[496]. И далее Бэкон приглашает задуматься, почему произведения таких мыслителей, как Гераклит, Демокрит, Пифагор, Анаксагор и Эмпедокл (сэр Фрэнсис очень уважал досократиков, называя их veritatis inquisitores – исследователями истины), мы знаем только в пересказе доксографов («alienis non propriis scriptis noti»)?[497] Потом он повторит это рассуждение в «Новом Органоне», но в смягченном варианте, ссылаясь на исторические катаклизмы (мол, так уж случилось), а не на испорченные мнения толпы: «позднее, когда по причине нашествия варваров на Римскую империю человеческая наука потерпела как бы кораблекрушение, именно тогда (tum demum) философии Аристотеля и Платона были сохранены потоком времени (per fluctus temporum servatae sunt), как доски из более легкого и менее твердого материала»[498]. Но вообще-то, подчеркивает Бэкон в «Temporis partus masculus», «науку следует получать от света природы, а не из тьмы древности (omnino scientia ex naturae lumine petenda, non ex antiquitatis obscuritate repetenda est)»[499]. Разумеется, какие-то правильные догадки и идеи у древних авторов, благодаря их природному таланту и счастливому случаю, найти можно, но полагаться на случай и талант для систематического развития науки нельзя. «Мы все, – убеждал читателя Бэкон, – рано или поздно наталкиваемся на какую-то истину… Свинья может написать своим пятачком букву А в грязи, но на этом основании мы ведь не ждем, что она сочинит трагедию… Мы не можем написать на восковой табличке ничего нового, пока не сотрем старую запись. С нашим умом все обстоит иначе: мы можем стереть старую запись лишь после того, как сделали новую»[500].

В неопубликованном при жизни Бэкона фрагменте «De principiis atque originibus secundum fabulas Cupidinis et Coeli: sive Parmenidis, et Telesii, et praecipue Democriti philosophia, tractata in fabula de Cupidine (О началах и истоках в соответствии с мифами о Купидоне и о небе, или о философии Парменида и Телезио и особенно Демокрита в связи с мифом о Купидоне)» дается весьма резкая характеристика Аристотеля, причем не столько как философа, но скорее как человека: Стагирит «подобно турецким султанам, не чувствовал своего философского царства в безопасности (Ottomannorum more de regno suo philosophiae anxius erat), пока не убил своих братьев, и который, как это явствует из его собственных слов, заботился о том, чтобы потомство ни в чем не сомневалось»[501].

Аналогичный фрагмент можно найти и в «Новом Органоне», но опять-таки – в смягченном варианте: «философия Аристотеля уничтожила полемическими опровержениями (pugnacibus confutationibus contrucidasset) остальные философии, подобно тому как поступают оттоманские султаны со своими братьями (more Ottomanorum erga fratres suos), и обо всем вынесла решение»[502].

Замечу, возвращаясь к неопубликованным текстам Бэкона, что дело даже не в резкости тона по отношению к Аристотелю, которую позволял себе сэр Фрэнсис, скажем, в «Temporis partus masculus» или в «Redargutio philosopharium», а в общем характере бэконианских оценок. В том же «Redargutio» Бэкон более откровенен и даже циничен:

«Сыны мои (сочинение построено в форме монолога учителя, обращенного к ученикам, которых он называет своими сыновьями. – И. Д.)!.. Я не возражаю против того, чтобы вы наслаждались плодами своей (т. е. аристотелевой. – И. Д.) философии. Я не запрещаю ее… Используйте эту философию. Пусть ваши аргументы (disputationes) будут питаться от ее груди, украсьте свой разговор ее драгоценностями, исповедуйте ее публично и тем самым придайте весомость своим словам в глазах народа (graviores apud vulgus hominum). Ведь истинная философия не принесет вам много пользы… Поэтому придерживайтесь своей старой философии. Используйте ее, когда это вам удобно. Применяйте одну (философию. – И. Д.), чтобы иметь дело с природой, а другую, когда общаетесь с народом (atque aliter cum natura, aliter cum populo negotiamini) (заметим, Бэкон использует здесь глагол negotior – торговать. – И. Д.) Каждый человек, наделенный высшим пониманием, в общении с низшими носит маску (personatus sit)»[503].

Но как только Бэкон принимался за текст, который намеревался публиковать, так тон его высказываний о Стагирите заметно менялся. И хотя критические замечания остаются (Аристотель «philosophiam naturalem dialectica sua corrupit, quum mundum ex categoriis effecerit (своей диалектикой испортил натуральную философию, так как построил мир из категорий)»[504] и т. п.), но они уравновешены упоминаниями заслуг античного философа и даже его хвалебными оценками (так в «Новом Органоне» Бэкон хвалит Аристотеля за «тщательное (tam accuratam) исследование о животных»[505], а в «The Advancement» число похвальных слов в адрес Аристотеля заметно больше, чем в «Новом Органоне». Даже известная бэконовская характеристика Аристотеля – «счастливый грабитель науки», которую я упоминал выше, – в «Redargutio» и в «Новом Органоне» оказываются в разных контекстах:

«Redargutio»: Бэкон отмечает, что начиная с Платона и особенно с Аристотеля греческая мысль утратила свое многообразие и уподобилась застолью в Халкидиках[506] – «разнообразие лишь в соусах», мясо же – от одной свиньи. И далее Бэкон пишет:

«Истина и многообразие (греческой мысли) было для нас уничтожено Аристотелем, который сам был греком (Verum et hanc quoque varietatem nobis exstinxit (Graecus et ipse) Aristoteles). И я верю, что в своих деяниях он сравнялся со своим учеником. А ученика (если я правильно помню) прославляли так:

Счастливый грабитель земель – плохой пример всему миру…

А разве наш учитель не счастливый грабитель науки (felix doctrinae praedo)?.. И ни в коем случае тот, кто обратил так много прекрасных умов, так много свободных умов в умственное рабство, не может быть назван благодетелем рода человеческого»[507].

«De Augmentis»: «Впрочем, Аристотель, человек поистине выдающийся, наделенный удивительным умом, легко мог, как я полагаю, заразиться этим честолюбием от своего ученика (crediderim facile hanc ambitionem eum a discipulo suo accepisse), с которым он, быть может, соперничал. Ведь как Александр подчинил себе все народы, так Аристотель покорил все другие учения, основав в науке своего рода монархию. Так что, пожалуй, какие-нибудь недоброжелательные и злоречивые люди могут назвать его тем же именем, что и его ученика:

Счастливый грабитель земель – плохой пример всему миру…

И точно также: „Счастливый грабитель науки“ и т. д.»[508]

Во втором тексте не только смягчены выражения, но и появляется смягчающее обстоятельство: на Аристотеля плохо повлиял его ученик – Александр Македонский.

Разумеется, общая мысль, выражающая отношение Бэкона к Аристотелю, остается: аура авторитета, окружающая Стагирита, – всего лишь иллюзия восприятия, маскирующая изношенную философию в ущерб истинному научному знанию. В истории философии, как она понималась Бэконом, господство Аристотеля проистекает не из превосходства и глубины его идей, а скорее из умелой саморекламы философа в сочетании с капризами истории. «Именно в тот момент, когда человеческий разум, несомый доселе неким благотворным штормовым ветром, обрел, наконец, покой в маленькой истине, этот человек… заключил наше понимание в тесные оковы. Он создал своего рода искусство безумия (artemque quondam insaniæ componere) (крайне важное замечание, к которому я еще вернусь. – И. Д.) и сделал нас рабами слов»[509]. Но заявлять об этом публично, с полной откровенностью, он не решался, тем более в ситуации, когда приходилось заботиться о продвижении по службе и поисках патроната.

Чем обусловлено отмеченное выше изменение тона, в котором Бэкон рассуждает об Аристотеле? Говорить о какой-то эволюции взглядов первого на наследие второго не приходится, тексты писались практически в одно время. Видимо, дело в другом.

Бэкон неплохо усвоил уроки Н. Маккиавелли и понимал, что если его труды не обретут весомость в глазах простых людей (graviores apud vulgus hominum), то его проект «Instauratio Magna Scientiarum» останется памятником новой риторической традиции, не более. Хорошо разбираясь в психологии своих собеседников, выученных на традиционной философии, Бэкон предлагает менять «несоизмеримые» парадигмы («у нас нет согласия в первых принципах», – подчеркивал сэр Фрэнсис[510]) мягко, чтобы это было приемлемо для аудитории. А поскольку дебаты по поводу отдельных натурфилософских утверждений могут длиться сколь угодно долго и без видимых результатов, то надо использовать риторические манипуляции. Зачем раздражать читателей, отнюдь не склонных к резким интеллектуальным переменам, обличительным тоном своих оценок того, к чему они привыкли, если уже само содержание «Нового Органона», от названия и гравюры на титульном листе и до заключительных фраз последнего афоризма («Теперь же должно перейти к поддержке и улучшению индукции… дабы мы… передали, наконец, людям их богатство, после того, как их разум освобожден и как бы стал совершеннолетним»[511]), уже было ново и необычно. Sapienti sat!

Однако здесь следует отметить еще одно обстоятельство, несколько усложняющее общую картину. Да, Бэкон старается действовать по принципу: «Ребята, давайте жить дружно!» И тем не менее и «Новый Органон», и примыкающие к нему по содержанию другие опубликованные работы сэра Фрэнсиса временами выдают властную натуру их автора. Риторика этих сочинений соединила в себе наставительно-менторский тон учителя и оракула с повелительными интонациями не терпящего возражений диктатора globi intellectualis. Так, в «Distributio operis» Бэкон описывает свое учение как «философию, которая выводится и формируется из… правомерного, чистого и строгого исследования (inquisitione legitima et casta et severa)»[512], т. е. выражая ее характерные черты тремя прилагательными, первое из которых (legitima) оттеняет законность, правомерность этой философии, второе (casta) несет в себе морально-религиозные коннотации (нравственно безупречная, чистая, благочестивая), а третье (severa) подчеркивает строгость, последовательность и неизбежность ее утверждений и выводов. И в том же разделе folio 1620 года он пишет о своем проекте: «…мы повсюду рассыпаем предостережения, недоумения и указания, чтобы с религиозным рвением изгнать и подавить все ложные представления (omnia phantasmata), подобно тому как изгоняют бесов (tanquam exorcismo)»[513]. Некоторые исследователи видят в этом и в подобных высказываниях Бэкона, активно использовавшего такие латинские глаголы, как «ejicio», «cohibeo» и т. п., выражение репрессивного стиля автора[514], который, добавлю, прикрывается эпистемологической, культурной, исторической и прочими необходимостями, которым он вынужден следовать ради счастья человечества, подобно тому как политик-диктатор называет себя «пленником воли народа». Возможно, такая оценка несколько преувеличена (Бэкон мог руководствоваться иными императивами, скажем: «не перегнешь – не выпрямишь»), но некоторую реальность она, на мой взгляд, отражает.

И еще одно замечание, о соотнесенности неопубликованных и печатных сочинений Бэкона 1602–1623 годов. В «Cogitata et visa» он рассказывает о своих проблемах в первые годы правления Якова I:

«Между тем время шло. Он (Бэкон пишет о себе в третьем лице. – И. Д.) погрузился, более, чем ему хотелось, в гражданские дела (et ipse rebus civilibus plus quam vellet immistus esset). Но когда он думал о неопределенности жизни (incerta vitae), то, желая оставить после себя хоть что-то важное, решил высказать нечто более простое (aliquid simplicius proponi), что может быть даже и не будет опубликовано, но этого будет достаточно, чтобы не потерять в зародыше столь полезную вещь»[515].

Эти слова написаны в 1607 году, когда сэр Фрэнсис стал генеральным солиситором (plus quam vellet, если верить приведенной цитате). Бэкон жалуется, что ему нечего оставить миру – гражданских дел невпроворот, времени для подготовки проекта, должного осчастливить человечество, крайне мало, а «долгота нашей жизни ненадежна», как спустя примерно сто лет подметит наблюдательный российский император. Но ведь двумя годами ранее он (Бэкон) опубликовал «The Proficience», вещь славную, там есть один мотив, который объясняет многое в его замыслах. И вдруг неожиданное признание, что он согласен написать что-то попроще. Как понимать это «aliquid simplicius proponi»? Это, вообще, о чем? О будущем folio 1620 года с «Новым Органоном»? Или он имел в виду трактат «De Sapientia Veterum», опубликованный в 1609 году? Вряд ли. Все названное никак не «проще» изложенного в том же «Cogitata et visa». Скорее всего, Бэкон имел в виду другое: неопубликованные, а возможно и исходно не предназначавшиеся для публикации, не подцензурные тексты (все эти «Temporis…», «Cogitata…» и пр.), как раз наиболее точно выражают его мысли и замыслы, тогда как все напечатанное («The Proficience», «Novum organum», «Parasceve» и т. д.) – это уже, если и не упрощенные варианты изложения, то во всяком случае определенным образом препарированные, так сказать, recast. Вполне возможно, что реальный Бэкон был куда более радикальным и менее толерантным мыслителем, чем тот, которого мы знаем по его опусам ad publicas.

Идолы безумия

Вторая особенность бэконианского проекта «Instauratio» связана с детально изложенной в «Новом Органоне» проблемой идолов сознания. Однако предметом моего рассмотрения будет не само учение об идолах (о чем написано предостаточно), но его истоки, точнее, один из истоков[516].

Исходной концепцией этого учения (а в известном смысле, и всего замысла «Instauratio Magna») стала концепция «insania universalis». Хотя в своих работах Бэкон постоянно напоминал читателю, что конечная цель его проекта восстановления наук – это улучшение условий жизни человечества, однако к самому человечеству он относился с известной долей скепсиса, разделяя мнение многих его современников и предшественников об интеллектуальной дефицитарности большей части людей. Люди, по Бэкону, неосознанно «променяли разум на безумие, а мир на сказку (rationem cum insania, mundum cum fabula commutabit)»[517].

Неконтролируемый ум, пусть даже насыщенный некими познаниями, обладает неконтролируемой спонтанностью сумасшедшего. И что хуже всего, это безумие остается недиагностированным. «Тонкость природы во много раз превосходит тонкость чувств и разума, так что все эти прекрасные созерцания, размышления, толкования – бессмысленная вещь; только нет того, кто бы это видел»[518]. Так в русском переводе. Однако у Бэкона в латинском оригинале сказано жестче: не «бессмысленная вещь», но «безумная», «res male-sana sint»[519].

Поэтому консенсус в людских мнениях не может служить гарантией истины, поскольку – это консенсус сумасшедших. А когда люди «безумствуют по одному образцу и форме (insanirent ad unum modum et conformiter), они очень хорошо могут прийти к согласию между собой»[520]. Более того, «общее согласие – самое дурное предзнаменование в делах разума (in rebus intellectualibus)»[521]. И также в философии: всеобщее одобрение философского статус-кво служит признаком безумия.

Представление о том, что человечество в основном состоит из безумцев, имеет древние корни. К примеру, Гераклит, которого сэр Фрэнсис весьма почитал, утверждал, что большинство людей живут в своих маленьких обособленных мирах. Бэкон в «De Augmentis» дважды, в первой и в пятой книгах, цитирует изречение античного мудреца: «Люди ищут истину в своих микрокосмах, а не во Вселенной»[522].

По мнению стоиков, глупость – это проявление безумия. «Стоическое изречение, согласно которому все, кроме мудрецов, которых не существует, одинаково безумны (mainesthai, insanire), было хорошо известно в эпоху Античности, оно цитировалось многими греческими и латинскими авторами (философами, поэтами, сатириками и врачами) как основная (staple) доктрина стоиков»[523], наряду, добавлю, со стоическим представлением об «общем безумии (insania publica)», проявляющемся в том, что люди в большинстве своем не в состоянии различить то, что находится в их власти, а что нет, а также не могут правильно истолковать то, что видят и слышат, постоянно путая страсти с восприятием. В качестве примера, одного из многих, можно привести слова Сенеки: «Что требует от него [человека] разум? Ничего трудного: только жить согласно своей природе. Трудно это лишь по причине всеобщего безумия»[524]. При этом – что важно! – Сенека, как затем и Бэкон, трактовали безумие весьма широко, не только как клинический случай душевной болезни, но и как систематическое проявление недомыслия и глупости. «Нет разницы между безумием всеобщим и тем, которое поручают лечить врачам, – кроме одной: тут страдают недугом, а там – ложными мнениями. Тут причина неистовства – в состоянии здоровья; там само оно есть нездоровье души»[525].

И еще один любопытный пример, относящийся к более позднему времени. Около 1590 года в Антверпене была переиздана необычная карта, перепечатанная с некоторыми изменениями из «Географического атласа» Ортелиуса, представлявшая мир в образе шута (ил. 7). Над головой шута надпись: «Nosce te ipsum» («Познай самого себя»), а на шутовском колпаке приведено другое изречение «O caput elleboro dignum» («О голова достойная чемерицы»). Чемерица (Helleborus orientalis) в древности ценилась как средство против душевных болезней и эпилепсии, а также как слабительное и рвотное. Внизу, под картой, занимающей место лица, приведена цитата из Экклезиаста (версия «Вульгаты»): «Stultorum infinitus est numerus» («Число глупцов бесконечно») (Екк. 1: 15). Есть и другие надписи, например: «O quantum est in rebus inane» («О сколько на свете пустого») и «Stultus factus est omnis homo» («Безумствует всякий человек») (Иер. 10: 14). Думаю, что главная идея неизвестного нам создателя этой карты ясна и не требует специального комментария. Роберт Бёртон (Robert Burton, 1577–1640), ссылаясь на эту карту, писал в «Анатомии меланхолии»: «весь мир безумен, охвачен меланхолией, впал в слабоумие… подобен голове глупца… голове душевнобольного, cavea stultorum… рай для недоумков»[526]. В этой связи можно вспомнить слова У. Шекспира о том, что мир – это «повесть, рассказанная дураком, где много и шума, и страстей, но смысла нет»[527].

Ил. 7. «Карта мира, помещенная в голову дурака». По некоторым данным, карта была создана в 1575 году французом Жаном де Гурмоном (Jean de Gourmont).

Философия стоиков получила широкое распространение в английской культуре времен первых Стюартов[528]. Более того, мысль об интеллектуальной дефицитарности человека вообще очень популярна у многих ренессансных авторов[529], например у Т. Кампанеллы[530], Ф. Санчеса[531] и др.

Бэкон, несомненно, находился под влиянием взглядов стоиков и его учение об идолах должно было объяснить причину insania publica. Однако он полагал, что разум (если не всех, то, по крайней мере, многих людей) все же можно излечить с помощью нового инструментария мысли, нового органона.

Он был убежден, что в основе современных ему институтов (как церкви, так и государства) лежит Органон Аристотеля, т. е. «своего рода искусство безумия (artemque quandam insaniae)»[532]. И потому, чтобы изменить ситуацию, необходимо начать с замены старого Органона на новый, для чего, в свою очередь, нужно расчистить умы, отбросив ложные взгляды. Поэтому «разрушительная (destruens) часть» проекта «Instauratio» Бэкона состоит из трех видов опровержений: «опровержение врожденного человеческого ума, предоставленного самому себе, опровержения доказательств и опровержения теорий, или принятых философий и учений (redargutione nimirum Humanae Rationis Nativae et sibi permissae; redargutione Demonstrationum; et redargutione Theoriarum, sive philosophiarum et doctrinarum quae receptaesunt)»[533].

«Новый метод (ratio) должен быть найден, – настаивает Бэкон, – который сможет проникнуть в затуманенные умы (mentibus obductissimis)». Только тогда станет ясно, «как мы должны поступать в этом всеобщем безумии (ita in hac universali insania mos gerendus est)»[534].

Диагносцируя род человеческий как собрание по преимуществу людей безумных или, по крайней мере, умственно ограниченных, Бэкон, разумеется, осознавал сложность своей амбициозной задачи по исправлению мозгов, что видно хотя бы из цитируемого им в «De Augmentis» изречению Гиппократа: «Если тяжелобольной человек не испытывает страданий, то он болен душевно»[535]. (Кстати, бэконианское учение об идолах, кроме всего прочего, предполагает самопознание как необходимое условие познания окружающего мира.)

Для лечения массового безумия проповеди бесполезны. Поэтому «Новый Органон» включает две части: первая раскрывает причины безумия (учение об идолах) и представляет собой, по выражению Г. Риса, «психопатологию интеллекта»[536], вторая предлагает лекарство – новый познавательный метод. А учитывая, что людям вряд ли понравится его диагноз состояния их умов, Бэкон настроен действовать осторожно, смягчая радикализм своих оценок (явно дающий себя знать в его неопубликованных набросках) искусной риторической вязью, чтобы «искоренять ошибки с наименьшими оскорблениями» своих современников[537].

В «Distributio operis» он утверждает, что, «врожденные» идолы «присущи природе самого разума»[538], а в «Новом Органоне» поясняет, что жизненный дух находится в «беспокойном движении (inquietus Motus)» и постоянно ищет удовлетворения[539]. «Жаден разум человеческий, и не может он ни остановиться, ни пребывать в покое, а порывается идти все дальше. Но тщетно! Поэтому он не способен помыслить ни некий предел мира, ни то, что за этим пределом, но всегда, как бы по необходимости, торопится допустить нечто существующее сверх известного»[540], «присочиняет параллели, соответствия и отношения, которых нет»[541]. Эти метания и скачки разума к воображаемым причинам, которые ошибочно кажутся ему более известными и понятными, т. е. игру, как бы мы сегодня сказали, «гиперактивного» воображения, Бэкон полагает корнем всех человеческих ошибок. Мощное воображение берет на себя функцию разума, создавая ложное впечатление, будто оно способно, минуя опыт и метод, проникнуть в тайны природы.

Здесь мысль и слова Бэкона оказываются созвучными высказыванию М. Монтеня: «…Если не занять его [ум] определенным предметом, который держал бы его в узде, он начинает метаться из стороны в сторону, то туда, то сюда, по бескрайним полям воображения… И нет такого безумия, таких бредней, которых не порождал бы наш ум, пребывая в таком возбуждении»[542].

Поскольку чувство, по Бэкону, «передает воображению все виды образов, о которых затем выносит суждение разум, а разум в свою очередь, отобрав и приняв те или иные образы, возвращает их воображению еще до того, как принятое решение будет исполнено», то воображение оказывается «общим орудием (instrumentum commune)» и разума, и воли или своего рода «посланником или посредником» между ними[543]. Но, – предупреждает Бэкон (попутно похвалив Аристотеля за сходную мысль), – «на самом деле воображение не является только лишь (merus et nudus) посредником», оно еще «само приобретает немалое влияние» (так в русском переводе[544], у Бэкона жестче: оно «само или приобретает, или узурпирует немалую власть (authoritatem non exiguam vel accipit vel usurpat)»[545]), и, даже ослабев, воображение «не только глумится над разумом, но и совершает над ним некоторое насилие, отчасти его ослепляя, отчасти возбуждая»[546]. Поэтому «воображение обычно не создает науки (phantasia scientias fere non pari[a]t)»[547]. Правильный метод познания должен ограничить свободу воображения, что станет первым шагом к интеллектуальному оздоровлению человечества.

Расчистка мозгов как рекламная акция

Итак, диагноз – insania – поставлен: человеческий род давно и серьезно болен, и болезнь эта поразила прежде всего ум и душу, а в итоге – и тело. Главный симптом этого умственного заболевания – неспособность человека, ставшего заложником своих страстей и предрассудков, видеть мир таким, каков он есть, привычка смотреть на вещи либо через силлогизмы, либо через суеверия. Если не принять срочных мер по излечению разума, болезнь погубит человеческий род. А для того чтобы не только избежать гибельных последствий, но и существенно улучшить качество человеческой жизни (от бытовой до политической), требуется прежде всего научить людей думать по-новому.

Кроме того, Бэконом назван источник, точнее, виновник заболевания: Аристотель, который «создал своего рода искусство безумия». Теперь надо прописать лекарство и создать условия для лечения. Но предварительно следует убедить больного в том, что он действительно болен (и потому так трудна и убога его жизнь) и в действенности лекарства. Поскольку в качестве последнего Бэкон предлагает новую методологию познания, то следует убедить читателей в необходимости ее принять. Поэтому сэр Фрэнсис самым серьезным образом отнесся к выбору средств убеждения. Риторика должна быть эффективной.

Переходя к третьей особенности проекта Бэкона, связанной с риторической стратегией английского философа, я сначала сделаю несколько замечаний общего характера, после чего, в следующем параграфе, обращусь к использованному им «спецприему» для убеждения читателей.

Суть своей позиции Бэкон выразил следующим образом: «Dignitas scientiae utilitatibus et operibus munitur»[548], т. е. достоинство науки укрепляется [ее] полезностью[549] и временем. Иными словами, признание науки определяется ее практической полезностью, которая и служит мерой ее эффективности, и происходит постепенно, с течением времени.

Кроме того, в перечисленных выше ранних фрагментах 1600-х годов (в которых ясно просматриваются элементы автобиографичности[550]) Бэкон упоминал, что сама идея «восстановления наук» родилась в уединенных кабинетных раздумьях («in summa solitudine»[551]), став, как он выразился, и «зародышем (foetus)»[552] его последующих философских работ, и «машиной (machine)»[553], которая должна была помочь в осуществлении его замыслов.

Как же надлежит строить здание новой науки, равно эффективной и в получении «светоносного» знания, и в его практических приложениях для блага человечества?

Разумеется, Бэкон прекрасно понимал, что реализация задуманной им грандиозной работы – дело не одного поколения: «…если кто-либо поставит мне в вину то, что я стремлюсь показать себя слишком мудрым, я отвечу на это прямо, что скромность и общественное признание хороши для дел гражданских, тогда как в предметах созерцательных (in contemplationibus) важна только истина. Но ежели кто-то потребует от меня конкретных дел, и немедленно, то я искренне, без тени обмана, отвечу, что мне, человеку хотя и не старому, но слабому здоровьем и обремененному гражданскими делами, обратившемуся к тому же к самым неясным философским вопросам без поводыря и светоча, вполне достаточно построить машину, пусть даже я не смогу привести ее в движение»[554].

Процесс «великого восстановления наук» начинается, по Бэкону, с того, что некий эрудированный философ (в данном случае – это сам сэр Фрэнсис) в уединении кельи или studio в силу своей природной одаренности приходит к некой руководящей идее.

Далее, на следующем этапе, эта идея (или программа) артикулируется на нарочито темном фоне резко критикуемых взглядов Платона и Аристотеля, коих Бэкон именует «софистами», ибо их утверждения не основаны на серьезном изучении и наблюдении природных явлений. (Кстати, о Платоне Бэкон высказывался иногда с бо́льшим пренебрежением, нежели об Аристотеле: «cavillator urbanus, tumidus poeta, theologus mente captus (городской насмешник, высокопарный поэт, запутывающий мозги теолог)»[555]. Английский мыслитель подвергает суровой критике все традиционные философские системы и институциональные ограничения, мешающие изучению природы. Он неоднократно заявляет о готовности без сожаления расстаться с философским наследием предшествующих эпох, ибо это первое и необходимое (хотя, как он отлично понимает, недостаточное) условие реализации проекта «восстановления наук». Однако Бэкон ясно сознавал, сколь нелегко будет переубедить своих современников. «Допустим, – писал он в Redargutio philosophiarum, – вы готовы отказаться от всего, что думали и во что верили. Предположим, вы готовы ради того, чтобы убедиться в справедливости моих взглядов, оставить ваши излюбленные доводы и доказательства. И тем не менее я все еще буду в затруднительном положении, ибо не знаю, как мне убедить вас в столь новых и неожиданных вещах. Трудность состоит в том, что обычные правила аргументации здесь неприменимы, поскольку у нас с вами нет согласия относительно принципов (cum de principiis nobis vobiscum non conveniat). У нас нет даже основы для дискуссии, так как я поставил под сомнение ныне используемые формы доказательства… При нынешнем состоянии умов (animorum statu) я не могу передать вам истину, которая была бы воспринята без искажений. Ваша способность понимания должна быть заранее подготовлена, ваш разум должен быть исцелен перед тем, как он сможет действовать. Короче, место должно быть расчищено перед тем, как начать на нем что-то строить (area denique purganda antequam inaedificanda)»[556].

И только после того, как умы «расчищены» и готовы к восприятию новых идей и подходов, начинается следующая стадия легитимации науки: восприятие ее методов, утверждений и ценностей все большим числом представителей интеллектуальной элиты с последующим ее общим (или по крайней мере, широким) признанием; процесс, который Бэкон описывал как «setting the machine on work».

Иными словами, если на первом этапе имеет место зарождение идеи реформы в уме талантливого философа-одиночки, то далее, усилиями его и/или его последователей, организуется кампания по дискредитации традиционных идей и практик с целью «расчистки» умов от интеллектуального хлама традиции, т. е. доведение их до состояния «гладкой доски (tabula abrasa)»[557]. Одновременно такая кампания являлась своеобразной рекламной акцией в пользу новых концепций, результатом которых является усвоение бэконианских идей в социально значимых масштабах, т. е. их социализация. Как проницательно заметил А. И. Герцен, «Бэкон начинает так же, как и Декарт, с отрицания существующей, готовой догматики, но у него это отрицание не логический маневр, а практическая поправка»[558].

Все это замечательно, но как, используя какой прием, убедить читателя прислушаться к советам и мыслям лорда-канцлера Англии? В поисках эффективного средства убеждения Бэкон не выдумал ничего нового, но он толково распорядился придуманным до него.

Интеллектуальная акупунктура Фрэнсиса Бэкона

Итак, с точностью умелого врача Бэкон описал (в первой части «Нового Органона») этиологию и патогенез главного заболевания человечества, а затем (во второй части) – лекарство от недуга. При этом, чтобы усилить действенность (эффективность, как мы бы сказали) своих выводов и рецептов, он отказался от последовательного и систематического («методического», по его терминологии) изложения, обратившись к фрагментированно-афористическому построению текста. Множество афоризмов[559], как множество игл, должны были, вонзаясь в интеллект, заставить его работать. Т. е. Бэкон решил использовать, так сказать, метод интеллектуальной акупунктуры, ибо другим распространенным методом усиления воздействия на умы читателей – методом диалога (как литературной формы) – лорд-канцлер не владел.

Как заметил В. Беньямин, эстетика барокко – это «бесконечное нагромождение фрагментов, без какого-либо твердого представления о цели, и в постоянном ожидании чуда, принимая стереотипные повторы за восхождение» к «новому целому»[560]. В известной мере эти слова можно отнести и к Бэкону, согласно которому ratio должно передаваться через oratio, чтобы в итоге привести к operatio. А потому сэр Фрэнсис придавал форме изложения огромное значение, не забывая совет Горация: «…великую силу и верность / Можно и скромным словам придать расстановкой и связью»[561]. Поэтому его выбор способа организации текста был вполне сознательным и хорошо продуманным, его никак нельзя объяснить недостатком времени для написания своих сочинений (этот фактор имел место, но не он определил «афористический» способ подачи материала).

Уже в одном из предварительных набросков – предисловии к пятой части «Instauratio magna» – Бэкон замечает: «я же решил разбросать (spargere) сами мысли, а не связывать их методом (cogitata autem ipsa spargere, non methodo revincire)»[562], т. е. не прибегать к последовательному, «методическому», изложению, ведь фрагментарность текста отражает, кроме всего прочего, неполноту и отрывочность человеческих знаний о мире.

Следует также принять во внимание, что само понятие «метода» у Бэкона соотносится с двумя типами дискурса, популярными в его время: с одной стороны, с логическим методом схоластов, опиравшихся на «Органон» Аристотеля, с другой – с методом, изложенным в «Dialecticae institutiones» П. Рамуса. Бэкона в равной мере не устраивало ни средневековое наследие «Органона», ни новомодная универсальная рамистская педагогика[563], поскольку и в том и в другом случае предполагалось, что человечество уже получило всю полноту знания и теперь это знание следует лишь красиво «упаковать» и распределить по рубрикам. Цель Бэкона совсем иная: заставить читателей думать самостоятельно, предварительно «перенастроив» их умы. И в этом ему должен был помочь афористический метод изложения. Как он писал в одном из набросков: «передача знаний посредством различных и разрозненных афоризмов делает человеческий ум более свободным для поворотов и бросков, вынуждает его использовать то, что предназначалось для более частных целей»[564].

В опубликованных произведениях, особенно в «De Augmentis», Бэкон весьма детально излагает свой выбор формы изложения (при том что сам этот трактат написан в «обычной» манере, с разделением на «книги» и главы): «…Афоризмы (Apophthegmata) служат отнюдь не только для развлечения или украшения речи… Ведь они, по словам одного знаменитого человека, своего рода „словесные топоры или кинжалы“, которые своим острием разрубают запутанные узлы дел и событий и проникают в их глубину»[565]. Это красиво, но еще не очень ясно.

Читаем далее: «…Знания, как известно, передаются или с помощью афоризмов, или методически (aut per Aphorismos, aut Methodice)… Афоризмы неизбежно должны выражать самое сущность, самое сердцевину научного знания (medullis et interioribus scientiarum), иначе они будут попросту смешными. Ибо здесь отбрасываются всякие украшения и отступления, все разнообразие примеров, дедукция и связь, а также описание практического применения, так что у афоризмов не остается никакого иного материала, кроме богатого запаса наблюдений». Методическое же изложение часто «придает видимость какого-то замечательного искусства тому, что при более глубоком рассмотрении, если освободиться от всего внешнего и обнажить сущность, оказывается совершенно ничтожным пустяком».

И наконец, самое важное для Бэкона преимущество афоризмов перед методическим изложением: «…Афоризмы, давая только какие-то части и отдельные куски науки, приглашают тем самым всех прибавить что-нибудь к этой науке также и от себя; методическое же изложение, представляя науку как нечто цельное и законченное, приводит к тому, что люди успокаиваются, думая, что они достигли вершины знания»[566].

Итак, фрагментированное (афористичное) изложение позволяет привести умы в движение, оказывая на них распределенное когнитивное воздействие. Однако, когда мы читаем «Новый Органон» или другие произведения Бэкона, написанные в афористичной манере, они далеко не всегда воспринимаются как некие собрания разрозненных утверждений или несвязанных мыслей. Если убрать нумерацию, афоризмы «Нового Органона» будут читаться как типичная английская проза раннего Нового времени, в которой каждый новый смысловой фрагмент начинается с красной строки. Но афористическая фрагментированность текста дает возможность Бэкону переложить труд по смысловой «сборке» высказанных им мыслей в единое целое на читателя, который должен собрать предложенный автором «пазл», чем, собственно, и занимаются до сих пор историки науки и философии.

И наконец, афористическая структура «Нового Органона» позволяла Бэкону наилучшим образом раскрыть перед читателем исследовательский горизонт, – символически запечатленный на известной гравюре, украшающей фронтиспис folio 1620 года[567], – а не замкнутую систему накопленных знаний.

Эта широко известная гравюра-navicella вызывает в памяти слова Ф. Ницше из «Веселой науки»: «Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы снесли за собою мосты – больше, мы снесли и саму землю! Ну, кораблик! Берегись! Вокруг тебя океан: правда, он не всегда ревет и порою лежит, словно шелк и золото, грезя о благе. Но наступит время, и ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности. О, бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свободы, – а „суши“-то и нет больше!»[568]

Заинтересовать царственный ум

Сколь бы ни был точен диагноз интеллектуального состояния человечества, сколь бы ни был удачным (что, вообще говоря, не очевидно) выбор средства (лекарства) для борьбы с умственным недугом, одного этого мало. Нужно привести в действие еще один фактор – заинтересовать своим проектом верховную власть, что Бэкон и намеревался сделать. И это четвертая особенность его амбизиозного проекта «Instauratio».

Посвящая свои работы королю, Бэкон фактически выступал не столько как лорд-хранитель, и уж подавно не как лорд-канцлер, но как бы министр науки и образования, хотя такой должности в то время не было, но которую он наметил для себя в цитированном выше его письме лорду Бёрли 1592 года. Разумеется, ко времени завершения «Нового Органона» Бэкон, набравшись жизненного и управленческого опыта, уже не выступал с наивными предложениями занять несуществующую «скромную должность» ответственного за «все знание», но тем не менее продолжал себя чувствовать ответственным за пропаганду и реализацию проекта «восстановления наук».

При этом он всячески подчеркивал роль монарха в осуществлении своего замысла: «если в приносимом мною есть нечто хорошее, то это должно быть приписано бесконечному милосердию и благости божьей и счастливому благоденствию времен Ваших (т. е. Бэкон указывает на два источника легитимности научного предприятия – Бог и король, а не церковь и аристократию, как в более ранних работах. – И. Д.)… Остается просьба, не недостойная Вашего Величества и как ничто другое важная для нашего замысла. Она заключается в том, чтобы, во многом уподобляясь Соломону – силою правосудия, мирным правлением, величием сердца, наконец, превосходным разнообразием составленных Вами книг, Вы прибавили к этому, по примеру того же царя, заботу о составлении и завершении истории естественной и опытной, истинной и строгой (отбросившей филологию), такой, которая была бы пригодна для основания философии… чтобы наконец после стольких веков существования мира философия и науки более не были висящими в воздухе, а опирались на прочные основания разнородного и притом хорошо взвешенного опыта»[569].

Мысль о том, что государственный деятель должен заботиться об образовании в своей стране и участвовать в его реформировании, была не нова. В частности, в первой половине XVI столетия многие должностные лица ратовали за перестройку университетского образования и, в частности, за включение в университетский curriculum больше практических курсов. Новизна подхода Ф. Бэкона состояла в том, что он предлагал более радикальные изменения всей системы образования (его «политехнизацию» и специализацию) и настаивал на существенном расширении роли правительства в проведении университетских реформ, без которых ни о какой эффективной науке говорить не приходится.

Как государственный служащий Бэкон понимал – только власть с ее финансовыми ресурсами и чиновничьим аппаратом в состоянии провести задуманные им реформы, требующие «огромных трудов и средств, нуждающиеся в усилиях множества людей»[570]. Философ же в таком деле может только давать разумные советы. К примеру, еще в 1594 году Бэкон предложил Елизавете I учредить четыре института для развития наук: библиотеку, которая бы содержала все «достойные книги» древних и современных авторов (причем не только европейских); ботанический и зоологический сад, где были бы собраны все виды растений и редких животных и птиц; музей, где были бы представлены все вещи, произведенные «by exquisite art and engine» и хорошо оборудованную лабораторию[571]. Все четыре института должны, по мысли Бэкона, служить как развитию наук, так и социально-политическим целям. На королеву эти планы не произвели никакого впечатления. Когда же в 1603 году Елизавету на английском троне сменил Яков I, Бэкон возвращается к своему проекту. На этот раз он пошел по иному пути: как уже было сказано, в 1605 году он издает «The Proficience», где прямо пишет о своем замысле: «я надеюсь, что мне удастся, представив на Ваше рассмотрение множество разнообразных предметов, заинтересовать Ваш царственный ум и побудить Вас по великодушию Вашему и мудрости уделить все лучшее из собственных сокровищ Вашей души на развитие и расширение пределов искусств и наук»[572].

Следует также отметить, что Бэкон активно использует патрилинейную схему передачи знания: первоисточником последнего является Бог[573], обладающий всей полнотой знания, присущего Ему изначально, знания, которое Господь передает в мир через ангелов, Моисея, апостолов и т. д. людям[574], причем в первую очередь – мудрым монархам, от которых божественная мудрость в качестве ослабленной эманации переходит к отдельным индивидам, разумеется, принадлежащим к социальной элите.

Бэкон особо выделяет персону короля Якова I, подчеркивая уникальность личностных качеств этого правителя для воплощения в жизнь проекта «великого восстановления наук» («ведь кажется, что короли совершают нечто великое, даже если они из вторых рук знакомятся с кратким изложением научных достижений, или сами какое-то время весьма поверхностно занимаются наукой, или, наконец, любят и выдвигают образованных людей. Но чтобы король, родившийся королем, черпал знания из подлинных источников науки, мало того, сам был источником ее – это почти что настоящее чудо»[575]).

Итак, по глубокому убеждению Бэкона, инициатива проведения реформ должна исходить сверху, т. е. от Государя (разумеется, после того как тот воспримет и оценит идеи философа), поскольку «восстановление» и развитие наук в королевстве – это «opera basilica»[576], государево дело. Теперь некоторые исторические детали.

В октябре 1620 года в Лондоне вышло в свет, напечатанное in folio, сочинение Ф. Бэкона «Instauratio Magna Scientiarum». То была часть широко задуманного шеститомного трактата. Публикация открывалась кратким exordium, начинавшимся вместо заглавия словами «Franciscus de Verulamio sic cogitavit…» («Франциск Веруламский так мыслил…»), в котором формулировалась главная цель всего сочинения: «каким-либо образом восстановить в целости или хотя бы привести к лучшему виду… общение между умом и вещами (si quo modo commercium… Mentis et Rerum… restitui posset in integrum, aut saltem in melius deduci)»[577].

Далее следовало посвящение королю Якову I Стюарту. Оно было написано уже не от третьего лица единственного числа как exordium, и не от первого лица множественного числа, как остальная часть сочинения («Нам кажется… (Videntur nobis…)» и т. п.), но от первого лица, т. е. от лица самого Бэкона. Посвящение являет собой блестящий образец не только тонкой и хорошо продуманной лести, но и умелой саморепрезентации, обращенной как к избранному кругу современников, так и к куда более широкому (как надеялся сэр Фрэнсис) кругу потомков. Бэкон позиционировал себя, с одной стороны, бескорыстным радетелем о благе всего человечества, а с другой – аристократом и высокопоставленным un homme politique, ценимым мудрым и благодетельным монархом. Бэкон отмечает как принципиальную новизну своего сочинения («sunt certe prorsus nova (оно действительно совершенно ново)»[578]), так и то, что он писал не просто обо всем пришедшем ему в голову, но выражал дух времени («Ipse certe… soleo aestimare hoc opus magis pro partu temporis quam ingenii (я сам… оцениваю это большое сочинение скорее, как порождение времени, нежели ума)»[579]. Однако то был, так сказать, вербальный аверс бэконианской медали, который удачно дополнял ее визуальный реверс: выбор типографии (ее владелец имел королевский патент, что, наряду с высоким положением автора, придавало тексту дополнительную значимость в глазах придворных и иных потенциальных читателей), выбор формата (in folio) и шрифтов, посвящение королю и, наконец, упомянутая выше замечательная гравюра-navicella на титульном листе (о ней см. подр.: Приложение I). Бэкон продумал все детали издания и лично контролировал весь процесс публикации. Замечу, что подобных роскошных прижизненных folio между 1616 и 1620 годами в королевских Printing Houses было издано всего девять, включая и сочинения самого монарха. Разумеется, истина – «дочь времени, а не авторитета»[580], однако ее утверждение в сильной степени зависит от авторитетности носителя. И Бэкон сделал все, чтобы издание «Instauratio», цель которого – убедить читателя подчиниться авторитету Природы, всячески подчеркивало авторитетность автора.

Как уже было сказано, замысел «Instauratio» возник у него давно, еще в елизаветинские времена. После восшествия на английский престол Якова I в 1603 году загруженность Бэкона государственными делами заметно возросла, и потому он не имел возможности продолжать работу над текстом. Но и оставлять начатый труд он также не желал, полагая, что даже частичная публикация трактата окажется полезной, в том числе и для его дальнейшей карьеры. Поэтому он решил опубликовать хотя бы то, что уже было написано, торопясь познакомить нового монарха со своими идеями о значимости наук для государства, пока королевское внимание не отвлекли другие заботы.

Как человек практического и даже циничного ума, Бэкон прекрасно осознавал трудности придворного, решившегося давать советы монарху. Да, в яковитской Англии сэр Фрэнсис действительно стал весьма быстро продвигаться по службе, но его философские, равно как и юридические произведения к этому отношения не имели, ни «Новый Органон», ни разработанные им «Правила для Звездной палаты (The Rules for the Star Chamber)».

Нельзя сказать, что идеи, сформулированные им в «The Proficience» (1605) и в «Новом Органоне», получили признание современников. Еще в 1609 году в письме И. Касабону Бэкон жаловался: «кажется, мне легче беседовать с древними, чем с теми, с кем я живу»[581]. Поначалу лишь немногие из его современников сумели понять и оценить его идеи. К их числу можно отнести сэра Тоби Мэтью, сэра Генри Уоттона (Sir Henry Wotton; 1568–1639), литератора и дипломата, в какой-то мере – известного английского врача Уильяма Гарвея (William Harvey; 1578–1657) и некоторых других. Но и их смущал призыв Бэкона начать строить здание науки заново и на новых основаниях. У. Гарвей, вспоминая, как сэр Фрэнсис глядел на его анатомический стол «холодными карими глазами змеи», насмешливо добавил, что он (Бэкон) «writes philosophy like a Lord Chancellor»[582].

Один из собеседников Д. Чемберлена (John Chamberlain; 1553–1628), государственного деятеля и «собирателя новостей (news gatherer and letter writer)», которыми он делился в своих письмах, ставших ценным источником сведений о жизни Англии в 1597–1626 годах, высказался с афористической определенностью: «дурак такое писать не может, а умный не должен»[583].

И все-таки Бэкон надеялся, что будет понят хотя бы одним читателем – Яковом I, и король, заинтересовавшись его проектом, предпримет какие-то шаги для его реализации. И нельзя сказать, что надежды сэра Фрэнсиса были безосновательны. Кто же, как не король-интеллектуал, сможет оценить актуальность идеи Instauratio Magna Scientiarum. В посвящении книги Якову I Бэкон обращается к Его Величеству не только, и даже не столько как придворный, но как философ, прося короля, «уподобясь Соломону» «прибавить заботу о составлении и совершенствовании (congeri et perfici) истории естественной и экспериментальной»[584], попросту говоря, профинансировать предложенный лордом-канцлером проект. При этом сэр Фрэнсис умело связал два события, свершившихся, – разумеется, по воле Провидения, – почти одновременно: начало своей работы над «Instauratio» и восшествие на английский престол первого Стюарта. Новая династия, новые придворные, новый Органон наук…

12 октября 1620 года роскошно изданный (подарочный) экземпляр «Instauratio» был послан Бэконом королю. В сопроводительном письме сэр Фрэнсис так охарактеризовал свой труд: «эта работа, как ее ни трактовать, – не более чем новая логика, которая учит, как делать открытия и выносить суждения, используя индукцию (ибо обычный силлогизм не пригоден для наук о природе), и тем самым делает философию и науку более близкими к истине и более действенными… Мой труд – не более чем новый ком глины (a new body of clay), в которую Ваше Величество может вдохнуть жизнь своим благосклонным отношением и своей поддержкой… Я убежден, мое сочинение со временем найдет путь к умам людей, но ваше благорасположение поможет пройти этот путь быстрее»[585]. Король ответил Бэкону любезным письмом, выразив, с одной стороны, удовлетворение от того, что во многих вопросах мнение Бэкона «полностью согласуется» с его, королевским мнением, а с другой, изъявил желание в дальнейшем, пользуясь «the liberty of a true friend», лично поучаствовать в доработке предложенного его лордом-канцлером «new instrument»[586]. Это естественно, ведь никакая власть, никакой начальник не может просто так взять и принять труд подданного/подчиненного, не присовокупив к нему своих бесценных наставлений и исправлений. Впрочем, позднее Его Величество признался, что этот труд Бэкона «все равно, что мир Божий, который выше всякого понимания»[587]. Но тогда, в октябре 1620 года, благоприятный в целом ответ Якова вселил в Бэкона надежду, что король отзовется на его обращения и, подобно Соломону, станет содействовать «сбору и окончанию Натуральной и Экспериментальной Истории… на которой может быть построена вся философия (which is basis totius negotii)»[588].

После посвящения королю в folio 1620 года следуют: «Предисловие (Praefatio)», в котором излагаются главные темы бэконианского проекта, общий план «Instauratio» («Distributio operis»), а также вводные пояснения к последующей части, опущенные (как и многое другое) в советском двухтомнике «Сочинений» Ф. Бэкона (c весьма странным распределением трудов английского философа по томам), и извещающие читателя о том, что «первая часть „Восстановления“, которая содержит разделение наук, отсутствует (Deest Pars Prima Instaurationis, que complectitur Partitiones Scientiarum)», но соответствующие сведения можно будет почерпнуть из второй книги «The Proficience». Видимо, речь шла о сочинении, изданном осенью 1623 года под названием «De Dignitate et Augmentis Scientiarum», которое является расширением и переработкой «The Proficience» 1605 года и которое, по замыслу Бэкона, представляет первую часть «Instauratio», содержащую, кроме всего прочего, классификацию человеческого знания и оценку его состояния. «Затем, – продолжает Бэкон, – следует вторая часть „Восстановления“», в которой излагается само «искусство толкования природы и наилучший способ упражнения ума», однако излагаются они не в форме обычного систематического трактата («in Corpore tractatus»), но лишь в виде краткого изложения («per summas»), представленного в форме афоризмов[589]. И после этих предуведомлений следует текст неоконченного сочинения «Новый Органон» (полное название: «Pars secunda operis, quae dicitur Novum Organum, sive indicia vera de interpretatione nature (Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы)»)[590], а также «Parasceve ad Historiam Naturalem et Experimentalem, sive Descriptio Historiae Naturalis et Experimentalis»[591](«Приготовление к естественной и экспериментальной истории»)», сжатый набросок третьей части «Instauratio»[592], с «Catalogus Historiarum Naturalium (Каталог натуральных историй)».

Таким образом, в начале сочинения читателя предупреждают, что из шести обещанных частей первая отсутствует, тогда как вторая будет дана лишь «per summas», а посмотрев в конец трактата, он узнает, что остальные четыре части с разнообразными натуральными историями еще и вовсе не написаны по причине занятости автора другими делами («однако из-за того, что теперь мы вынуждены распылять свои силы на другие дела (prout nunc negotiis distringimur), – объясняет лорд-канцлер Англии, – мы в состоянии лишь присовокупить каталог отдельных историй, приведя только их заглавия. Но конечно же, как только мы сможем найти свободное время, чтобы посвятить себя (vacare possimus) этим важнейшим делам…», так все будет сделано наилучшим образом[593]). Нельзя сказать, что все это возбуждало в читателе желание сколь-либо детально ознакомиться с соображениями столь занятого человека, касающимися предметов, далеких от его служебных обязанностей. А А. Л. Субботин, редактор «Сочинений» Ф. Бэкона, видимо, так расстроился, что и «Каталог» не стал включать в издаваемый им двухтомник.

Над произведениями, вошедшими в folio 1620 года, Бэкон работал свыше десяти лет. Многие развитые в них идеи в своей эмбриональной форме встречаются в ранних, 1600-х годов, неопубликованных при жизни автора набросках, о которых я уже упоминал выше, и в двух опубликованных сочинениях, посвященных новым путям познания природы: «The Proficience» (1605) и «De Sapientia Veterum» (1609)[594], первое из которых было посвящено королю, второе напечатано в королевской типографии.

Машина науки

И последняя, пятая особенность проекта Бэкона, которую мне хотелось бы отметить. Представим, что лорду-канцлеру удалось заинтересовать короля своими идеями и планами. Более того, представим, что образовался круг людей, воспринявших программу «Instauratio» (т. е. представим, что Royal Society of London или его прототип возник еще при жизни Бэкона). И чем бы – если жестко следовать замыслу сэра Фрэнсиса – эти люди нового мышления занимались? Начали бы, говоря казенным языком, реализовывать свой творческий потенциал в благородном деле построения новой науки? Не уверен, потому как проект Бэкона предполагал нечто иное. И это иное выражено в двух важных концепциях его автора.

1. Первая из них – концепция «exaequatio ingeniorum (уравнивания умов)». Бэкон настаивал на соотнесенности (по терминологии Б. Фаррингтона, «the virtual identity»[595]) процессов получения и использования знания[596], к которому надлежит стремиться «ради блага и пользы для жизни (ad meritum et usus vitae)»[597], а не ради чего-то иного. При этом, по мысли сэра Фрэнсиса, не только применение знаний, но и их получение должно осуществляться так, чтобы результаты познавательных усилий не зависели от «неповторимого гения Платона или Аристотеля», но были бы достижимы каждому («to every man’s industry»), чтобы «каждый мог внести свой вклад в истолкование природы»[598]. Иными словами, методологический идеал Бэкона предусматривал такой «путь открытия наук», который «немногое оставляет остроте и силе дарований, но почти уравнивает их»[599].

Позднее ту же идею будет отстаивать Р. Декарт в своем учении о методе: «Под методом я разумею достоверные и легкие правила, строго соблюдая которые человек никогда не примет ничего ложного за истинное и, не затрачивая напрасно никакого усилия ума, но постоянно шаг за шагом приумножая знания, придет к истинному познанию всего того, что он будет способен познать»[600]. Талант, острота мысли, наблюдательность – это, по Бэкону и Декарту, все побочные, превходящие обстоятельства, они не должны быть определяющими, ибо новое знание может получить любой человек, усвоивший рационалистический метод, благодаря которому он обретает «способ нахождения собственными силами, силами посредственного ума, всех тех истин, кои в состоянии открыть лишь самые тонкие умы»[601]. И все! Производство знаний можно ставить на поток, успех обеспечен заранее, механически. Оно часто и было поставлено на поток.

Так, например, Р. Гук, куратор (т. е. штатный сотрудник) созданного в 1662 году Лондонского Королевского общества, в соответствии с контрактом (!), составленным для него первыми администраторами от науки, весьма своеобразно понимавшими специфику и природу научной деятельности, был обязан на еженедельных заседаниях Общества демонстрировать опыты, доказывающие два или три новых закона природы. Законы не обязательно было открывать самому, требовалось лишь доказать, что они действительно имеют место. И 40 лет Гук честно выполнял условия этого контракта, так что к концу жизни он смог насчитать свыше 500 законов, открытых лично им, хотя жалованье ему иной раз приходилось получать нераспроданным тиражом какого-нибудь трактата о рыбах[602].

Таким образом, проект Бэкона был нацелен на создание логической (индуктивной) «машины», производящей научные открытия и существующей, так сказать, в распределенном виде, в реформированных мозгах последователей Бэкона, т. е. последние – не более чем вместилища терминалов этой машины и квалифицированные операторы при ней.

Однако ни схоластам, ни «новым натурфилософам» все же так и не удалось наладить массовое производство законов природы с помощью некой логической машины. И тем не менее подобные идеи до сих пор у околонаучных администраторов кружат в тех частях тела, которые то ли эволюцией, то ли Божественным усмотрением были предназначены для реализации мыслительной деятельности. Но quod licet Jovi, non licet bovi…

В поисках основы своего метода Декарт обращался к математике, ибо она позволяет постигать связи и отношения вещей «не будучи зависимой ни от какого частного предмета»[603]. Соответственно, и Природе Декарт оставляет только те характеристики, которые допускают математическое исследование, и прежде всего протяженность. Геометризация мира в картезианстве зашла весьма далеко, захватив не только алгебру и физику. Паскаль опасался, что его самого «того и гляди примут за какую-нибудь теорему». За этой шуткой сквозило отнюдь не беспочвенное опасение, что «мыслящий тростник» может быть заменен эффективной «мыслящей машиной». И здесь дело не в достижимости или недостижимости цели, а в издержках на пути к ней.

2. Вторая концепция, которую отстаивал Бэкон и которая ограничивала первую, – концепция разделения научного труда. Идея «exaequatio ingeniorum (уравнивания умов)» с помощью универсальной машины познания вовсе не означала отрицания разделения труда в процессе научного поиска. Манифест «великого восстановления наук» ради блага человечества, когда обещали каждую кухарку выучить с помощью бэконианской эффективной методологии выпекать научные открытия как пирожки, к человечеству же и был обращен, тогда как приватные планы сэра Фрэнсиса оказались куда изысканней и тоньше задуманными. Они предполагали, в частности, ограничение экспертных суждений ремесленников и механиков только областью их ремесла (искусства), тогда как трансформировать их знания в, как выражался Бэкон, experientia literata, с последующей публикацией результатов, должны были совсем другие люди. Или, как изящно выразился английский философ, «наша мысль заключается прежде всего в том, чтобы ручейки (rivuli) всех технических экспериментов вливались со всех сторон в море (pelagus) философии»[604]. Однако обитатели этого философского pelagi не чета тем, кто кишит в rivulis. Тем самым уровни собирания фактологических частностей и их когнитивной обработки («истолкования», т. е. «opus interpretis»[605]) оказывались разделенными и весьма жестко. Как заметила Р. М. Саржент, для созданий новой философии и науки «способности ремесленников следовало усилить привлечением работников, склонных к умозрению и рациональному мышлению, которые смогли бы из информации, содержавшейся в натуральных историях, извлечь аксиомы и построить теории»[606]. В итоге бэконианская трактовка науки как коллективного предприятия хотя и была, разумеется, более демократичной по сравнению со схоластической, однако желание основать весь проект на сугубо формальных рациональных основаниях привело английского мыслителя к идее создания иерархической организации, в рамках которой усилия и труды простых собирателей фактов координировались и направлялись более образованными и интеллектуально развитыми наставниками.

Здесь уместно также отметить, что принцип коллективности в научных исследованиях Бэкон понимал трояко: как кооперацию исследователей, работающих над одними и теми же или близкими проблемами (независимо от того, живут они в одной и той же стране или городе или в разных), как кооперацию между теми, кто занимается «свободными» искусствами, и теми, кто посвятил себя искусствам практическим, и как, так сказать, символическую кооперацию между исследователями, жившими в разные эпохи, ибо «совершенствования науки нужно ждать не от способностей или проворства какого-нибудь одного человека, а от последовательной деятельности многих поколений, сменяющих друг друга»[607].

Научное исследование природы, по мысли Бэкона, должно начинаться с собирания фактов, т. е. с составления естественной истории. Естественную историю Бэкон делит, в зависимости от ее объекта, на три вида: историю обычных явлений, историю исключительных явлений природы и «историю искусств», когда природа «уступает труду и искусству человека, подчиняется его воле и как бы рождается вновь»[608]. Рассмотрев современное состояние исследований в этой области, Бэкон приходит к неутешительному выводу: «вся естественная история, которой мы располагаем в настоящее время, как по состоянию исследовательской работы, так и по тому материалу, который в ней имеется, ни в коей мере не соответствует той цели, которую мы перед ней поставили, – служить основой для развития философии»[609]. Составление новой естественной истории, которую Бэкон называет индуктивной[610], требует «большого и тщательного труда»[611], причем труда коллективного, включающего усилия множества людей. Это обстоятельство, по убеждению Бэкона, является веским доводом в пользу создания новой околонаучной бюрократии, которую он намеревался возглавить[612].

Наконец, необходимо подчеркнуть, что Бэкон, как было справедливо отмечено Д. Л. Сапрыкиным, не просто защищал идеал корпоративных научных исследований «от всякого рода индивидуализма, сектантства и оккультного эзотеризма», но, что важнее, он требовал «правильной кооперации, методической организации совместных усилий, направленных на истину, а не на „призраки“, порожденные поврежденным, падшим сознанием»[613].

Однако Бэкон отнюдь не считал, что механическое объединение исследовательских усилий множества людей, даже богато одаренных, окажется эффективным методом формирования новой науки. «Материал для мысли – писал он в «Parasceve», – столь обширен, что его приходится собирать отовсюду, подобно тому как купцы со всего мира привозят свои товары. К этому присоединяется еще одно соображение: едва ли достойно нашего начинания нам одним тратить время в деле, открывающем простор для деятельности чуть ли не всего человечества… Между тем именно здесь следует еще раз повторить то, что мы говорили неоднократно: если бы даже соединились воедино все умы всех эпох, прошлых и будущих, если бы весь род человеческий посвятил себя философии, если бы весь мир состоял из одних университетов, колледжей и школ ученых, все равно без той естественной и экспериментальной истории, которую мы предлагаем создать, в философии и науке не могло и не может быть никакого прогресса, достойного рода человеческого»[614].

Только овладев новой методологией, т. е. создав «индуктивную естественную историю» и соединив ее с «вспомогательными и светоносными опытами», исследователи природы смогут заложить «прочные основы истинной и действенной философии»[615], тогда как в противном случае будет иметь место дурная кооперация, «бесполезное единодушие», когда люди станут «сумасбродствовать по известному правилу»[616].

Крутой маршрут институализации науки (первые шаги)

Легитимация нового дискурса

Теперь обратимся ко второму тематическому блоку – к эволюции представлений Бэкона о путях легитимации и институализации новой науки.

Как вообще происходит легитимация нового дискурса? Согласно Ю. Хабермасу[617], сначала в обществе появляется чувство необходимости перемен, которое артикулируется отдельными деятелями субъективно, в зависимости от их желаний и целей, но в рациональных терминах. Если такой деятель (или деятели) – «symbolic producer» (П. Бурдье) – получает поддержку своих взглядов и программ со стороны хотя бы части элиты, которая готова признать, что предлагаемая программа реформ является объективно обусловленным ответом на требования времени, то возможен процесс легитимации нововведений.

П. Бурдье, по мнению которого символические практики могут со временем изменить даже весьма консервативный политический дискурс, полагал, что процесс легитимации новой философии на заре Нового времени сводился к постепенному публичному принятию некоторых практик и идей, считавшихся безопасными, т. е. не способными привести в случае их распространения к дестабилизации социального порядка[618]. Развитая Бурдье концепция легитимации нового, в том числе и нововременной науки, исходила из идеи, согласно которой сторонники новых практик и теорий смогли завоевать доверие сообществ, которым они служили, установить прочные и постоянные связи с представителями этих сообществ, используя понятные им термины и сублимируя свой собственный эгоизм нарождающегося класса в обещание реализовать проект, не связанный с чьими-то узкими интересами.

Именно так и предлагал действовать Бэкон. Он прекрасно осознавал все трудности, связанные с восприятием самой идеи Instauratio Magna Scientiarum, не говоря уже о реализации этого проекта. Разумеется, поиск единомышленников стал для него одной из главнейших задач.

В трактате «Redargutio philosophiarum», опубликованном посмертно, Бэкон сообщает, что его друг, будучи в Париже, посетил собрание французских интеллектуалов, которые высказывались за деаристотелинизацию и деклерикализацию науки и образования. При этом Бэкон обращает внимание на социальный статус присутствовавших: «Он [друг Бэкона] говорил, что оказался [в обществе людей], среди которых были лица, пользовавшиеся большим уважением, некоторые из них были сенаторами, другие высокопоставленными священнослужителями, причем практически из всех крупных орденов. Присутствовали также, как он утверждал, и чужеземцы из разных стран»[619]. Все эти персоны, с одной стороны, верно служили своим государям, а с другой, вели жизнь «внутреннего иммигранта» («live of inner exile and nonviolent dissent»[620]), готового, как надеялся английский философ, воспринять задуманные им институциональные реформы.

Вопрос о социальном статусе возможных сторонников «великого обновления наук» не раз рассматривался в литературе: М. Куртис указывал на «alienated intellectuals»[621], Х. Кирни[622] на ремесленников-самоучек (Бэкон не раз упоминал о них с уважением в «Parasceve» и в других сочинениях); К. Хилл[623] – на лондонских астрономов и врачей, а Р. Каргон[624] – на сторонников атомистических теорий из так называемого Northumberland circle и подобных сообществ. Бэкон искал единомышленников в разных социальных группах. Его цель – добиться «согласия умов и способствовать их очищению (ad ingeniorum correspondentias captandas, et mentium areas purgandas pertinent)»[625], установив тем самым «legitimus consensus»[626]. А чтобы такой консенсус стал возможен, необходим метод, который был бы всеми понят и принят и который бы опирался на эмпирическое доказательство в качестве единственного критерия истинности, а не на чьи-то мнения.

Вместе с тем Бэкон, как уже отмечалось, не был склонен переоценивать значимость для развития науки единомыслия среди ученых. В трактате Temporis partus masculus он характеризует науку как «демократическое государство» («status scientiae sit semper fere democraticus»[627]), в котором на протяжении его истории сменялись разные «правительства» (школы Платона и Аристотеля, схоласты и т. д.). Их успех был обусловлен широким («народным») признанием и консенсусом. Однако для Бэкона это обстоятельство значило немного: «Самое же согласие и его длительность решительно нельзя высоко ценить. Действительно, в то время как существует много различных родов государственного устройства, у наук есть один-единственный строй, и он всегда был и остается народоправством. А наибольшую силу у народа имеют учения, или вызывающие и драчливые, или краснобайские и пустые, то есть такие, которые приобретают сторонников, или запутывая их в сети, или заманивая»[628]. Скорее «общее согласие – самое дурное предзнаменование в делах разума, исключая дела божественные и политические, где есть право подачи голоса»[629]. Бэкон высказывает сожаление по поводу того, что в его время науки «по содержанию угождают толпе и сомнительны для самих авторов, а потому ищут защиты и показной силы во всевозможных ухищрениях»[630], а «люди, обладавшие незаурядными дарованиями и разумом, все же подчинялись суждению современности и толпы, желая возвыситься в ее мнении. Поэтому, если где-либо и появились проблески более возвышенных мыслей, их сразу же изгонял и гасил ветер ходячих мнений; так что время, подобно реке, донесло до нас то, что легко и надуто, и поглотило то, что полновесно и твердо»[631].

Английский мыслитель рассматривал вопросы, касающиеся науки, в двух аспектах: политическом и эпистемологическом, подчеркивая их взаимосвязанность. Политический аспект охватывает широкий круг вопросов, касающихся институциональной структуры науки, ее иерархии, источников финансирования, манипуляций с научной информацией, применения полученных результатов и т. д. В рамках эпистемологического подхода на первый план выходят такие вопросы, как: выбор научного метода, выбор и оценка источников знания, поиски критериев истинности, правила построения теорий и т. д. Именно власть, по его мнению, должна определять цели научного исследования, соотнося их с потребностями общества и государства.

При этом позиция Бэкона относительно социальной легитимации деятельности по изучению природы менялась, начиная от полного отрицания всякой опоры в этой деятельности на какой-либо авторитет, светский или духовный, до компромиссного признания авторитета божественного и государственного (точнее, авторитета государя), правда, в последнем случае ограниченного сферами организации, поддержки и институализации научного поиска. Вместе с тем обращает на себя внимание, что указанное изменение во взглядах английского мыслителя на социальную легитимацию/институализацию научных исследований, с одной стороны, и его карьерный рост, с другой (от относительно маргинализованного социального статуса при Елизавете I и до назначения на высокие должности Solicitor-General (1607), Lord Keeper (1617) и, наконец, Lord Chancellor (1618) при Якове I), являлись процессами явно взаимосвязанными.

Правильно организованное познание (рецепты лорда-канцлера)

Теперь об эволюции взглядов Бэкона на пути и способы институализации новой науки. Можно выделить три риторических стратегии (нарратива), представлявших три пути институализации научных исследований (по терминологии Х. Гарсиа, «legitimate institutionalizing paths»[632]), которых в разные периоды жизни (я ограничусь временем правления Якова I: 1603–1625) придерживался Бэкон.

Первая стратегия относится к 1603–1608 годам. Она представлена главным образом в небольших, написанных в 1600-х годах сочинениях, о которых упоминалось выше («Temporis partus masculus», «Cogitata et Visa» и др.)

Собственно, о самом процессе институализации в них сказано немного: гений-создатель новой методологии (т. е. лорд-канцлер Фрэнсис Бэкон) поручает сравнительно узкому кругу своих учеников (к которым в неопубликованных фрагментах он обращается как к «сынам (filii)») начать развивать и популяризировать его идеи. Главной заботой этой группы последователей новой науки является полная дискредитация традиции, т. е. идей Аристотеля и схоластов. Таким образом, первая стратегия институализации предполагала, что этот процесс instauratio должен идти «снизу», от группы интеллектуалов, проникшихся взлядами их наставника. Бэкон в этих сочинениях выбирает позу оракула.

Эта стратегия предусматривала полный отказ от схоластического аристотелизма и отрицание права гражданских и церковных властей вмешиваться в изучение природы. Бэкон вообще был против смешения религии и науки. «Некоторые из новых философов, – писал он в „Новом Органоне“, – с величайшим легкомыслием дошли до того, что попытались основать естественную философию на первой главе Книги Бытия, на книге Иова и на других священных писаниях. Они ищут мертвое среди живого. Эту суетность надо тем более сдерживать и подавлять, что из безрассудного смешения божественного и человеческого выводится не только фантастическая философия, но и еретическая религия. Поэтому спасительно будет, если трезвый ум отдаст вере лишь то, что ей принадлежит»[633]. И все эти декларации мотивировались заботой о будущих поколениях, которым и делегировалось право оценивать предложенный Бэконом проект.

Но вместе с тем уже в 1600-х годах сэр Фрэнсис, в опубликованных трудах, особенно в «The Proficience», начинает внушать королю мысль о том, что забота о процветании науки – это «государево дело (opera basílica)», что свидетельствовало о формировании второй стратегии институализации, предполагавшей институализацию «по манию царя», сверху, к чему у Якова I не было никакого желания, да и умственных возможностей (как бы он себя ни позиционировал). Но Бэкон поначалу это не осознавал. Апофеозом второй стратегии стало folio 1620 года и «De Dignitate et Augmentis Scientiarum» (1623), с их смягченной критикой Аристотеля, увеличением ссылок на Ветхий Завет, обращением к королю как возможному патрону проекта, что придавало «Instauratio» видимость замысла, принципиально выполнимого (по крайней мере, в главных чертах) уже при жизни Бэкона и Якова I.

В упомянутых сочинениях Бэкон конкретизирует пути институализации и легитимации научных исследований: «…осуществлению всех самых великих и трудных деяний способствует достойное вознаграждение, разумные и обдуманные планы, а также объединение усилий; первое из этих условий стимулирует начинания, второе – помогает устранить неясности и ошибки, третье – возмещает слабость человеческой природы. Но среди этих трех условий первое место по праву принадлежит разумным и обдуманным планам, т. е. тому, что призвано показать и начертать правильный и удобный путь к намеченной цели. Как говорится: „Хромой, идущий по дороге, может обогнать бегуна, бегущего по бездорожью“ (claudus enim in via antevertit cursorem extra viam)… Деятельность же и усилия, способствующие развитию науки, касаются трех объектов: научных учреждений, книг и самих ученых… Что касается деятельности, относящейся к развитию научных учреждений, то ее можно разделить на четыре рода: строительство зданий, выделение денежных средств, предоставление привилегий, утверждение уставов и положений – все это должно прежде всего содействовать достижению необходимого покоя и освободить ученых от посторонних забот и неприятностей…

Что касается книг, то здесь возможны два рода деятельности: во-первых, основание библиотек, в которых хранятся книги… во-вторых, новые издания авторов, исправленные, в более точных переводах, с более полезными комментариями, с более точными примечаниями.

Что же касается тех мер, которые имеют в виду в отношении самих ученых, то, не говоря уже о возвышении и продвижении их, нужно указать на следующие две задачи: а) вознаграждение и поощрение преподавателей дисциплин уже известных и открытых, б) вознаграждение и поощрение исследователей в тех областях науки, которые до сих пор остаются еще недостаточно разработаны и исследованы»[634].

Полагаю, что Бэкон настолько ясно изложил предлагаемые им меры по реализации его проекта «развития и расширения пределов наук и искусств», что его замечания не требуют специального комментария.

Третья бэконианская стратегия институализации науки отражена в «Новой Атлантиде», чему далее будет посвящен отдельный раздел этой книги.

«В глубь и в даль природы»

Мой рассказ был бы неполным, если бы собственно методологические вопросы, обсуждавшиеся в «Новом Органоне» и в других сочинениях Бэкона, были обойдены вниманием. Поэтому в этом разделе я обращусь к важнейшей в его философии процедуре, которую он рассматривает во многих своих печатных работах и в неопубликованных при его жизни сочинениях и которую называет «истолкованием природы (Interpretatione Naturae)»[635].

Истолкование природы, по Бэкону, – процесс многоэтапный. Несколько упрощая изложение, его можно представить следующим образом:

1. Во-первых, «сначала нужно для каждой данной природы представить разуму все известные примеры, сходящиеся в этой природе, хотя бы и посредством самых различных материй. И собрание этого рода должно быть образовано исторически без преждевременного умствования или каких-либо чрезмерных тонкостей»[636]. Отобранные данные (примеры) представляются в виде «таблицы сущности и присутствия (Tabulam Essentiae et Prcesentiae)»[637].

2. Во-вторых, «должно представить разуму примеры, которые лишены данной природы, ибо форма (как уже сказано) так же должна отсутствовать там, где отсутствует природа, как и присутствовать там, где она присутствует. Но перечисление этого во всех случаях было бы бесконечным.

Поэтому отрицательное должно быть подчинено положительному, и отсутствие природы должно быть рассмотрено только в предметах наиболее родственных тем, в которых данная природа присутствует и наблюдается. Эту таблицу мы называем таблицей отклонения, или отсутствия в ближайшем»[638].

3. В-третьих, «должно представить разуму примеры, в которых исследуемая природа присутствует в большей и в меньшей степени. Это возможно или посредством сопоставления роста и уменьшения этого свойства в одном и том же предмете, или посредством сравнения его в различных предметах. Ибо если форма вещи есть сама вещь и вещь не отличается от формы иначе, чем явление отличается от сущего, или внешнее от внутреннего, или вещь по отношению к человеку от вещи по отношению к Вселенной, то отсюда вообще следует, что никакую природу нельзя принимать за истинную форму, если форма не убавляется всегда, когда убавляется сама природа, и подобным же образом не увеличивается всегда, когда увеличивается сама природа. Мы называем эту таблицу таблицей степеней, или таблицей сравнений»[639].

Затем следует перейти к элиминативной индукции, в результате чего исследователь получает объяснение изучаемого явления. Бэкон был убежден, что при достижении определенной полноты информационного базиса метод элиминативной индукции приводит к одному-единственному объяснению изучаемого явления.

Традиционно под индукцией понимали простую перечислительную процедуру. Примером может служить первый учебник логики на английском языке Томаса Вильсона «Rule of Reason» (1551), весьма популярный в годы учебы Бэкона в Кембридже. Вильсон приводит следующий образчик индукции: «Рейнское вино согревает; вино Мальвазия согревает; Французское вино согревает. Неизвестно такое вино, которое бы не согревало. Следовательно: все вина согревают»[640]. Бэкон называл такую индукцию «детской»: «Индукция, которая совершается путем простого перечисления, есть детская вещь (per enumerationem simplicem res puerilis est): она дает шаткие заключения и подвергнута опасности со стороны противоречащих частностей, вынося решения большей частью на основании меньшего, чем следует, количества фактов, и притом только тех, которые имеются налицо. Индукция же, которая будет полезна для открытия и доказательства наук и искусств, должна разделять природу посредством должных разграничений и исключений. И затем после достаточного количества отрицательных суждений она должна заключать о положительном»[641].

Но дело не только в учете «отрицательных суждений». Бэкона, если воспользоваться приведенным выше примером из учебника Т. Вильсона, интересует вопрос: что значит «согревает»? Точнее, что есть «тепло»? Какова его природа? Если мы получим ответ на этот вопрос (тепло есть то-то и то-то), то все объекты и явления, в которых это «то-то» присутствует, будут давать тепло. Поэтому, оценивая теорию Коперника, Бэкон написал: «Пусть никто не надеется решить вопрос, вращается ли в суточном движении земля или небо, не поняв предварительно природу самопроизвольного движения»[642].

Таким образом, труд ученого, в понимании Бэкона, состоит прежде всего в накоплении запаса достоверного знания, полученного в результате наблюдений, опытов или экспериментов[643], при условии, что ум ученого очищен от предрассудков и предубеждений (т. е. доведен до состояния blank mind). Достоверное знание (законоподобные утверждения) получается machine-like с помощью элиминативной индукции. Возможные ошибки познания приписываются либо недостаточной очистке разума от ложного знания и предубеждений, либо неправильному использованию процедур бэконианской методологии (либо и тому и другому).

Вместе с тем, подчеркивая важность наблюдений и экспериментов, Бэкон сознавал необходимость дедуктивно-теоретического познания: «всякая основательная и плодотворная естественная философия (в силу того, что «тонкость природы во много раз превосходит тонкость чувств и разума»[644]. – И. Д.) использует два противоположных метода: один – восходящий от опыта к общим аксиомам, другой – ведущий от общих аксиом к новым открытиям»[645].

Это и многие другие аналогичные высказывания английского философа, как справедливо заметил М. А. Киссель, свидетельствуют о том, «насколько далеко от реальности привычное представление о Бэконе как „основоположнике эмпиризма“»[646]. «Классический эмпиризм есть редукционизм, т. е. сведение разума к опыту. Бэкон же требует равноправия того и другого в „законном браке“ разума и эмпирии[647]. Хрестоматийный пример паука, самодостаточного рационалиста, муравья, чистого эмпирика, и пчелы, перерабатывающей нектар опыта в сладостные плоды на благо человека[648], – убедительнейшая иллюстрация центральной схемы его методологии… Выдвигая понятие формы как „скрытого механизма“, закона явлений, Бэкон хотел подчеркнуть качественное своеобразие и превосходство рационального познания над элементарными эмпирическими обобщениями. Другое дело, что ему не удалось показать, как это понятие приносит реальные плоды, и он не пошел дальше спекулятивной традиции Античности. Так и случилось, что в историю философии он вошел как „основоположник эмпиризма“, ибо его описание эмпирической стадии познания было подробнее, выразительнее и понятнее, нежели попытки определить функцию разума в „истолковании природы“. Сыграло свою роль и то, что „Новый Органон“ заслонил в сознании последующих поколений все остальные произведения автора»[649].

Позиция Бэкона при всех ее слабостях и непроработанности была воспринята многими интеллектуалами XVII столетия, в том числе и членами Royal Society, как вдохновляющая альтернатива схоластическому методу.

И еще о двух аспектах бэконианского подхода к изучению природы следует сказать. Если воспользоваться современной терминологией, то – с некоторой долей условности – эти аспекты можно назвать конструктивизмом и теоретическим реализмом[650].

Конструктивизм. Бэкон неоднократно подчеркивал, что вмешательство мастера/исследователя в природные процессы выявляет нереализованные в свободной природе потенциальные возможности. Поэтому познание вещей предполагает не только пассивное наблюдение за ними со стороны, но и манипулирование с природными объектами[651]. «Перед нашей наукой, – подчеркивает Бэкон, – стоит задача нахождения не доказательств, а искусств, и не того, что соответствует основным положениям, а самих этих положений, и не вероятных оснований, а назначений и указаний для практики»[652].

Изучать поведение природных объектов в искусственно созданных условиях важно для Бэкона еще и потому, что в его представлении сделать что-то – значит это что-то познать (в полном соответствии с известной концепцией «verum esse ipsum factum»). К примеру, после описания формы тепла и его истинного определения как «движения распространения», Бэкон переходит к оперативному определению тепла, через его получение из движения: «Если ты сможешь вызвать в каком-либо природном теле движение распространения или расширения, обуздать это движение и направить его в себя само таким образом, чтобы расширение не происходило равномерно, но поочередно, то допускаясь, то подавляясь, то ты, без сомнения, произведешь тепло»[653].

Члены Royal Society восприняли эти взгляды Бэкона. Их интерес к истории ремесел, прикладной механике и систематическому экспериментированию имел своим истоком тот круг идей, которые ныне принято связывать с трактовкой объективности знания в рамках конструктивистской эпистемологии[654], а их исторические корни тянутся к maker’s knowledge tradition[655], представителем которой на заре Нового времени стал Ф. Бэкон.

Теоретический реализм. Бэконианские нападки на традиционную натурфилософию обычно суммируются историками с использованием следующих цитат:

«…Все то, что до сих пор найдено в искусствах и науках, – это вещи такого рода, которые могли быть добыты практикой, размышлением, наблюдением, рассуждением, ибо они близки к чувствам и лежат почти под самой поверхностью обычных понятий»[656];

«То, что до сих пор открыто науками, почти целиком относится к области обычных понятий. Для того чтобы проникнуть в глубь и в даль природы, необходимо более верным и осторожным путем отвлекать от вещей как понятия, так и аксиомы и вообще необходима лучшая и более надежная работа разума»[657];

«…У астрономии, оптики, музыки, у многих видов механики и у самой медицины и даже – что более всего достойно удивления – у моральной и гражданской философии и науки логики почти нет никакой глубины… они только скользят по поверхности и разнообразию вещей»[658].

Заметим, Бэкон критикует науку его времени не за скудость ее фактологического базиса, и даже не за ошибки. Его критика сосредоточена на феноменализме традиционного природознания, на его практицизме и отсутствии глубины, на его «близости к чувствам», на скольжении мысли по поверхности явлений. Все пороки традиционной натурфилософии коренятся, по мнению Бэкона, в ее не– (или а-)каузальности, в нежелании обращаться к глубоким причинным пластам, что видно, к примеру, из его оценки астрономических достижений: «…астрономия демонстрирует нам лишь внешнюю сторону небесных явлений (число звезд, их положение, движение, периоды), своего рода „шкуру“ неба, прекрасную, искусно и ловко сшитую, но лишенную внутренностей (т. е. физических обоснований), из которых с помощью астрономических гипотез можно было бы вывести теорию, не только пытающуюся дать удовлетворительное объяснение тем или иным небесным явлениям (а такого рода остроумных теорий можно придумать множество), но и показывающую субстанцию, движение и взаимное влияние небесных тел такими, какими они действительно являются»[659].

Соглашаясь с Аристотелем в том, что истинное знание – это знание причин, Бэкон, однако, из четырех видов причин, которые выделял Стагирит, устраняет два – конечные и формальные (ибо первые недостоверны, а вторые бесполезны), а остальные (причины действующие и материальные) требуют, по его мнению, существенного пересмотра:

«…Конечная причина не только бесполезна, но даже извращает науки, если речь идет не о действиях человека. Открытие формы почитается безнадежным. А действующая причина и материя (как они отыскиваются и принимаются вне скрытого процесса, ведущего к форме) – вещи бессодержательные и поверхностные и почти ничего не дают для истинной и деятельной науки»[660].

Таким образом, «поверхностность» аристотелевых действующих и материальных причин требовала, по мысли Бэкона, замены их «скрытыми процессами (processus latentes)» и «формами». Знание есть «изображение бытия (essentiae imago)»[661], но оно станет таковым только после того, как будут «по порядку открыты и проверены причины обычных вещей и причины причин (vulgarium rerum causis et causarum causis rite examinatis et repertis)»[662]. Иными словами, познание должно глубоко проникать в материальные и действующие «латентные» ненаблюдаемые причины наблюдаемых явлений.

Здесь необходимо несколько слов сказать о понятии «формы» у Бэкона. В его работах это понятие разъясняется с разных сторон и в разных контекстах. В частности, Бэкон различает форму и природу по их универсальности: форма – это то, «что постоянно, вечно и всеобще в природе (in natura sunt constantia et aeterna et cathoica)»[663], вместе с тем «истинная форма такова, что она выводит данную природу из источника какой-либо сущности, которая пребывает во многом и, как говорят, более известна природе, чем сама форма»[664]. В итоге Бэкон приходит к рассмотрению формы как закона: «когда мы говорим о формах, то мы понимаем под этим не что иное, как те законы и определения чистого действия, которые создают какую-либо простую природу, как, например, теплоту, свет, вес во всевозможных материях и воспринимающих их предметах. Итак, одно и то же есть форма тепла или форма света и закон тепла или закон света. Мы никогда не отвлекаемся и не отходим от самих вещей и от практики»[665].

Форма тепла, таким образом, – это закон, который «выводит» тепло из движения микрочастиц, или, другими словами, определяет движение как тепло. И первой целью натурфилософии (точнее, метафизики, ее первого раздела) должен стать поиск истинных форм-законов. Тогда как задача физики (второго раздела натурфилософии) – «исследование действующего начала и материи, скрытого процесса и скрытого схематизма (все это касается обычного хода природы, а не основных и вечных законов)»[666], для чего «необходимо разделение и разложение тел, конечно, не огнем, но посредством размышления и истинной индукции с помощью опытов, а также посредством сравнения с другими телами и сведения к простым природам и их формам, сходящимся и слагающимся в сложном. Решительно следует перейти от Вулкана к Минерве, если мы намерены извлечь на свет истинное строение и схематизм тел (от чего зависит всякое скрытое и, как его называют, специфическое свойство и способность в вещах и из чего также выводится правило всякого значительного изменения и превращения)»[667].

Таким образом, программа Бэкона предполагала изучение латентных процессов, лежащих в основе доступных чувственному восприятию явлений, а это, в свою очередь, подразумевало выход за рамки чисто собирательского (коллекторского) подхода к исследованию природы. Все, что существенно для науки, будь оно простым или сложным, – недоступно человеческому восприятию. Но без выявления «скрытых схематизмов» природы невозможно сознательно и планомерно использовать ее объекты и явления в практической жизни. «Ведь если каждое естественное действие совершается при посредстве самых малых частиц или по крайней мере слишком малых для того, чтобы возбудить чувство, то пусть никто не надеется, что он сможет управлять природой или изменять ее, пока должным образом ее не поймет и не узнает»[668], – предупреждал Бэкон[669]. Как же получить достоверное знание о «скрытых схематизмах» природы? Здесь-то и должен помочь, по мнению Бэкона, метод элиминативной индукции: «Индукция… которая будет полезна для открытия и доказательства наук и искусств, должна разделять природу посредством должных разграничений и исключений. И затем после достаточного количества отрицательных суждений она должна заключать о положительном»[670]. Этот метод позволит прийти к одной достоверной теории путем постепенной элиминации всех альтернативных гипотез (подр. об индуктивном методе Бэкона см. Приложение II).

Разумеется, в таком подходе нетрудно выявить слабые стороны, к примеру можно упрекнуть сэра Фрэнсиса в том, что он не видел и не осознавал невозможность разработки систематического метода, позволяющего, так сказать, автоматически делать научные открытия (невозможность создания научной логической машины), что он не видел гипотетичности выстраиваемой им онтологии и т. д. Все это будет справедливо, но… вместе с тем все сильные и слабые стороны бэконианской философии и методологии науки являются характерными чертами научной революции Нового времени, с ее нацеленностью на соединение достоверности и информативности научных утверждений, на гетерогенность экспланаса и экспланандума научной теории[671] и ее дедуктивности. В контексте же моей темы важнее другое: Бэкон, независимо от его отношения, скажем, к гелиоцентрической теории, ясно указал на то, что было скрыто в подтексте коперниканского подхода и что потом легло в основание ньютонианской методологии: требование, чтобы теория предсказывала новые факты (новые явления), а не только объясняла известные. «Открытие новых действий и действенных указаний, ранее неизвестных, – это единственное испытание, которое следует принимать. Но речь идет не о тех случаях, когда один отдельный частный факт легко проливает свет на другой, а когда отдельные факты ведут к некоторой аксиоме или наблюдению, а эта аксиома открывает и предполагает новые факты. Природа этого испытания не сводится лишь к вопросу о том, является ли знание полезным или нет, она не сводится даже к вопросу истинно ли данное знание. Не в том дело, что вы всегда можете сделать вывод, будто аксиома, открывающая новые факты, истинна (т. е. Бэкон понимает, что предсказательный успех теории вполне может совмещаться с ее ложностью. – И. Д.), наоборот – вы можете с уверенностью заключить, что если она не открывает никакого нового факта, то она напрасна и неистинна»[672].

Я оставляю здесь в стороне вопрос о том, насколько в рамках бэконианской философии указанное требование оправдано логически (замечу только, что, на мой взгляд, предсказательная способность теории свидетельствует о логической неэквивалентности между аксиомами, полученными в процессе индуктивного вывода, и данными, из которых они были выведены, что приводит к наличию в выведенных аксиомах неявной избыточной по отношению к этим данным информации, что и открывает возможность для предсказания новых фактов). В данном случае важно, что требование предсказательной способности теории – это своего рода элиминативный тест для нее (или критерий отбора): если теория предсказывает новые факты, она может быть как истинной, так и ложной, но если она лишена предсказательной способности, то она… и тут Бэкон использует весьма осторожную терминологию: «vain and untrue», имея в виду, что «vain theory» – это теория пустая, чисто вербальная.

Другой важный аспект бэконианской методологии связан с упоминавшейся выше процедурой элиминации (исключения). Бэкон признает, что в этой процедуре «заложены основы истинной индукции, которая, однако, не завершена до тех пор, пока не утверждается в положительном»[673].

Но наряду с этим он вынужден признать и другое: «Само же исключение никоим образом не совершенно и не может быть таким с самого начала. Ибо исключение (как это вполне явствует) есть отбрасывание простых природ. А если мы до сих пор не имеем хороших и истинных понятий о простых природах, то каким же образом могло быть правильным исключение?»[674] Бэкон не нашел (да и не мог найти) выход из этого circulus vitiosus. Пока он отрицал гипотетический характер, присущий элиминативной индукции, и игнорировал требования достоверности на каждом шаге «восхождения к аксиомам», ситуация порочного круга с неизбежностью возобновлялась в каждом его рассуждении, и ему ничего не оставалось, как только вспоминать Платона: «Ведь Платон правильно говорит: „Тот, кто о чем-то спрашивает, уже представляет себе в самом общем виде то, о чем он спрашивает, а иначе как бы он смог узнать правильность ответа, когда он будет найден“. Поэтому, чем более обширной и точной будет наша антиципация, тем более прямым и кратким путем пойдет исследование»[675].

Бэкон, по-видимому, вполне спокойно относился к наличию circulus vitiosus в его методологии. Он даже не упоминал о попытках улучшить метод, его позиция иная: «люди должны твердо знать, что подлинное и надежное искусство открытия растет и развивается вместе с самими открытиями, так что если кто-то, приступая впервые к исследованиям в области какой-нибудь науки, имеет некоторые полезные руководящие принципы исследования, то после того, как он будет делать все большие успехи в этой науке, он может и должен создавать новые принципы, которые помогут ему успешно продвигаться к дальнейшим открытиям. Это очень похоже на движение по равнине; когда мы уже проделали какую-то часть пути, то мы не только ближе подошли к цели нашего путешествия, но и яснее видим тот участок пути, который нам еще осталось преодолеть. Точно так же и в науке; каждый шаг пути, оставляя позади пройденное, в то же время дает нам возможность ближе увидеть то, что нам еще остается сделать»[676].

Таким образом, бэконианский информационистский поворот, требовавший, чтобы наука стала системой глубинного знания вещей и явлений, опирался на онтологию, в основе которой лежало представление об иерархии глубоких стратифицированных причин.

По структуре моего изложения я сейчас должен был бы обратиться к обсуждению третьей бэконианской стратегии институализации новой науки, стратегии изложенной им в «New Atlantis». Однако не будем торопиться. «Новая Атлантида» создавалась уже на теневой стороне жизни Бэкона, когда вынужденный оставить королевскую службу, он познал радости сурового комфорта одиночества. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что «Новую Атлантиду» писал другой Бэкон, умудренный печальным опытом своей жизни. Поэтому в следующих разделах я сначала обращусь к самому драматичному эпизоду в биографии моего героя – его импичменту и предшествующим событиям, а затем уже – к «Новой Атлантиде».

Виноград в терновнике (процесс над Фрэнсисом Бэконом)

А тот, кто верит в человечий род,

Пыль боронит и пашет воду тот.

Ф. Бэкон. Жизнь [677]

Мне нравится решенье короля.

Всей шайке он назначил содержанье.

У. Шекспир [678]

Вот уж правда: мы есть то, что мы можем. Этот человек [лорд Бэкон] пренебрег своим падением как понюшкой табаку.

Карл I Стюарт [679]

Новая любовь короля

При Якове I сэр Фрэнсис не только стал много успешнее, нежели ранее, продвигаться по служебной лестнице, но и обзавелся новым патроном.

В марте 1610 года английский король Яков I, выступая перед парламентом, обратил внимание присутствующих на то, что в первые годы своего правления он произвел «сотни рыцарей и баронов». «Но теперь… – продолжал король, – я могу надеяться, все вы видите, что я не делаю этого… и впредь не буду совершать подобного»[680]. И действительно, Его Величество сдерживал рост титулованной знати (возможно, не без влияния своего фаворита – Роберта Карра, первого графа Сомерсета [R. Carr, 1st Earl of Somerset; 1587–1645]), но только до 1616 года. Затем его позиция стала меняться.

Контуры новой политики намечаются еще до формального падения графа Сомерсета. В начале августа 1614 года по время летнего путешествия Яков заехал поохотиться в Апеторп (Apethorpe), усадьбу сэра Энтони Майлдмея в Нортхемптоншире. Там его внимание привлек до того никому не известный молодой человек, который вскоре стал новым фаворитом короля. Его звали Джордж Вильерс (George Villiers; 1592–1628). Нельзя сказать, что он – «счастья баловень безродный», но происходил Джордж из небогатой дворянской семьи из Лестершира. Вильерс родился в Бруксби (Brooksby, Leicestershire) в семье сквайра сэра Джорджа Вильерса (1550–1604)[681]. Его мать, Мэри Бомонт (Mary Beaumont; 1570–1632), рано овдовела[682], однако сумела неплохо подготовить сына к придворной жизни: он хорошо танцевал, фехтовал и немного говорил по-французски. Красивый, с густой копной каштановых волос и темно-голубыми глазами, стройный, элегантный и жизнерадостный юноша понравился Якову. Как заметил М. Дюшен, «качества, привлекавшие в нем короля, не относились к сфере интеллекта»[683]. Вскоре королевский секретарь Томас Лейк с согласия Его Величества купил для молодого человека должность виночерпия, которая дала возможность Джорджу постоянно находиться при особе государя. Уже в апреле 1615 года Джордж стал рыцарем, а вскоре после этого – джентльменом Королевской спальни (Gentleman of the Bedchamber)[684]. В августе того же года Яков и Вильерс проводят несколько дней в Фарнэм Касл (Farnham Castle)[685]. То был их медовый месяц. Так началась головокружительная карьера Джорджа Вильерса, прерванная 23 августа 1628 года в Портсмуте ударом ножа Джона Фельтона, отставного лейтенанта.

Здесь следует отметить еще одно обстоятельство, о котором стыдливо умалчивают многие историки. Яков был гомосексуалистом, точнее, бисексуалом. Когда королевская карета проезжала по улицам Лондона, то иногда вслед ей раздавалось приветствие: «Long live Queen James!» В стране была популярна поговорка: «Rex fuit Elizabeth; nunc est regina Jacobus (Елизавета была королем, а ныне Яков – королева)». В интимных письмах своему фавориту король называл его «Sweet child and wife» и подписывался «Thy dear dad and husband». Сэр Джон Огландер (J. Oglander) свидетельствовал в Тайном совете: «Король – на удивление страстная натура, его любовь к своим фаворитам превосходит любовь мужчины к женщине. По отношению к женщинам он в высшей степени целомудрен, он не раз клялся, что никогда не целовал ни одну женщину, кроме королевы. Я никогда не видел, чтобы какой-либо любящий муж столько делал для… своей прекрасной супруги, сколько король Яков делает для своих фаворитов, особенно Бекингема»[686].

Поскольку в придворных кругах к сварливому и недружелюбному Сомерсету испытывали сильную неприязнь, то смену фаворита многие встретили с энтузиазмом[687]. Противники Сомерсета, особенно Джордж Эббот (G. Abbot; 1562–1633), ставший в 1611 году архиепископом Кентерберийским, способствовали продвижению Вильерса. В частности, именно Эббот убедил супругу Якова королеву Анну Датскую рекомендовать молодого человека на должность джентльмена королевской спальни. Возвышению Вильерса способствовало также ослабление позиций при дворе клана Ховардов[688], чему немало содействовал сам Вильерс. Однако дальнейшее усиление влияния нового фаворита и его многочисленного семейства у многих вызывало опасения. «Нелепой выглядит армия Сципиона Африканского – младшего (прозвище Вильерса. – И. Д.), в которой офицеров больше, чем простых солдат: у каждого рядового есть свой наставник, в свою очередь у последнего есть свой; среди наставников существует свой порядок с великим множеством ответвлений, число которых трудно представить любому нормальному человеку», – писал сэр Джон Холлиз[689].

Когда Бэкон впервые обратил внимание на Вильерса, в точности неизвестно. Вероятнее всего, это произошло 3 августа 1614 года, когда молодой человек был представлен королю, или вскоре после этого. Взлет нового фаворита был стремительным, при этом «сам путь, следуя которому Яков возвышал Бекингема, не только нарушал данные королем обещания, но и низвергал вековые традиции»[690].

Августом 1616 года датируется выданный Вильерсу патент, согласно которому он стал одновременно бароном Уоддоном из Уоддона (Whaddon) и виконтом. Несколько ранее, в апреле того же года, ему была пожалована голубая лента кавалера ордена Подвязки – впервые в ряды этого ордена посвящался человек столь невысокого происхождения. А кроме того, новоиспеченный рыцарь ордена Подвязки получил в подарок от короля земли в Бекингемшире, ранее принадлежавшие лорду Грею[691] и дававшие доход в 1500 фунтов стерлингов в год. Но этого мало – осенью того же года виконту Вильерсу для «укрепления» полученных титулов было подарено одиннадцать маноров в различных графствах общей стоимостью на 30 000 фунтов стерлингов. После этой креации виконт Вильерс 5 января 1617 года был промоцирован на титул графа Бекингема и месяцем позже введен в состав Тайного совета. 4 января 1618 года Канцелярия зарегистрировала патент, по которому граф Бекингем стал маркизом, хотя в Тайном совете многие возражали против подобной промоции[692]. Общий «фиксированный» (намного меньше реального) доход от всех титулов и должностей Бекингема к 1619 году составил 9693 фунта.

При этом графу Вустеру (Edward Somerset, 4th Earl of Worcester; 1568–1628) корона в 1615 году выплатила 1500 фунтов за то, что он добровольно освободил для Бекингема шталмейстерскую должность, а также выделила в 1619 году престарелому графу Ноттингему (Charles Howard, 1st Earl of Nottingham) специальную годовую пенсию в размере 1000 фунтов за оставленный им пост главы Адмиралтейства[693]. До этого выплата подобных компенсаций за оставленный в пользу фаворита государственный пост не практиковалась. «Тщеславие, зависть и стяжательство сопровождают его повсюду», – писал французский посол о Бекингеме[694].

В 1618 году Яков публично объявил о своем намерении возвысить семью Вильерс над всеми остальными. «Я живу ради этой цели», – сказал король и это подразумевало нескончаемый поток даров и милостей, поплывших в руки переполненного клана Вильерсов, возведенных в ранг, которому они и не думали соответствовать[695].

Вряд ли Бэкон обманывался на счет Бекингема (и уж тем более на счет характера и причин влияния последнего на короля). И едва ли сэр Фрэнсис не сознавал опасности, угрожающей короне, вмешательством одной семьи в государственные дела. Ключ к пониманию позиции лорда-канцлера лежит в его письме датскому королю Христиану IV от 19 ноября 1620 года, в котором Бэкон выразил свое удовлетворение результатами финансовых и административных реформ, проведенных в Англии за последние два года[696], реформ, которые он связывал в первую очередь с деятельностью Бекингема.

Поначалу Бэкон (и не он один) смотрел на Бекингема как на человека, способного оказать благотворное влияние на государственные дела. Кроме того, Бэкон надеялся, что сможет руководить неопытным в деле управления государством Вильерсом, давая тому советы в качестве «an Hermit, rather than a Courtier»[697]. В пространном письме фавориту (1616) Бэкон специально остановился на долге и ответственности человека, «занимающего столь высокое и столь опасное положение» и в то же время имеющего «много власти, чтобы вершить добрые дела»[698]. В этом письме сэр Фрэнсис коснулся широкого круга вопросов – от религиозных, правовых и внешнеполитических до военных и торговых[699]. «Вы сейчас в роли стража, – напоминает он Вильерсу, – и если вы заснете или станете пренебрегать своими обязанностями, то участь ваша будет предрешена и ваше падение окажется более быстрым, чем возвышение»[700].

Бэкон продолжал верить в Бекингема, несмотря на все их разногласия[701]. Однако к концу 1620 года реформаторский пыл последнего заметно поубавился. Прочно утвердившись во власти, Бекингем был слишком занят покупками высоких должностей, чтобы уделять внимание государственным делам, а также советам и проектам Бэкона. Более того, наставления последнего стали если не раздражать, то докучать маркизу, тем более что Бэкон упорно стоял в стороне от корыстолюбивых экономических игр своего патрона.

Заметную роль при дворе играла также мать фаворита – леди Бомонт. Французский посол Тильез писал о ней, как о женщине, «имевшей обыкновение вмешиваться во все дела, причем так, что всегда был виден ее дьявольский нрав и дурные манеры»[702]. Леди Бомонт оказалась подобно пауку в центре большой сети придворных интриг. Ее влияние на государственные дела было весьма заметным, хотя и несоизмеримым с влиянием ее сына[703]. Она была первой родственницей фаворита, получившей титул от Стюартов: летом 1618 года она стала графиней Бекингем[704].

Сыграла ли Мэри Бомонт свою роль в падении Бэкона, сказать трудно[705], но она наверняка приложила руку к тому, чтобы сместить предыдущего лорда-канцлера Томаса Эджертона, который занимал эту должность с 1596 по 1617 год. Мать фаворита надеялась, что Эджертона сменит ее креатура – сэр Эдуард Кок. Но не случилось, и лордом-канцлером стал Бэкон, который не пользовался особой благосклонностью матери фаворита[706].

Теперь обратимся к некоторым громким судебным делам времен первого Стюарта, в которых так или иначе довелось участвовать Бэкону. Рассмотрение этих дел позволит понять отношения сэра Фрэнсиса с отдельными влиятельными особами, а также его политические и юридические позиции, что, в свою очередь, необходимо для осознания причин импичмента лорда-канцлера весной 1621 года.

Дело Пичема

Еще в начале 1615 года Ф. Бэкон в качестве генерального атторнея расследовал одно из многочисленных дел, касавшихся клеветнических измышлений в адрес короля и правительства, так называемое дело Пичема[707]. В 1603 году пуританский священник из Сомерсетшира Эдмонд Пичем (E. Peachem; ок. 1554–1616) был обвинен в том, что «во время проповедей подстрекал народ к мятежу и произносил бранные слова в адрес короля и особенно в адрес его советников, епископов и судей»[708]. Д-р Джеймс Монтагю (J. Montague; ок. 1568–1618), который в 1608 году стал епископом Бата и Уэста (графство Сомерсет), вынес ему порицание в церковном суде. В ответ Пичем написал памфлет (не изданный, но ходивший в списках), направленный против этого суда и д-ра Монтагю. Пичем был арестован (по жалобе епископа) и 9 декабря 1614 года заключен в Тауэр. Его сочли виновным, и он был лишен своей должности.

Однако при обыске в его доме (искали письма против Монтагю) был найден текст проповеди Пичема (причем – беловой вариант, полностью подготовленный к чтению перед прихожанами), в котором королевские чиновники обвинялись в дурном исполнении своих обязанностей, король – в мотовстве, церковные суды – в тираническом злоупотреблении своей властью, и далее утверждалось, что только внезапная смерть короля, казнь его приближенных и восстание положат конец всем этим безобразиям. Возмущенный король потребовал тщательного расследования. Пичему было предъявлено обвинение в государственной измене. Но тут обвиняемый замолчал. Нормы common law допускали, если дело шло об угрозе жизни короля или членов правительства, применение пыток к заключенному, сознательно отказывавшемуся давать показания[709]. Бэкон не принимал участия в подготовке предписания о применении пытки к Пичему, но его подпись стоит под списком вопросов (датированным 10 января 1615 года), на которые следствие должно было получить ответы. Бэкон подтвердил, что в исключительных случаях, в делах о государственной измене, пытка может использоваться, но только с целью получения информации, причем полученные под пыткой сведения не могут служить уликой. «Вытянуть» же правдивую информацию от подследственного было необходимо, поскольку из найденных бумаг следовало, что Пичем получал сведения от кого-то из высокопоставленных лиц. Кроме того, вряд ли следователям не было известно, что Ж. Кальвин допускал восстание подданных против правителя, уклонившегося от истинной веры.

18 января 1615 года король приказал заковать Пичема в кандалы. На следующий день обвиняемого допрашивали перед пыткой, во время пытки, между пытками и после каждой пытки. Но безрезультатно. Он продолжал упорствовать.

«Я крайне опечален, – писал Бэкон королю 21 января 1615 года, – что Вашему Величеству приходится терпеть столько беспокойств из-за этого дела Пичема, чья бешеная злобность, по-видимому, превратилась в злобность бессловесную (whose raging devil seeth to be turned into a dumb devil)»[710]. Тайному совету, чтобы удовлетворить желание короля, нужно было обвинить Пичема в государственной измене, но не все члены Совета считали, что такая квалификация отвечает составу преступления. Если б судьи не согласились с королем, это нанесло бы ущерб авторитету короны, чего нельзя было допустить. Как выразился Джеймс Спеддинг, «лучше было вообще оставить это преступление без внимания, чем начинать процесс, рискуя проиграть»[711]. Бэкон вызвался поговорить (от имени короля) с судьями по этому вопросу до вынесения приговора[712]. Яков одобрил его предложение. Он надеялся, что своим красноречием сэр Фрэнсис сумеет убедить судей единогласно вынести «правильное» решение. Причем король настаивал, чтобы каждый из четырех служителей Фемиды высказался сам и не сообщал о своем заключении «собратьям» («distributing ourselves and enjoining secrecy», как выразился Бэкон[713]). Сэр Фрэнсис потратил семь недель (с 21 января по 12 марта 1615 года), чтобы узнать мнения всех судей. В итоге трое из них согласились с ним в вопросе о квалификации деяний Пичема. Особую позицию занял Кок, который после долгих проволочек, в середине февраля, заявил Бэкону, что имевшиеся в бумагах Пичема утверждения о том, будто король не в состоянии управлять государством, нельзя рассматривать как государственную измену, но только как «disabling his title»[714], т. е. как умаление королевского титула. Но этого мало, Кока не устраивала также сама процедура подобных досудебных «консультаций».

В принципе, ничего необычного в этой процедуре не было, во многих сложных делах по обвинению в государственной измене король консультировался с судьями до начала процесса[715]. Новым представлялось требование Якова, чтобы каждый из судей высказался отдельно. Вряд ли король собирался таким способом оказывать давление на суд (в этом у него не было никакой необходимости). Скорее, Яков опасался влияния Кока на его «собратьев». Своей эрудицией, авторитетом, напором и бесцеремонностью сэр Эдуард вполне мог склонить остальных членов суда на свою сторону.

Яков же, как видно из его рукописной заметки по поводу этого дела, был уверен в правильности квалификации деяния сомерсетского священника как государственного преступления («high treason»): «это (т. е. написанное Пичемом. – И. Д.) было подготовлено для публикации, о чем свидетельствует сама форма написанного. Он держал эти бумаге не в тайне, не в безопасном месте, а в открытом доме, в бочонке без крышки… Более того, он сам сознался, что написал эти бумаги по желанию другого человека, которому и должен был их передать… Наконец, он [Пичем] сознался и в том, что намеревался прочитать написанное во время проповеди, и хотя, чтобы уменьшить свою вину, он уверял, будто собирался перед этим убрать все выражения, преисполненные злобой и ожесточением, это его оправдание совершенно абсурдно, ибо в его писаниях нет ничего, кроме злобы, и если эту злобу устранить, то останется лишь некая квинтэссенция алхимического спиритуса (король был, как известно, неравнодушен к оккультному знанию. – И. Д.), лишенная тела или папская акциденция без субстанции (Его Величество намекает здесь на томистскую доктрину субстанциальных форм и качеств. – И. Д.). И зачем же тогда публиковать такой дух (such a ghost) или тень без субстанции, cui bono, зачем ему тогда устраивать весь этот фарс…»[716] А в том, что Пичем, предавая написанное гласности, намеревался «замышлять или предполагать смерть короля», Яков не сомневался.

Когда 27 января 1615 года письмо Якова, в котором король требовал, чтобы каждый судья высказал свое личное мнение по этому делу, было зачитано на заседании Тайного совета, Кок выступил с протестом: «подобное частное и доверительное (auricular, по выражению Кока, т. е. высказанное на ухо. – И. Д.) собирание мнений не согласуется с обычаями королевства и… его собратья ни в коем случае не должны это делать»[717]. Кок не считал, как уже было сказано, что Пичем виновен в государственном преступлении, поэтому, с его (Кока) точки зрения, в данном случае не было никакой необходимости собирать мнения судей auricular. Если же «auricular taking of opinions» станет прецедентом и войдет в практику, то это, по мнению Кока, ослабит авторитет судейской коллегии. В случае открытого обсуждения один судья может переубедить другого или других, а если каждый из судей станет высказывать свое суждение втайне от коллег, то представитель короля сможет подтолкнуть его к нужному власти решению. Однако «собратья» не поддержали Кока и каждый отправил королю свое мнение[718], полагая, как и Бэкон, что, в соответствии с данной ими присягой, они обязаны давать королю советы и высказывать свое мнение по юридическим вопросам, а то, в какой форме они должны это делать – «jointly or severally», – должен решать сам король, по своему «good pleasure»[719]. Казалось бы, инцидент исчерпан, но не тут-то было. Бэкон, встретившись в Коком несколько дней спустя, смог убедиться, что главный судья королевской скамьи все еще не остыл и продолжает утверждать, что судьи не должны высказывать свое мнение каждый по отдельности («by fraction») и подобный способ собирания мнений судей «нов и опасен»[720].

К тому же, внимательно ознакомившись с материалами дела, которые ему передал Бэкон, сэр Эдуард письменно изложил свои аргументы, подтвердив ранее данную им квалификацию деяния Пичема. К сожалению, записка Кока Бэкону не сохранилась и, какова была аргументация главного судьи, неизвестно. Во всяком случае, получив бумагу от Кока, Бэкон был в некоторой растерянности и решил передать ее непосредственно королю[721]. И король не простил сэру Эдуарду его упорства[722].

Здесь следует сказать о различии в понимании Бэконом и Коком роли судьи и вообще юриста в монархическом государстве. Но предварительно уместно отметить некоторые особенности английского права, как оно сформировалось к началу Нового времени, а именно: 1) архаизм форм; 2) значительная самостоятельность англосаксонских правовых институтов, выразившаяся в том, что лишь немногие из них испытали влияние юридических принципов римского права, нормы которого применялись в церковных и военных судах, суде Адмиралтейства, суде Канцлера и в судах Кембриджского и Оксфордского университетов[723]; 3) не кодифицированность, т. е. отсутствие свода действующих норм права.

Английское общее право («common law») опиралось на санкцию защиты тех или иных прав, которая предоставлялась от имени короны в каждом отдельном случае заново. Для систематизации состоявшихся уже рассмотрений и решений Вестминстерские суды стали в конце XIII века составлять «свитки общих тяжб» с итогами разбора дел и возникших при их разбирательстве процессуальных осложнений. Эти свитки стали обнародоваться (с конца XV столетия – публиковаться в печатном виде). С появлением свитков (или ежегодников) сложилась практика ссылки на предыдущие судебные решения по сходным делам на основании полного сходства или аналогии. Поначалу подобная апелляция к прошлому судебному опыту была лишь данью традиции, но позднее она обрела обязательный характер, в результате чего английское common law стало по сути прецедентным правом, состоящим из собрания судебных прецедентов (компиляций судебных дел), зафиксированных в хронологическом порядке в специальных Yearbooks и в Register of Writs, чем обеспечивалось «continuity of experience». Кроме того, в common law было закреплено (по-видимому, не ранее XIV века) различие между «основой решения» («holding») по делу, имевшей обязывающее значение в будущих аналогичных делах, и «dictum» (или «obiter dictum»), т. е. аргументация суда, не имевшая существенного значения для вынесения решения и, соответственно, не имевшая обязывающего значения в будущих аналогичных делах.

Несмотря на то что в XVII веке многие юристы выступали за наведение в английском праве хотя бы относительного порядка с целью упрощения его изучения, мало кто настаивал на строгой кодификации common law. Отсутствие рациональной системы в английском общем праве – что усиливало роль судейского усмотрения – воспринималось не как его слабость, но как проявление юридической силы, ибо обеспечивало гибкость и приспособляемость права к новым условиям. К тому же, по мнению сторонников common law, решение, вынесенное на основании изучения судебных прецедентов, более обосновано и авторитетно, чем решение, основанное на применении некоего общего абстрактного принципа. Если прецедента найти не удавалось (как это имело место, скажем, во многих делах после объединения Англии и Шотландии при Якове I), то разрабатывалась специальная юридическая процедура или обращались к римскому праву. Но и в таких ситуациях не исключалось хотя бы частичное обращение к судебным прецедентам.

Сторонники common law – а это абсолютное большинство английских юристов того времени – отмечали бо́льшую достоверность выводов, основанных на прецедентном праве по сравнению с заключениями, базирующимися на праве римском, поскольку в первом случае судьи опирались на большой исторический опыт и меньше зависели от использования универсализированных норм. По словам Кока, прошлые судебные решения «собранные воедино… обеспечивают обоснованность» вердикта[724]. «Долгий опыт (experience), – отмечал сэр Мэтью Хейл, лорд главный судья Англии, – будет больше способствовать обнаружению пригодности или непригодности законов, нежели это сможет предвидеть совет, состоящий из наимудрейших людей»[725].

По словам Р.-М. Саржент, «вместо „аналитического“ подхода, используемого в римском праве, сторонники английского общего права защищали „исторический“ подход, в рамках которого индивидуальное суждение должно ограничиваться опытом, запечатленным в юридических решениях, собранных за сотни лет. Опасность использования чистого разума состояла в том, что такой разум был склонен к произволу и неопределенности, ибо был чрезмерно спекулятивен и не опирался на реальные проблемы, связанные с принятием юридических решений. Чтобы быть компетентным в правовых вопросах, надо обладать „юридическим разумом“, т. е. инстинктивной способностью рассуждать юридически, чему нельзя научиться, ибо такая способность вырабатывается годами юридической практики»[726]. Об этом же писали английские юристы и философы XVII столетия.

Кок называл юридический разум «искусственным (artificial reason)», противопоставляя его ненадежному «естественному разуму (natural reason)»[727], а Гоббс (бывший, кстати, сторонником рационального римского права) употреблял термин «неприродное совершенство разума (an artificial perfection of reason)»[728].

Если в соответствии с нормами римского права для вынесения приговора в закрытом судебном заседании требовалось наличие probatio plena, т. е. полной совокупности доказательств[729], то английское common law предусматривало разделение функции членов суда в открытом судебном заседании: дело профессионального судьи – matters of law, дело присяжных – matters of fact[730]. Присяжные сами, каждый по своему усмотрению, опираясь на собственнный опыт («according to the evidence and your conscience», как тогда говорили), определяли весомость предъявленных доказательств, при этом наличия probatio plena не требовалось. Приговор выносился на основании probable merits представленных фактов, свидетельских показаний и доводов[731].

Кок, последовательный сторонник и защитник common law, полагал, что суды общего права должны быть выше всех прочих и судьи таких судов могут объявлять недействительными даже акты парламента, если последние противоречат общему праву. Но было бы неправильно считать, что Кок выступал против вмешательства короля в процесс принятия судебных решений. Король считался источником права, или, как выразился лорд Эллисмер, «Rex est lex loquent», т. е. король – это говорящий закон. И Кок этого не оспаривал. Задачу судей он видел в том, чтобы они, в частности, определяли соответствие юридических действий и решений короля практике общего права. Любое реализованное королевское решение становилось прецедентом и именно поэтому Кок хотел удержать монарха от принятия решения, которое могло бы стать опасным прецедентом.

Бэкон также был сторонником common law, но он смотрел несколько иначе на всю систему английского права, как будет видно из дальнейшего. «Судьям, – по мнению Бэкона, – надлежит помнить, что их дело „jus dicere“, а не „jus dare“ – толковать законы, а не создавать и не предлагать их. Иначе будет похоже на ту власть, какую присваивает себе римская церковь, которая под предлогом изложения (exposition) Писания не останавливается перед добавлениями и изменениями, находит там то, чего нет, и, демонстрируя старое, вводит новое. Судьям подобает более учености, чем остроумия, более почтительности, чем искусности в доказательствах, более осмотрительности, чем самоуверенности»[732]. Кок же, по мнению Бэкона, пытался в деле Пичема ограничить прерогативы короля, видя в указаниях Его Величества то, чего в них не было.

Rege inconsulto [733]

Вскоре Кок ввязался в еще один юридический спор с Бэконом. Главный судья аннулировал патент на право составления судебных предписаний (приказов) в суде общих тяжб, выданный Джону Мюррею (J. Murray), камердинеру королевской спальни. Этот Мюррей в 1611 году, или ранее, получил для защитника Джона Мишела (J. Michell) патент на новую должность, занимая которую тот имел единоличное право выдавать в суде общих тяжб предписания по supersedeas quia improvide emanavit[734], что прежде входило в обязанности протонотария. Тогда некий Бронлоу (Brownlow), занимавший пост протонотария еще со времен королевы Елизаветы, подал иск с требованием восстановить его древнее право получать вознаграждения, связанные с исполнением его обязанностей. Таким образом, был поднят вопрос о законности выданного Мишелу патента. Бэкон, защищая по убеждению и по должности интересы короны, счел, что иск Бронлоу должен, «согласно древнему и всегда сохранявшему силу закону»[735], рассматриваться в суде Канцлера после предварительных консультаций с королем или в присутствии короля[736]. Поэтому, когда началось рассмотрение этого иска в суде королевской скамьи, где главным судьей, напоминаю, был Кок, Бэкон составил предписание De non procedendo ad assisam Rege inconsulto (о непринятии дела к рассмотрению судом без совета с королем) с целью остановить процесс. Обсуждение представления Бэкона началось в Trinity Term[737], но затем было отложено. 25 января 1616 года Бэкон выступил с пространной речью (он говорил два с половиной часа) в суде королевской скамьи, защищая интересы короля[738]. Даже Кок, как не без гордости сообщил Бэкон королю, «соблаговолил сказать, что это была замечательная аргументация»[739]. Сэр Френсис мог быть доволен результатом: «я не только остановил поток, но и повернул его вспять»[740].

Бэкон прекрасно понимал – короля волнует не исход дела Мюррея и даже не судьба четырнадцати других патентов, часть из которых была выдана еще при Елизавете. На карту поставлено большее: возможность выведения любого дела, касающегося интересов короны, из-под юрисдикции обычных судов («from the ordinary bench»[741]) и передача их на рассмотрение в суд Канцлера, что гарантировало надежную защиту интересов короны, поскольку, как Бэкон заверил короля, «ваш канцлер всегда является главным советником и инструментом монархии»[742].

«Благородный выбор». Король и его судьи

Пока шли дебаты, появился еще один повод для столкновения лорда-хранителя печати и лорда главного судьи, точнее, столкновения между судом Канцлера[743] (а канцлером в то время был лорд Эллисмер) и судом королевской скамьи. Некогда King’s Bench вынес решение против человека, обманутого хитрым кредитором. Истец, недовольный таким решением, подал апелляцию в Канцлерский суд, который пересмотрел дело и принял решение в пользу истца, а кредитора-мошенника отправил в тюрьму. Кок немедленно подал иск с требованием освободить кредитора и вернуть дело на повторное рассмотрение в King’s Bench[744], ссылаясь на закон о praemunire XIV века[745], который запрещал апеллировать по решениям английских судов common law в суды римского права. При этом Кок перетолковал Statute of Praemunire как запрет на апелляцию по решениям судов common law в любые другие суды, кроме парламентского (High Court of Parliament). Более того, он выдвинул обвинение в нарушении законов и истцу, и всем чиновникам Канцлерского суда, включая мелких клерков. Но все усилия Кока ни к чему не привели, он не смог убедить присяжных в своей правоте. Это означало, принимая во внимание упорство главного судьи, продолжение войны между Chancery и King’s Bench. Бэкон поначалу надеялся, что совместная работа лорда-канцлера Эллисмера и Кока в процессе над Сомерсетом (о чем далее), поможет им наладить отношения, но вскоре он понял, что ошибся.

15 февраля 1616 года Бэкон пишет королю: «Я с радостью сообщаю Вашему Величеству о выздоровлении вашего Канцлера (Эллисмера. – И. Д.), но с огорчением – о болезни вашего Канцлерского суда, хотя последнее заболевание, Божьей милостью, может оказаться легче первого»[746]. Бэкон просит короля не обращать внимание ни на какие слухи и доклады и довериться только своему генеральному атторнею, который по самому характеру занимаемой им должности «индифферентен по отношению к юрисдикции всех судов»[747]. Вскоре, собрав необходимую информацию, Бэкон доложил королю, что вся эта распря между Chancery и King’s Bench обусловлена «ошибками служащих»[748], но более всего – ошибками лорда главного судьи сэра Эдуарда Кока, что, на взгляд генерального атторнея, скорее всего, связано с «некой болезнью милорда Кока»[749]. Однако Бэкон не стал более настраивать короля против Кока. «Сказать по правде, я думаю, что ничто так не послужит на благо ваших интересов (there is anything a greater polychreston, ad multa utile), – убеждал Бэкон короля, – как если бы Ваше Величество при подходящем случае высказался против презумпции судей в делах, касающихся короны»[750]. «Судьи, – настаивал лорд генеральный атторней, – должны на коленях держать ответ перед Вашим Величеством и вашим Советом и они должны получить строгое увещание»[751]. Иными словами, король должен внушить судьям, что в делах, затрагивающих интересы «государства и монархии», их обязанности ограничены и перед принятием решений они должны советоваться с королем. «Ваше Величество, – писал Бэкон в памятной записке Якову, – пользуется случаем, чтобы еще раз напомнить вашим судьям… что вы не потерпите никаких нововведений в том, что касается [королевской] юрисдикции. Каждый суд должен ограничиваться своими прецедентами и не забирать себе новой власти… путем изобретения законов»[752]. Король согласился.

Но Бэкон не мог обойти, говоря современным канцелярским языком, «персонального момента»: как поступить с Коком, выступления которого уже порядком надоели и королю, и Бэкону, и многим при дворе и в судах. В сложившейся ситуации сэру Фрэнсису предоставилась уникальная возможность свести счеты со старым противником. Однако лорд генеральный атторней не торопился. «Милорда Кока, – предлагает Бэкон королю, – сейчас не следует дискредитировать, как потому, что он прекрасно справляется с остальными трудными делами, а также в силу того, что я знаю, как он радеет о ваших финансах и вашем имуществе. И (если мне будет позволено сказать) было бы хорошо, как мне представляется, если б его упования каким-либо образом рассеялись и… обратились на нечто иное»[753].

Но с другой стороны, замечает Бэкон, «тяжкое и публичное оскорбление не только почтенной и вполне достойной особы вашего лорда-канцлера (а это просто варварство, если принять во внимание, что оно было нанесено ему, когда он был, как казалось, уже при смерти), но и вашего Канцлерского суда, суда вашей абсолютной власти, не может, по моему мнению, просто так сойти с рук или завершиться формальным покаянием (atonement)»[754]. Так что же делать королю – простить (или ограничиться «формальным покаянием») или наказать? Бэкон предлагает решение, к которому и до, и после него любая власть прибегала в случаях, когда неудобную фигуру было неудобно просто так выкинуть за борт, но и устраивать публичную «порку» строптивца тоже не хотелось, ибо это было чревато новыми осложнениями. Единственный выход – начать с поиска виновного среди подчиненных (или ближайшего окружения) не в меру досаждающей власти особы. Sapienti sat (умному достаточно), как говорили древние, а если не sat, то тогда можно приступить к расправе с главной фигурой, не забывая время от времени повторять одну и ту же сентенцию, мол, «мы же его предупреждали, причем проявляя нечеловеческое терпение, а он…» и т. д.

Король, по мысли Бэкона, может не считать Кока «каким-либо образом изначально причастным к тому, что было сделано, и не думать, будто именно он [Кок] заварил всю эту кашу (речь, напоминаю, идет о противостоянии между судом королевской скамьи и судом Канцлера. – И. Д.). Кок лишь принял дело в том виде, как оно сложилось до него» и «его главная ошибка состояла в том, что он не сумел вовремя направить рассмотрение в нужное русло», хотя – сэр Фрэнсис решил-таки добавить в свои рассуждения granum salis – лично он, лорд генеральный атторней, имеет на этот счет некие подозрения («I confess it to be suspicious»). Если же, продолжает Бэкон свою главную мысль, подтвердятся слухи, будто кто-то из младших судей «возбудил это дело (stir[red] this business)» и дошел до «открытого оскорбления присяжных и угроз в их адрес», то он, конечно, должен быть смещен[755].

Высказав все приведенные соображения в пространном письме королю, Бэкон в тот же день, 21 февраля 1616 года, обратился к Вильерсу с предложением ввести его [Бэкона] в состав Тайного совета, не для того, разумеется, чтобы укрепить свой статус с целью дальнейшего продвижения (скажем, на место лорда-канцлера), но потому, что он «ежечасно» чувстует, как необходимо ему занять эту должность для службы Его Величеству[756]. А для подкрепления своей просьбы Бэкон сообщил – конечно, не из желания похвастаться (ибо он совершенно чужд этому), – что недавно (20 февраля) лорд Эллисмер, который тогда был совсем плох, но сейчас пошел на поправку, сказал, что хотел бы видеть его, Бэкона, своим преемником.

Расчет сэра Фрэнсиса изумительно точен. Король получает от него деловые советы и деловую информацию, причем и то, и другое – в нужном ракурсе. При этом – никаких личных просьб. Но чтобы Его Величество не только ценил то, что написано в поданных реляциях, но и не забывал о том, кем составлены столь важные государственные бумаги, новый королевский фаворит, влияние которого с каждым днем становилось все сильнее, должен обратиться к монарху с просьбой ввести автора сих замечательных рекомендаций в Тайный совет, коли уж лорд Эллисмер, да хранит его Господь, оказался столь живучим. Бэкон был вполне откровенен с Вильерсом: «Я уверен – в данный момент от королевского атторнея как никогда требуется быть во всеоружии и надеть, как я уже однажды сказал вам, латные рукавицы вместо перчаток». В поддержку этого говорит самое стечение обстоятельств: «предъявление все новых обвинений, раздоры между департаментом канцлера и судом королевской скамьи, большая тяжба Rege inconsulto, столь важная для прерогатив короля, многообразные другие дела, касающиеся королевских доходов и восстановления Его владений» и все это на фоне того, что «Его Величество хорошо принимает мои донесения относительно Его дел». Но поскольку автор этих донесений не входит в состав Тайного совета, «может показаться», что он, «как говорят торговцы, вмешивается не в свои дела»[757]. А это нехорошо, непорядок получается.

Прошел месяц и в конце марта 1616 года во время аудиенции Яков начал было говорить Бэкону какие-то многообещающие слова, но тут, к досаде лорда-атторнея, вошел принц Чарльз и отвлек внимание короля. Единственное, что мог сделать Бэкон, – это послать Якову благодарственное письмо, в котором, расточая похвалы фавориту («the best pen of King»), не забыл очень тонко намекнуть Его Величеству на желательность своего продвижения[758]. Ждать королевскому атторнею пришлось недолго – всего два месяца.

В начале июня 1616 года король предложил сэру Фрэнсису то, что последний назвал «a noble choice» – либо немедленно войти в состав Тайного совета, либо ждать, пока освободится место лорда-канцлера. Бэкон, пожелав действующему лорду-канцлеру долгих лет жизни, выразив скромную надежду, что и его Бог не призовет к себе в ближайшеее время, а также упомянув о своем желании служить Его Величеству ежедневно и ежечастно, выбрал первое – членство в Тайном совете. 9 июня 1616 года он был приведен к присяге. Накануне, 6 июня, Яков, помня давний совет Бэкона и слова последнего о том, что «хотя судьи и составляют почтенное сообщество, однако они (как и все подданные Его Величества) не являются непогрешимыми»[759], решил, что настал-таки подходящий момент, когда служителям Фемиды можно слегка вправить мозги, причем в присутствии членов Тайного совета. Его Величество поставил вопрос с королевским размахом: «с момента его восшествия на трон развелось много юристов, кои во всех парламентах самым вызывающим образом оспаривают его прерогативы»[760], что было явным намеком на Кока. И далее Яков напомнил, что он имеет двоякую прерогативу: обычную, которая может ежедневно обсуждаться в судах («law courts») и иную, «a higher nature», которая связана с его высшей властью и которая не может никем ни оспариваться, ни обсуждаться («not to be disputed or handled in vulgar argument»[761]). Но в последнее время суды common law позволяют себе относиться к королевской прерогативе самым предосудительным образом, покушаясь на юрисдикцию всех прочих судов. Так вести себя нехорошо, подданные должны подчиняться повелениям своего монарха.

После чего все судьи опустились на колени, признали свои ошибки и попросили прощения[762]. Все, кроме Кока. Тот продолжал настаивать, что откладывание судебного разбирательства (по поводу бенефиция одному епископу) по воле короля, который хотел предварительно обсудить дело с судьями, незаконно и противоречит судейской клятве. Бэкон стал разъяснять Коку, что никакого нарушения нет. Началась бурная дискуссия. Судьи не поддержали Кока. Затем король произнес краткую заключительную речь, в которой еще раз призвал судей не нарушать его прерогатив.

Как только служители Фемиды покинули Уайтхолл, Его Величество поинтересовался у членов совета: нет ли у судей каких-либо доводов против позиции короля или оснований для недовольства. Естественно, советники Якова все как один заявили, что такого и быть не может. «Думать иначе – значит противоречить здравому смыслу», – уверили они Его Величество[763].

Что было дальше, догадаться нетрудно. 26 июня 1616 года Кок был вызван на заседание Тайного совета, где должен был ответить на обвинения генерального солиситора в связи с одним делом, разбиравшимся им (Коком) ранее, но решение по которому не устраивало короля. Главный судья сказал, что он остается при своем мнении. Ответ Кока передали королю, который в это время гостил в Уимблдоне у графа Эксетера. Там в это время находилась и леди Хаттон, жена Кока. Король дважды поцеловал ее в знак своей благосклонности, но, когда он прочитал донесение из Тайного совета (с ответами Кока), всем стало ясно, что благосклонность Якова на супруга леди Хаттон никак не распространяется.

30 июня, в воскресенье, Кока снова вызвали на заседание Тайного совета. Строптивый судья заявил, что, к удовольствию Его Величества, он не должен ни сидеть в Совете, ни сопровождать Якова в его летних вояжах.

Осенью 1616 года король распорядился, чтобы лорд-канцлер (Эллисмер), лорд-атторней (Бэкон) и лорд-солиситор (Илвертон) внимательно просмотрели обширный юридический трактат Кока «Reports»[764], одно из основополагающих сочинений по общему праву. Таким образом, борьба со строптивым юристом перешла, так сказать, в академическую плоскость. Бэкон в целом высоко оценивал этот труд – «если бы не было „Reports“ сэра Эдуарда Кока, [английское] право… можно было бы уподобить кораблю без балласта». Однако лорд-атторней упомянул также об «ошибках и безапелляционных и неправовых решениях», приведенных в сочинении Кока. Эллисмер дал более жесткую оценку труда главного судьи, упрекнув последнего в умалении церковных прав[765] и в стремлении сознательно ослабить освященные многовековой традицией королевские прерогативы. Приводимые Коком свидетельства и судебные решения, по мнению лорда Эллисмера, не более чем мнения судей, и Кок постоянно «разглагольствует о второстепенных вещах», «взращивая свое самомнение»[766].

Представ 2 октября 1616 года перед членами Тайного совета[767], Кок в ответ на замечания и упреки заявил, что, рассмотрев более 500 дел, он сделал меньше ошибок, чем другие прославленные авторы, а именно – всего пять, перечисление которых займет не более одного листа. Однако Эллисмер и Бэкон доложили королю, что они не зря поработали (их труд «was not altogether lost»), поскольку ими были обнаружены в сочинении Кока ошибки, которые тот пропустил[768]. Бэкон готов был представить доклад по этому поводу судьям и Тайному совету. Решение было за Его Величеством. В случае одобрения им инициативы Бэкона, слушание «дела Кока» в Совете неизбежно привело бы к тому, что место главного судьи в суде королевской скамьи оказалось бы вакантным до возвращения короля из путешествия по стране. Еще раз подчеркну – речь шла не просто о некоторых неточностях и ошибках в толковании отдельных прецедентов в тогда еще неизданной книге, но о позиции и действиях Кока в целом, который вместо того, чтобы защищать королевские прерогативы, позволил себе их оспаривать.

Для Бэкона (как и для короля) трудность работы с Коком состояла, кроме всего прочего, в том, что сэру Фрэнсису приходилось иметь дело с человеком, который общественное благо отождествлял со своими собственными, в высшей степени субъективными и непостоянными мнениями и который, по словам Бэкона, «плыл по своему собственному курсу, а не в соответствии с течением дел (business)»[769].

Но Кок был не так прост. Он обратился к Якову с просьбой принять его по некоему очень важному государственному делу. Король оказался в затруднительном положении: он не считал возможным давать аудиенцию человеку, на которого был сильно обижен и даже зол, но в то же время он не мог не принять одного из высших лиц королевства, если тот заявляет, что его вопрос касается интересов государства[770]. Тогда Яков решает обратиться за советом к Эллисмеру и Бэкону. Те предложили королю начать дело против Кока[771]. Причем, как заметил Д. Чемберлен, «люди лорда-канцлера» вели себя по отношению к Коку довольно грубо: «не предложили ему сесть и… ни один из них даже не сдвинул шляпу и не выказал какого-либо иного знака уважения к нему [Коку]»[772].

В итоге 10 ноября 1616 года король сместил Кока с должности главного судьи суда королевской скамьи, спустя несколько недель вывел его из состава Тайного совета, а затем вообще удалил от государственной службы. Бэкон много поспособствовал отставке Кока. Именно сэр Фрэнсис набросал «remembrances» для короля, когда тот принимал решения о смещении Кока, именно Бэкон составил текст королевского предписания судьям высказать свои сомнения относительно «Reports»[773], именно рукою Бэкона был написан проект королевского приказа об увольнении Кока с должности главного судьи и т. д.[774] Когда король попросил сэра Фрэнсиса сформулировать основания для отставки Кока, Бэкон указал на «вызывающую манеру себя держать (perpetual turbulent carriage) сначала по отношению к свободам и положению его (короля. – И. Д.) церкви, затем – по отношению к королевским прерогативам… и, наконец, по отношению к установленной юрисдикции других судов [короля]»[775]. По выражению Д. Чемберлена, король, отстраняя Кока от должности, сказал о нем так много теплых слов, «будто собирался повесить его на шелковой веревке»[776].

Однако роль Бэкона в смещении Кока не исчерпывается сказанным. Сэр Фрэнсис не просто добивался (и в итоге добился) отставки давнего противника и конкурента. Он смотрел на вещи шире. Еще в феврале 1616 года лорд-атторней настойчиво рекомендовал королю переместить Кока с поста главного судьи на должность лорда-казначея[777]. Бэкон рассуждал здраво: прижимистый Кок оказался бы прекрасным казначеем, окажись его амбиции и жадность удовлетворенными. Если бы Яков прислушался тогда, в феврале 1616 года, к совету Бэкона и назначил сэра Лайонела Кранфилда на одну из должностей, которых тот добивался, а государственные финансы отдал бы в руки («надежные, грубые руки», как выразилась М. Прествич[778]) Кока, у Бэкона появилась бы свобода в реализации своей давно задуманной правовой реформы, тогда как Кранфилд был бы занят административными реформами, а сэр Эдуард тем временем приумножал государственные доходы. Но все, к сожалению, случилось не так, как было задумано Бэконом.

Кок воспринял свою отставку внешне спокойно. Он удалился на некоторое время в Хертфоршир, где отдыхал от государственных дел в доме своей дочери Энн Садлейр (A. Sadleir). Однако он был не из тех, кого легко было деморализовать. Месяц спустя после отставки его видели в Ньюмаркете целующим руку Его Величеству. Король тогда заверил Кока, что, хотя того и пришлось отстранить от должности «по некоторым особым причинам», однако Его Величество не хотел бы терять такого замечательного слугу, а потому непременно подыщет ему какое-нибудь место. Неделю спустя Кок снова подкарулил где-то короля и напомнил тому об обещании возвести его в баронское достоинство. К декабрю 1616 года ситуация окончательно прояснилась. «Некоторые толкуют, – писал Дж. Чемберлен, имея в виду ходившие по Лондону слухи о намерении Якова осчастливить Кока баронским титулом, – будто эта милость [Якова] имеет целью устроить брак брата лорда Вильерса с одной из его [Кока] дочерей»[779]. Речь шла о намерении матери Бекингема осчастливить своего «маленького Джона» – брата фаворита, который был болен и считался умственно неполноценным[780], – браком с богатой невестой: дочерью Кока и леди Хаттон Фрэнсис. Бэкон оказался вовлеченным в это дело, причем действовал он отнюдь не на стороне Кока[781]. Вкратце история такова.

Погоня за невестой

Как я уже писал выше, леди Хаттон, овдовев, вышла во второй раз замуж за сэра Эдуарда Кока, сделав того глубоко несчастным. Впрочем, и она с ним настрадалась[782]. Когда ее спрашивали, почему она отказалась взять его имя, она разъясняла, что Кок, женившись на ней, получил значительную часть денег и земель ее покойного мужа, так на каком же основании она должна подписываться «леди Кок»?[783] Как писал по поводу этого брака Джон Чемберлен, «никто не поверит, что за этим не скрывается какая-то тайна»[784].

После рождения дочери Фрэнсис в августе 1602 года они редко жили в одном доме. Когда Кок посещал лондонский особняк в Холборне (Holborn), районе, в который жители столицы приезжали подышать свежим воздухом, его жена оставалась в Сток Погис (Stoke Pogis), что в трех-четырех милях к северу от Виндзора, и наоборот.

16 июня 1617 года госсекретарь сэр Ральф Уинвуд (R. Winwood) написал Бекингему о желании Кока вернуть расположение короля и вернуться к брачным переговорам, которые ранее, в марте 1617 года, столкнулись с известными трудностями[785]. (По свидетельству Дж. Чемберлена, камнем преткновения стала проблема приданого: «была потребована сумма в размере 10 000 фунтов, в то время как Кок, имевший не более 10 000 марок, прибегал для большего эффекта к словесным уловкам, мол, он не в состоянии платить так много за маловероятное и изменчивое расположение короля»[786].) Сообщение госсекретаря было принято Бекингемом с энтузиазмом и переговоры Кока с «маленьким Джоном» возобновились. (Возможно, Коку, против которого был подан иск в Звездную палату, обещали в случае улаживания вопроса о приданом смягчить «наказание».) И когда, казалось бы, договоренность была достигнута, леди Хаттон заявила, что она категорически против предполагаемого брака и что ранее уже имелась договоренность о браке Фрэнсис с графом Оксфордом (Henry de Vere, 18th Earl of Oxford; 1593–1625), который в тот момент находился в Италии по поручению Якова. Более того, леди Хаттон тайно (в том числе тайно от мужа) увезла дочь из Лондона и прятала ее в домах своих знакомых.

Госсекретарь и Кок, который надеялся этим браком поправить свое положение при дворе, но при этом не переплатить, потребовали возвратить Фрэнсис в родительский дом. Бэкон встал на сторону матери. 14 июня 1617 года, т. е. до возобновления переговоров Кока с Джоном Вильерсом, леди Хаттон тайно обращается к Бэкону с просьбой о помощи (не забыв приложить скромную сумму в размере 500 фунтов). Спустя два дня, т. е. в тот самый день, когда Р. Уинвуд отправляет упомянутое выше письмо Бекингему, леди Хаттон просит Бэкона, чтобы тот принял и выслушал милорда Кока с тем, чтобы затем Тайный совет мог, рассмотривая это дело, решить его в ее пользу[787]. Таким образом, сражение между Коком и его женой по поводу замужества их дочери нашло свое зеркальное отражение в полемике между госсекретарем Р. Уинвудом и лордом-хранителем (а в то время еще и лордом протектором Англии) Ф. Бэконом. Последний обращается 12 июля 1616 года к Бекингему (находившемуся тогда вместе с Яковом в Шотландии), убеждая того, что нельзя выдавать девушку замуж против ее воли и что Уинвуд, конечно, доведет дело до конца, но это только навредит репутации Бекингема[788].

Однако, кроме леди Хаттон, матери предполагаемой невесты, к Бэкону за содействием обратилась (от имени Кока) и леди Бомонт, мать предполагаемого жениха. У той были свои цели, резоны и методы. Она требовала немедленного возвращения дочери несчастному отцу. Сэр Фрэнсис никаких гарантий давать не стал, а отписал Бекингему (в том же письме от 12 июля), что тот сильно ошибается, если думает, будто это дело касается его (Бэкона), «оно касается вашего сиятельства много больше». Без согласия леди Хаттон на этот брак надежды потенциального жениха получить большое состояние весьма призрачны. Более того, принуждение дочери леди Хаттон к браку осложнит положение Бекингема в обществе, он может потерять многих друзей («за исключением меня, который из чистой любви и благодарности навсегда останется вам верен», спешит добавить Бэкон). Да и каково будет Джону Вильерсу войти в семью, где к нему будут относиться враждебно. Бэкон советует Бекингему поговорить со своей матерью и убедить ее не устраивать этот брак без согласия обоих родителей предполагаемой невесты. Дело следует либо вообще прекратить, либо отложить до возвращения Бекингема из Шотландии.

Однако ситуация менялась быстро. В тот же самый день, 12 июля, Кок получил от госсекретаря заверения, что последний навестит Фрэнсис в доме лорда Аргила (Argyle) в Хэмптон-корте, где она скрывалась (видимо, каким-то образом Кок узнал о местопребывании дочери), и поговорит с ней. Однако Уинвуд в нарушение своего слова взломал несколько дверей и увез девушку. Все произошло на глазах у ее матери. Началась погоня. Трудно сказать, что бы произошло, окажись лошади леди Хаттон повыносливее[789].

Потерпев фиаско, супруга Кока немедленно обратилась за поддержкой к Бэкону. Но в доме последнего им сказали, что сэр Фрэнсис изволит почивать по причине недомогания. Тогда леди Хаттон заявила, что подождет в соседней комнате, примыкавшей к покоям лорда-хранителя. Слуга предложил ей кресло и на некоторое время оставил одну. Как только он отошел, леди Хаттон вломилась в комнату, где находился Бэкон, и разбудила его, настолько испугав, что он позвал слуг. Те попытались выдворить разгоряченную даму, но не тут-то было. Леди Хаттон оттеснила слуг и упросила Бэкона простить ее дерзость и выслушать. Как выразился неизвестный автор, описавший эту сцену в письме Энн Садлейр, сводной сестре Фрэнсис, их мать «была похожа на корову, потерявшую своего теленка»[790]. Когда, наконец, Бэкон успокоился и выслушал леди Хаттон, он заверил ее, что сделает все возможное, чтобы вызволить ее дочь у отца. Аналогичные заверения леди Хаттон получила и от других членов Тайного совета.

На следующий день супруга Кока обратилась в Тайный совет с жалобой на то, что «ее насильно лишили ребенка». Она требовала, чтобы ее дочь была на время разбирательства отдана под опеку клерка Тайного совета сэра К. Эдмондса. Совет послал нарочного к Коку в Бекингемшир, но тот, ссылаясь на поздний час, отказался отправить дочь из своего дома куда бы то ни было, но пообещал привезти ее сэру Эдмондсу на следующий день.

Тогда леди Хаттон, не доверявшая ни одному слову мужа, потребовала от Совета гарантий, что ее дочь будет доставлена в дом Эдмондса. В итоге Фрэнсис срочно вывезли из отцовского дома в резиденцию Эдмондса в сопровождении леди Бомонт и нескольких вооруженных всадников (из опасения, что мать отобъет ее по дороге). Леди Хаттон, действительно, прихватив десяток-другой вооруженных людей, отправилась освобождать дочь. «A notable skirmish (вооруженного столкновения)» не произошло только потому, что эти две группы разминулись.

Тайный совет, опасаясь беспорядков, решил, по договоренности с обоими родителями, перевести Фрэнсис в более безопасное место – в дом лорда Нивета (Knyvet). Кроме того, Совет потребовал, чтобы сэр Кок и его супруга более не предпринимали никаких насильственных действий.

15 июля 1617 года Кок предстал перед Тайным советом, чтобы ответить на обвинения в «нарушении порядка». Там он заявил, что защищал интересы своей дочери и выдвинул против жены ряд обвинений: в укрывательстве его дочери, в намерении выдать ее за графа Оксфорда без отцовского согласия, за составление фальшивого письма лорда Оксфорда, в котором тот якобы соглашался на брак с Фрэнсис и т. д. Однако члены Тайного совета, в число которых входил и Бэкон, решили передать дело Кока в Звездную палату. Было также высказано и порицание действиям госсекретаря. Леди Бомонт было заявлено, что члены Совета готовы служить ее сыну графу Бекингему «с искренней любовью, тогда как иные движимы желанием поинтриговать и выказать свои амбиции»[791]. И в этот момент Уинвуд достал из рукава письмо короля, в котором Яков выразил свою полную поддержку действиям своего госсекретаря, после чего последний попросил лордов выяснить, чьи же это «интриги и амбиции» вызвали весь этот шум и беспорядки. «На это, – пишет Дж. Чемберлен (причем по-латыни), – ответа не последовало»[792].

Через несколько дней король написал Бэкону, что Фрэнсис Кок должна быть доставлена в отцовский дом и без согласия ее отца никакие брачные контракты заключаться не могут, а леди Хаттон не должна более вмешиваться в это дело. Бэкон, поняв, что сражение проиграно, 25 июля 1617 года написал Бекингему: «Я уже высказал вам свою антипатию (dislike) к этому предмету и к тому, как это дело здесь ведется. Если ваше сиятельство полагает, что мною руководили прихоти или личный интерес, то пусть Бог судит о моей искренности»[793]. В тот же день Бэкон написал королю: «[я высказал] свое честное и незаинтересованное мнение по поводу женитьбы сэра Джона Вильерса, которое… выражает magnum in parvo (в миниатюре. – И. Д.) все принципы и обязанности верного друга лорда Бекингема, которого я никогда не перестану любить и которому я уже написал, но все еще не получил от него ответа». Разъясняя свою позицию, Бэкон уверял, что как настоящий друг Бекингема он «скорее пойдет против его мнения, чем против его блага, но Вашему Величеству я обязан подчиниться»[794]. Три недели спустя от Бекингема пришел короткий сухой ответ, заканчивавшийся следующими словами:

«В этом деле моего брата, о котором вы проявили чрезмерное беспокойство, вы, как я узнал из Лондона от некоторых моих друзей, выказали немало презрения и пренебрежения и ко мне, и к моим друзьям, в чем, если это правда, я виню не вас, но себя, который всегда был

Верным другом вашего сиятельства, Дж. Бекингем»[795].

Затем написал Яков, но его письмо до нас не дошло, сохранился лишь ответ Бэкона, в котором он, в частности, пишет о своей верности Бекингему, признавая вместе с тем, что в своих заботах о фаворите, он (Бэкон) был «a little parent-like». Разумеется, Бекингем наделен «глубоким и рассудительным умом (a sound and staid wit)», но ведь граф «имеет лучшего наставника в Европе (hath the best tutor in Europe)», т. е. короля Якова. «Я, однако, опасаюсь, – продолжает Бэкон, – что высокое положение (fortune) может сделать его [Бекингема] слишком самонадеянным, а, как говорится, зритель подчас видит больше, чем игрок».

Что же касается самой истории с женитьбой Джона Вильерса, то Бэкон готов признать, что его выступление против Кока на заседании Тайного совета было «несколько резким, даже, может быть, чрезмерно резким», но ведь он просто хотел исполнить волю Его Величества и потому защищал леди Хаттон. Кроме того, по мнению Бэкона, Кок, его жена и их дочь должны были быть вместе и тогда дело с женитьбой продвигалось бы много успешней. Но важнее всего, по утверждению Бэкона, – как эта история разыгрывалась во времени («the times of things»): «я не получал от его сиятельства ни слова, ни послания об этом деле до тех пор, пока я сам не написал ему письмо с советом, ответ на которое я получил только пять недель спустя». И далее Бэкон так объясняет свои действия: он был удивлен молчанием графа и решил, что тот не относится к этому делу серьезно. Но узнав о мнении Бекингема, он (Бэкон) изменил свое поведение, что должен был заметить и Кок. Теперь же, зная не только желание Бекингема, но и волю короля, он готов, в меру своих сил, способствовать этому браку[796].

Бэкон предупредил леди Хаттон, что не сможет более ей помогать. Глупо было бы жертвовать с таким трудом достигнутым положением при дворе только из-за того, что сэр Эдуард Кок и леди Бомонт решили по сугубо эгоистическим мотивам испортить жизнь своим детям. И все-таки сэра Фрэнсиса мучили сомнения. 23 августа 1617 года, через десять дней после отправки оправдательного письма Якову, Бэкон пишет фавориту: «Хотя я и являюсь преданным слугой Вашего Сиятельства, я надеюсь, вы не сделаете меня вассалом их (леди Бомонт и Джона Вильерса. – И. Д.) страстей, во всяком случае пока ими руководят такие люди, как сэр Эдуард Кок и секретарь Уинвуд. Последний, на мой взгляд, самый худший из них двоих, поскольку сэр Эдуард Кок, я полагаю, более скромен и благоразумен»[797].

Через два-три дня Бэкон получает письмо от короля, в котором тот оправдывал действия Кока, – ибо вся вина лежит на леди Хаттон, поскольку это она спрятала дочь и именно этот ее противозаконный поступок привел ко всем последующим печальным событиям, – а также упрекал лорда-хранителя в непоследовательности по отношению к Бекингему: «сначала вставать в оппозицию, а затем давать дружеские советы – это все равно как ставить плуг впереди лошади»[798].

Фрэнсис в итоге заставили выйти замуж за старшего брата Бекингема. В октябре 1624 года она родила сына и тут же пошли слухи, что отцом ребенка был сэр Роберт Ховард (Sir Robert Howard; 1598–1653), сын Томаса Ховарда, первого графа Саффолка. В январе 1625 года король подписал ордер на судебное разбирательство по делу о супружеской неверности в суде Высокой комиссии. Возможно, преследование Фрэнсис было инициировано Бекингемом, который в феврале 1625 года потребовал заключить в тюрьму и Фрэнсис, и сэра Роберта Ховарда, что и было сделано: Ховарда поместили в тюрьму Флит, а Фрэнсис – под домашний арест в доме лондонского олдермена. В марте 1625 года Ховард был публично отлучен от церкви после того, как отказался отвечать на выдвинутые против него обвинения, и разбирательство было приостановлено. В ноябре 1627 года Фрэнсис была осуждена за «несдержанность». Среди судей был поэт Джон Донн, который в то время служил деканом собора Святого Павла.

Впоследствии она сбежала в Париж, приняла там католичество. В 1640 году Фрэнсис подала прошение в палату лордов о возврате ей супружеской выплаты в размере 10 000 фунтов стерлингов, которые были присвоены семьей Вильерс, но получила отказ. В конце концов она вернулась в Англию, где умерла от болезни во время осады Оксфорда в мае 1645 года.

Смерть поэта

Между тем, пока Бэкон по разным поводам препирался с Коком, Джордж Вильерс успешно продолжал свое возвышение при дворе, опираясь на помощь и содействие придворных, которые терпеть не могли прежнего фаворита короля Роберта Карра, графа Сомерсета, сына нетитулованного шотладского дворянина, которого Яков сделал рыцарем (подарив ему в 1609 году манор Шерборн (Sherborne), конфискованный у осужденного за государственную измену сэра Уолтера Рэли[799]), затем – виконтом Рочестера и, наконец, графом Сомерсета (1613)[800]. Сомерсет, будучи еще просто Р. Карром, влюбился во Фрэнсис Ховард (Frances Howard; 1590–1632) графиню Эссекс, дочь влиятельного Томаса Ховарда, первого графа Саффолка и внучатую племянницу еще более влиятельного Генри Ховарда, лидера католической партии. Еще, мягко говоря, в ранней юности Фрэнсис была отдана замуж за Роберта Деверо, третьего графа Эссекса (Robert Devereux, 3rd Earl of Essex; 1591–1646), сына казненного фаворита Елизаветы Тюдор. Ее супругу было 14 лет, а ей 13[801]. В 1609 году граф вернулся из поезки (grand tour) по континенту и узнал, что его Фрэнсис влюблена в Р. Карра и желает получить развод. При этом она объявила своего мужа импотентом (что тот категорически отрицал, ссылаясь на невозможность близких отношений, поскольку она постоянно называла его трусом и скотиной)[802]. Карр и Ховарды убедили короля поддержать развод, и 25 сентября 1613 года члены специальной комиссии, разбиравшей это дело, большинством голосов (7 к 5) приняли решение о разводе.

Едва начав ухаживать за леди Фрэнсис, Карр поделился своими чувствами с близким другом, в то время уже известным поэтом и эссеистом Томасом Овербери (Thomas Overbury; 1581–1613). Сознавая дефекты в своем образовании, Карр нашел в Овербери неоценимого помощника и советчика.

Поскольку Карр пользовался все большим влиянием при дворе (поговаривали, что сэр Фрэнсис Бэкон, завидев фаворита, останавливался и низко кланялся), Овербери тоже начал преуспевать (в 1607 году он получил выгодную аренду, затем – должность майордома короля, немного позже – рыцарское достоинство и т. д.), но его возвышение шло медленнее, чем он того желал. Чтобы, как он выразился, «избавиться от досады», молодой поэт отправился в путешествие по Европе, посетив Францию и Нидерланды и составив любопытное описание состояния нидерландских провинций в 1609 году. Вернувшись в 1610 году в Лондон, Овербери стал просить Карра помочь ему получить дипломатическую должность, но дело двигалось медленно. Узнав об отношениях Карра с леди Эссекс, Овербери поначалу обрадовался за друга. Он сочинил множество стихов и писем, которые Карр от своего имени преподносил возлюбленной. По свидетельству Бена Джонсона, Овербери весьма благодушно наблюдал за развитием любовной интриги королевского фаворита, поскольку сам оказался в сходной ситуации – он был влюблен в Элизабет Сидни, графиню Рэтленд (Rutland), дочь известного поэта сэра Филиппа Сидни. Овербери полагал, что леди Эссекс вполне подходит его другу в качестве возлюбленной, но был уверен, что она совершенно не подходит ему в качестве жены. Поэтому, как только леди Фрэнсис решила развестись с мужем, чтобы затем выйти замуж за Карра (с марта 1611 года – виконта Рочестера), Овербери начал страстно уговаривать последнего порвать с ней. Но тот – возможно, впервые – отклонил совет друга. Овербери продолжал настаивать, убеждая Рочестера, что тот может сделать лучший выбор, чем разведенная графиня. Кроме того, Овербери опасался, что после женитьбы его влияние на Рочестера уменьшится. Ведь если патронажные и фаворитарные отношения выстраивались сверху вниз (король – Рочестер – Овербери), то влияние на многие аспекты государственных и придворных дел шло в обратном порядке. И Яков это понимал. По свидетельству Д. Чемберлена, «король давно вынашивал мысль об удалении его [Овербери] от лорда Рочестера, полагая, что эта дружба только позорит последнего, ибо при дворе сложилось мнение, будто Рочестер управляет королем, а Овербери – Рочестером»[803].

Мнение Овербери о леди Эссекс и о ее возможном браке с фаворитом не было секретом при дворе. Тем более что сэр Томас написал и послал Карру небольшую поэму «Жена» («A Wife»), в которой описал идеальный образ жены, мало похожий на леди Эссекс[804]. Ховарды, желавшие брака леди Фрэнсис с Рочестером, пытались оказать давление на поэта, настойчиво рекомендовав тому не вмешиваться в это дело. Одновременно они уговаривали короля предложить упрямцу какой-либо дипломатический пост, подальше от Англии. По свидетельству госсекретаря Уинвуда, Овербери была предложена должность посла во Франции или в Нидерландах[805], но, по другим свидетельствам, ему, в действительности, предлагали «какое-то убогое место», по словам всезнающего Д. Чемберлена – Россию («Московию»)[806]. Сначала сэр Томас сослался на незнание языка московитов, но члены Тайного совета его утешили, сказав, что он достаточно молод и быстро выучит русский, к тому же секретарей и помощников со знанием языка у него будет предостаточно. Тогда Овербери стал жаловаться на здоровье. Сплин, знаете ли, замучил. И это не срашно, заявили ему в Тайном совете, перемена климата подействует на него благотворно, в Москве будет не до сплина. Исчерпав лингвистические и медицинские аргументы, сэр Томас обратился к юридическим – нет, мол, такого закона, который позволял бы королю вынуждать своего подданного покидать Англию. А вот это уже наглость, решили в Тайном совете.

Неуступчивость Овербери вызывала раздражение при дворе, и неприязнь королевской четы к своевольному и острому на язык молодому человеку еще более усилилась. Возможно, сказалась ревность короля к своему фавориту. В итоге Яков пригрозил Овербери «высылкой и потерей должности». Но сэр Томас стоял на своем. Тогда Рочестер и Ховарды пришли к выводу, что временное, на два-три месяца, заключение упрямого и нахального вольнодумца в Тауэр несколько разрядит ситуацию[807]. А Рочестер тем временем женится на леди Фрэнсис без каких-либо осложнений.

26 апреля 1613 года «около шести часов вечера сэр Томас Овербери был из покоев Тайного совета в сопровождении клерка Совета и двух гвардейцев препровожден в Тауэр и там передан лейтенанту как строго охраняемый заключенный, согласно предписанию»[808].

Но леди Фрэнсис вовсе не считала, что пребывание Овербери в Тауэре должно быть кратковременным, а если оно и будет таковым, то переместиться из тюрьмы молодой человек должен только на небеса. Овербери своими стихами и репликами задел ее самолюбие, а подобных обид женщины, как правило, не прощают. Она предложила 1000 фунтов некоему Дейви Вуду (D. Wood) за убийство узника. Но тот поставил условием, что графиня до совершения сделки должна заручиться письменным прощением Рочестера, а поскольку она не могла раздобыть такой документ, переговоры прекратились. Тогда с помощью своего двоюродного дедушки (Нортхемптона) она добилась увольнения лейтенанта Тауэра, сэра Уильяма Уада (W. Waad), человека честного и непреклонного. На его место 6 мая 1613 года, по инициативе друзей и родственников графини, был поставлен сэр Джервас Элвис (Gervase Elwys или Helwys, иногда пишут Elwes), протеже Ховардов, который готов был выполнить все, что скажут его покровители. Рочестера без труда убедили, что Элвис сможет контролировать переписку Овербери из Тауэра. Более того, Элвис устроил тюремным надзирателем Тауэра ставленника графини Ричарда Вестона (R. Weston), которому поручили подмешивать в еду Овербери яды из определенных склянок, которые доставлялись в Тауэр через агентов графини: миссис Тернер, содержательницы публичного дома, и Джеймса Франклина, аптекаря. В то же время леди Эссекс, видимо, желая подстраховаться, отправила Овербери через Элвиса пирожные, причем последний был предупрежден, чтобы никто, кроме заключенного, их не ел[809]. Согласно последующим признаниям аптекаря Франклина, главным ядом была сера, соединенная с ртутью, а также порошок алмаза и истолченный большой паук. Кроме того, заключенного поместили в самую темную и сырую камеру. Посетителей к узнику не пускали, но переписку разрешили, поскольку надо было иметь информацию о состоянии его здоровья.

Овербери слабел с каждым днем, и спустя три месяца его состояние стало критическим. Вызванный Элвисом врач Лобель поставил диагноз: чахотка, связанная с меланхолией. Однако графиня решила поторопить события и по ее поручению тюремщик Вестон дал взятку помощнику врача, чтобы тот ускорил процесс. 14 сентября 1613 года ассистент Лобеля прописал Овербери клистир из сулемы (по другим сведениям – из растворимых соединений мышьяка), после чего около пяти часов утра следующего дня «особо охраняемый заключенный» скончался. Тут же было объявлено, что он умер по естественным причинам[810]. Овербери был похоронен на хорах тюремной церкви Тауэра между 3 и 4 часами того же дня. 26 декабря 1613 года Рочестер женился на разведенной графине.

По свидетельству Д. Чемберлена, «леди Фрэнсис венчалась с распущенной косой», т. е. как девушка[811], причем в той же самой королевской часовне и с тем же самым епископом, как в день своей первой свадьбы. На бракосочетании присутствовали король, королева, архиепископ и высшая знать, послы, представители лондонского Сити, торговых компаний, таможни и т. д. Супруги получили множество дорогих подарков. В частности, Бэкон, недолюбливавший Сомерсета, выложил кругленькую сумму на устройство Maske of Flowers. Как незадолго до свадьбы писал Д. Чемберлен, «сэр Фрэнсис Бэкон готовит к этой свадьбе драматическую „маску“, постановка которой будет ему стоить 2000 фунтов[812]. Хотя нижняя палата обещала ему со своей стороны поддержку, хотя генеральный атторней Илвертон изъявил желание пожертвовать на это дело 500 фунтов, тем не менее он [Бэкон] решил взять все расходы на себя»[813].

Прошло почти два года, прежде чем стали проясняться обстоятельства смерти Овербери. В июле 1615 года госсекретарь сэр Р. Уинвуд получил сообщение, что Томас Овербери, друг Сомерсета, внезапно умерший в Тауэре, в действительности был отравлен. Источником информации стал мальчик, находившийся в услужении у одного из фармацевтов, изготовлявших снадобья для заключенного. Элвиса допросили, и он признался, что Вестон собирался отравить Овербери, но он, Элвис, это пресек. Кроме того, Элвис сказал, что, по слухам, Овербери стал жертвой клизмы с ядом, поставленной ему аптекарским мальчиком. Элвис не сообщил об этой истории властям, потому что боялся «обвинить больших персон» – графа и графиню Сомерсет.

13 октября 1615 года король приказал произвести полное расследование, которым руководил сэр Эдуард Кок. Быстрота реакции короля говорит о его распавшихся отношениях с Сомерсетом[814]. После женитьбы тот стал все чаще проявлять свой тяжелый нрав, в отличие от молодого и уступчивого Вильерса, который к тому же снискал благосклонность королевы, тогда как Сомерсет ей никогда не нравился[815].

Комиссия Кока выявила несколько попыток отравить Овербери, в чем принимала участие миссис Тернер, которая, в свою очередь была связана с графиней Сомерсет. Миссис Тернер, Вестон и Элвис были арестованы. Сомерсет, встревоженный этими событиями, стал жаловаться Якову, а затем пригрозил королю потерей поддержки со стороны Ховардов, если расследование будет продолжено. Но Яков был тверд.

17 октября 1615 года Сомерсетам было приказано оставаться в их домах[816], а на следующий день граф был препровожден в дом декана Вестминстера. В Тауэр он отправился при полном параде, с орденами Св. Георгия и Подвязки.

Поначалу следствие имело дело с исполнителями и причастными к ним лицами. Вестон, Франклин, миссис Тернер и Элвис в ноябре 1615 года были признаны виновными и повешены.

Следствие установило также, что арест Овербери был инициирован его врагами, которые, воспользовавшись его отказом принять дипломатическое назначение за границу, добились заключения молодого человека в Тауэр, обвинив его в неповиновении королю.

Граф и графиня были подвергнуты допросу в мае 1616 года. Графиня быстро созналась, тогда как граф отрицал, что был посвящен в это дело. Однако его поведение накануне его задержания, когда он сжег все письма, которые писал графу Нортхемптону весной 1613 года, наводило на мысль о его причастности к убийству[817].

Сомерсет умолял короля прекратить расследование, но тот был непреклонен. «В деле такого рода, – заявил Яков, – у меня нет никакой личной заинтересованности, кроме совести перед Богом и моей репутации в глазах мира. Если обвинение выявит ошибку, то, Бог свидетель, ни один человек вокруг вас не будет этому рад так, как я»[818].

Король тепло попрощался с графом, «обнял и поцеловал его несколько раз, пожелав поскорее вернуться назад, сказав о сильных страданиях, которые он будет испытывать без Сомерсета, долго не отворачивался от него и произнс с улыбкой „Я больше никогда не увижу твое лицо“»[819].

В ноябре 1615 года судили друзей Сомерсета, также замешанных в деле[820]. Бэкон выступил в Звездной палате с большой речью, где подчеркнул беспристрастность короля, его готовность ради торжества правосудия пожертвовать личными симпатиями и привязанностями[821], отметил, что от собственноручно написанных бумаг Его Величества, касающихся этого дела, исходит «множество лучей правосудия, которые так сильно осветили его достоинства»[822]. И что поразительно, восклицал Бэкон, речь шла не об убийстве знатного человека, наоборот, особы, приближенные к королю, оказались виновными[823]. Ну кто такой Овербери? «Я знал этого джентльмена. Да, он был наделен большим умом, но этот ум не был движим стремлением к великому и благому порядку… И его величайшей ошибкой… было то, что он сделал своего друга своим идолом»[824]. И тем не менее король с самого начала дал указание «не трогать тех, кто невиновен». Ухо Его Величества было «широко открыто правде»[825] и т. д. и т. п.

Наконец, 19 января 1616 года обвинение Сомерсетов в умышленном убийстве было готово. Бэкон сообщил королю, что хотя свидетельства против них представляются вполне надежными (подобно «хорошей прочной нити (a good strong thread)»), но важно, чтобы «эта нить была хорошо скручена и сплетена», ведь одно дело выступать перед присяжными Мидлсекса и Лондона и совсем другое – перед пэрами Англии. Кроме того, представленные свидетельства потеряли свою свежесть и преувеличенные ожидания могут не оправдаться. Бэкон просил короля «быть осторожным в выборе стюарда суда (Steward of judgment)», который может ослабить доказательства – «я могу вмешаться, но не могу заставить его замолчать».

Однако выдвижение обвинения пришлось отложить, поскольку Кок заявил, что сэр Джон Дигби (J. Digby), которого Яков в свое время послал в Испанию вести переговоры о браке между принцем Чарльзом и инфантой Марией Анной[826], может располагать важной информацией о тайных сношениях Сомерсета с испанским послом доном Диего Сармиенто д’ Акунья (Don Diego Sarmiento de Acuña)[827]. Дотошный Кок пришел к такому выводу, просматривая конфиденциальные донесения Дигби королю, обнаруженные в бумагах Сомерсета. Посол был срочно отозван из Испании для дачи объяснений. Он прибыл в Англию 21 марта 1616 года. Но уже после первой беседы с Коком Дигби 3 апреля пишет королю письмо, в котором выражает возмущение действиями сэра Эдуарда: вопросы, которые тот задавал, не имели отношения к делу Сомерсета и, как предположил посол, Кок, узнав «о тайнах Вашего Величества, о больших суммах денег, которыми Ваше Величество награждал своих главных агентов, об испанских пенсионерах (pensioners)[828], о моих донесениях и т. п., либо вообразил, что все это делалось за спиной Вашего Величества, либо, посмотрев на эти сведения в свете обвинений по делу милорда Сомерсета, неправильно связал их с ним»[829].

В письме королю Дигби вынужден был также упомянуть о «неосторожной манере [Сомерсета] хранить бумаги и секреты, доверенные ему Вашим Величеством, примером могут служить его [Сомерсета] переговоры с испанским послом по делу о женитьбе [наследного принца], проведенные без уведомления Вашего Величества и, как очевидно, в манере, противоположной той, в какой Ваше Величество предписало мне их вести»[830]. Дигби очень беспокоило также, не получил ли Сармиенто от Сомерсета некоторые «предложения и вопросы относительно религиозной стороны дела», которые Дигби посылал королю «in great secrecy»[831].

Чтобы прояснить обстановку, нужно было немедленно ознакомиться с показаниями Р. Коттона. Сэр Роберт Брюс Коттон (Robert Bruce Cotton; 1571–1631) был антикварием, политиком и экономистом. Он собрал богатейшую коллекцию книг, монет и рукописных исторических материалов, в том числе и по истории современной ему Англии. Именно его стараниями в 1611 году был учрежден титул баронета, изначально предназначавшийся для продажи[832]. Его хорошие отношения с Яковом и особенно с Сомерсетом давали ему возможность приобретать уникальные документы. Впрочем, поговаривали, что в собрание Коттона попадало все, что плохо лежало. Его необычайная осведомленность вскоре стала представлять известную опасность для власти. В 1615 году антикварий впал в немилость графа Сомерсета, своего бывшего патрона, и был арестован, но спустя восемь месяцев прощен и выпущен на свободу.

Кок допрашивал Коттона в ходе расследования дела Сомерсета. И Бэкон, вместе с Эллисмером, сравнивал затем показания антиквара с информацией, полученной от Дигби. Но тут следователи столкнулись с деликатной проблемой. Дигби готов был помогать следствию, но только до тех пор, пока речь не заходила об испанских делах и испанских пенсионерах, поскольку, согласно королевским предписаниям, говорить с кем-либо о подобных вещах он не имел права. Кроме того, Дигби был уверен, что к делу Сомерсета испанские деньги отношения не имеют. Следователи же – Бэкон, Эллисмер и Кок – считали, что, хотя информация, которой располагал Дигби, к убийству Овербери отношения, скорее всего, действительно не имеет, но она может иметь отношение к возможному новому делу Сомерсета, к делу о государственной измене. Поделиться информацией о том, получал ли бывший фаворит деньги от испанцев, Дигби мог только по личному разрешению Якова.

Поэтому Бэкон обратился к Вильерсу с просьбой по возможности скорее получить королевское предписание («warrant»). Яков не заставил себя ждать и вскоре его санкция на дачу «показаний по поводу секретов пенсионов» была получена. Дигби разрешили рассказать об испанских выплатах, но только двоим – Эллисмеру и Бэкону. Начался новый круг допросов. Допрашивали Коттона, Сомерсета, а также сэра Уильяма Монсона (W. Monson)[833], которого Дигби оценил как лучший источник информации об испанском посланнике и о его связях с графиней Сомерсет.

Постепенно в ходе расследования инициатива переходила к Бэкону. Так, например, 17 апреля 1616 года Сомерсета в Тауэре допрашивали уже в отсутствие Кока. Граф категорически отрицал получение каких-либо денег из Испании. Впрочем, он находился в подавленном состоянии и новые обвинения его уже мало трогали. Поэтому Бэкон, понимая, что веских доказательств следствию получить, несмотря на все старания, так и не удастся, предложил оставить графа в покое. Но все эти перипетии оттягивали начало процесса. Официальное предъявление обвинения Сомерсетам, назначенное на 29 апреля, пришлось перенести на 6 мая, или «на Бог знает какой срок», как заметил Д. Чемберлен.

Бэкон должен был выстроить дело Сомерсетов так, чтобы король мог в подобающий момент выказать свою монаршую милость, но при этом не компрометируя себя: все-таки речь шла об умышленном убийстве, да еще в Тауэре, главной королевской тюрьме, и просто так помиловать организаторов убийства – при том что исполнители без долгих разговоров были уже повешены – не представлялось возможным. И тем не менее Якову очень хотелось проявить милосердие, не столько из симпатий к бывшему фавориту, сколько для поддержания своего имиджа. Задача, вставшая перед Бэконом, была не из легких, особенно в том, что касалось графа, ведь прямых доказательств, что супруга держала его в курсе своих преступных намерений и действий, у следствия не было, хотя многие считали Сомерсета виновным и смотрели на него как на соучастника преступления. Кроме того, общественный интерес к этому делу был столь силен, что любая ошибка следствия и суда грозила широким и крайне неприятным для короны резонансом.

В письме королю от 28 апреля 1616 года Бэкон детально излагает ситуацию, подчеркнув, что Сомерсет обязательно должен ясно признать свою вину до начала суда. И далее сэр Фрэнсис предложил три сценария: 1) король не доводит дело до судебного разбирательства, спасая тем самым супругов и от эшафота, и от публичного позора; 2) король прекращает процесс перед вынесением приговора, спасая, таким образом, их достоинство («the blood from corruption»), а их земельные владения от конфискации; 3) король после суда и вынесения приговора дарует им жизнь (как выразился Бэкон, «save the blood only, not from corrupting, but from spilling», т. е. король спасает их аристократическую кровь от пролития, но не от порчи, не от позора).

Яков возвращает письмо с пометками на полях: «я повторяю за Аполлоном – Media tutius iter [средний путь надежнее], если он согласуется с законом, а если нет, то когда я услышу его признание, я выберу или первый, или последний [вариант]»[834].

Бэкон все понял – король не хочет, чтобы Сомерсет сохранил свое состояние[835], кроме того, Его Величество требует от графа полного признания своей вины и раскаяния, тогда появятся основания проявить королевскую милость. Но кое-какие детали смущали лорда генерального атторнея. Он не без оснований полагал, что если за несколько часов до начала суда сказать Сомерсету о том, что в случае признания им своей вины король его помилует, граф воспримет это как проявление слабости Якова и выкажет свой гордый нрав («a kind of proud humour»), тогда как королю нужно, чтобы обвиняемый выказывал не гордость и упрямство, но полную покорность и раскаяние. Поэтому Бэкон предложил (через Вильерса) небольшую поправку в королевский сценарий: разговор с Сомерсетом накануне суда должен быть более жестким – Его Величество готов проявить милость к жене и ребенку[836] Сомерсета, если «правосудие и достоинство Его Величества будут спасены и удовлетворены»[837] и тогда король, возможно, проявит к графу другие милости. Яков принял план Бэкона.

Несколько часов сэр Фрэнсис провел в беседе с судьями, выбранными королем для ведения процесса. Все согласились, что Сомерсет должен предстать перед судом. Забот у лорда генерального атторнея в эти весенние дни накануне суда была немало, о чем свидетельствуют записи, сделанные им для памяти. Надо было не забыть выяснить, «следует ли поместить топор перед обвиняемым, как это принято при рассмотрении уголовных дел», «не должен ли лорд стюард[838] прервать леди [Сомерсет], если она попытается оправдывать его милость (т. е. мужа. – И. Д.)», что делать, если, скажем, двенадцать судей проголосуют за осуждение, а тринадцать или четырнадцать – за оправдательный приговор, и должен ли лорд стюард в случае, если милорд Сомерсет станет обвинять короля, прервать обвиняемого и заставить его замолчать, предупредив, что если он будет упорствовать, то он будет удален и дело будет рассматриваться в его отсутствие»[839] и т. д. и т. п. Особо занимали генерального атторнея некоторые деликатные вопросы, «questions of convenience», относительно которых король, возможно, пожелает выслушать мнения своих советников. К примеру, если Сомерсет признает себя виновным до начала суда, стоит ли в этом случае снова откладывать процесс, чтобы вникнуть в другие сюжеты, которые могут всплыть во время слушания дела, в частности о смерти принца Генри[840] и о браке принца Чарльза с испанской инфантой. Ведь пока Сомерсет «не сознается в меньшем преступлении, вряд ли он сознается в большем»[841]. Кроме того, нужно было решить, судить ли супругов одновременно или по отдельности и кто тогда должен первым предстать перед лордами[842].

Все это затягивало начало слушаний. И только 24 мая 1616 года в 9 часов утра графиня Сомерсет, одна, без мужа, была доставлена в Вестминстер-холл, где слушалось ее дело. Свою вину она признала сразу. «Это облегчает нашу сегодняшнюю задачу», – удовлетворенно заявил Бэкон, но добавил, что «этот замечательный суд» все равно должен проделать всю свою работу «от начала до конца»[843]. После чего лорд генеральный атторней детально изложил все обстоятельства дела.

Графиня отвечала «смиренно, испуганно и так тихо, что лорд стюард не мог ее расслышать»[844]. Тогда Бэкон громко изложил суть сказанного ею – «она не находит себе оправдания, но просит о милости»[845]. Все прошло гладко, графиню приговорили к смертной казни (теперь ее участь должен был решить король), и, как удовлетворенно констатировал Д. Чемберлен, «мы разошлись по домам до полудня»[846].

Состоявшийся на следующий день суд над Сомерсетом привлек куда большее внимание. «Я был там (в зале суда. – И. Д.) уже в шесть утра, – сообщает Чемберлен, – и за десять шиллингов получил сносное место»[847]. Граф накануне заявил, что не может покинуть Тауэр по причине плохого самочувствия[848]. Но его убедили-таки отправиться в Вестминстер-холл. После необходимых формальностей – в ходе которых выяснилось, что граф, в отличие от жены, не признает себя виновным, – слово взял Бэкон. Сэр Фрэнсис, конечно, понимал слабости предъявленных Сомерсету обвинений[849]. Но он понимал и ту задачу, которую поставил перед ним король: Сомерсет должен быть признан виновным, но так, чтобы Яков имел возможность сохранить ему жизнь. Поэтому лорд генеральный атторней, высказавая свою – повторяю, не лишенную слабостей и противоречий – версию, сделал поразительный и совершенно неожиданный для присутствующих ход. После вступительных общеполезных слов он перешел к «простому изложению фактов (the simple narrative of the fact)»[850]:

«Сэр Томас Овербери, как известно, в течение некоторого времени проявлял большой интерес к милорду Сомерсету и был с ним в большой дружбе… причем настолько, что сэр Томас стал… наставником [графа].

…Эта дружба выражалась не только в застольных беседах и в участии в придворных делах, но и в сообщении государственных секретов. Милорд Сомерсет, временно исполнявший тогда (в силу особого расположения и доверия Его Величества) обязанности [государственного] секретаря, не удержался от того, чтобы познакомить Овербери с донесениями, поступавшими к королю из разных стран, из Испании, Франции, Нидерландов и т. д. И знакомил он его с ними не время от времени… но постоянно. Пакеты посылались, иногда вскрытыми милордом, а иногда и нераспечатанными им. Овербери, который внимательно прочитывал их содержимое, копировал и регистрировал документы, составлял их перечни как полагал нужным, и, смею утверждать, было время, когда Овербери знал больше государственных секретов, чем члены Тайного совета»[851].

Здесь обвиняемый прервал лорда-атторнея, поинтересовавшись, а зачем, собственно, тот упоминает обо всех этих действиях, не имеющих отношения к предмету судебного разбирательства и производившихся по распоряжению короля?

«А затем, – ответил ему Бэкон, – что, поскольку вас связывали общие секреты, то у вас были и общие опасности»[852]. «Но этого мало, – снова обратился сэр Фрэнсис к лордам, продолжая „открывать лицо истины перед лицом правосудия“[853], – дело дошло до того, что они весь мир сделали своим театром»[854]. И подобно тому, «как в природе наилучшие вещи, портясь, становятся наихудшими, скажем, сладчайшее вино превращается в крепчайший уксус, так и этом случае – чрезмерная (excess) (как я позволю себе ее назвать) дружба закончилась, со стороны милорда Сомерсета, смертельной враждой. Я слышал, как милорд стюард иногда повторяет в Канцлерском суде, что обман и притворство плохо кончаются (fraud and frost end foul), я бы добавил сюда третью вещь: дружбу плохих людей, которая может закончиться заговором и враждой»[855]. И далее Бэкон перешел к изложению событий.

Вкратце, по его версии, дело происходило так. Овербери, который был, по характеристике лорда-атторнея, «по правде говоря, не очень тверд в вопросах религии и морали, но не лишен амбиций и тщеславия»[856], воспротивился намерению своего патрона жениться, поскольку опасался, что тогда он станет Сомерсету ненужным. Поэтому молодой человек стал отговаривать графа от этого шага, но тот твердо стоял на своем. Тогда Овербери решил прибегнуть к крайним средствам («stronger remedies») с тем, чтобы держать графа на крючке (как выразился Бэкон, «he had my Lord’ s head under his girdle») – в ход пошли государственные секреты, или, как называл их Овербери, «secrets of all natures» (любые тайны). Сэр Томас решил сыграть на неосторожном, можно даже сказать, преступно неосторожном, обращение с ними Сомерсета[857].

Таким образом, было «два потока ненависти по отношению к Овербери: один – от леди [Фрэнсис], потому что тот ее оскорблял (самое мягкое выражение, которым Овербери называл подругу Сомерсета – «недостойная женщина». – И. Д.) и препятствовал ее любви, а это приводит женщин в ярость; второй же поток ненависти, более глубокий и опасный, исходил от самого милорда Сомерсета, напуганного нравом Овербери». Граф понимал, что если он вспылит и порвет с ним, то Овербери станет «подкапывать под него и портить ему жизнь». Поэтому «они (леди Фрэнсис, Сомерсет и граф Нортхемптон. – И. Д.) решили, что Овербери должен умереть»[858].

По Бэкону получалось, что Сомерсет действительно участвовал в убийстве Овербери, но не потому (или главным образом не потому), что бывший друг воспротивился матримониальным планам своего патрона, нет, то было убийство опасного шантажиста, которому граф по непростительной халатности доверил интимнейшие тайны королевства. (Повторяю – речь шла именно о мотивах Сомерсета, тогда как у графини были свои резоны уничтожить сэра Томаса). Тем самым дело Сомерсета обретало новые грани, с уровня любовных напитков и отравленных пирожных оно переходило в иной ракурс – серьезного государственного преступления. Однако поскольку личность убиенного вызывала (отчасти стараниями Бэкона) не больше симпатий, нежели личности обвиняемых в организации убийства, то у короля появлялась возможность проявить милосердие.

Источник «отчаяния… и ненависти, смешанных с глубоким и бездонным страхом»[859] следует искать, как уверял Бэкон, в ужасе, который граф испытывал при мысли, что в результате происков его бывшего друга тайны могут быть раскрыты, причем тайны «высшей и опасной природы». Поэтому Сомерсет опасался Овербери даже находящегося в Тауэре. А тот в свою очередь, находясь в тюрьме, угрожал графу, предрекая, что он, Овербери, может быть, и умрет в застенке, но позор Сомерсета не умрет никогда и графу придется раскаиваться, причем в том самом месте, откуда сэр Томас ему писал. «И в этом его слова оказались пророческими», – патетически восклицал Бэкон[860].

Заседание суда длилось уже семь часов, и конца не было видно. Лорд генеральный атторней, наконец, закончил свое выступление. По свидетельству одного из присутствовавших, ответы Сомерсета «были столь скудными и вялыми (poor and idle), что многие лорды только покачивали головами и краснели, когда слушали столь убогие оправдания»[861]. На фоне жалкого лепета бывшего королевского фаворита яркая речь Бэкона выглядела много убедительней, чем была по существу. Изрядно уставшая публика и судьи уже не сомневались в виновности графа. «Погода стояла такая теплая, – писал Д. Чемберлен, – и меня внезапно охватила такая слабость, что я не мог более там находиться. Когда же я услышал, что послали за факелами, то решил, что они будут заседать до полуночи, если лорд-канцлер (т. е. престарелый и больной Эллисмер. – И. Д.), который в этот день председательствовал, будет в силах это выдержать»[862]. Когда Чемберлен вышел на свежий воздух, шел уже девятый час.

Посовещавшись около часа, пэры вынесли вердикт: «Виновен». Сомерсет же в своем заключительном слове вновь заявил о своей полной невиновности. Это означало, что он не мог более расчитывать на милость Его Величества. В своем письме Якову граф просил только о двух вещах – о «благородной смерти» (т. е. чтобы его не повесили, а обезглавили) и о том, чтобы часть его имений сохранили для его дочери[863].

Однако король не желал казнить ни графа, ни его супругу. Поэтому перед Бэконом встала новая задача: нужно было сформулировать основания для королевской милости в сложившейся ситуации. Речь шла, разумеется, не об оправдании Сомерсета, но о сохранении ему жизни.

1 июля 1616 года Бэкон посылает Д. Вильерсу проект королевского распоряжения о помиловании («your Majesty’s gracious pardon») леди Сомерсет. Аргументы сэра Фрэнсиса просты и очевидны: король сохраняет ей жизнь в знак «уважения к ее отцу, друзьям и роду», а также принимая во внимание «ее добровольное раскаяние и когда она находилась в заключении, и перед судом». Кроме того, было учтено прошение лордов о ее помиловании. Бэкон добавил также, что графиня якобы была лишь соучастницей преступления («an accessory before the fact», т. е. соучастницей до события преступления, пособником), но не главным действующим лицом[864]. К сожалению, документов, касающихся роли Бэкона в помиловании графа Сомерсета, по-видимому, не сохранилось.

Историки по-разному представляли роль Бэкона в этом деле. Одни отмечали ненависть сэра Фрэнсиса к Сомерсету[865], другие подозревали лорда-атторнея в сговоре с королем с целью «пощадить двух преступников» и обеспечить им прощение[866], третьи хвалили «мудрость и осторожность», с которыми Бэкон подошел к делу Сомерсетов[867], а Б. Монтагю писал об «объективном и милосердном обращении [Бэкона] с человеком, которого в дни его процветания он презирал и избегал»[868]. Действительно, у Бэкона не было перед Сомерсетом никаких обязательств. Когда граф был в фаворе, сэр Фрэнсис умудрялся решать все мало-мальски важные дела непосредственно с королем. И должность генерального атторнея Бэкон получил, не обращаясь к фавориту за протекцией[869].

Сэр Фрэнсис был искренне убежден в виновности Сомерсета, хотя бы потому, что, как уже отмечалось выше, за два месяца до ареста граф настаивал, вопреки всем прецедентам, на выдаче ему королевского full pardon, т. е. полного помилования на случай возможных обвинений в будущем, включая и обвинение в отравлении. Кроме того, Сомерсет, когда над ним нависла угроза суда, сжег тридцать писем, которые могли бы стать частью доказательств его вины, и сфальсифицировал другие[870].

И все же прямых доказательств вины Сомерсета явно не доставало[871]. В подобных случаях юридическая практика XVII века исходила из принципа доверия властям и подсудимый объявлялся виновным, но с правом получить помилование. Как писал Бэкон королю в ходе подготовки процесса, «доказательства могут быть так сбалансированы, что их будет достаточно для совести пэров, чтобы осудить его [Сомерсета], и в то же время останется достаточно оснований для совести короля, чтобы даровать ему жизнь на основании тех же доказательств; потому что лорды связаны (astringed) обязанностью либо оправдать, либо осудить, тогда как милосердие – свободно»[872].

Бэкон до последней минуты надеялся на чистосердечное признание Сомерсета, но тот упорно не признавал своей вины (которой, возможно, и не было[873]). Тогда лорд генеральный атторней, точно уловив желание короля, сделал все возможное, чтобы у Якова были основания сохранить графу жизнь.

13 июля 1616 года король помиловал леди Фрэнсис. Графу Сомерсету сообщили, что ему также сохранят жизнь, кроме того, ему было в очень туманных выражениях обещано сохранение части его собственности, если он примет посредничество некой (не называлось, какой именно) персоны. По-видимому, речь шла о Д. Вильерсе. Граф отказался от каких-либо посредников и снова заявил о своей полной невиновности. Сомерсетов продержали в Тауэре до января 1622 года.

Полагаю, что изложенного достаточно, чтобы у читателя сформировалось некоторое представление о modus operandi Бэкона как государственного деятеля и практикующего юриста. Теперь можно перейти к истории его импичмента.

«На отмели в безбрежном море лет»[874]

Январь 1621 года в Англии выдался на редкость холодным. Темзу на три недели сковало льдом, что парализовало торговлю и резко ухудшило санитарное состояние Лондона. Город тонул в нечистотах и отбросах, цены на продовольствие стремительно пошли вверх. 16 января должен был начать работу парламент, который не собирался уже семь лет. Но его открытие пришлось отложить. Однако несмотря на все трудности и лишения, связанные с суровой зимой, сэр Фрэнсис Бэкон, лорд-канцлер Англии, устроил 22 января по случаю своего шестидесятилетия роскошные торжества в Йорк-хаусе. Бен Джонсон (B. Jonson; 1572–1637), известный поэт и драматург, откликнулся на это событие пространной одой «Lord Bacon’s Birthday», в которой не поскупился на восторженные эпитеты в адрес друга:

On Francis Bacon’s Sixtieth Birthday

Hail! Happy Genius of this Ancient Pile!

How comes it all things so about thee Smile?

The Fire? The Wine? The Men? And in the Midst

Thou stand’ st as if some Mystery thou didst[875].

Спустя несколько дней, 27 января 1621 года, сэр Фрэнсис был удостоен титула виконта Сент-Олбанса[876] – «за… рвение и честность в управлении юстицией», как было сказано в пожалованной ему королевской грамоте, за «старание и рассудительность при выполнении своего долга в должности канцлера» и за успехи в области увеличения королевских доходов «без извлечения личных выгод и без стремления к росту собственной популярности»[877]. Это было его восьмым повышением по службе, что, как пошутил Бэкон, «соответствует диапазону в музыке и всегда является хорошим числом для завершения [чего-либо]»[878]. И действительно, через два месяца его карьера бесславно завершилась.

Церемония инаугурации состоялась 30 января в торжественной обстановке в Theobalds, летней резиденции короля, в присутствии Якова, принца Уэльского, маркиза Бекингема и многочисленной знати. Далеко не каждый удостаивался такой чести, в подавляющем большинстве случаев дело ограничивалось просто вручением (или посылкой) грамоты (patent).

Лорд-канцлер мог быть доволен собой. Он достиг, по его собственному признанию, «вершины абсолютного блаженства». Разработанные им «Правила для Звездной палаты (The Rules for the Star Chamber)» могли, как он полагал, стать «одними из самых благородных и надежных опор юстиции королевства»[879]. Впрочем, его надеждам не суждено было исполниться. Звездная палата, восхвалявшаяся Э. Коком как «самый благородный суд в христианском мире (не считая нашего парламента)» и один их тех, «кто поддерживает покой в Англии»[880], благополучно избежала реформирования. Если бы бэконовские «Rules», направленные на ограничения юрисдикции Star Chamber, были приняты и утверждены, Карл I в одиннадцатилетний период беспарламентского правления не смог бы использовать эту палату для подавления оппозиции[881].

Созыв парламента 1621 года

Однако прошедшей осенью Бэкону пришлось заниматься не только изданием «Нового Органона», но и делами политическими, в первую очередь – подготовкой парламента 1621 года, в необходимости созыва которого он убеждал короля последние пять лет. Бэкон упорно стоял на том, что именно Короне должна принадлежать политическая инициатива. И вот, наконец, лорд-канцлер получил необходимые инструкции Его Величества. Яков включил Бэкона в состав специального комитета для разработки вопросов, которые необходимо было рассмотреть на сессии. Бэкон незамедлительно приступил к написанию воззвания от имени короля, приглашая выборщиков привести в «хорошо обустроенный дом (sufficient and well composed house)»[882] (т. е. в парламентские палаты) «самых честных, благородных и достойных людей, каких только можно найти»[883] в королевстве и «не обесценивать и не позорить (not to disvalue or disparage)» парламент представителями, «зависящими от влиятельных персон», которые могут распоряжаться их голосами[884]. Это, по мысли Бэкона, было условием sine qua non для успешной работы. При этом лорд-канцлер еще в 1615 году, предлагая созвать парламент, заверял короля, что всегда сможет распознать тайное или открытое вмешательство в работу палат со стороны какого-либо высокопоставленного лица, и потому Его Величеству не стоит беспокоиться. Он также убеждал монарха «погасить, или по крайней мере успокоить на время, расхождения в его собственном доме»[885], расхождения, которые могут оказать на новый парламент такое же разрушительное воздействие, какое было оказано на предыдущий, Addled Parliament, созванный в 1614 году и «протухший (addled)» уже через два месяца[886].

Всем было ясно – предстоит трудная сессия и быстро договориться не удастся. Но выхода не было. По словам Ф. Бэкона, надо «засадить парламент за работу, ибо пустой желудок не накормишь болтовней (humour)»[887]. Прежде всего нужно было решить ряд очень важных и болезненных финансовых проблем.

В 1470-х годах в Европе началась так называемая «революция цен (Price Revolution)», продолжавшаяся до середины XVII столетия. Около 1472 года выросли цены на зерно во Флоренции и в городах южной Германии (Вюрцбурге, Мюнхене и Аугсбурге). Примерно к 1480 году процесс затронул Францию и Англию, а затем, к 1490 году – Испанию и Португалию, перекинувшись в 1500-х годах на восточную Европу[888]. По современным понятиям инфляция была невелика – около 1 % в год, но, во-первых, цены росли в два раза быстрее, чем в эпоху Средневековья, а во-вторых, процесс растянулся почти на 180 лет. Поначалу многие специалисты по истории экономики полагали, что главная причина Price Revolution – приток в Европу большого количества американского («индейского») серебра и золота[889]. Но затем, в 1970-х годах, маятник историко-экономических оценок качнулся в противоположную сторону, и некоторые специалисты даже задались вопросом: а была ли вообще Price Revolution?[890] Однако большинство историков, признавая сам факт указанной «революции», весьма критически отнеслись к ее ранним монетаристским интерпретациям. В настоящее время значительная часть специалистов склоняется к тому, что главной причиной Price Revolution стал ускоренный демографический рост в Европе, начавшийся на исходе Средневековья, в середине XV века, после катастрофического спада предыдущего столетия. Характерным примером может служить Англия. В 1430 году ее население насчитывало около 2 млн. человек, в 1470 году – лишь немногим больше, но затем начался довольно быстрый рост рождаемости и к концу XVI столетия число жителей в стране превысило 4 млн. В свою очередь, причиной роста населения стала благоприятная экономическая ситуация, сложившаяся в XV веке, что вызвало рост реальных доходов населения и изменения в самом укладе жизни европейцев. Вместе с тем это был не простой «мальтузианский» процесс, потому что задолго до того, как рост населения стал обгонять рост производства средств существования, проявилось действие других факторов[891]. При этом цены на продовольствие росли быстрее, чем цены на мануфактуру и средние заработки. А в тех регионах Европы, где лесов было мало или же они были уничтожены, как, например, в Англии, цены на дрова (а часто и на древесный уголь) росли иногда быстрее цен на продовольствие. В период елизаветинского царствования импорт угля увеличился на 400 %.

Когда население и правящая верхушка стали осознавать, что рост цен – это отнюдь не временное явление и что жизнь становится другой, стали искать виновных. В Британии одни члены парламента приписывали рост цен козням скупых и алчных торговцев, заботящихся только о своих прибылях и своей выгоде, другие обвиняли купцов, вывозящих за пределы страны слишком много зерна, продовольствия и древесины. Поэтому в 1555 году парламент запретил вывоз этих товаров, в случае если цены на них внутри страны подымаются выше определенного уровня.

В 1590-х годах Price Revolution перешла в новую стадию, точнее, стала частью того феномена, который иногда называют «общим кризисом XVII столетия»[892]. К этому времени европейская экономика оказалась в состоянии (если использовать современный термин) «стагфляции»[893]. Полюса бедности и богатства начали удаляться друг от друга все более.

Что касается Англии, то королевская казна в конце 1610-х годов находилась в тяжелом состоянии. Выразительной иллюстрацией серьезности финансового положения короны может служить история похорон королевы Анны Датской, скончавшейся 2 марта 1619 года в Хэмптон-корте в возрасте 44 лет. Венецианский посол писал, что королева «испустила свой последний вздох среди нескольких слуг в загородном дворце. У нее не было тех лекарств, которые могли бы продлить ее дни, даже если бы они и не излечили ее… Она потеряла здоровье и благоволение короля (который в это время был в Ньюмаркете и впоследствии не явился на похороны супруги. – И. Д.)… а ее королевские украшения исчезли»[894]. Из-за нехватки денег на государственные похороны забальзамированное тело королевы более двух месяцев пролежало в Датском доме (бывшем Somerset House) на Стренде и только 13 мая 1619 года его, наконец, предали земле. Ходили разговоры о переплавке золотых тарелок королевы в монеты, кроме того, предлагалось продать кое-что из ее украшений и других ценных вещей или заложить их за приличную цену[895].

Мысли о платежеспособности короны никогда не покидали Бэкона. Спустя три года после того, как королевским указом ему было поручено проверить состояние казны, он мог поздравить себя с продолжающимся относительным улучшением состояния финансов страны. Королевские «ресурсы и расходы сейчас сравнялись с обычными», – сообщал он Якову 21 мая 1619 года, когда казна была в состоянии выделять по 120 000 фунтов стерлингов в год «для экстраординарных случаев»[896]. Бэкон, однако, не успокаивался, упорно продолжая искать пути дальнейшего улучшения финансовой ситуации. И тому были причины: летом 1620 года он сообщал Якову (через Бекингема), что при росте доходов увеличиваются расходы («the consumption goeth on»)[897] и, что самое печальное (о чем сэр Фрэнсис деликатно умалчивал), контролировать растущие расходы Короны было практически невозможно, их не могли компенсировать ни поступления от штрафов, налагавшихся Звездной палатой, ни рост налогов, ни продажа королевских драгоценностей, ни торговля титулами. Король согласился с настойчивой просьбой лорда-канцлера назначить на пост казначея (остававшийся вакантным с лета 1618 года, после предания суду графа Саффолка, обвиненного в коррупции), человека, который мог бы сконцентрировать свою энергию на требуемой задаче[898]. Как писал преисполненный радужными надеждами Бэкон Бекингему в ноябре 1620 года, ряд проектов, «касающихся доходов Его Величества», которые пока «лежат мертвым грузом и похоронены глубже этого снега, смогут, наконец, обрести жизнь (spring up) и дать плоды»[899].

«Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех»[900]

Открытие парламентской сессии поначалу планировалось на 16 января 1621 года, но 28 декабря было объявлено о переносе начала работы палат на 23 января (что было связано с прибытием французского посольства), затем была объявлена новая дата – 30 января (на этот раз причиной отсрочки стала болезнь короля). Венецианский посол писал, что «такого прежде никогда не было»[901]. Однако он ошибался – при Елизавете I открытие парламента 1581 года откладывалось по меньшей мере 26 раз[902]. Но как бы то ни было, во вторник, 30 января 1621 года третий парламент короля Якова начал свою работу.

С раннего утра множество народа выстроилось на пути от Уайтхолла до Вестминстера. Чемберлен писал, что никогда еще не видел скопления такого количества людей. Два ряда подмостков, сооруженных в Вестминстере для лучшего обзора королевской процессии, рухнули, причинив увечья многим зрителям. Те, кто был суеверен, могли воспринять это как плохое предзнаменование, особенно после того как король, измученный артритом, был внесен в палату лордов на стуле. Сплетни распространялись быстро: говорили, что Яков уже инвалид, он «слаб в ногах и нет уверенности, что сможет пользоваться ими в будущем»[903]. Бэкон, правда, приложил все силы, чтобы предотвратить слухи и сплетни по поводу болезни Его Величества, но скрыть истинное положение дел было практически невозможно – король уже не мог выходить на прогулки.

Мало кто сомневался, что сессия будет трудной. Бэкон провел вторую половину 1620 года, изучая способы ослабления напряженности, которая наверняка возникнет, когда парламентарии соберутся вместе. Было ясно – вопрос о монополиях окажется одним из самых острых. Кроме того, возвышение молодого фаворита Якова, чьи друзья, сторонники и семья «держались за низ королевской рубашки», вызывало раздражение в обществе.

Что касается монополий, то Яков в 1603 году, принимая бразды правления, объявил об ограничении числа монопольных патентов. Однако на деле их выдача продолжалась. К примеру, Р. Сесил при Якове получал не менее 7000 фунтов стерлингов в год от шелковой монополии. Сельские же джентльмены, которые составляли парламентское большинство, полагали, что они смогли бы не хуже того же Бекингема или Сесила распорядиться этими грантами, и им не нравилось, что прибыль оседает в руках узкого круга придворных. Кроме того, награждение монополиями было королевской прерогативой и чиновникам позволялось в защиту интересов и прав монополиста конфисковывать товары, арестовывать нарушителей, налагать на них наказания от имени короля. Монополии часто порождали злоупотребления, от широко распространенного вымогательства до шантажа держателей патентов.

Типичными примерами монополий, вызывавших широкое недовольство, могут послужить патенты на питейные заведения. С целью ограничения их количества (т. к. они становились прибежищем грабителей и бандитов) соответствующий патент был выдан любимцу Елизаветы сэру Уолтеру Рэли. Разумеется, пьянство не уменьшилось, но сэр Уолтер получал приличный доход от таверн. При Якове Рэли эту монополию потерял. (Он при Якове, как известно, вообще много что потерял, включая собственную голову.) Таверны стали контролироваться местными властями. В результате пьянство приняло такие масштабы, что король в 1618 году решил взять все таверны и прочие питейные заведения под собственный контроль и двум владельцам соответствующих патентов было приказано следить за тем, чтобы в злачных местах не скрывались преступники. На деле же держатели монополий изымали немалые деньги у владельцев таверн и пивных, которые те платили за невмешательство в их бизнес. В результате лечение оказалось хуже болезни[904].

Как писал английский историк Кристофер Хилл, «нам трудно представить жизнь человека, живущего в доме, который построен из кирпича, являющегося предметом монополии, окна которого (если таковые имеются) застеклены монопольным стеклом, который отапливается монопольным углем, горящим в камине из монопольного железа… Он спит на монопольной перине, причесывает волосы монопольными щетками и монопольными гребнями. Он умывается монопольным мылом… одевается в монопольные кружева, монопольное белье, монопольную кожу… его одежда украшается монопольными ремнями, монопольными пуговицами и булавками… он ест монопольное масло, монопольную красную селедку, монопольного лосося… его пища приправляется монопольной солью, монопольным перцем, монопольным уксусом. Из монопольных бокалов он пьет монопольное вино… из монопольных оловянных кружек он пьет монопольное пиво, сделанное из монопольного хмеля, хранящегося в монопольных бочках и продаваемого в монопольных пивных. Он курит монопольный табак в монопольных трубках… он пишет монопольными перьями на монопольной писчей бумаге, он читает сквозь монопольные очки при свете монопольной лампы монопольно отпечатанные книги, включая монопольные библии и монопольные латинские грамматики… монополия взимает с него штраф за божбу… Когда он составляет свое завещание, он обращается к монополисту (нотариусу). Разносчики товаров покупают лицензию у монополиста. Существовала даже монополия на продажу мышеловок»[905]. В 1621 году в стране, как предполагалось, существовало около 700 видов монополий. По словам одного члена парламента, разве что хлеба не было в этом списке. Монополии затрудняли предпринимательскую и торговую деятельность, протекавшую под бесконечным досмотром, под угрозой штрафов за различного рода «нарушения», не говоря уже об удорожании производимых в стране и импортируемых из-за рубежа товаров. Задуманная как дополнительный источник внепарламентского пополнения казны, монопольная система в гораздо большей степени обогащала владельцев патентов, их откупщиков и агентов, чем казну.

Елизавета в свое время согласилась с Николасом Бэконом, что выдача монополий противоречит законодательству, но вместе с тем они оказались частью английской экономической системы, принося короне определенный доход и отказ от них мог иметь самые серьезные последствия. Кроме того, монополии позволяли полнее контролировать экономику и налоговые поступления, а также компенсировали, хотя бы отчасти, неэффективность работы госаппарата, особенно низкооплачиваемых чиновников на местах.

Поэтому Елизавета, а позднее Яков, вели гибкую политику, аннулируя одни гранты и выдавая другие. В парламенте 1601 года Ф. Бэкон предложил считать монопольными лишь те патенты, которые выданы одному лицу, и не считать таковыми патенты, принадлежащие группе лиц, т. е. компаниям и корпорациям[906]. Собственно, этими критериями и руководствовались правительства Елизаветы и Якова, проводя «ревизию» выданных ранее патентов[907]. Кроме того, Яков, чтобы избежать юридических осложнений, объявил, что выдача монопольных патентов – это юрисдикция короля. Но когда ставился вопрос о пожаловании очередной монополии, он назначал кого-либо из членов Тайного совета и коронных юристов в качестве консультантов и арбитров (referees), чтобы те определили законность выдачи соответствующего патента и его пользу для государства. В случае протестов король всегда мог умыть руки, сославшись на ошибку (или недобросовестность) своих экспертов, что он и делал. В число этих referees часто входил и Бэкон, который, однако, полагал, что монополии следует регулировать законодательно, без какого-либо вмешательства королевских прерогатив. Свои обязанности referee сэр Фрэнсис выполнял с редкой добросовестностью и тщательностью[908]. Дать ложный совет с целью «протаскивания» какого-либо незаконного или не приносящего пользы патента для Бэкона было равносильно государственной измене.

В трудных случаях, когда ему приходилось испытывать давление со стороны высокопоставленных особ, сэр Фрэнсис заявлял, что он повинуется, только если король повторит свое распоряжение. Иного способа застопорить незаконную или не приносящую пользу государству монополию у него просто не было[909]. Замечу также, что патент на постоялые дворы (Patent for Inns and Hosteries), вызвавший, как и патенты на питейные заведения, большое количество протестов, король выдал сам, до назначения Бэкона лордом-хранителем, тогда как смертельно больной лорд-канцлер Эллисмер категорически отказывался скрепить королевскую грамоту государственной печатью[910]. (Кстати, даже Кок в 1611 году подтвердил, что монополия на постоялые дворы «абсолютно законна»[911].) Да, Бэкон входил в состав комиссии, рассматривавшей этот патент, и в итоге он его одобрил (во всяком случае под соответствующим заключением стоит его подпись), но он не принимал – в силу чрезвычайной занятости другими делами – участия в рассмотрении этого патента «на пригодность» («for convenience»), видимо, положившись на честность других referees, которые выступали от имени судей. 21 ноября 1616 года сэр Фрэнсис писал Бекингему: «я не получал никаких известий от мистера Момпессона (которому был выдан этот патент. – И. Д.), за исключением сказанного мне кем-то, что он был возведен в рыцарское достоинство[912], чему я рад, поскольку теперь он сможет лучше бороться с „Быком и Медведем“, с „Головой Сарацина“ и прочими ужасными созданиями (речь идет о постоялых дворах с сомнительной репутацией. – И. Д.)»[913]. В 1617 году Момпессон стал одним из трех комиссионеров постоялых дворов и весьма успешно использовал этот патент для собственного обогащения, продавая в свою очередь лицензии на отдельные постоялые дворы выгодным покупателям, которые часто укрывали преступников вместо того, чтобы бороться с ними. Когда же в конце 1620 года эти факты вскрылись, Бэкон был первым, кто заявил о необходимости аннулировать патент.

В 1616 году, видя, что монопольные патенты активно раздаются родственникам нового королевского фаворита, Бэкон прямо заявил Вильерсу: «Монополии – язва всех ремесел (Monopolies are the canker of all trades)»[914], потому что они ограничивают свободу предпринимательства. И в составленном Бэконом летом или осенью 1620 года списке привилегий, от которых, по мнению лорда-канцлера, королю следовало бы отказаться, на первом месте стояло одно-единственное слово – «монополии»[915].

Вместе с тем существовало два рода патентов, которые не вызывали серьезных нареканий, а некоторые из них даже не рассматривались как монополии. Это, во-первых, патенты, которыми награждали изобретателей, основателей или импортеров новых технологий и производств, поскольку в этом случае отдельный человек или группа лиц «собственными стараниями или усилиями создавали нечто полезное для всей нации»[916], а во-вторых, – патенты особой государственной важности (скажем, на селитру и артиллерийское вооружение), а также различные монополии (скажем, на вина или уэльские рудники), которые приносили большие доходы короне. Подобные патенты Бэкон неизменно защищал и единственное, чему он сопротивлялся, – это раздаче подобных патентов придворным в качестве награды[917].

В парламенте 1621 года борьбу с монополиями возглавил Э. Кок, который позднее, в 1624 году, составил антимонопольный акт. В третьей части своих «Institutes» Кок определил монополию как королевское пожалование («grant, commission or otherwise») «единоличного (sole)» права «покупки, продажи, производства (making), разработки (working) или использования чего-либо», в результате чего ограничивалась или ущемлялась какая-либо свобода («freedom or liberty») законной деятельности («lawful trade») отдельного лица или группы лиц, которую это лицо (или лица) имело ранее[918]. Однако тот же Кок в бытность свою генеральным атторнеем[919], активно защищал монополии, утверждая, что патент следует рассматривать как «монополию», только если в результате его реализации увеличится цена продукта, или упадет его качество, или бывший производитель потеряет работу. В 1621 году, Кок, выступая в парламенте в качестве главного противника монополий, объявил, что монополия – это само «единоличное право продажи и покупки чего-либо», независимо от каких-либо иных условий и обстоятельств[920]. Если с ранним, восходящим к 1603 году, определением монополии Коком Бэкон в целом соглашался, то дефиницию 1621 года он принять решительно отказывался.

Был и другой круг проблем, которые волновали правительство. Осенью 1620 года пришли новости об увеличении угрозы со стороны испанской армии принцу Фридриху V, Пфальцскому курфюрсту и королю Богемии[921]. Яков мог помочь своему зятю только при наличии в казне больших денег.

В первый раз комитет, занимавшийся подготовкой парламентской сессии, собрался 6 октября 1620 года, чтобы изучить жалобы, которые будут поданы для рассмотрения в парламенте, и решить, как лучше организовать его работу: как составить воззвание, кому надлежит участвовать в заседаниях, кого как рассадить и т. д.

В воззвании, составленном Бэконом, особый акцент делался на мире – «неизменной цели и неусыпной заботе короля», – который поддерживался даже после вступления Фридриха на богемский трон. Однако писал лорд-канцлер, вторжение в Пфальц (Палатинат) испанской армии, а также ответственность Англии за состояние дел в этой части Европы и необходимость поддерживать равновесие сил в христианском мире вынуждают короля изменить прежнюю мирную политику, чтобы «возвратить и передать… Палатинат нашему сыну и нашим наследникам». Поскольку очень вероятно, что войны избежать не удастся, вопрос требовал серьезного и многократного обсуждения в парламенте. Попутно отмечалось, что в течение почти десяти лет король не просил у парламента денег, «вещь неслыханная в последние времена»[922].

В заключение Бэкон добавил, что за долгое время, прошедшее после предыдущего парламента, многие вещи «стали пригодными для реформирования либо новыми законами, либо умеренными проектами наших возлюбленных подданных, сообщенных нам с надлежащим почтением (Бэкон, напоминаю, писал от имени короля. – И. Д.)». Нижняя палата, подчеркивалось в воззвании, «на этот раз, как и всегда, должна быть составлена из храбрейших, благороднейших и достойнейших людей, которых только можно найти, искушенных парламентариев, мудрых и рассудительных государственных мужей, у которых есть опыт в общественных делах, видных представителей Лондона и бургов, преданных англиканской вере, без отклонения с одной стороны в невежество (blindness) и идолопоклонство, а с другой – в раскол или в предрасположенность к мятежу»[923].

Король работу комитета одобрил, но его рекомендациям не последовал[924]. Он категорически противился любым обсуждениям «государственных дел и причин созыва парламента, поскольку народ не способен [в этих делах разобраться], а Его Величеству не подобает раскрывать… эти причины». Яков заявил, что подготовит собственное воззвание, в котором коснется только одной темы – «хорошего устройства выборов представителей бургов»[925]. Мудрое решение – когда у главы государства выборы в парламент «хорошо устроены», все прочие проблемы решаются автоматически.

Бэкон был явно разочарован. И не потому только, что королевское решение задевало его самолюбие и сводило на нет его усилия успокоить страну, а потому, что он понимал опасность выбранного Яковом курса. Поэтому сэр Фрэнсис, соблюдая необходимую осторожность, пишет Бекингему, что он, лорд-канцлер Англии, конечно, одобряет суждение и предусмотрительность Его Величества, «кои выше моих», но вместе с тем считает необходимым высказать кое-какие соображения. «Не то, чтобы я думал о привлечении черни (vulgar) к государственным делам, – писал Бэкон, – но сегодня это уже не чернь, а все сплошь государственные мужи». Впрочем, королю виднее и, «как замечательно полагает Его Величество, время для этого (т. е. для баловства парламента излишними объяснениями со стороны короля. – И. Д.) еще не подходящее»[926].

6 ноября 1620 года королевское воззвание было опубликовано. Яков не внял советам Бэкона и лорда Пемброка смягчить тон послания, а сравнительно мягкое бэконовское предупреждение в адрес «малоуважаемых и ничтожных юристов» превратилось под пером короля в диатрибу против «любопытных и спорящих юристов, которые могут набивать себе цену, возбуждая ненужные вопросы»[927]. Эти и подобные формулировки, разумеется, не способствовали укреплению взаимопонимания между парламентом и королем.

К началу ноября 1620 года тревога по поводу позиции и настроя предстоящего парламента стала вполне ощутимой[928]. Д. Чемберлен признавался: «со своей стороны я не вижу ничего хорошего; поскольку обложения и патенты становятся настолько тяжелыми, что по необходимости о них заговорят, с другой стороны прерогативы становятся настолько болезненной темой (прямо-таки noli me tangere), что ее уже нельзя не коснуться»[929].

Между тем Бэкон продолжал свои экономические расследования. 24 октября 1620 года он обратился к сыну лорда Эллисмера, графу Бриджуотеру, с просьбой поискать в бумагах его отца некоторые документы, касавшиеся монополий. В частности, лорда-канцлера интересовали случаи сокрытия собственности и доходов, материалы по монопольным патентам на импортно-экспортные операции и т. п. При этом Бэкон попросил Бриджуотера никому об этом не рассказывать[930].

29 ноября 1620 года комитет, с целью предотвращения конфронтации между королем и парламентом, послал Бекингему свои соображения относительно ожидавшихся жалоб. Члены комитета предлагали отменить актом парламента некоторые выданные ранее патенты. Бэкон, глава комитета, понимал – проблема монопольных патентов является столь острой, что буря в парламенте неминуема. «Мы, – писали члены комитета, – находим три вида патентов… которые in genere наиболее подходят для исключения жалоб: патенты на старые долги, патенты на утаивания[931], патенты на монополии»[932]. Комитет рекомендовал Тайному совету аннулировать ряд патентов на монополии.

Иными словами, члены комитета настаивали, чтобы правительство «взяло „антимонопольную“ инициативу в свои руки и незамедлительно ликвидировало патенты, наиболее ненавистные широким слоям купечества и промышленников. Кроме того, они предлагали предоставить возможность „некоторым влиятельным и осмотрительным джентльменам“ внести в парламент предложения, направленные против ряда патентов, с тем, чтобы король мог дать свое согласие на их ликвидацию»[933].

Таким образом, самые одиозные патенты предлагалось аннулировать королю, причем до начала парламентской сессии, тогда как менее значимые должен был ликвидировать парламент. Тем самым и король мог «сохранить свое величие», и парламент мог выпустить пар, да и Тайный совет получил бы возможность проявить попечение об интересах подданных Его Величества. В итоге удалось бы в известной мере согласовать «the nature of the subject and business»[934].

В личном послании Бекингему (от 29 ноября 1620 года) Бэкон мог быть более откровенным. Он прямо указал на две монополии, вызывавшие в обществе (в бизнес-сообществе, как бы мы сегодня сказали) особое раздражение. Речь шла об упомянутых выше патентах на постоялые дворы и на эль-хаусы, выданных соответственно сэру Джайлсу Момпессону (G. Mompesson или Montpessons) и брату Бекингема – Кристоферу Вильерсу, «особым друзьям» фаворита. И хотя Бэкон заверил Бекингема, что к обоим относится «как к своим собственным друзьям», тем не менее советовал «ликвидировать зависть к этим патентам», которые, как он полагал, не приносят особой выгоды. Лучше «приобрести благодарность за их прекращение, чем вызывать протесты, владея ими», поскольку нелестные для власти разговоры об этих патентах и их владельцах ходят как среди черни, так и среди джентльменов, и даже судей[935]. А чтобы как-то подсластить пилюлю, Бэкон перевел разговор на другую, более приятную тему, высказав одобрение назначением лордом-казначеем[936] сэра Генри Монтагю с сохранением за ним должности главного судьи суда Королевской скамьи, которую он занимал с 1616 года. (Чтобы получить главную должность в казначействе Монтагю заплатил Бекингему довольно приличную сумму – 20 000 фунтов, по поводу чего Бэкон с усмешкой заметил сэру Генри: «Будьте осторожны, милорд, в Ньюмаркете древесина дороже, чем в любом другом месте Англии»[937].)

Как справедливо заметил В. М. Карев, Бэкон, обращаясь к Бекингему, уповал «не столько на… государственный ум [фаворита], сколько на житейский здравый смысл»[938]. Однако Бекингем проигнорировал предложение лорда-канцлера.

По требованию Якова Тайный совет 14 декабря 1620 года обсудил предложения комитета и отклонил их. Аннулировать наиболее одиозные патенты накануне парламентской сессии значило, по мнению многих членов Совета, вызвать обвинения в своего рода взятке парламенту («humouring of the Parliament»). К тому же в Совете понимали: у парламентариев не может быть полной уверенности, что патенты не будут возвращены их бывшим владельцам после завершения сессии?[939]

Бэкон уступил Совету, но тем не менее продолжал убеждать Бекингема отказаться от патентов. «Это послужит вашей чести», – писал он фавориту[940]. Кроме того, лорд-канцлер высказал несколько тревожных замечаний по поводу выборов в парламент: «прогнозы не столь хороши, как я надеялся, что вызвано недавними событиями за границей и общей вольной болтовней (general licentious speaking) относительно государственных дел»[941]. Эта «вольная болтовня» стала такой проблемой, что в середине декабря 1620 года лондонский епископ вынужден был созвать все столичное духовенство «и приказать им от имени короля не касаться в своих проповедях ни испанского брака, ни других государственных дел»[942]. По приказу Якова Бэкон составил специальное обращение с предупреждением о недопустимости обсуждать кому бы то ни было королевские действия и решения, которое было опубликовано 24 декабря 1620 года. Бекингем сообщил Бэкону, что «Его Величеству оно настолько понравилось и по содержанию, и по форме, что он не счел нужным менять в нем ни единого слова»[943].

Однако, уже отдав распоряжение о подготовке к созыву парламента, Яков не оставлял надежды решить свои финансовые проблемы помимо него. Правительство объявило о сборе беневоленса для помощи Фридриху Пфальцскому. Наследник престола пожертвовал 10 тыс. фунтов стерлингов. Бэкон (как и другие влиятельные сановники) внес 1000 фунтов. Однако в стране решение о беневоленсе было воспринято с тревогой. В нем видели попытку пренебречь парламентом даже в таком традиционном вопросе, как сбор субсидий. Затея с беневоленсом себя не оправдала. Несмотря на широкую пропагандистскую кампанию, за пределами столицы удалось собрать только 6 тыс. фунтов[944].

Бэкон, еще в 1615 году, т. е. сразу после роспуска Addled Parliament (1614), предлагал королю вынести на обсуждение следующего парламента широкий круг вопросов: меры по защите и укреплению военной мощи Англии, особенно ее флота, по укреплению и развитию торговли (особенно экспорта), по предотвращению депопуляции отдельных территорий и подъему сельского хозяйства, «по лучшей колонизации Ирландии» и, что представлялось ему наиболее важным – проект правовой реформы[945]. Но король не оценил широту его замыслов.

Болты и гвозди королевской мудрости

30 января 1621 года третий парламент Якова I начал свою работу. Появившись перед лордами и коммонерами на церемонии открытия сессии, король обратился к ним с краткой речью. Он начал с того, что напомнил присутствовавшим о своих предыдущих попытках объяснить парламентариям, «особенно джентльменам из палаты общин», свои намерения и мысли («a true mirror of my mind and free thoughts of my heart», как изысканно выразился Его Величество), однако его усилия не встретили понимания («like spittle against the wind», как сказал Его Величество уже без особого изыска)[946]. Затем он не преминул пожурить собравшихся: «Воистину могу сказать словами Спасителя – я часто играл вам на свирели, а вы не танцевали, я часто пел вам плачевные песни, а вы не сокрушались»[947]. Покончив, наконец, с фигурами красноречия, Яков перешел к главному: к финансовым потребностям короны – на погашение долгов и на военную помощь Фридриху Пфальцскому. Король напомнил, что «парламент – это организм, состоящий из головы и тела, причем головой служит монарх, который созывает парламент, тогда как тело – это три сословия, созванные вместе главой»[948]. Вместе с тем Его Величество выразил готовность пойти на некоторые уступки парламентариям, особенно в деле экономии финансов. «Что касается моей щедрости, – заявил король, – то я могу сказать, как уже говорил ранее, что не собираюсь устраивать каждый день Рождество»[949].

Яков довольно подробно остановился на ситуации в Богемии, подчеркнув, что надеется на безотлагательное выделение денег парламентом («qui cito dat bis dat», напомнил король латинское изречение[950]), ибо дело идет не только «о наследстве для моих внуков», но в первую очередь о сохранении «нашей религии», т. е. англиканской веры[951]. Что касается нехватки серебра и торгового кризиса, то здесь король был немногословен, сославшись на дурное управление финансами в прошлом, и предложил парламенту подумать, куда девается серебряная монета и как исправить положение[952]. Кроме того, король сказал несколько слов в оправдание монополий (они необходимы при отсутствии парламентских субсидий), но заявил, что, если некоторые из них будут признаны вредными, они будут отменены.

Таким образом, Яков не принял совета Бэкона, который полагал, что королю следовало бы до начала работы парламента аннулировать монопольные патенты, вызывающие наибольшее недовольство. Предложение же коммонерам внимательно изучить вопрос о монополиях означало, по мнению Бэкона, что весь пыл нижней палаты (а заодно и ее время) потратится на выяснение того, законны или незаконны, вредны или полезны патенты на постоялые дворы, таверны, золотые и серебряные нити, продажу трески, изготовление мышеловок и т. п., тогда как куда более важные вопросы – о законодательной и административной реформах, о ситуации в Ирландии и др. – отойдут на второй план. Кроме того, Бэкон не мог не обратить внимание и на другие слабые стороны королевской речи, например когда Яков утверждал, что его подданные живут «в мире и достатке» и что «ни один человек при моем правлении не может пожаловаться на бедность», если, конечно, он усердно трудится и «не живет расточительно»[953]. И дело не в обычном самодовольном лицемерии власти, а в том, что подобные высказывания раздражали коммонеров, тем более что король так ничего толком не сказал о том, как его правительство собирается выходить из экономического кризиса.

Когда Яков закончил свою вступительную речь, слово, согласно регламенту, взял лорд-канцлер. «Все вы слышали, – начал Бэкон, – что говорил король <…> и я предлагаю вам вспомнить сказанное Соломоном, великим королем Израиля: „Слова мудрости как гвозди и болты, вбитые и укрепленные хозяевами ассамблей“[954]. Король – хозяин такой ассамблеи и хотя его слова по причине их сладости не колят, но в силу их значимости и мудрости, они, я знаю, глубоко проникают, и в вашу память, и в ваши души…»[955] И далее лорд-канцлер напомнил парламентариям о важности для будущего страны решений, которые им предстоит принять, и призвал проявить щедрость в выделении денег на неотложные нужды короны. Бэкон напомнил также, что теперь коммонерам необходимо избрать спикера, который должен быть представлен королю в субботу 3 февраля. Нижняя палата не заставила себя ждать и во второй половине дня 30 января выбрала спикером сержанта (serjeant-at-law) сэра Томаса Ричардсона (Th. Richardson; 1569–1635)[956]. Свою реальную работу палата общин начала 5 февраля 1621 года[957].

Призывы короля и лорда-канцлера к народным представителям сосредоточиться на наиболее важных жалобах и обращениях, поступавших из разных мест страны, а не выдвигать собственные ходатайства, встревожили коммонеров, которые усмотрели в этих пожеланиях стремление власти ограничить тематику парламентских дебатов, с целью избежать обсуждения наиболее острых проблем[958]. Поэтому в первые две недели работы парламента его члены потратили много времени и сил на дискуссии по двум вопросам: о свободе слова (разумеется, речь шла о свободе слова в парламенте) и происках папистов. На следующий день, 6 февраля, палата общин расширила тематику прений. На рассмотрение коммонеров были вынесены еще два вопроса: о кризисе торговли и о злоупотреблении монопольными патентами. Л. Кранфилд настоял также на проведении парламентского расследования работы судов. Ну и, разумеется, надо было принять решение относительно выделения денег короне в связи с событиями на континенте. Таким образом, круг проблем, которые собирались рассмотреть коммонеры, вполне определился.

Что касается свободы парламентского слова, то позицию нижней палаты ясно выразил сэр Эрвин Сандис (E. Sandys; 1561–1629): «мы не хотим лишаться фундаментальных парламентских привилегий и в то же время не желаем нанести обиду королю»[959]. 15 февраля коммонеры получили ответ Якова, который выразил свое изумление тем, что палата общин опасается за свои привилегии, и заявил, что не намерен каким-либо образом стеснять «free libertie of speech»[960]. Послание короля успокоило нижнюю палату, вопрос был снят.

По поводу происков Рима и нонконформистов коммонеры приняли обращение к королю, в котором предлагалось изгнать из Лондона всех, кто не принял англиканскую веру (в первую очередь речь шла о католиках), запретить им носить оружие, посещать мессу в посольствах католических стран и т. д., а католических священников и иезуитов предлагалось отправить в тюрьму[961]. Лорды поддержали коммонеров и 17 февраля 1621 года текст соответствующей петиции был доставлен в Уайтхолл.

Король с трудом сдержал гнев. Петиция парламента легла к нему на стол как раз в то время, когда Испания обратилась к папе римскому за разрешением на брак инфанты с английским принцем, а лорд Дигби (John Digby, 1st Earl of Bristol; 1580–1653) собирался отправиться в Брюссель на открытие нового раунда переговоров по поводу Пфальца. В этой ситуации, когда появилась надежда на ослабление религиозно-политического противостояния между Англией и испанскими Габсбургами, жесткая петиция парламента, направленная в первую очередь против католиков, казалась Якову совершенно неуместной. Поэтому, поблагодарив парламентариев за религиозное рвение, Яков заявил, что представленная ими петиция может создать ложное впечатление, будто король проявляет слабость в борьбе с религиозным инакомыслием. Это не так. Он не нуждается в том, чтобы его подталкивали в принятии подобных решений («I needed noe spurr», – заявил Его Величество[962]), и он сам будет решать, что и когда насаждать, а что и когда вырывать с корнем. Яков напомнил парламентариям, что ныне Пфальц находится «в руках врага нашей религии… Но если мы предпримем какие-либо новые и жесткие меры против папистов, то это может вызвать аналогичные ответные действия против нашей веры там [в Пфальце]»[963]. Коммонеры выслушали послание Якова в полном молчании.

В середине февраля 1621 года нижняя палата была озабочена еще одним деликатным вопросом. Дело в том, что английские артиллерийские орудия, производившиеся в Сассексе, высоко ценились на континенте. Торговля ими была настолько выгодной, что Елизавета продавала английскую артиллерию Испании даже во время англо-испанской войны[964]. Лицензия на экспорт пушек выдавалась королем, и при Якове она досталась испанскому послу графу Гондомару. На заседании палаты общин один из коммонеров сообщил, что на пристани в Тауэре лежат артиллерийские орудия, готовые к отправке в Испанию, а одна партия артиллерии, как добавил другой депутат, уже была вывезена туда же. Сэр Джордж Колверт (G. Calvert; ок. 1580–1632), госсекретарь в 1619–1625 годах, человек настроенный происпански[965], пытался убедить палату, что король должен выполнить данное ранее обещание и, кроме того, эти пушки направляются не в Испанию, а в Португалию, где их будут использовать в борьбе с пиратами. Колверту не поверили. Многих возмутило, что король просит у парламента деньги на войну и одновременно снабжает оружием противника. Несколько коммонеров – членов Тайного совета были срочно отправлены в Уайтхолл, чтобы просить короля задержать отплытие судна с пушками в Испанию. Яков ответил, что пушки уже были обещаны испанскому королю и коммонеры должны позволить ему (Якову) «быть королем своего слова. Ибо если он не будет держать свое слово, данное другим, то какие у вас (т. е. у членов парламента. – И. Д.) будут основания полагать, что он будет держать его по отношению к вам»[966]. Кроме того, Яков заявил, что продажа пушек не нанесет Англии «материального ущерба (material prejudice)» и это оружие не будет использовано против протестантов. (Странное заявление! Когда орудия окажутся в Испании, решать, против кого их применять, придется уже не Якову.) Однако, добавил король, больше таких продаж не будет и палате общин надлежит подготовить по этому вопросу соответствующий билль[967].

Иностранные дипломаты склонялись в своих оценках отношений между королем и парламентом к тому, что дело идет к разрыву. Парламент вот-вот будет распущен. Однако они ошибались. Коммонеры не были склонны к конфронтации с Яковом и готовы были послушно принять даже его явно абсурдные утверждения.

15 февраля 1621 года палата общин приступила к обсуждению вопроса о субсидиях. Кок, который председательствовал в Большом комитете (или, как его обычно называли, «Committee of the whole», т. е. Комитет полного состава[968]), не торопился выставлять этот вопрос на обсуждение, дожидаясь благоприятного момента. Такой момент настал именно 15 февраля, когда на утреннем заседании было зачитано письмо короля о парламентских привилегиях и свободе слова. Коммонеры пребывали в хорошем расположении духа и можно было надеяться, что решение будет принято без особых трудностей. Однако нижняя палата, даже пребывая в хорошем настроении, не склонна была проявлять «чрезмерную смелость по отношению к кошелькам своих соотечественников», да и финансовые возможности страны были ограничены. Сэр Эдуард Саквилл (Edward Sackville, 4th Earl of Dorset; 1590–1652) предложил использовать тактику quid pro quo, а именно: увязать вопрос о субсидиях с вопросом о монополиях, но коммонеры его не поддержали. В итоге после долгих дебатов были достигнуты соглашения по двум субсидиям на общую сумму в 160 000 фунтов с формулировкой: «не для защиты Пфальца и не для удовлетворения потребностей короля, но как свободный дар и подношение в знак любви и почтения его подданных»[969]. Этих денег было совершенно недостаточно для ведения войны (военный совет, созванный Яковом в январе 1621 года, оценил содержание 25 000 пехотинцев и 5 000 всадников на континенте в 900 000 фунтов в год; по более умеренной оценке требовалось 300 000 фунтов)[970]. Судья (Master of Rolls) сэр Джулиус Цезарь, бывший в 1606–1614 годах канцлером казначейства, обратил внимание на малость выделенной суммы, но ни Кранфилда, ни Кока это не волновало.

16 февраля Кок доложил палате общин результаты голосования в Большом комитете, а также зачитал послание Якова. Король просил передать, что он «принимает чистосердечность их (коммонеров) дара более, чем сам дар»[971]. Вместе с тем нижняя палата одобрила предложение Кока, сводившееся к тому, что щедрость, проявленная парламентариями, дает им право выделять «два дня на каждой неделе (понедельник и пятницу. – И. Д.) для рассмотрения жалоб»[972]. Это открывало путь парламентским дебатам по поводу монополий, в первую очередь монополий на постоялые дворы, питейные заведения и на золотые и серебряные нити.

Вообще, характерная черта парламента 1621 года состояла в том, что одних парламентариев волновали те (в принципе возможные) события, которым, однако, так и не суждено было случиться (а именно – участие Англии в начавшейся на континенте войне, впоследствии названной Тридцатилетней; падение Бекингема, или, по крайней мере, серьезное выступление против него), тогда как других – то, что мало зависело от ситуации в Англии (речь идет прежде всего о «decay of trade» или, если использовать более позднюю терминологию – о «великой депрессии», когда, по выражению Д. Чемберлена, «в избытке есть все, кроме денег»[973], феномен, суть которого в XVII веке казалась непостижимой[974]). Король, открывая парламент, просил коммонеров и лордов «найти причины этой нехватки денег»[975]. Парламентарии называли разные факторы – от происков католиков, которые посылали деньги своим детям, учившимся за рубежом, до… курильщиков, на потребу которых закупался табак в заморских краях. А один коммонер из провинции даже пожаловался, что некоторые женщины, вроде его супруги, приезжают в Лондон и покупают там слишком много одежды и драгоценностей, отсюда все экономические беды государства[976].

Прежде чем переходить к дебатам в нижней палате по поводу монополий, следует сказать несколько слов о позициях Кока и Кранфилда, наиболее последовательных сторонников реформ. Уже первые выступления Кока поразили коммонеров. Он процитировал слова из статута Эдуарда III[977]: «Парламент должен собираться каждый год, чтобы народ мог подавать свои жалобы». При этом Кок полагал, что, рассматривая поступившие жалобы и прошения, парламент должен сосредоточиться на двух проблемах: злоупотреблении монопольными патентами и преследовании нонконформистов. Обсуждать все остальное, включая субсидии короне и парламентские привилегии, по мнению Кока, значит либо заниматься мелочами, либо попусту тратить время. Кока, в отличие от Бэкона, мало волновали вопросы войны на континенте и долги короля. «Положение Его Величества, – заявил сэр Эдуард, – слава Богу, никогда не было ни плачевным, ни безнадежным (was neither causa deplorata, nor yet causa desperata)»[978]. Гораздо важнее, по мнению Кока, заняться монополиями и здесь нельзя упускать момента – «my motion is strike while the iron is hot (я предлагаю ковать железо пока оно горячо)»[979].

Прежде чем касаться программы Кранфилда, стоит сказать несколько слов о ее авторе. Кранфилд из подмастерьев выбился в преуспевающего лондонского торговца, которого Генри Ховард представил Якову и который в 1605 году был взят на королевскую службу. В 1613 году Кранфилд стал рыцарем и был назначен генеральным таможенным инспектором (surveyor-general of customs), а спустя три года сэр Лайонел занял должность судебного распорядителя в Палате прошений (Master of the Court of Requests; 1616), затем судебного распорядителя в Суде по опеке и ливреям (Master of the Court of Wards and Liveries; 1619), а также главного инспектора по делам флота (Chief Commissioner of the Navy; 1619). Кранфилд был избран в парламент и при Якове участвовал в его работе в 1614 и в 1621 годах. Будучи также хранителем Большого королевского гардероба (Master of the Great Ward-Robe, 1618), он отвечал за многие хозяйственные вопросы[980].

Как и Кок, он был трудолюбивым и верным слугой королю и государству, неизменно убежденным в своей правоте, готовым в любую минуту радикально изменить свое мнение в соответствии с обстоятельствами и объяснявший все государственные недуги и злоупотребления злокозненными действиями небольшой группы преступников.

Ни историки, ни современники, даже те, кто высоко оценивали административные способности Кранфилда, мало говорили о нем как о человеке, точнее, они не говорили о нем ничего хорошего. «В то время, как другие люди, даже наделенные многими недостатками, имели друзей, которые могли сказать о них доброе слово, – писал сэр Джон Севил (John Savile), – я никогда не слышал, чтобы хоть кто-то говорил о каких-либо добродетелях и достоинствах [лорда-] казначея»[981]. Епископ Гудман (Goodman), поначалу неплохо относившийся к Кранфилду, затем перестал защищать его, когда тот стал «исповедоваться в столь сомнительном поведении и в таком изощренном жульничестве, что это могло подорвать доверие десятка нормальных людей»[982]. В Сити он быстро составил капитал, продавая низкопробную шерсть как высококачественную, смешивая плохой перец с хорошим, скупая несвежую пшеницу и перепродавая ее как недавно собранную. Он был жестоким кредитором и занимался скупкой земли у разоряющихся владельцев. Затем, оказавшись при дворе, он втерся в доверие к Дж. Вильерсу и принял самое активное участие в реформировании королевских финансов, не без выгоды для себя[983]. С окружающими, если они не стояли выше него по рангу, он был груб и высокомерен. «Его лицо, – писал современник о Кранфилде, – несет отпечаток необузданной наглости»[984]. Его поведение в парламенте было подчас столь вызывающим, что Эрвин Сандис (Erwin Sandys; 1561–1629) как-то резко заметил ему: «Тот, кто приходит в палату [общин], должен оставлять за дверью и свое величие, и свое убожество»[985].

Бэкон, ясно видя все недостатки и пороки Кранфилда, тем не менее считал, что лучшей кандидатуры для поддержания связи между короной и Сити не найти. Кроме того, он ценил способности и заслуги бывшего лондонского подмастерья и не забывал напоминать о них королю. «Сэр Лайонел, – писал Бэкон Якову, – несомненно проявил себя много лучше, чем я мог предположить в человеке его происхождения»[986].

Когда в 1616 году Кранфилду было поручено проверить королевские финансы, доведенные до отчаянного положения не без участия Томаса Ховарда, Бэкон пишет о Кранфилде королю со все возрастающим уважением, подчеркивая все хорошие стороны последнего, и выражает сожаление по поводу его болезни, «потому что финансовые дела короля идут лучше, когда они находятся в его [Кранфилда] руках»[987]. Бэкон часто советуется с сэром Лайонелом, приглашая того пожить в своем поместье, а когда лорду-канцлеру удавалось достичь успеха в том или ином деле, он не забывает заметить королю, что успех был достигнут «с помощью сэра Лайонела»[988].

Однако этот apprenti parvenu быстро вошел во вкус и понял свою ценность как специалиста по финансам и создателя финансовых проектов. Но при всех своих способностях Кранфилд был человеком ограниченным и не видел разницы между своими узко-националистическими взглядами, тягучими, перенасыщенными техническими деталями меморандумами и лаконичными заметками Бэкона, основанными на политике другого уровня, с прицелом на будущее. Кранфилд смотрел на Бэкона, как заметил С. Гардинер, «с высокомерным презрением человека, который возвысился благодаря знанию деталей бизнеса», но который лишен широкого кругозора[989]. Кроме того, будучи сам склонен к наживе, Кранфилд подозревал в этом и Бэкона. Видимо, сэру Лайонелу пришлось долго скрывать свое враждебное отношение к лорду-канцлеру, но в 1621 году он понял – время, когда можно нанести удар, пришло.

Программа Кранфилда, детально изложенная им в палате общин 15 февраля, была более обширной, нежели программа Кока, и состояла из трех частей – правовая реформа (суд должен стать более дешевым и более эффективным), преодоление торгового кризиса (торговлю следует освободить от обременительных ограничений и тяжелых поборов, что позволит улучшить торговый баланс) и борьба с монополиями[990]. Позднее, 21 февраля, упрекнув палату в медлительности, Кранфилд предложил, чтобы реализацией его программы занимался специальный комитет и обсуждению вышеупомянутых вопросов был посвящен определенный день недели.

26 февраля комитет, который должен был заняться проблемой монетарного кризиса (Committee for decay of money), был утвержден, его председателем стал Кранфилд[991]. (Комитет по судопроизводству был учрежден, по предложению Кранфилда, ранее, 8 февраля.) Кроме того, Кранфилд, как и Кок, весьма сдержанно относился к вопросу о выделении денег короне на военные действия в Пфальце и на погашение долгов[992]. Но более всего неудовольствие властей вызывал критический настрой Кока и Кранфилда по отношению к монополиям. Причем если Бэкон предлагал действовать в этой чрезвычайно деликатной сфере крайне осторожно, то Кок и Кранфилд шли напролом, совершенно сознательно ведя дело к скандалу, в который были бы вовлечены многие из ближайшего окружения короля.

Разумеется, оба деятеля руководствовались не только государственными (политическими, экономическими и правовыми) соображениями, но и личными амбициями. И если сорокашестилетний Кранфилд надеялся своей работой в качестве коммонера и члена Тайного совета обратить на себя внимание короля и добиться дальнейшего повышения по служебной лестнице (и действительно, в сентябре 1621 года он был назначен лордом-казначеем), то опальному Коку, которому 1 февраля 1621 года исполнилось 69 лет и которого обошли по службе и способный Бэкон, и посредственный Генри Монтагю, надеяться на королевские милости уже не приходилось. Парламент 1621 года открывал перед ним последнюю возможность реализовать себя как юриста и государственного деятеля. Но как это сделать, находясь в оппозиции короне?

Страсти вокруг монополий

С самого начала парламентской сессии палата общин по инициативе Кранфилда обратилась к рассмотрению мер по преодолению торговой депрессии и, в частности, к вопросу о патенте на производство золотых и серебряных нитей, с выдачей которого коммонеры связывали нехватку серебра в стране[993]. То была давняя история. В 1611 году, когда госсекретарем и лордом-казначеем был Роберт Сесил, а Бекингем еще даже не был представлен королю, группа лиц из окружения леди Бедфорд предложила начать производить в Англии золотые и серебряные нити для шитья. До тех пор такие нити ввозились из Франции и Италии. Патент был получен. Однако группа золотых дел мастеров, которые ранее изготовляли такие нити весьма примитивными способами, выразила протест и проигнорировала новую монополию. (Напомню, что патент считался незаконным, если он ущемлял чьи-либо интересы). Тогда сэр Генри Монтагю, в то время рекордер Лондона (Recorder of London), конфисковал у протестующих инструменты, а самих мастеров отправил за решетку. Однако на этом дело не закончилось, и вопрос о законности патента рассматривался в Тайном совете. Было решено выдать новый патент, который обязывал его держателей гарантировать ввоз в страну золотых и серебряных слитков на сумму 5 000 фунтов стерлингов и компенсировать казне все расходы, связанные с этим импортом. Держатели патента предложили участвовать в их предприятии сводному брату фаворита (к тому времени – конец 1615 года – Джордж Вильерс уже набирал силу) сэра Эдуарда Вильерса, который инвестировал в это дело 4 000 фунтов. Сэр Генри Илвертон (Henry Yelverton; 1566–1630), в то время генеральный атторней Англии, высказал сомнение в пользе такой монополии (хотя формальных претензий к ней у него не было) и на всякий случай посоветовал королю не выдавать патент, а заключить договор (indenture) с авторами проекта (projectors), и тогда, в случае каких-либо «неудобств» с реализацией монополии, король сможет без труда этот договор аннулировать. Яков дважды посылал проект на экспертизу Бэкону, Томасу Ховарду (лорду-казначею) и тому же Илвертону и каждый раз получал одобрение referees. Как было сказано сэром Робертом Фелипсом (Robert Phelips; 1586?–1638) в докладе общинам (5 марта), консультанты сочли, что патент «может быть выгодным, если им правильно распорядиться»[994]. В итоге предложенный Илвертоном договор на производство золотых и серебряных нитей был заключен и к нему прилагался патент на контроль за импортом этих нитей. 10 января 1616 года лорд Эллисмер, рассудив, что речь идет о новом, ранее не имевшем места и весьма полезном изобретении, скрепил патент государственной печатью. Правда, вскоре король убедился, что выданный им патент оказался не столь выгодным, как можно было ожидать («was not so profitable for him as it might be»)[995].

В апреле 1617 года Тайный совет рассмотрел вопрос об игнорировании монополии на производство золотых и серебряных нитей мастерами-ремесленниками. Было решено вынести им предупреждение в Суде казначейства. Однако несколько ранее, в марте 1617 года, король решил взять патент в свои руки, чтобы доходы от монополии шли прямиком в королевскую казну. А чтобы не обидеть Э. Вильерса, тому была установлена пенсия в 500 фунтов в год в качестве компенсации. Бэкон вместе с Г. Монтагю, тогда главным судьей Королевской скамьи, и Г. Илвертоном участвовал в подготовке и оформлении решения Якова. Бэкон исходил из того, что монополии должны не только обогащать их держателей, но и – и в первую очередь – служить пользе государства. Поэтому он не усматривал никакого вреда в том, что доходы от развития в Англии указанного промысла пойдут не в кошельки нескольких мастеров, а в казначейство, и кроме того, множество людей получат работу. Наконец, золото и серебро – товары особого рода и лучше, если всякое производство, связанное с использованием этих металлов, будет находиться в руках государства, а не частных лиц.

Однако в 1619 году в состав королевской комиссии, которая должна была следить за изготовлением золотых и серебряных нитей, вошел упомянутый выше Момпессон. Он предложил мастеров, не желавших признавать соответствующую (теперь уже скрепленную королевской печатью) монополию, отправить в тюрьму[996] (а тем их них, кто уже находился в Тауэре, по-видимому, предлагалось продлить срок, если они и далее будут упорствовать). Яков одобрил эту меру, но Илвертон решил заручиться поддержкой лорда-канцлера. Со слов лорда-атторнея, события далее развивались так. Бэкон приказал доставить к нему арестованных мастеров, выслушал их и отправил обратно в тюрьму. Тогда представители лондонского Сити направили петицию королю, после чего Бэкон (согласно Илвертону, по приказу короля) немедленно освободил заключенных[997]. Сэр Фрэнсис не стал опровергать версию Илвертона, заметив только, что его действия были совершенно законными. Но вернемся к парламентским дебатам 6 февраля 1621 года.

Сэр Эдуард Саквилл, пользовавшийся большим авторитетом среди коммонеров, напомнил, что каждый раз, когда Его Величеству доставляют петиции, ходатайства и записки по поводу выдачи монополий (якобы чрезвычайно полезных для монарха и государства), король передает их «некоторым доверенным консультантам (referees)». И желательно знать, настаивал Сэквилл, кто же именно выступает в роли этих консультантов, которые «уверяют Его Величество в пригодности [патента] и тем самым вводят в заблуждение и Его Величество, и государство»[998]. А поскольку дать ответ незамедлительно не представлялось возможным, то было решено передать, как бы мы сейчас сказали, «депутатский запрос» в Большой комитет.

Относительно роли Э. Саквилла в истории падения Бэкона историки расходятся во мнениях. Одни полагают, что сэр Эдуард был дружески настроен к лорду-канцлеру и даже отказывался информировать возглавлявшийся им комитет по судопроизводству о жалобах, поступавших на Бэкона, что, по свидетельству хроникера, в итоге стало причиной ухода Саквилла из этого комитета[999]. Иного мнения придерживалась М. Пресвич, которая полагала, что вряд ли выступление Саквилла, ловкого придворного интригана и бретера, было спонтанным, более того, нельзя исключать, хотя твердых доказательств тому нет, что предложение разобраться с referees было инициировано Кранфилдом[1000]. Но независимо от мотиваций Саквилла, его упомянутое выше предложение, как и инициатива Кранфилда от 8 февраля по созданию комитета нижней палаты по расследованию злоупотреблений в судах (Grand Committee for Inquiring into Abuses in the Courts of Justice или короче – Committee for the Courts of Justice), стал поворотным моментом в работе парламента, двумя первыми важными вехами в работе нижней палаты, после которых путь к импичменту лорда-канцлера был открыт.

Итак, уже в самом начале работы парламента был поднят вопрос об ответственности referees, в том числе и Бэкона, за выдачу наиболее одиозных патентов. Однако сразу приступить к детальному изучению ситуации с монополиями коммонеры не могли, поскольку палата была поглощена другими делами – парламентскими, о чем шла речь выше. Кроме того, членов указанного Комитета занимало в эти дни иное, а именно: дела Момпессона и Мишеля (о чем см. далее).

Только 15 февраля Кранфилду удалось вернуть нижнюю палату к обсуждению вопроса о монополиях. Король, подчеркнул сэр Лайонел, всегда заботился о благе подданных, поэтому вина за выдачу вредных для государства патентов целиком лежит на королевских советниках-юристах, но «если виноваты консультанты (referees), то не будет ли для короля самым достойным привлечь их к ответственности?»[1001]

После того как вопрос о субсидиях был в принципе решен (вся процедура требовала большего времени[1002]), в понедельник, 19 февраля, Большой комитет под председательством Кока приступил, наконец, вплотную к вопросу о монополиях[1003]. Как заметил Д. Чемберлен, Кок в борьбе с монополиями (и с Бэконом) играл роль «the bell-wether of the flock»[1004], а Кранфилд – «the trumpet»[1005].

В результате вместо того, чтобы сосредоточиться на первоочередных вопросах, парламент, подталкиваемый Коком и Кранфилдом, приступил к слушанию жалоб, на которые Бэкон убеждал парламентариев не тратить попусту время, сконцентрировав внимание не на том, что «вызывает зависть и скандалы», а на том, что вытекает из «желаний страны (desires of the country)»[1006].

Но представители сельской элиты были довольны. «Это был первый парламент, – заявил один из них, – в котором члены Тайного совета проявили такую заботу о государстве»[1007]. Видимо, сельские джентльмены не знали, что и Кок, и Кранфилд в то время не занимали высоких придворных или государственных должностей и воспринимали их как представителей короны, которые в заботах о государстве перешли на сторону оппозиции.

Один из коммонеров предложил рассмотреть патент на постоялые дворы как пример монополии, которая «сама по себе хороша и законна, но при ее использовании были допущены злоупотребления держателями патента, которые не оправдали доверия, оказанного им Его Величеством»[1008]. Кок присоединился к этой оценке. «Есть три типа патентов, – уточнил он. – К первому относятся те, которые прямо противоречат закону. Ко второму – те, которые хороши по отношению к закону, но плохи в исполнении. И к третьему – те, которые и незаконны, и плохи в исполнении». В последнем случае вся вина за их выдачу лежит на referees[1009]. Патенты на постоялые дворы, уверял до поры до времени Кок, относятся ко второму типу. На этом «теоретическая» часть работы Комитета завершилась, можно было приступать к конкретным вопросам.

20 февраля 1621 года Комитет приступил к рассмотрению наиболее ненавистных патентов, связанных с постоялыми дворами. Главный патент принадлежал Д. Момпессону. Перед началом прений один из коммонеров изложил суть дела. Момпессон и два его компаньона получили патенты на право выдавать лицензии на содержание постоялых дворов. Мировые судьи такого права не имели, а выездные судьи (justices of assize) были перегружены другими делами. Кроме того, централизовать контроль за постоялыми дворами, где часто укрывались преступники, представлялось целесообразным. По условиям монопольного патента, его владельцы должны были получать каждый по 100 фунтов в год за труды, а Момпессон еще пятую часть общей суммы, поступавшей от владельцев дворов, остальные деньги должны были идти в казну. Однако на деле порядка на постоялых дворах больше не стало, тогда как доходы монополистов росли и явно не в той пропорции, которая предусматривалась условиями патента.

Момпессон, отвечая на вопросы членов Комитета, заявил, что «два обстоятельства служили ему поддержкой при осуществлении этого дела: во-первых, недостаток власти у мировых судей для открытия и ликвидации постоялых дворов, а во-вторых, сама процедура (the course) выдачи патента: сначала он был рассмотрен с юридической стороны нынешним лордом-канцлером, который тогда был генеральным атторнеем (здесь впервые упоминается, если и не впрямую имя, то должность Бэкона в контексте, в котором впоследствии формулировалось обвинение против сэра Фрэнсиса; ср. с цитированным выше вопросом Сэквилла. – И. Д.), затем лордом главным бароном казначейства (the Lord Chief Baron of the Exchequer) Круком (Crooke), судьей Николсом (Nichols), а после смерти последнего – судьей Винчем (Winch); второй раз [патент был рассмотрен] на предмет его полезности сначала [графом] Саффолком (Томасом Ховардом. – И. Д.), затем лордом-казначеем Англии, потом [государственным] секретарем Уинвудом, секретарем Лэйком (Lake) и сержантами Финчем (Finch) и Монтагю»[1010]. Позиция Момпессона прозрачно ясна: на постоялых дворах творятся безобразия, и местная власть не может навести порядок (ей не хватает полномочий), он вызвался помочь отечеству; может быть, выданный ему от имени короля патент и нехорош, но посмотрите, какие люди его рассматривали и одобрили. После этого лично к Момпессону можно было предъявить только одну претензию – злоупотребления при реализации данной монополии.

На следующий день, 21 февраля 1621 года, Кок доложил от имени Комитета, что патент вызывает чрезмерные нарекания «и сам по себе, и в своем исполнении». Таким образом, Кок изменил, и весьма существенно, формулу обвинения. Если всего двумя днями ранее речь шла только о злоупотреблениях при использовании патента («Of the second kind are patents for Inns», причем под патентами второго типа Кок, напоминаю, подразумевал те, которые «good in law, but ill in execution»), то теперь предлагалось считать незаконным и сам патент, что позволяло привлечь к ответственности не только Момпессона, но и других лиц, в частности Бэкона. Выступление Кока стало третьей вехой на пути к импичменту лорда-канцлера.

В тот же день на дневном заседании Кок заявил, что патент на контроль за питейными заведениями плох в исполнении и вина за это лежит на сэре Фрэнсисе Мишеле (F. Michell), мировом судье, который был членом комиссии по реализации этого патента, главным держателем которого являлся Кристофер Вильерс, младший брат фаворита. И тут коммонеры столкнулись с серьезной проблемой: следует ли привлекать к ответственности высокопоставленных особ (или, по крайней мере, требовать от них каких-либо объяснений). Кок считал, что все, кто имеет отношение к спорному патенту, должны быть «вызваны к решетке», не взирая на «quality of the persons». Его поддержал Кранфилд. Но большинство коммонеров колебалось. И даже эмоциональное выступление сэра Фрэнсиса Сеймура (F. Seymour), требовавшего продолжить едва начатое расследование, не изменило ситуации. Тогда слово взял Кранфилд. Он еще раз напомнил, что без заключения referees, патент не мог быть выдан. Следовательно, необходимо выяснить имена консультантов и допросить их. Однако коммонеры продолжали пребывать в нерешительности. Их сомнения понять нетрудно: лучше иметь синицу (т. е. Момпессона с Мишелем) в руках, чем журавля (а точнее, стаю ястребов во главе с королевским фаворитом) в небе над своими головами. Поэтому члены палаты общин предпочли заняться Мишелем, так безопаснее.

После трехдневных дебатов Мишель был обвинен «во многих проступках» и было решено, не заслушивая оправданий теперь уже бывшего судьи, «отправить его в Тауэр пешком по улице (through the street on foot)»[1011].

Наказание Мишеля было заслуженным, поскольку он продавал лицензии владельцам игорных домов и домов терпимости, налагал большие штрафы и шантажировал тех, кто отказывался их платить, но… совершенно незаконным, ибо палата общин имела право наказывать только своих членов, нарушивших установления палаты. Мишель не был членом парламента, и он не совершал никаких действий, направленных против палаты. Тем не менее ему не позволили защитить себя. Правда, некоторые коммонеры напомнили, что даже Звездная палата в свои самые худшие дни не нарушала закона, позволяющего человеку выступить в свою защиту. Чтобы заставить критиков умолкнуть, Кок сообщил, что, согласно древним обычаям, коммонеры могут наказать и отправить в тюрьму любого, «если его вина будет доказана в парламенте», кроме того, если кто-либо, обвиненный в совершении преступления, оправдывает свои преступные действия «в этой палате парламента, то это является оскорблением палаты и палата может отправить его за это в Тауэр». Мишель, утверждал Кок, представил петицию в защиту своих преступных действий и потому был наказан совершенно законно[1012].

Затем парламентарии занялись патентами на постоялые дворы, которыми король облагодетельствовал Момпессона и двух братьев Бекингема. Расправиться с этими людьми так, как расправились с Мишелем, было затруднительно[1013]. Однако Кок заявил, что не будет принимать во внимание «знатность (quality) персон». В том же духе – действовать, не взирая на лица – высказался и Кранфилд.

Момпессон, решив, что в этом суде лучше не спорить и не оправдываться, представил петицию, в которой признавался, что он действительно допускал нарушения в исполнении выданного ему патента, готов понести наказание и просит членов палаты о снисхождении.

27 февраля 1621 года Комитет по жалобам рассмотрел петицию Момпессона. Было решено поручить двум коммонерам поискать в архивах Тауэра прецеденты с целью установить, «насколько далеко и на какие деяния распространяется власть нижней палаты при наказании за преступления против государства, а также за действия, направленные против этой палаты», и утром следующего дня доложить коммонерам о результатах своих изысканий, предварительно проинформировав об этом членов Комитета по жалобам. Коммонеры просмотрели соответствующие бумаги, но не нашли никаких указаний относительно того, как надлежит вести подобные дела. Это означало, что у палаты общин нет прав судить кого-либо[1014], если его действия не направлены непосредственно против этой палаты. Правда, два с половиной столетия тому назад, при Эдуарде III, в ситуации политического кризиса, палата общин некоторое время функционировала в качестве обвинителя, а палата лордов – в качестве судьи и жюри присяжных одновременно. Однако спустя столетие, при Генрихе IV[1015], подобная практика была отменена. Но Кока это не остановило[1016]. Он счел возможным вернуться к прецедентам XIV века и решил убедить лордов взять на себя функции обвинения, чтобы разделаться с держателями патентов. Иными словами, высшей палате предлагалось начать вновь использовать старую и некогда отмененную процедуру импичмента (т. е. парламентского суда) как «инструмента террора» по отношению к высокопоставленным слугам короля[1017]. И вряд ли, реанимируя давно забытые прецеденты, имевшие место в условиях острой фракционной борьбы, Кок думал о Момпессоне, скорее всего, его целью был Бэкон. Отстаивание Коком идеи возвращения палате лордов судебных функций (идеи, которую пэры встретили весьма благосклонно) стало четвертой вехой на пути к процессу над лордом-канцлером.

Тем временем, пока шли поиски нужных прецедентов, палата общин не сидела сложа руки, а по инициативе сэра Ф. Сеймура, – заявившего, что общины обязаны осудить высокопоставленных персон, которые не исполнили своего долга перед государством, и это осуждение «послужит к чести короля, благу подданных и к ужасу других в будущем»[1018], – занялась предложением Саквилла рассмотреть роль referees в выдаче монопольных патентов. Как сказал Кранфилд, «если бы арбитры исполнили свой долг, то он (проситель патента. – И. Д.) не получил бы монополии»[1019].

Сказано – сделано. Во второй половине дня 27 февраля Момпессона срочно привели в нижнюю палату и допросили «у решетки» на предмет того, кто выступал в качестве referees при экспертизе патента на постоялые дворы. Тот назвал всех арбитров (всего девять человек), в том числе и Бэкона[1020]. Момпессона отпустили, приказав являться в палату каждое утро.

Итак, получалось, что виноваты советники короля, но не он сам[1021]. Но кто будет судить Момпессона и разбираться с referees? Как ни трактуй имеющиеся прецеденты, но нижняя палата делать это не могла. Нужно было обращаться к лордам. На утреннем заседании 1 марта 1621 года было решено послать Кока с соответствующей петицией в верхнюю палату. Коммонеров сложившаяся ситуация вполне устраивала, ибо одно дело – требовать аннулирования монополий как незаконных и/или вредных для государства, осуждая при этом коррумпированных держателей патентов, и совсем другое – выносить решение об отправке в Тауэр высших сановников королевства, даже не выслушав их оправданий.

Разумеется, Кок знал, что при выдаче патента Момпессону решающими были голоса Бэкона и Монтагю, причем первый был давним и явным противником Кока, а второй занимал должность (лорда-казначея), на которую сэр Эдуард давно метил. Во время допроса Момпессона в Комитете по жалобам (20 февраля) Кок, не удержавшись, бросил реплику: «Если это [разрешение на выдачу монополии] подтверждают такие люди, то ни один король в христианском мире не мог не даровать такой патент»[1022]. Вообще, рассматривая слова и поступки Кока и Кранфилда, следует различать их реальный вклад в борьбу со злоупотреблениями и их интриги против конкретных людей, в частности, против Бэкона.

Ни Кок, ни Кранфилд не имели ясной и твердой позиции относительно монополий. Кок нападал на монополии, поскольку они ограничивали проводимые им торговые операции, но, когда это было ему выгодно, он сам составлял патенты. Так, например, по поводу одного патента Кок заявил, что его владельца следовало бы повесить, но тот в ответ заметил, что патент был составлен лично сэром Эдуардом в его бытность генеральным атторнеем. Видимо, Кок полагал, что существует еще четвертый вид монопольных патентов – незаконных, но полезных (по крайней мере, для держателя монополии). Можно привести и более выразительный пример. Речь идет о так называемом проекте Кокейна. Поскольку вывоз некрашеных сукон в Голландию был для англичан крайне невыгодным (голландцы после окраски и «доработки» сукна продавали его много дороже), Уильям Кокейн (W. Cockayne), глава Истлендской компании английских купцов (Eastland Company of English merchants) и олдермен лондонского Сити, убедил Якова запретить вывоз из страны некрашеных и необработанных шерстяных тканей, т. е. экспортировать за границу полностью отделанное сукно без посредничества голландцев и получать тем самым бо́льшую прибыль. Король, которому Кокейн обещал доход в 300 000 фунтов ежегодно, согласился поддержать проект. В результате компания купцов, являвшаяся основным экспортером некрашеного сукна, была лишена лицензии на его вывоз, а вместо нее королевским указом от 23 июля 1614 года была создана новая, «королевская» компания, наделенная монополией на вывоз крашеного и отделанного сукна, т. е. один монополист сменил другого. Историки до сих пор спорят об истинных целях Кокейна. Но как бы то ни было, ничего хорошего из реализации его проекта не получилось: Голландия полностью запретила ввоз сукна из Англии, а у новой компании не было кораблей для самостоятельной доставки английского текстиля на континент. Кроме того, некрашеное сукно производилось главным образом в сельских районах, где не было ни технических средств, ни технологических навыков крашения и отделки сукна. Поэтому реализация проекта Кокейна привела к тому, что множество мастеров и подмастерьев остались без заработка. Спустя год Англия вынуждена была возобновить поставку на континент некрашеных сукон, но достичь прежнего уровня поставок уже не удалось[1023].

По мнению М. Пресвич, Кокейн обманул короля, Сомерсета, Саффолка и даже Кока[1024]. Хотя, возможно, это не было продуманным мошенничеством, а просто результатом недомыслия. Однако в моем контексте важнее другое – именно Кок активно поддерживал идею Кокейна, тогда как Бэкон сначала проявил осторожность, а затем и прямо указал королю на возможные пагубные последствия реализации этого проекта для английской экономики[1025].

Что же касается Кранфилда, то он тоже пользовался монополиями (и весьма эффективно), а также ростовщичеством как средствами для собственного быстрого обогащения. Пока шла борьба с монополиями (и с Бэконом), Кранфилд не уставал повторять, вместе с Коком, что монополии разрушают торговлю. Но став в сентябре 1621 года лордом-казначеем, он заявил, что никакой торговой депрессии, в которой он два-три месяца тому назад обвинял монополии и Бэкона, не только нет, но никогда и не было[1026].

Между тем 28 февраля Момпессона посадили под домашний арест. На всякий случай. Его охранял королевский сержант, которому было строго-настрого приказано не спускать глаз с «объекта». Но хитрый Момпессон заявил сержанту, что чувствует себя плохо – что-то с желудком – и должен срочно посоветоваться с женой, после разговора с которой он отправился в туалет, находившийся в ее покоях. Охранник, решив, что следовать за хозяином дома в отхожее место было бы «грубо (unmannerly)», стал дожидаться Момпессона у дверей. Ждал он его долго, час или два, но так и не дождался. «Монополист» выпрыгнул из окна и сбежал во Францию.

Поэтому в субботу, 3 марта, Кок вынужден был добавить в свое обращение к лордам просьбу оказать содействие в поимке беглеца. Лорды изъявили готовность помочь нижней палате в задержании Момпессона, а также приняли решение наложить арест на все его бумаги[1027]. Что же касается всех остальных вопросов, то Бэкон заявил, что лорды смогут обсудить их на совместном заседании обеих палат («conference») в ближайший понедельник 5 марта. Однако Кок попросил отложить встречу, поскольку коммонеры хотели бы изучить детали дела («prepare the Particulars»). В итоге договорились встретиться в четверг 8 марта.

«Такие речи бьют наверняка»[1028]

C 5 марта палата общин начала интенсивно «prepare the Particulars»: допрашивались свидетели, выяснялись роли referees в ходе рассмотрения патентов и т. д. Кранфилд, недовольный позицией некоторых коммонеров, считавших, что перед палатой стоят и другие, не менее важные вопросы, требовал: «мы должны отложить в сторону все прочие дела»[1029], пока дело о монопольных патентах не будет передано лордам. А «bell-wether» Кок, сетуя на своих нерадивых коллег (напоминавших ему, что, согласно нормам common law, неутомимым защитником которых сэр Эдуард себя неизменно выставлял, обвиняемые имеют право на адвоката или, по крайней мере, на выступление в свое оправдание), сокрушался по поводу того, что никогда еще не уделялось столь мало внимания столь великому делу.

И все-таки, несмотря на сдержанное рвение некоторых членов нижней палаты, работа кипела. Сэр Томас Кру (Th. Crew) вместе с двумя помощниками занимался монополией на постоялые дворы, Х. Финч (H. Finch), тоже с двумя помощниками, – патентом на золотые и серебряные нити. Кок был поглощен поиском прецедентов для юридического обоснования парламентского судопроизводства. А сэр Эдвин Сандис инструктировал коммонеров, чтобы те внимательно изучили все отягчающие обстоятельства.

Разумеется, принципиальность и решительность Кока, Кранфилда и прочих имела четко очерченные пределы, о чем свидетельствует, в частности, такой эпизод. Когда 5 марта в палате общин докладывались показания Илвертона по поводу истории патента на золотые и серебряные нити (см. выше), коммонеры подняли шум. Их возмутило поведение referees. Сэр Дадли Диггес (D. Digges) предложил принять законопроект против монополий и декларацию, в соответствии с которой все держатели патентов и эксперты должны быть прокляты. Другой член нижней палаты назвал всех, кто имеет отношение к монопольным патентам «подколодными змеями (vipers) и предателями». «Королевский атторней вынужден опасаться сэра Эдуарда Вильерса и сэра Джайлса Момпессона! Какой стыд!» – возмущался коммонер[1030]. Дело принимало серьезный оборот. И тогда Кранфилд поспешил заявить, что сэр Эдуард (Вильерс) не получал никакой поддержки со стороны Бекингема[1031]. Но тут начали высказываться (и не самым благоприятным для Э. Вильерса и Момпессона образом) те члены палаты общин, которые до того молчали.

И тогда, в критический момент дебатов, Э. Саквилл заявил, что палата не должна склоняться ни перед кем, сколь бы влиятельным он ни был и какой бы высокий пост ни занимал[1032]. Тут же было принято решение вызвать для объяснений всех referees.

Следовало убедить лордов принять жесткое антимонопольное постановление, для чего требовалось составить аргументированное обращение в верхнюю палату. Обязанности были распределены следующим образом: Д. Диггес напишет вводную часть, Т. Кру, Х. Финч и Уильям Хэквилл (W. Hakewill) займутся анализом самых спорных патентов (с указанием имен referees), Э. Сандис сделает обобщение, а Кок займется подбором прецедентов и составлением заключения.

Причем и поборники common law, и противники монополий, и защитники свободной торговли утверждали не просто одно и то же, но именно то, о чем уже давно говорил Бэкон. Видимо, поэтому последний не ощущал, что лично ему эта шумная кампания может принести какие-либо серьезные неприятности, несмотря на призывы некоторых коммонеров разобраться с referees, одобривших в свое время выдачу наиболее «вредных» патентов[1033]. И в известной мере, как показали дальнейшие события, он был прав. Но только в известной мере.

Накануне совместного заседания палат, 7 марта 1621 года, Бэкон уверяет Бекингема, что «завтрашняя конференция пройдет спокойно в том, что касается referees». Даже Кранфилд смягчил свою позицию и полагал, что «не следует трогать консультантов (referees)… и смотреть не назад, а в будущее». Вот только на счет Кока у Бэкона были сомнения, но если бы Его Величество поговорил с ним (с Коком), то «сло́ва короля было бы достаточно»[1034].

Утром 8 марта общины устроили своего рода «генеральную репетицию». Тон задавали Диггес и Кок. Но неожиданно в 10 часов спикер нижней палаты Ричардсон объявил перерыв и направился к выходу под удивленно-негодующий ропот присутствующих. Репетиция была сорвана. Кроме того, когда членам нижней палаты нужно было предъявить результаты своего «великого дела» лордам, пыл Кока и его сподвижников несколько поостыл, поскольку выяснилось, что доказательная база у них несколько слабовата. Момпессон успел сделать только устные заявления весьма общего свойства, Илвертон, находившийся в Тауэре, где его допросили два коммонера, ограничился туманными намеками на каких-то «высоких особ» и т. д.

По свидетельству Д. Чемберлена, выступавшие обвинители из нижней палаты не осмелились «докопаться до сути дела (touch matters to the quick) в том, что касается referees. (Имена последних так и не были официально названы. – И. Д.) Сэр Эдуард Кок, который выступал после них, понимая это, не удержался от порицания [своих коллег] и просил лордов, чтобы их милости не делали на этой конференции окончательных выводов…»[1035]. А между тем приближались пасхальные каникулы, после (или во время) которых могло случиться всякое, например мог измениться настрой палаты лордов. Времени терять было нельзя, и Кок предложил встретиться всем парламентом еще раз в ближайшее время.

На следующий день, 9 марта, члены нижней палаты обменялись впечатлениями от состоявшейся (а точнее, провалившейся) конференции с лордами[1036]. Ругали Ричардсона, referees называли государственными преступниками, а Кока – «Геркулесом и столпом [нижней] палаты»[1037]. «Никогда еще я не видел парламент в таком расстройстве», – сокрушался Альфорд[1038]. Все оправдания со стороны Х. Финча, Кру и Хэквилла, которые так и не назвали имен referees, сводились к тому, что они были недостаточно информированы. Как заметил Р. Заллер, «никто не хотел рисковать своей шкурой в этом деле»[1039]. Кок, как мог, всех успокаивал, мол, не все прошло так плохо, особенно хорош был сэр Д. Диггес. И вообще, не надо попусту тратить время на взаимные обвинения, и о том, что не было сказано вчера, следует сказать на следующей встрече с лордами[1040].

Во время дебатов сэр Роберт Фелипс – страстный борец за парламентские свободы и еще более страстно желавший получить какую-либо государственную или придворную должность, а потому в своих нападках на Бэкона тщательно выгораживавший Бекингема[1041], – обвинил парламентариев в том, что те боятся признать виновными лорда-канцлера и лорда-казначея из уважения к их высоким постам. Кок его поддержал: «для обвинения Момпессона было сделано достаточно, давайте копать глубже»[1042]. Сам Кок, в отличие от своих коллег, обладал достоверной информацией о том, кто и по каким патентам давал экспертные заключения, поскольку он, помогая Бэкону выработать рекомендации королю по отмене монополий, изучил истории множества патентов, но связанный клятвой о неразглашении конфиденциальной и секретной информации, не мог поделиться с коммонерами этими сведениями без разрешения короля. Кроме того, сэр Эдуард исходил из того, что признание обвиняемого само по себе является веским и в ряде случаев вполне достаточным доказательством. «Мы никогда не излечим раны государства, если не дойдем до самого основания (the Bottom). И если мы не можем дойти до истоков (to the Originals), то давайте примем признание сэра Илвертона, который является соучастником преступления», – убеждал он членов нижней палаты[1043].

Все выступавшие подчеркивали необходимость выяснить роль referees в создании монополий (особенно лорда-канцлера и лорда-казначея). Было также решено отправить Кока в палату лордов с просьбой устроить конференцию на следующий день, в субботу 10 марта. Кок поутру отправился к лордам, и те согласились встретиться с коммонерами в два часа пополудни. На этот раз докладчики – Кру и Финч – были готовы, опираясь на показания Момпессона и Илвертона, назвать имена referees и представить всю собранную ими информацию относительно монопольных патентов[1044].

Однако неожиданно перед началом второй конференции в палату лордов прибыл король и выступил с длинной речью. Его Величество был очень встревожен происходившим в парламенте, ибо под удар ставился и его имидж, и имидж фаворита. «Все патенты, – объявил Яков, – даю я, и ваши рассуждения здесь… не могут не отразиться на мне»[1045]. И далее король напомнил парламентариям, что решение о законности и приемлемости патента является прерогативой суда, а не нижней палаты парламента[1046] и, кроме того, перед тем как поднимать шум в обеих палатах не грех бы посоветоваться с королем или фаворитом. Кэтрин Боуэн приводит – без каких-либо ссылок на первоисточник – следующие слова короля: «Обычно перед началом работы парламента мои подданные всякий раз, когда им нужно получить какое-либо одобрение, являлись ко мне или к Бекингему. Ныне же они идут прямиком в парламент, как будто мы оба более не существуем»[1047]. И далее Его Величество, напомнив присутствующим, кто здесь главный[1048], рассказал притчу о корове, которая попросила зимой отрезать ей хвост, потому что он стал ей в тягость, а летом, когда ее стали изводить мухи, корова попросила, чтобы хвост ей вернули. «Я и Бекингем, – пояснил король, – подобны коровьему хвосту. Когда сессия завершится, вы с радостью пригласите нас защищать вас от злоупотреблений»[1049].

Однако закончил король свою столь решительно начатую речь в более мягком тоне. Он похвалил Бекингема как администратора и согласился с предложением Кока аннулировать монополии (хотя ранее отверг тот же самый совет, данный ему Бэконом). Король признал, что монополии не принесли государству ничего, кроме жалоб и беспокойств, но его вины в том нет, поскольку он был введен в заблуждение своими консультантами.

Позднее, в конце апреля 1621 года, когда процедура импичмента лорда-канцлера была в самом разгаре, и угроза парламентского суда нависла также над лордом-казначеем Генри Монтагю, одним из referees по многим монопольным патентам, на которого, замечу, жалоб поступало больше, чем на Бэкона, Яков весьма недвусмысленно заявил коммонерам, что они «не должны осуждать людей за ошибки во мнениях, если только не было [факта] коррупции»[1050]. И вообще – коммонерам не следует забывать о таких вещах, как «честь короля и благо подданных (the King’s honor and the subject’s good)», а также о том, что «человеку свойственно ошибаться», а потому члены нижней палаты «не должны разбираться (aim at) с патентами, но лишь со злоупотреблениями по ним»[1051]. Эти слова, напоминаю, были сказаны Его Величеством в конце апреля, но до того, 10 марта, король не счел возможным вступиться ни за Бэкона, ни за Монтагю. Он лишь позволил лорду-канцлеру и лорду-казначею выступить с оправданиями и предупредил: «если они не смогут это сделать должным образом, они не заслуживают того, чтобы и далее занимать свои посты»[1052].

Коммонеры требовали наказания виновных в выдаче ненавистных монополий. Яков, естественно, не мог взять вину на себя, даже частично, его имидж за границей и без того сильно пострадал после истории с Пфальцем (поэтому речь короля в палате лордов как раз и была посвящена тому, что он ни в чем не виноват, это referees дали плохие советы и мошенники типа Момпессона его обманули). Не мог он и признать вину фаворита и его родни. Причем не только по причине своей сексуальной, а в известной мере, и душевной привязанности к Бекингему. Падение маркиза означало бы опасное нарушение внутриполитического равновесия. Яков тогда оказался бы лицом к лицу с «ястребами», т. е. с воинственными представителями антииспанской партии. Но слегка унизить Бекингема перед лордами Яков считал вполне возможным и даже полезным, а потому призвал милордов смотреть на фаворита не как на маркиза, адмирала Англии, конюшего, джентльмена королевской спальни, рыцаря ордена Подвязки и члена Тайного совета, но просто как на «бедного Джорджа Вильерса», каким тот некогда был представлен Его Величеству. И если этот «бедный Джордж» не сможет проявить себя в качестве «белой вороны, его будут звать черной вороной»[1053]. И ведь подействовало! Маркиз тут же пал на колени перед пэрами и королем и стал бормотать, что отдает себя на милость Якова, что «согласен претерпеть порицание Вашего Величества и называться черной вороной»[1054].

В итоге, по холодному расчету, Якову оставалось одно – дать на «растерзание» кого-то из «верных слуг». Бэкон, раздражавший многих и своими достоинствами, и своими недостатками, воспринимавшийся как креатура (или, во всяком случае, как близкий друг) Бекингема, был идеальной фигурой для парламентского заклания. Да, не прост был король Яков I Английский и VI Шотландский, очень непрост. Таким образом, его выступление в нижней палате стало пятой и важнейшей вехой на пути к импичменту лорда-канцлера.

Закончив свое наставление, король уже покинул было собрание лордов, но тут ему сообщили, что Кок намерен договориться с верхней палатой о следующей конференции по поводу монополий. Яков в гневе, осыпая коммонеров проклятиями, спешно вернулся к лордам. Мало того что сама эта тема не вызывала у Его Величества положительных эмоций. Король ждал от палаты другого – скорейшего принятия закона о субсидиях. Коммонеры же опасались, что как только Яков получит деньги, он разгонит парламент, а потому не торопились оформлять уже проголосованное ранее решение в закон.

Король потребовал, чтобы парламентарии отложили все прочие дела до тех пор, пока законопроект о субсидиях не пройдет обе палаты и пусть лорды немедленно поставят в известность палату общин об этом его распоряжении, на что те возразили – мол, они уже дали согласие на конференцию и как-то нехорошо брать свои слова обратно (не по-лордски!), вот если Его Величество соизволит обратиться к коммонерам непосредственно, тогда другое дело, слово короля – закон. Яков тут же послал в нижнюю палату атторнея Томаса Ковентри. Члены палаты общин, увидев сэра Томаса с королевским предписанием, немало изумились, потому как обычно послания Его Величества им доставлял не атторней, но кто-то из коммонеров-членов Тайного совета. Пока У. Хэквилл и Г. Монтагю обсуждали прецеденты, Ковентри ждал за дверью. Кок, неплохо информированный о том, что происходило в тот день в палате лордов, настоял, чтобы послание от короля было принято. Ознакомившись с распоряжением Якова, коммонеры заверили Его Величество, что успеют и билль принять, и конференцию провести[1055].

Между тем Тоби Мэтьюз информировал Бэкона из Брюсселя, что, по дошедшим на континент слухам, обе палаты решили сместить лорда-канцлера. Но Бэкон, хотя и несколько встревоженный происходящим, не считал себя виновным. «Я благодарю Бога, – писал он сэру Тоби, – что мои действия законны и достойны, и, я надеюсь, Господь благословит меня»[1056]. Удивительно, что Бэкон с его опытом общения с жульнической администрацией Якова не осознал свою уязвимость. Он, прекрасно знавший историю и в целом неплохо разбиравшийся в людях, почему-то полагал, что первое лицо государства должен ценить в своих советниках такие качества, как ум, честность, верность престолу, забота о государственных интересах и т. п., тогда как в действительности во все времена дела обстояли совершенно иначе – власть заботилась исключительно о своих интересах: о своем благополучии, своем имидже, своих доходах, своей безопасности, своих прихотях и утехах, и ради этого готова была изничтожить кого угодно, от Фрэнсиса Бэкона до любого, кто мог ей как-то помешать. Кстати, Яков I, как покажут дальнейшие события, в этом отношении являл собой далеко не худший пример. Что же касается коррупции, то при надлежащих масштабах она становится средством государственного управления, как это имело место в Англии начала XVII столетия.

Бекингем, узнав о бегстве Момпессона, испугался, что «стрела возмездия», направленная в его брата, может поразить его самого. Он заявил в палате лордов (3 марта), что, мол, не в его правилах бросать друга в беде, но если тот совершил преступление и обманул короля, то он, Бекингем, будет первым, кто выступит против негодяя. Да, признался маркиз, это он представил Момпессона королю, но ведь каждый может обмануться, а кроме того, патенты Момпессона были скреплены Большой государственной печатью лишь после того, как они были рассмотрены «лучшим и ученейшим» лицом. Слова Бекингема были переданы Коком коммонерам[1057]. Видимо, последние (как и лорды) поняли, куда клонит фаворит – всю ответственность следует возложить прежде всего на экспертов (referees), среди которых наиболее «ученейшим» является Фрэнсис Бэкон, а вот его, маркиза Бекингема, в эту историю впутывать не следует. Одновременно маркиз просил Якова немедленно распустить парламент, но тот не согласился, понимая, что в этом случае финансовое положение короны непоправимо ухудшится. Тогда 13 марта 1621 года Бекингем явился без приглашения на конференцию в палату лордов[1058], где, признавшись в своей любви к парламенту[1059], заявил, что он не будет защищать своих братьев, но «оставляет их на осуждение парламента»[1060] (который, видимо, и должен был озаботиться тем, как вернуть наиболее скомпрометировавшего себя брата маркиза в Англию). Бекингем не только с легкостью отказался от своих родственников, но и, по словам Д. Чемберлена, «оклеветал тех, на кого опирался король»[1061].

Бэкон тогда еще не знал, что Бекингем выбрал себе другого советника – Джона Уильямса (John Williams; 1582–1650), будущего преемника сэра Фрэнсиса на посту лорда-канцлера. Уильямс за 15 месяцев усилиями Бекингема и его матери прошел путь от скромного капеллана лорда-хранителя Эджертона и, с 1617 года, королевского капеллана, до декана Вестминстера (1620), епископа Линкольна (1621), члена Тайного совета и лорда-хранителя Большой королевской печати (1621). Современник назвал его «придворной кометой». По характеристике М. Дюшена, Уильямс «не был политическим гением, но обладал ловкостью, порождаемой здравомыслием»[1062]. Гении же, как показывает пример того же Ф. Бэкона, здравомыслием обладают не всегда.

«Эластичная совесть» (М. Пресвич) вестминстерского декана позволяла ему успокаивать душевные муки короля и его окружения, если таковые у них были. Когда Бекингем почувствовал, что, как выразился венецианский посол, «сильные ветры дули против его корабля», Уильямс быстро нашел слова утешения: «Плывите по течению, и вы не утонете» и посоветовал принести «эту пустую парочку» (Момпессона и Мишеля) в жертву общественному гневу, ибо «нет товаров, без которых нельзя было бы обойтись»[1063], а потому следует «бросить все монополии и патенты этих хватких прожектеров в Мертвое море» и объявить, что его, Бекингема, едва он появился при дворе, тут же одурачили и обманули, такого юного и неопытного[1064]. Одним из таких «товаров», которые, как балласт во время шторма, следовало выбросить за борт, оказался сэр Фрэнсис Бэкон. Заодно Уильямс посоветовал Бекингему срочно отправить своего сводного братца Эдуарда Вильерса с дипломатической миссией куда-нибудь в Германию или в какую-либо северную страну, что и было сделано[1065].

Была во всей этой истории еще одна немаловажная деталь. Если член Тайного совета обвинялся в нарушении закона, то его следовало предать соответствующему суду. Если же он совершал проступок, наносящий ущерб королю (скажем, давая неправильный или вводящий монарха в заблуждение совет), то разбираться с таким сановником должен был сам король. Вряд ли Кока или Кранфилда устроило, если бы судьбу Бэкона пришлось решать Якову, поскольку у них не было стопроцентной уверенности, что Его Величество примет против лорда-канцлера жесткие меры[1066].

Но вернемся к событиям начала марта 1621 года. После выступления короля в верхней палате Бэкону и Г. Монтагю позволили сказать несколько слов. Бэкон дал краткое и убедительное объяснение своим действиям. Он сказал, что готов подчиниться решению пэров и не боится суда. «В связи с тем, что говорилось милордом Коком, – добавил Бэкон, обращаясь к королю, – я хочу высказать надежду, что на суде потомства мои поступки и моя честность предстанут в более достойном виде, чем его, и моя честность перевесит его [честность]»[1067].

В тот же день, 10 марта, состоялась конференция. Бэкон представил материалы, подтверждающие законность монополий, по поводу которых в парламенте разгорелись страсти. Что же касается злоупотреблений, то следует признать – они имели место, но заранее их «нельзя было предвидеть, консультанты поэтому не могли принимать их во внимание; вещи могут быть законными, но их употребление – незаконным»[1068]. И тут Кок нанес ответный удар. Он заметил, что по освященной древним обычаем процедуре Бэкон не имел права выступать на этом собрании в свою защиту без разрешения, поэтому лорду-канцлеру (и Г. Монтагю, который также пытался оправдаться) пришлось приносить парламентариям свои извинения[1069]. Получалось, что обвинители Бэкона могли говорить все, что им заблагорассудится, тогда как он, не нарушая парламентских правил, мог им отвечать только в «more seasonable time», как выразился Кок.

Таким образом, вместо рассмотрения вопроса о монополиях по существу все свелось к нападкам одного члена Тайного совета на другого. Яков не мог не понимать, что Бэкон прав. Его Величеству претило также, что Кок и лорды ищут и находят прецеденты не в годах правления «хороших королей», а во временах, когда трон занимали тираны и узурпаторы, сравнение с которыми Якову казалось просто оскорбительным, поскольку, к примеру, «Генрих VI был глупый [и] слабый король. И если вы (Яков обращался к Коку. – И. Д.) ищете прецеденты, ищите их во времени моего правления, во временах королевы Елизаветы, Генриха VIII, Генриха VII, это все хорошие прецеденты»[1070]. Но Яков понимал и другое – в сложившейся ситуации он должен спасти себя и Бекингема любой ценой. Парламентарии тоже понимали – фаворита трогать нельзя. Тогда наилучшим кандидатом на роль жертвы оказывался лорд-канцлер. В разгар этих событий Бэкон бросил королю пророческие слова: «Те, кто нападает сейчас на вашего канцлера… нанесут удар и вашей короне»[1071].

Лорды, не имевшие привычки идти против консолидированного мнения коммонеров, предложили последним встретиться еще раз и обсудить все имеющиеся материалы относительно монополий и referees. Были даже назначены специальные комитеты высшей палаты для рассмотрения указанных вопросов. Встреча состоялась в четверг 15 марта 1621 года.

Мы никогда точно не узнаем, что именно произошло в тот день, но судя по тем немногим сведениям, которые дошли до нашего времени, на конференции вопрос об ответственности referees не ставился, но ни Бэкон, ни Г. Монтагю не вошли в состав комитетов, созданных для рассмотрения отдельных монополий, поскольку ранее против них были публично выдвинуты обвинения. Парламентарии оказались в трудном положении – с одной стороны, они были настроены против лорда-канцлера (Кок и Кранфилд приложили к тому все силы), тогда как с другой – привлекать к ответственности одного Бэкона, как будто он был единственным referee, было практически невозможно (замечательная идея селективного правосудия еще не приняла развитых форм). Следовательно, надо было выдвинуть такое обвинение, по которому он мог бы проходить один и дело рассматривал бы не король, а лорды. И такое обвинение было найдено.

«Дым, кажется, сильней огня»[1072]

Труднее всего Бэкону давалось руководство и реформирование возглавляемого им департамента – Chancery. Ахиллесовой пятой этого органа был его штат. Бэкон мог изменять правила, но он не мог изменить людей, которые должны были этим правилам следовать. И главное – он не мог искоренить коррупцию, которая процветала во всех структурах госаппарата и, в частности, среди его подчиненных. Многие из них купили свои должности в пожизненное пользование и теперь рассчитывали покрыть затраты за счет поборов, взяток и подношений. При этом многие получали места от людей, которых Бэкон не мог контролировать[1073]. (Аналогичная ситуация сложилась и в других судах.)

Среди тех, кого Бэкон так и не смог сместить, был помощник судебного распорядителя Джон Черчилль, предок Уинстона Черчилля. Это был отпетый негодяй, один из тех, кого Бэкон называл «левой рукой правосудия (the left hand of courts)»[1074]. В 1613 году, когда лорд-канцлер Эллисмер болел, Черчилль купил пост помощника судебного распорядителя у Лоуренса Вашингтона (предка Джорджа Вашингтона), распорядителя Канцлерского суда, который сам не отличался служебным рвением, перекладывая дела на помощника. Поэтому тот стал играть в Chancery важную (в известном смысле, ключевую) роль, поскольку должен был присутствовать на судебных слушаниях и вести регистрационную книгу. Малейшая неточность в записи могла иметь серьезные последствия как для истца, так и для ответчика, а следовательно, сама точность (равно как и неточность) записей могла стать, и стала, для Черчилля неиссякаемым источником дохода, не говоря уж о том, что он не брезговал просто подделкой документов в интересах того или иного лица, беря за это немалые деньги. Однажды, правда, Бэкон поймал проходимца за руку, но выгнать его с позором не смог, не хватило полномочий. Сэр Фрэнсис лишь запретил Черчиллю являться в Chancery и пригрозил возбуждением уголовного дела в суде королевской скамьи, после чего тот затаил злобу на Бэкона[1075].

28 февраля Комитетом нижней палаты по расследованию злоупотреблений в судах (Grand Committee for Inquiring into Abuses in the Courts of Justice) были выявлены многочисленные злоупотребления в ведомстве лорда-канцлера, в том числе и со стороны Д. Черчилля[1076]. Клерки (registrars), чтобы получить дополнительный доход, намеренно искажали, а иногда и просто «составляли» фиктивные судебные предписания. В результате давний спор двух судов (Канцлера и Суда по опеке) по поводу юрисдикции в деле о спорном бенефиции вылился в ожесточенное столкновение между Х. Финчем и Л. Кранфилдом. Последний тут же набросал проект судебной реформы и представил его нижней палате[1077].

Бэкон, не подозревая, чем это ему грозит, с готовностью открыл суд Канцлера для проверки вышеупомянутым Комитетом[1078], в котором лидирующая роль принадлежала Кранфилду. Сэр Фрэнсис надеялся, что парламентский Комитет поможет ему реформировать этот суд. «Любой человек, – заявил он, – может свободно говорить обо всем, что касается его суда», и он «будет благодарен любому, кто предложит пути реформирования» этого органа[1079]. Однако Бэкон жестоко ошибся.

Уже в самом начале работы парламента Л. Кранфилд, став членом Комитета по расследованию злоупотреблений в судах, развил там бурную инспекторскую деятельность, в то время как члены Комитета выявили многочисленные нарушения прежде всего в Суде по опеке, где сэр Лайонел с 1619 года был стряпчим (Master of the Court of Wards). Чтобы отвлечь коммонеров от собственных манипуляций, Кранфилд быстро переключил их внимание на суд Канцлера, а заодно и на самого лорда-канцлера. «Этот суд, – распалялся Кранфилд, обращаясь к членам Комитета 2 марта 1621 года, – настоящее чумное пятно. Почему вы боитесь его тронуть?»[1080] Кранфилд призывал палату общин заниматься не юрисдикцией суда по опеке, а выяснить, насколько законно то, что делает лорд-канцлер[1081]. Весьма негативно, как я уже отмечал выше, к Канцлерскому суду (суду справедливости) относился и Кок, который 13 февраля инициировал в парламенте билль по ограничению юрисдикции этого суда[1082].

И хотя при сложившейся системе покупки должностей и прочих несовершенствах законодательства Бэкону вряд ли можно было предъявить серьезные обвинения, члены Комитета, подстрекаемые Кранфилдом, сделали все возможное, чтобы всю вину свалить на лорда-канцлера. Кроме того, Бэкона упрекали в составлении весьма непопулярных предписаний, известных как «bills of conformity»[1083], согласно которым в отдельных случаях оплата долгов могла быть приостановлена или их сумма уменьшена. Бэкон, будучи активным заемщиком, надеялся таким образом несколько смягчить жесткость английских законов о долгах. Кранфилда, активного ростовщика, как и многих деятелей лондонского Сити, эти билли совершенно не устраивали[1084]. Многие же юристы, сторонники common law, полагали, что, вынося подобные постановления, суд Канцлера выходит за рамки своей юрисдикции[1085].

Подытожим сказанное выше. 13 марта 1621 года Бекингем обвинил своего «ученого друга» в серьезных ошибках, связанных с выдачей монопольных патентов, официально пообещав обеим палатам поддержку короля и свою собственную в расследовании всех обстоятельств, связанных с этим делом. Более того, Бекингем фактически одобрил подобранные Коком судебные прецеденты, опираясь на которые можно было благополучно устроить импичмент лорда-канцлера. Несколько ранее Яков солидаризировался с Кранфилдом в осуждении bills of conformity. Наконец, к этому времени Комитет по расследованию злоупотреблений в судах вскрыл многочисленные и серьезные нарушения законов в департаменте лорда-канцлера, и уже в течение минимум двух недель Кок и Кранфилд рассматривали жалобы на действия Chancery (активно работая с самими жалобщиками) и допрашивали Д. Черчилля, который, как сообщал Д. Чемберлен, «заявил, что не собирается тонуть в одиночку, но потянет за собой других»[1086]. И он действительно составил список свидетелей, которых, по словам Д. Чемберлена, «вынудили сказать все, что им было известно»[1087]. Не следует также забывать о том, что во все времена находятся люди, недовольные действиями какой-либо персоны при власти, которые безошибочно чувствуют момент, когда можно безнаказанно начать действия против этой персоны.

Итак, все было готово для начала серьезной атаки на Бэкона. Кок в эти дни был активен, как никогда. Причина его эйфории стала ясна, когда 14 марта 1621 года коммонерам было объявлено, что два истца готовы публично обвинить Бэкона в получении взятки за решение дела в их пользу[1088].

«Наплел, наплел и отпустил с отказом»[1089]

Самое поразительное в этой истории даже не то, что нужные противникам лорда-канцлера свидетели – Кристофер Обри (Chr. Aubrey) и Эдуард Эджертон (E. Egerton), а за ними и другие – появились в нужное время и в нужном месте, «ниоткуда», как выразился один историк[1090]. Разумеется, Кок и Кранфилд провели со свидетелями и истцами большую работу. Поражает сам характер петиций. Начну с первой.

К. Обри и сэр Уильям Бронкер (W. Bronker, или, в другом написании, Brunker) были начиная с 1608 года держателями патента на взимание штрафов с присяжных, не явившихся в суд для исполнения своего долга. Однажды между ними произошла размолвка (в данном контексте неважно, по какому конкретно поводу, в конечном счете речь шла о том, кому какая полагалась доля чистой прибыли). Обри подал иск в суд общего права (common law) и выиграл дело. Тогда Бронкер обратился в канцлерский суд справедливости, который, однако, отклонил его исковое заявление. Потерпев неудачу в суде Канцлера, Бронкер решил искать правду в казначействе, но и там его ходатайство не было удовлетворено. После этого, в апреле 1618 года, Бронкер вновь пожаловался в суд Канцлера. К тому времени лордом-канцлером стал Бэкон. И тут упрямому жалобщику повезло. Теперь неудовольствие выразил Обри: за восемь лет, ушедших на эту тяжбу, он потерял 2000 фунтов и в итоге проиграл дело. Подумав, Обри решил пожаловаться на Бронкера ни много ни мало, как в Звездную палату, обвинив сэра Уильяма в принуждении свидетелей к даче ложных показаний и в фальсификации документов, поданных в суд Канцлера[1091]. Консультантом Обри был сэр Джордж Гастингс (G. Hastings[1092]), юрист, член парламента, почитатель Бэкона и свой человек в Chancery. Гастингс посоветовал Обри дать лорду-канцлеру взятку в размере 100 фунтов. Тот согласился, положил монеты в коробочку и передал ее Гастингсу, который пообещал отнести их сэру Фрэнсису. Спустя некоторое время Гастингс передал Обри благодарность от Бэкона. Естественно, истец теперь ждал, что дело будет решено в его пользу. Однако лорд-канцлер, вновь рассмотрев жалобу Обри, не изменил своего прежнего решения[1093]. Для последнего это стало страшным ударом. Обри пишет Бэкону одно письмо за другим, но не получает ответа. Наконец, Бэкон, которому надоели домогательства Обри, написал возмущенному просителю, что, если тот и далее «будет приставать к нему, то он устроит ему хорошую взбучку (lay him by the neck)»[1094]. Тогда Обри уведомил Бэкона, что, если его прошение не будет пересмотрено, он сообщит палате общин, что уже уплатил сэру Фрэнсису 100 фунтов за то, чтобы его дело было улажено.

Гастингс, которому 14 марта пришлось оправдываться в нижней палате, испугавшись, что его могут привлечь к ответственности за дачу взятки судье, стал от всего отпираться. В анонимном рукописном дневнике заседаний палаты общин, хранящемся в Queen’s College в Оксфорде (издан в 1766 году), читаем: «Сэр Джордж Гастингс начисто отрицал, что когда-либо советовал мистеру Обри дать лорду-канцлеру сто фунтов, но сказал, что действительно дал нынешнему лорду-канцлеру коробочку, но не знает, что в ней было (заметим, Гастингс употребил настоящее время: «he knows not what was in it», т. е. спустя два с лишним года после описываемого события он так и не выяснил, что же было в коробочке. – И. Д.), и что, когда он дал ее [коробочку] лорду-канцлеру, он сказал его милости, что мистер Обри был его [Гастингса] щедрым клиентом и поэтому он думает, что это его [Гастингса] обязанность выразить таким образом свою признательность его милости (т. е. Бэкону. – И. Д.), прося его милость, не откладывая, рассмотреть дело этого бедолаги; его милость принял ее [коробочку], сказав, что этого слишком много»[1095]. Получается, если верить Гастингсу, что он теплым июльским днем 1618 года[1096] принес Бэкону от Обри коробочку неизвестно с чем и заявил лорду-канцлеру, что это неизвестно что есть благодарность от его (Гастингса) «щедрого клиента» за скорейшее повторное рассмотрение дела этого клиента в Канцлерском суде, после чего Бэкон, не открывая коробочку, сказал, что «этого слишком много», но сдачу, заметим, не дал. Причем, повторяю, из рассказа Гастингса следует, что в течение двух с лишним лет он оставался в полном неведении о содержимом принесенной им коробочки. Эта версия событий имела цель оправдать всех: и Обри («я полагаю, никто не страдал больше [Обри] от несправедливости, и ныне он хочет выйти из Чистилища»[1097]), и, в какой-то мере, Бэкона, и, разумеется, самого Гастингса.

Вечером 14 марта друг Бэкона коммонер Уильям Кэвендиш (W. Cavendish, 2nd Earl of Devonshire; ок. 1591–1628) приехал в Йорк-хаус к болеющему Бэкону и рассказал ему о событиях в нижней палате. В тот же вечер сэр Фрэнсис написал Бекингему: «Ваша милость упомянули о Чистилище. Я сейчас нахожусь в нем, но мой дух спокоен… Я знаю, что у меня чистые руки и чистое сердце и, я надеюсь, чистый дом для моих друзей или слуг. Но и сам Иов, или какой-либо другой наисправедливейший судья, при такой охоте за свидетельствами (matters) против него, какая была начата в отношении меня, может в течение некоторого времени казаться бесчестным, особенно если мишень занимает высокое положение, а вся охота сводится к обвинению. По правде говоря, если это все и является сутью поста канцлера, то никто не пожелал бы подобрать государственную печать, даже если бы она валялась на пустоше Хенслоу-Хиз. Однако я уверен, что король или ваша милость тем или иным способом положат конец этим [моим] невзгодам»[1098].

На следующий день, 15 марта, Р. Фелипс доложил на утреннем заседании палаты общин, что удалось днем раньше выяснить в связи с «обвинениями лорда-канцлера в коррупции» (слово «взятка (bribe)» по деликатности пока не употреблялось)[1099]. Но в тот же день на послеполуденном заседании палаты прозвучала совершенно новая информация. Дж. Гастингс заявил, что «он дал сто фунтов лорду-канцлеру, сказав его милости, что он получил их от Обри… и прямо попросил лорда-канцлера о судебной защите (remedy) этого несчастного, упомянув, что он [Обри] бесконечно страдал от несправедливости в этом его деле по причине неправильно вынесенного решения. А две недели спустя он [Гастингс] сказал лорду-канцлеру, что, если ему придется давать показания под присягой, то он вынужден будет сказать правду и возложить все это (т. е. всю вину. – И. Д.) на его милость и потому умолял его, ради чести и репутации его милости, чтобы тот оказал Обри некоторую помошь и удовлетворил его ходатайство. Его милость ответил: „Хорошо, Джордж, если вы взвалите всю вину на меня, то я должен буду ее отрицать во имя моей чести“»[1100]. Чуть позднее, 17 марта, Гастингс уверял коммонеров, что взялся передать Бэкону деньги Обри исключительно «из жалости» к последнему, видя страдания истца и усмотрев в нем «the Anatomy of a Gentleman in his Person» (уж не знаю, как перевести на русский, чтоб звучало вразумительно)[1101]. Т. е. Гастингсу было жалко Обри, но не Бэкона, которому коммонер был многим обязан. Вообще же, поведение Гастингса в этой истории очень походит на шантаж. Заметим – Гастингс начал угрожать лорду-канцлеру через две недели после вручения коробочки, т. е. после того, как Бэкон (13 июля 1618 года или ранее) повторно вынес решение не в пользу Обри.

Но почему Гастингс изменил показания? Осознал нелепость своей первоначальной версии? Или на него кем-то было оказано давление? (Не следует забывать, что в это время упомянутый выше клерк Chancery Джон Черчилль продолжал давать показания, а руки Гастингса явно не были чисты, и Черчиллю наверняка было что рассказать о коммонере[1102].) Сам Гастингс впоследствии объяснял, что решил сказать правду «после долгой внутренней борьбы между долгом признательности [Бэкону] и честью»[1103]. Коммонеры истолковали слова Бэкона («если вы взвалите всю вину на меня, то я должен буду ее отрицать ради моей чести») по-разному. Одни сочли их косвенным признанием лордом-канцлером своей вины, другие поняли их иначе: Бэкон хотел сказать, что «если он [Гастингс] думает подобным обвинением запугать судью, то тот вынужден будет отрицать такое обвинение, защищая свою честь»[1104]. По мнению Н. Мэтьюз, в приведенных словах Бэкона слышится «нотка сожаления», что его юный друг оказался столь ненадежным[1105].

Признания Гастингса вызвали негодование некоторых коммонеров, хорошо знавших и Бэкона, и дело Обри. К примеру, Джон Финч заявил 15 марта, что «он всегда любил сэра Джорджа Гастингса, однако он должен сказать, что странно слышать от джентльмена столь благородного происхождения столь неблагодарные обвинения столь великого человека, с которым его [Гастингса] столь многое связывает и который теперь, возможно, должен будет погибнуть от показаний того, кто всегда был ему так близок и дорог. Я полагаю, что сэр Джордж Гастингс действительно взял деньги у Обри, но он никогда не давал их лорду-канцлеру»[1106]. В ответ на это обвинение Гастингс промолчал.

17 марта Финч[1107] снова выступил с критикой заявлений Гастингса: «Сначала я слышал, как он сказал, будто дал их [деньги] как подарок от себя, однако потом он утверждал, будто сказал милорду канцлеру, что это от Обри. Далее он настаивал, что недовольный истец писал письма милорду [канцлеру]. Но эти письма были отвергнуты и не заслушаны [палатой]. …Таким образом, мы не имеем достаточных оснований для обвинения столь великого лорда [т. е. Бэкона]»[1108].

Наконец, уместно вспомнить слова Д. Чемберлена о том, что «его [Бэкона] друзья, как, например, сэр Джордж Гастингс, сэр Ричард Юнг (R. Younge) и другие, были сделаны инструментами борьбы с ним и, защищая главным образом себя (beeing principall brokers for defence of themselves), они вынуждены были обвинять его»[1109].

17 марта Гастингс делает новое признание, на этот раз о совсем недавних событиях: якобы Бэкон, – насколько можно понять из контекста, дело было в начале марта 1621 года, – потребовал, чтобы Гастингс незамедлительно явился к нему в Йорк-хаус. Парламентарий застал сэра Фрэнсиса в постели. Тот попросил всех посторонних выйти из комнаты, пригласил гостя сесть поближе и сказал ему: «Джордж, я надеюсь, вы любите меня и не хотите, чтобы что-то, совершенное вами, бросило тень на меня. Я слышал, что некий Обри намеревается отправить [в парламент] петицию против меня. Он человек, к которому вы имеете некий интерес, но, если вам угодно, вы можете порвать с ним (may take him off)»[1110]. Дальнейшие переговоры ни к чему не привели: Бэкон не изменил своего решения по ходатайству Обри и тот обратился с петицией в палату общин.

Однако два дня спустя, 19 марта, когда было окончательно решено, что дело Бэкона будет обсуждаться на совместном заседании палат, Гастингс рассказал ту же историю (о визите к Бэкону) уже несколько иначе. Цитирую по протокольной записи: «примерно недели три тому назад лорд-канцлер послал за ним [Гастингсом]… и (когда Гастингс прибыл в Йорк-хаус. – И. Д.), его милость, приказав всем покинуть комнату, сказал: „Джордж, я надеюсь, вы любите меня и не хотите, чтобы что-то, совершенное вами, бросило тень на меня. Я опасаюсь, что этот Обри готовит петицию и скандал (clamour) в парламенте, будто вы передали мне от него сто фунтов. Это правда, Джордж?“ На что Джордж Гастингс ответил: „Да, это так, я действительно принес сто фунтов вашей милости“. На это лорд-канцлер заметил, что если он [Гастингс] имеет интерес в деле Обри, то он должен приложить усилия к тому, чтобы задержать петицию. После этого сэр Джордж Гастингс поговорил с Обри, взял у него петицию и принес ее лорду-канцлеру, который, взглянув на нее, велел Обри явиться с его советником (т. е. с Гастингсом. – И. Д.) и его милость снова рассмотрит дело. Обри и его советник явились [в назначенное время], однако слушание не состоялось, после чего Обри обратился, как известно, с петицией в эту палату»[1111]. Согласно этой версии событий, получается, что Бэкон за два с лишним года забыл о злосчастной коробочке со 100 фунтами, а когда возникла угроза скандала в парламенте, решил вернуться к делу Обри, но пересматривать ранее принятое решение (в пользу Бронкера) не стал. Иными словами, даже под угрозой парламентского расследования Бэкон не стал принимать решение, которое считал неправильным.

Можно, разумеется, по-разному интерпретировать изложенные факты и свидетельства – как в пользу Бэкона, так и против него, но, как мне представляется, не вызывает сомнений, что к признаниям Гастингса следует относиться критически[1112], хотя бы потому, что, как заметил Джон Финч, Гастингс – это человек, «у которого есть очень веская причина (most reason) оправдываться»[1113]. Ситуация осложняется также тем, что Гастингс по сути оказался единственным свидетелем по этому обвинению (ведь Обри не мог знать наверняка, передал ли советник деньги Бэкону или нет), тогда как, согласно нормам common law, требовалось не менее двух свидетелей. На это обстоятельство, кстати, обратил внимание Д. Финч на заседании 16 марта: «он [Гастингс] является, однако, singularis testis»[1114]. Финча поддержал сэр Э. Саквилл, заявивший, что никто не может быть обвинен на основании показаний только одного свидетеля и тем более свидетеля, который сам виновен[1115]. И вполне возможно, что к этому аргументу коммонеры, среди которых было немало юристов, отнеслись бы с должным вниманием. Но… вмешался Э. Кок, который на следующий день, 17 марта, заявил, что он знает один прецедент времен Елизаветы (дело о взятках королевскому вербовщику солдат), когда судом Звездной палаты были приняты показания одного-единственного свидетеля по каждому эпизоду дела[1116] на том основании, что, хотя в каждом эпизоде фигурировал только один свидетель[1117], все они указывали на одного и того же обвиняемого и на одно и то же совершенное им преступление, а именно – на вербовщика солдат, бравшего взятки за освобождение от воинской повинности. Аналогично, рассуждал Кок, и в случае с Бэконом, ведь на него поступила не одна жалоба. А что касается того, что свидетели (Гастингс и Юнг[1118]) не заслуживают доверия («no competent witnesses»[1119]), ибо сами виновны, то на это сэр Эдуард привел следующее возражение – эти люди «пришли не для того, чтобы обвинять, но чтобы их допросили»[1120]. А вот это уже откровенная демагогия. Гастингс и Юнг молчали два с половиной года и молчали бы дальше, если б они не были вынуждены (возможно, стараниями того же Кока) оправдываться в парламенте. Или сэр Эдуард полагал, что поскольку признания были отнюдь не добровольными, то это делает их более правдивыми?

В заключение Кок добавил не без гордости: «Если бы меня допрашивали, я бы скорее сказал правду, нежели проявил уважение (respect) к какому-либо человеку. Вы сделаете взяточничество безнаказанным, если не признаете свидетелем того, кто дал взятку. В этом [деле] (в рукописи: in luponare. – И. Д.) одного свидетеля достаточно. Тот, кто, обвиняя другого, обвиняет себя, стоит не менее трех свидетелей»[1121]. Ссылка на luponare, становится понятной, если обратиться к изложению выступления Кока, приведенному в Pym’s Diary: «Если не принимать свидетельства тех, кто дает взятки, то доказать [факт] дачи взятки будет невозможно. Participes Criminis (соучастник преступления) часто рассматривается (is taken for) как два надежных свидетеля. И поэтому мы принимаем за правило, что если преступление совершено в публичном доме, то показания проституток должны быть приняты»[1122]. Против такой аргументации нижняя палата, ясное дело, устоять не могла, даже если Гастингсу и не понравилось приравнивание его как свидетеля к прелестницам из brothel.

Только в рамках common law и только если забыть, что на свидетелей явно оказывалось давление и что Гастингс, обвиняя себя путем обвинения Бэкона, фактически ничем не рисковал, доводы Кока могли звучать весомо.

Тогда, 17 марта 1621 года, Кок впервые употребил (по крайней мере, в столь жестком контексте) слово bribery[1123]. До этого говорили лишь о «gifts», «gratuities» и «delivery of the money». И эта терминологическая жесткость (мол, пора назвать вещи своими именами), сопряженная с авторитетом Кока как юриста, бесспорно, оказала сильное воздействие на депутатов. Возможно, не будет преувеличением сказать, что именно в субботу 17 марта Коку удалось переломить настроения палаты общин и добиться затем передачи дела Бэкона в палату лордов[1124]. Характеризуя последующие действия сэра Эдуарда, Т. Маколей заметил: «даже Эдуард Коук первый раз в своей жизни вел себя как джентльмен»[1125]. Ну да, конечно. Теперь он мог себе это позволить.

Вторая жалоба на Бэкона поступила в парламент от сэра Эдуарда Эджертона. Последний был недоволен решением канцлерского суда, вынесенным еще в декабре 1615 года, когда лордом-канцлером был Эллисмер. Суть дела сводилась к тому, что некий Джон Эджертон (ум. 1614), из Чешира, по своей прихоти лишил своих детей значительной части наследства, завещав эту часть своему дальнему родственнику – Эдуарду Эджертону, отличавшемуся крайней расточительностью. Сэр Роуленд Эджертон, старший сын покойного, обратился в суд Канцлера с просьбой вернуть ему утраченную часть отцовских земель, и Эллисмер удовлетворил его ходатайство, но только частично. Судьбу остальной части наследства должен был решить другой суд. Тогда Эдуард Эджертон, недовольный решением Эллисмера, стал добиваться пересмотра дела. Бэкон, ставший в марте 1617 года лордом-хранителем, принял решение о передаче жалобы Э. Эджертона в так называемый Prerogative Court, где была бы определена законность завещания и затем дело могло быть направлено в суд королевской скамьи для окончательного решения[1126]. Т. е. фактически Бэкон подтвердил решение Эллисмера. При этом сэр Фрэнсис, сделав соответствующие предписания, резонно полагал, что для него дело Эджертона закрыто и о нем можно забыть. Но не тут-то было!

10 июня 1617 года Эджертон пожелал лично поговорить с лордом-хранителем. Однако Ричард Юнг, один из помощников Бэкона, сказал Эджертону, что лорд-хранитель очень занят и принять его не сможет.

Согласно протоколу заседания палаты общин (доклад Р. Фелипса) от 15 марта 1621 года, «Эджертон показал, что он желал добиться благосклонности милорда [Бэкона], и сэр Джордж Гастингс и сэр Ричард Юнг уговорили его [Эджертона] передать милорду некую сумму денег. Но ранее Эджертон уже преподнес [Бэкону] подарок на сумму 52 фунта и несколько шиллингов[1127] как свидетельство почтения». Однако поскольку уверенности, что этого будет достаточно, у Эджертона не было, то он последовал данному ему совету и, «заложив имение, раздобыл 400 фунтов и попросил сэра Джорджа Гастингса и сэра Ричарда Юнга помочь передать эти деньги… Те их взяли и передали лорду-канцлеру в качестве подарка от джентльмена за то, что милорд, еще будучи [генеральным] атторнеем, поддерживал его. Милорд, по их словам, поначалу отказывался, говоря, что это слишком много и он их не возьмет, однако его обстоятельно убедили [их взять], поскольку это было [вознаграждение] за прошлые благодеяния, и он их принял. Джентльмены передали [Эджертону] благодарность от него [Бэкона][1128], заявив, что милорд сказал, что Эджертон его не только обогатил, но и наложил на него обязательство помогать ему во всех его справедливых и законных делах. Сэр Джордж Гастингс и сэр Ричард Юнг признали получение и доставку кошелька (purse), но сказали, что не знали, что в нем было»[1129]. Видимо, лорда-хранителя удивила столь большая сумма вознаграждения, ведь главное решение вынес не он, но Эллисмер, а то, что сделал Бэкон, явно не стоило таких денег, тем более что незадолго перед этим Эджертон уже преподнес ему подарок на 52 фунта. Но тут Юнг и Гастингс напомнили Бэкону, что Эджертон – его давний клиент и это вознаграждение за все услуги, оказанные ему сэром Фрэнсисом. Короче, уговорили.

Согласно другим записям, дворецкий (steward) лорда-канцлера Роберт Шарпей (R. Sharpeigh или Sharpey или, как в некоторых документах, просто Sharpe) сказал Э. Эджертону, что за определенную сумму (100 фунтов ему, Шарпею, и 400 фунтов золотом его хозяину, т. е. Бэкону) дело может быть улажено[1130]. И тогда Эджертон, в начале июня 1617 года[1131], передал Бэкону через Гастингса и Юнга 400 фунтов золотом на приобретение драпировки для Йорк-хауса (Бэкон летом 1617 года готовился переехать туда и в связи с этим получил множество подарков от друзей и знакомых).

В принципе ничего незаконного в получении Бэконом подношений от Эджертона не было, поскольку сэр Фрэнсис как председатель Канцлерского суда свое дело сделал и получение подарка судьей от истца после принятия решения взяткой не считалось, наоборот, это было обычной практикой.

Однако на этом дело не кончилось. Prerogative Court признал, наконец, законность завещания, и теперь дело должно было быть передано в суд королевской скамьи. Но ни Эдуард, ни Роуленд Эджертон не хотели, чтобы их тяжба разбиралась в суде common law (видимо, понимая, что там адвокаты каждого из них найдут достаточное количество прецедентов и дело затянется на сроки почти библейские). Истцы обратились с ходатайством к королю о передаче их дела на рассмотрение Бэкона, который в данном случае выступил бы в роли арбитра или третейского судьи. (Арбитрарные решения зависели от усмотрения решающего. Иными словами, арбитр руководствовался не строгой буквой закона (jus strictum), но соображениями справедливости (aequitas). Иски о разделе имущества между сонаследниками часто передавались не обычным судьям, но арбитрам). Бэкон принял решение, согласно которому сэру Эдуарду отходила максимально возможная по закону часть спорных земель – а именно две трети, а треть доставалась сэру Роуленду. С юридической точки зрения Бэкон принял оптимальное и хорошо выверенное решение. Но Э. Эджертон так не считал. Он, как в свое время Обри, был, мягко говоря, в недоумении. Как так! Он заплатил Бэкону 400 фунтов золотом, да еще блюдо подарил на 50 с лишним фунтов, и на тебе – Бэкон присуждает ему всего две трети земель, указанных в завещании, ссылаясь на какой-то там статут короля Генриха VIII. Мысль о том, что этот его противный кузен распоряжается третьей частью спорной земли, не давала покоя сутяжной душе сэра Эдуарда.

После вынесения Бэконом арбитрарного решения Роуленд Эджертон заплатил ему 500 фунтов за услуги. Но поскольку Эдуарда Эджертона принятое арбитрарное решение не устраивало, Бэкону не оставалось ничего другого, как преобразовать это решение в обычную судебную тяжбу и 16 июня 1619 года он утвердил свое прежнее решение как обязывающее постановление. Теперь Э. Эджертон мог искать правду в суде королевской скамьи. Но там его прошение не удовлетворили.

Таким образом, получалось, что Бэкон дважды принял взятку: сначала от Э. Эджертона в июне 1617 года, а затем, в 1619 году, от Роуленда Эджертона. Бэкон в июне 1617 года полагал, что сэр Эдуард заплатил ему за прошлые юридические услуги, однако последний в своей жалобе в палату общин представил дело так, что 400 фунтов были уплачены лорду-хранителю за благоприятное арбитрарное решение, т. е. за будущие услуги и потому эти деньги должны рассматриваться как взятка. Но о том, что Эджертон так считал, никто, кроме него самого, не знал, и те, кто передавал деньги Бэкону (Гастингс и Юнг), были уверены, что это плата за услуги предыдущие, которые Бэкон в качестве юриста оказывал Эджертону. Но когда попытки последнего получить все спорные земли провалились, он сам или по чьему-либо наущению решил заявить, что дал Бэкону взятку.

Далее, деньги, переданные Бэкону сэром Роулендом Эджертоном, были уплачены в качестве гонорара за вынесение лордом-канцлером арбитрарного решения. И это была совершенно законная выплата, но… только до тех пор, пока Эдуард Эджертон не заявил, что вынесенное Бэконом решение его не устраивает, и он ему не подчинится. В этой ситуации его кузен Роуленд вынужден был потребовать, чтобы арбитрарное решение было подтверждено в суде общих тяжб. Это означало, что дело, которое Бэкон считал окончательно решенным, таковым в действительности не являлось и заплаченные сэром Роулендом Бэкону 500 фунтов также могут рассматриваться как взятка. Более того, за вынесение арбитрарного решения Бэкону было уплачено обеими сторонами, и поэтому, когда рассмотрение дела было продолжено в суде королевской скамьи, получалось, что лорд-канцлер принял в 1619 году две взятки. Таким образом, к началу работы парламента 1621 года сэр Эдуард созрел для того, чтобы подать жалобу в нижнюю палату, которая, по характеристике К. Рассела, часто становилась «прибежищем для всех, кто был недоволен вердиктами, вынесенными по их делам»[1132].

Однако в этой истории был еще один любопытный поворот. Сэр Э. Эджертон разработал и реализовал еще один план действий по получению наследства своего дяди. Он, видимо, в начале лета 1619 года, познакомился с доктором Теофилом Филдом (Th. Field)[1133], капелланом Бэкона, ставшим к марту 1621 года епископом Ландаффа (Llandaff), и другом Бекингема, а также с Рандольфом Давенпортом (R. Davenport), клерком Chancery. Эджертон попросил Филда убедить Бекингема написать письмо Бэкону с просьбой ускорить рассмотрение его, Эджертона, дела. Впрочем, в протоколе заседания палаты общин от 15 марта 1621 года сказано прямо, что Эджертон был готов уплатить «10 000 фунтов доктору Филду или некоему Ранделу Дампорту (one Randal Damport or Davingport)», если ему, Эджертону, «при посредничестве упомянутого епископа, или Дампорта, или кого-либо другого по их выбору, удастся вернуть земли», о которых идет речь в тяжбе между Эджертонами[1134]. Опуская некоторые детали сделки, отмечу, что затея сэра Эдуарда провалилась. Видимо, ни доктору Филду, ни Давенпорту не удалось убедить Бекингема вмешаться, и Бэкон вынес то арбитрарное решение, о котором шла речь выше[1135].

Заметим, что суть обеих жалоб, Обри и Эджертона, вкратце может быть передана так: «Я дал сэру Фрэнсису Бэкону взятку, а он решил дело по закону, т. е. не в мою пользу».

«Все дело – соус, как подать»[1136]

17 марта нижняя палата, несмотря на протесты многих членов – Пима, Хэмпдена, Фолкленда, Саквилла, Кру, Финча, Уэнтворта, Стрэнгвейса и др., полагавших, что «свидетели» оклеветали Бэкона, чтобы выгородить себя, – под давлением Кока, решила-таки передать дело по обвинению лорда-канцлера во взяточничестве в палату лордов, по прецедентам и по необходимости, т. е. «из уважения к человеку, который был членом верхней палаты» и «из желания установить критерий для выяснения правды (touchstone whereby may be bolted out)»[1137]. При этом были отвергнуты и протест Финча, убеждавшего коммонеров, что, передавая дело Бэкона в верхнюю палату, «мы, таким образом, действительно обвиняем его, более того, мы его судим», и мнение Колверта (Calvert), полагавшего, что нижней палате следует сначала обратиться к королю, а уж потом принимать дальнейшие решения. Но обвинители Бэкона именно этого (т. е. вмешательства Якова) не желали.

Далее, если Бэкон виновен, значит он совершил преступление против Его Величества, «поскольку обманул доверие короля». Но тогда в какой форме следует передать дело лордам – высказывая свое мнение о нем или же «просто сообщить информацию»[1138]? Кок понимал, что это отнюдь не второстепенный вопрос, поскольку от того, в какой форме дело будет передано в верхнюю палату, во многом будет зависеть реакция лордов. Если коммонеры представят дело как уже детально расследованное специальным комитетом нижней палаты и обсужденное Большим комитетом, то лорды, скорее всего, примут решение без задержки и явно не в пользу Бэкона. Если же они получат простое изложение фактов (как это было в случае обвинения Момпессона[1139]), то разбирательство наверняка затянется и в итоге дело дойдет до короля, а как тот его решит – неизвестно.

Начались дебаты. Кок и Фелипс хотели, чтобы обвинения трансформировались «в подходящую конструкцию» («подходящую» для требований истцов). Саквилл полагал, что дело следует представить лордам «без какого-либо предварительного суждения», тогда можно будет затем сопоставить мнения двух палат. Но Кок составил обращение к верхней палате в такой безапелляционной манере, что оно больше походило на инструкцию лордам. «При расследовании злоупотреблений в судах, – писал Кок, – были вскрыты злоупотребления отдельных высокопоставленных лиц, поэтому они [коммонеры] желают созвать конференцию с тем, чтобы устранить оные и тем самым соблюсти порядок и поддержать достоинство парламента». Лордам предоставлялась возможность выбирать время и место проведения такой «конференции» и определить число ее участников[1140].

Кок не зря опасался вмешательства короля. Утром 19 марта Яков через Колверта передал палате общин меморандум, в котором заявил, что нежелательно, чтобы столь ужасное обвинение столь «долго бы лежало на таком великом человеке», а потому Его Величество предложил создать комиссию, состоящую из шести членов палаты лордов и 12 коммонеров, которая и рассмотрит это дело и выслушает показания Бэкона, которые он даст под присягой. Если палата общин согласится с этим предложением, то король представит его лордам и дело может быть решено во время пасхальных каникул[1141].

Один за другим наиболее уважаемые члены нижней палаты стали выступать в поддержку королевской инициативы и предлагать кандидатуры в комиссию. Кок был в отчаянии. Он прекрасно понимал – создание такой комиссии означает, что парламент лишается права судить Бэкона, временная комиссия должна будет только рассмотреть его показания под присягой, тогда как окончательное решение по делу примет король. Более того, нереализуемым оказывался амбициозный проект Кока по наделению парламента функцией высшего судебного органа королевства. И все-таки сэр Эдуард не считал свое дело проигранным. Он знал – ничто не заставит лордов отказаться от новых полномочий, которые давал им его план реанимации судебных прерогатив верхней палаты. В то же время не вызывало сомнений, что, если коммонеры одобрят предложения Якова и король отправит его далее в верхнюю палату до того, как туда попадет дело Бэкона, то лорды, скорее всего, примут королевский план. Это понимал не только Кок, но и его оппоненты, которые предлагали не торопиться отсылать дело Бэкона лордам, а сначала решить вопрос с комиссией. Кок, естественно, был категорически против. «Нам следует проявить осмотрительность, – настаивал он, – чтобы это любезное послание не повредило (taketh not away) нашей парламентской работе». Одновременно Р. Фелипс, не мешкая, направился в верхнюю палату с целью представить лордам обвинения против Бэкона и, таким образом, подтвердить их юридические полномочия как высшей судебной инстанции в делах государственной важности. Кроме того, лордов просили высказать свое мнение по поводу предложения короля созвать временную комиссию, чтобы дать Его Величеству общий ответ от обеих палат[1142].

Таким образом, Кок выиграл время, проигнорировав указание Якова под благовидным предлогом (комонеры не могут посылать королю своего мнения, не посоветовавшись предварительно с лордами, поскольку вопрос касается обеих палат). Правда, один из коммонеров пытался возражать, мол, надо бы отложить слушание по делу Бэкона, пока вопрос с комиссией не будет утрясен. Но Кок даже не стал вступать с ним в пререкания, бросив лишь одно слово: «Contra». По предложению Кока палата общин попросила Колверта поблагодарить короля за его любезное письмо и предложила «подобное же послание» отправить лордам, чтобы те смогли посовещаться на эту тему. В итоге идея создания комиссии по делу лорда-канцлера была стараниями Кока благополучно похоронена.

Конечно, король мог бы «топнуть ножкой», настаивая на своем предложении, но он стал колебаться (и эти вечные колебания Якова составляли часть его государственной мудрости): Бэкона было, конечно, жаль, но им можно было и пожертвовать. Импичмент лорда-канцлера дело, разумеется, неприятное, но не столь опасное, да и не столь крупное, как охлаждение отношений с парламентом в ситуации, когда король остро нуждался в деньгах и когда короне необходимо было срочно замять скандал с монопольными патентами, бросавший тень на репутацию Якова в Англии и за ее пределами.

Кок же мог быть доволен. Его атака на referees завершилась дискредитацией лорда-канцлера, что открыло путь к процессу над ним. Его умелая работа с истцами дала юридические основания для обвинения Бэкона в коррупции. И наконец, умелым маневром он воспрепятствовал попытке короля создать комиссию, которая смогла бы рассмотреть это обвинение в честной и беспристрастной манере.

Лорды принялись за дело с энтузиазмом. 19 марта они внимательно и благосклонно выслушали Фелипса и уже после полудня стали рассматривать показания свидетелей. Энтузиазм лордов в конечном счете объяснялся тем, что они были недовольны практикой короля награждать титулами своих личных слуг и фаворитов, а затем едва ли не каждого, кто мог за этот титул заплатить, в результате чего количество пэров заметно увеличилось. К тому же они весьма враждебно относились к Бекингему, который фактически стал – и это более всего задевало самолюбие старой аристократии – своего рода управляющим новыми титулами[1143]. Однако до Бекингема им было не дотянуться, а тут предоставился случай примерно наказать человека, близко связанного с фаворитом, а заодно продемонстрировать новоиспеченным лордам свое превосходство.

В тот же день, 19 марта, сэр Фрэнсис, находившийся по причине болезни дома, написал лордам, прося их «быть благосклонными и поверить в истинную причину» его отсутствия в парламенте. Он также просил, чтобы его дело было выслушано и чтобы ему дали время «посоветоваться с юристом и подготовить ответ». Бэкон заверил лордов, что не собирается «искусно препираться» и готов «откровенно и без ухищрений (милордам известна эта моя манера) рассказать о том, что знаю или помню». Кроме того, он просил, чтобы ему разрешили провести перекрестный допрос свидетелей и «собственное расследование для выяснения правды». Наконец, предвидя, что количество обвинений в его адрес будет расти вследствие начавшейся «охоты за жалобами на него (hunting out complaints against me)» (верхней палате пришлось в итоге рассмотреть 28 исков против лорда-канцлера), он просил лордов быть беспристрастными, не занимать предубежденную позицию «против судьи, который издает 2000 постановлений и распоряжений в год», и рассмотреть его дело «в согласии с правилами правосудия, в соответствующем порядке и надлежащим образом»[1144].

Письмо было передано лордам Бекингемом, который сказал, что он дважды навещал Бэкона по распоряжению короля и нашел его «очень больным и слабым» при первой встрече, но лучше выглядевшим при второй, а также ободренным тем, что обвинение против него будет рассматриваться верхней палатой, где он надеется найти достойное правосудие. Лорды послали Бэкону вежливый и даже обнадеживающий ответ, в то же время настоятельно рекомендуя ему «предусмотреть (provide for) свою защиту»[1145].

Бэкон был глубоко потрясен выдвинутыми против него обвинениями. В письме королю от 25 марта он писал: «Когда я углубляюсь в себя, я не нахожу причин для такой бури, какая опрокинулась на меня. Я никогда не давал каких-либо неумеренных (immoderate) советов, что хорошо известно Вашему Величеству, но всегда желал, чтобы все происходило sua vibus modis [спокойно и гладко][1146]. Я никогда не был алчным притеснителем (avaricious oppressor) людей. Я никогда не был высокомерным или нетерпимым или злым по отношению к людям в разговорах или в обращении. Я не унаследовал от своего отца ненависти и родился хорошим патриотом (but am a good patriot born). По какой причине все это произошло? Ведь это то, что увеличивает число наших недоброжелателей за границей. Что же касается взяток или подарков, в принятии которых я обвиняюсь, то когда откроется книга моего сердца, я надеюсь, там не найдут мутного фонтана порочной души, наделенной растлевающей привычкой брать вознаграждения за извращение правосудия, сколь бы слабым я ни был и какими бы пороками своего времени я ни страдал»[1147].

Бэкон обращался к королю и к пэрам как человек, которому нечего скрывать и нечего опасаться. Он надеялся, что верхняя палата проведет объективное расследование и все будет поставлено на свои места. Однако Бэкону не повезло. В палате лордов его дело оказалось в руках графа Саутгемптона, друга Эссекса, патрона У. Шекспира и ярого противника Бекингема. В своей борьбе с фаворитом Саутгемптон позволил себе то, чего так опасался сэр Фрэнсис – граф сделал поступавшие в парламент жалобы орудием достижения личных целей. Заявив, что лорд-канцлер является его «лучшим другом», Саутгемптон взял расследование в свои руки и довел дело до обвинительного вердикта. Даже его биограф Альфред Роуз (A. L. Rowse), симпатизировавший своему герою, вынужден был признать, что Саутгемптоном двигала прежде всего личная неприязнь («personal animus») к Бэкону[1148].

Когда лорд-канцлер через секретаря попросил предоставить ему копии жалоб, чтобы он мог понять, в чем конкретно его обвиняют, ему было в этом отказано[1149]. Три комитета палаты лордов, которые участвовали в расследовании, получили от палаты жесткие инструкции: спрашивать каждого свидетеля, не давал ли он или не намеревался ли дать какое-либо вознаграждение лорду-канцлеру, его друзьям или слугам, не советовал ли кто-либо им сделать такое подношение и не слышали ли они, чтобы кто-либо передавал вознаграждение Бэкону. При этом свидетелям, если их действия окажутся подсудными, обещали полную амнистию. Таким образом, кто угодно мог прийти в парламентскую комиссию и дать любые показания против лорда-канцлера.

27 марта начались пасхальные парламентские каникулы, продолжавшиеся до 16 апреля включительно. Однако три комитета верхней палаты продолжали работу по сбору свидетельских показаний против Бэкона.

Разумеется, и лорды, и коммонеры понимали – судейского жалованья, даже вкупе со скромным гонораром за консультации, не хватит для того, чтобы судья мог вести подобающий его должности образ жизни (если он не получил обширного наследства или не имел какие-либо дополнительные законные доходы). Ни для кого не было секретом, что судьи живут во многом за счет вознаграждений нерегламентированной величины, получаемых после завершения дела. К примеру, тот же Кок как судья получал не более 100 фунтов в год и при этом был весьма богатым человеком. Бэкону в бытность его генеральным атторнеем (октябрь 1613 – март 1617) казна платила в год 81 фунт, но его реальный доход (по его собственному признанию) составлял около 6000 фунтов. Будучи канцлером, он получал 918 фунтов в год, тогда как его совокупный годовой доход составлял от девяти до десяти тысяч фунтов. И эта сумма не была чрезмерной для лорда-канцлера[1150].

Подношение судье после завершения дела (причем вознаградить могла и проигравшая сторона) не считалось преступлением, но рассматривалось как обычная практика. Были, конечно, исключения. Бэкон, например, с восхищением рассказывал, как Т. Мор, получив в подарок два серебряных сосуда, вернул их дарителю, наполнив лучшим вином из своих подвалов[1151]. Но такие случаи были крайне редки. Когда король – уже после того как Бэкону был вынесен приговор – заявил в парламенте, что отныне «деньги не должны даваться за слушание дела», это королевское распоряжение было воспринято как новация[1152]. Да и сама система судопроизводства была столь сложна и запутана, что большинство лордов не могли провести ясное разграничение между подарком и взяткой.

Разумеется, юристы Звездной палаты были в правовых вопросах квалифицированнее пэров. Рассматривая дела о коррупции, они при определении вины исходили из двух критериев: 1) была ли благодарность (или ее обещание) принята pendente lite (т. е. в стадии рассмотрения дела), и 2) использовалось ли вознаграждение как стимул для нарушения судейского долга. Чтобы доказать взяточничество, обвинение обязано было показать, что существовал своего рода контракт между дающим и берущим. Граф Саффолк был обвинен Звездной палатой не за то, что принял деньги, а за то, что принятая сумма стала условием вынесения решения, выгодного для одной из сторон.

Многие дела тянулись годами, переходя от одного лорда-канцлера к другому. И когда спустя годы дело неожиданно возобновлялось по тем или иным причинам, которые ранее невозможно было предвидеть, то формально часто оказывалось, что вознаграждение, данное в благодарность за завершенное, как поначалу казалось, дело, оборачивалось взяткой за будущее решение[1153]. «Кто хранит в своем сердце зарубку по всем случаям, мало того, кто сможет запомнить такое множество дел?» – восклицал Х. Финч[1154].

Хотя в результате работы трех комиссий палаты лордов число обвинений против Бэкона, как уже было сказано, возросло до 28[1155], бо́льшая их часть была отклонена верхней палатой как необоснованные. При этом выяснилось, что только четыре человека добровольно подали жалобы на лорда-канцлера, остальных же комитеты верхней палаты привлекли по доносам Черчилля[1156]. «Много было сказано и сделано оскорбительного по отношению к нему, потоки клеветы стекались отовсюду, чтобы его опозорить, клеветы, которую не стоит повторять, поскольку она слишком сильно отдает злобностью и непристойностью», – писал Д. Чемберлен, заметно лучше относившийся к Бэкону обвиняемому, нежели к Бэкону преуспевавшему[1157].

Между тем сам лорд-канцлер, надеявшийся, что ему дадут возможность защищать себя открыто и устраивать некие перекрестные допросы, решил основательно подготовиться к предстоящему процессу. И в первую очередь он занялся изучением прецедентов. В частности, он просмотрел дела по обвинению судей в коррупции, которые рассматривались палатой лордов в правление Ричарда II (дело Мишеля де ля Поля [Michael de la Pole]) и при Эдуарде III (дела сэра Джона Ли (J. Lee), лорда Латимера (Latimer), лорда Невилла (Neville) и др.)[1158]. Особенно перспективным выглядело дело главного судьи Торпа (Thorpe), рассматривавшееся в 1351 году. Торп был признан виновным в коррупции на том основании, что он нарушил клятву, которую давал при вступлении в должность (oath of office) и которая накладывала жесткие ограничение на возможность получения судьей каких-либо вознаграждений от истцов и ответчиков. Клятва, которую давал Бэкон, была в этом аспекте куда менее жесткой[1159]. Вместе с тем Бэкон понимал, что в сложившейся ситуации ему надо обязательно поговорить с королем и к этой аудиенции сэр Фрэнсис готовился самым серьезным образом, о чем свидетельствуют два сохранившихся черновика его обращения к Якову.

Бэкон не отрицал, что мог совершать и совершал необдуманные поступки и ошибки при ведении дел, но он категорически отказывался признать себя виновным во взяточничестве. Его неправильные действия – не более чем vitia temporis (злоупотребления эпохи, принятая практика), но никак не vitia hominis (преступные деяния конкретного человека)[1160].

Бэкон рассматривал три случая, когда судья берет деньги (или ценные подарки) от тяжущихся сторон:

1) когда pendente lite (в ходе процесса) или до начала разбирательства заключается договоренность («bargain or contract») о том, что судья получит от истца определенное вознаграждение за нарушение правосудия (т. е. речь в этом случае идет об умышленном деянии, и здесь Бэкон считал себя «невинным, как младенец, рожденный в День Всех Святых»);

2) когда судья, принимая вознаграждение, полагает (опираясь на ту или иную информацию), что дело близится к завершению и остались лишь некоторые формальности, улаживание которых – обязанность клерков, но при этом судья «недостаточно усердно выясняет это [т. е. состояние дела на момент принятия подношения]» (относительно этого случая Бэкон готов согласиться, что «in some particulars I may be fault»);

3) когда судья принимает не обещанное заранее какой-либо из сторон вознаграждение по завершении процесса (в этом нет преступления).

Подарки, как правило, дарились под Новый год, и Бэкон признавал, что в новогодние торжества («at new-year tides») и в тому подобные дни он, возможно, был недостаточно внимателен к подаркам, которые ему вручали или присылали, но эти его промахи и проступки «есть vitia temporis, а не vitia hominis»[1161].

Бэкон был принят Яковом 16 апреля, накануне возобновления работы парламента после пасхальных каникул. О чем они говорили – история умалчивает[1162]. Достоверно известно следующее. Спустя четыре дня после аудиенции, 20 апреля, Бэкон пишет королю о готовности ответить на все вопросы лордов, но он хотел бы точно знать, в чем его обвиняют: «невозможно, даже небезопасно для меня, отвечать на частности обвинения, до тех пор, пока я не получу его [в полном виде]»[1163]. Однако Яков ограничился тем, что просто переслал просьбу Бэкона лордам. Последние, собравшись 17 апреля на первое после парламентских каникул заседание, заслушали сообщения председателей трех комиссий по делу лорда-канцлера и 19 апреля поручили им составить общее обвинительное заключение.

Бэкон во втором письме королю (от 21 апреля) жаловался, что провел последние три дня, страдая от «сильной головной боли, сосредоточенной в одном месте в затылке». Врач сказал, что это может привести к тяжелым последствиям и даже к внезапной смерти. «Столь мрачный прогноз, а главным образом ужасная боль, сделали меня неспособным думать о каком-либо деле», – писал он королю. Но 21 апреля «боль стала умеренной» и Бэкон смог вновь «повергнуть себя… [своим] письмом к ногам Его Величества». Это было его последнее письмо Якову в качестве лорда-канцлера: «Ваше Величество может засвидетельствовать, что при моем последнем, столь удачном (comfortable) посещении я не стал просить Ваше Величество, чтобы вы, пользуясь вашей абсолютной властью наказывать или миловать, взяли мое дело в свои руки и вмешались бы в приговор палаты; и Ваше Величество, в полном согласии с моим собственным желанием, оставили вынесение приговора за палатой, о чем и было сообщено (верхней палате. – И. Д.) лордом-казначеем. Но сейчас, если Ваше Величество любезно спасет меня от обвинения… и чаша сия обойдет меня, это было бы пределом моих желаний»[1164]. Бэкон обратился к Якову с одной просьбой, чтобы тот избавил его от бо́льшего наказания, чем «потеря Печати»[1165]. «Это последнее прошение, с которым я обращаюсь к Вашему Величеству по этому делу, предоставив себя вашей благосклонности после пятнадцатилетней службы; все это время я служил Вашему Величеству из последних сил и с открытым сердцем»[1166].

Сэр Фрэнсис отказался от разработанной им ранее линии защиты. Он вообще отказался защищать себя. Почему? Ведь в глазах противников и судей это было равнозначно признанию вины, которая, однако, еще не была доказана. Я полагаю, причин его отказа от борьбы было несколько. 20 апреля Бэкон получил от одного из друзей копию чернового варианта обвинительного заключения с протоколами показаний свидетелей. Ознакомившись с этим документом, сэр Фрэнсис изменил свои намерения. Во-первых, он понял, что небрежности, допущенные им в некоторых делах (небрежности вовсе не криминального свойства), позволили его недругам выступить против него с тяжкими обвинениями. Во-вторых, он убедился, что многие его поступки представлены совершенно в искаженном свете. В-третьих, подтвердилась его догадка, что за всей этой историей стоят Кок и Черчилль. И в-четвертых, он осознал, что решение по его делу фактически уже принято, поскольку материалы, собранные против него в комитетах (куда ему не было доступа и куда его ни разу не вызвали для объяснений или дачи показаний), уже прошли через верхнюю палату без обсуждения и без внимательного и критического изучения. А потому все его попытки оправдаться ни к чему не приведут. Было еще одно обстоятельство, повлиявшее на решение Бэкона: 20 апреля Яков выступил в парламенте, заявив, что «не будет защищать судей, берущих взятки»[1167].

Возможно, Бэкон предчувствовал такой поворот дела, потому что еще 10 апреля составил завещание, в котором оставлял «свое имя и свою память суду милосердных людей, другим народам и отдаленному будущему»[1168]. Он включил в текст завещания мрачный псалом, в котором, обращаясь к Богу, писал, что «государство (т. е. государственные интересы. – И. Д.) и хлеб для бедных» были его главной заботой, что он «ненавидел жестокость» и «служил на благо всех людей», а «если у меня были враги, я не думал о них» (видимо, в этом и была его главная ошибка). Возможно, в этой самооценке кое-что и преувеличено, но то, что Бэкон всегда отстаивал интересы короны, т. е. государства, – было правдой. Он не раз говорил о себе, что «талант, милостиво дарованный ему Богом, я растратил на то, на что менее всего был годен»[1169].

Разумеется, многое в развитии событий зависело от воли короля и/или фаворита. Граф Саффолк пал не потому, что, занимая должность главного казначея, пользовался казной как собственным частным банком, и не потому, что никакое дело не решалось без более или менее крупных взяток, а потому, что пробил час клана Ховардов. И граф Сомерсет пал не столько потому, что оказался соучастником убийства, но потому, что его противники нашли ему замену в виде привлекательного юноши – Д. Вильерса, который и стал новым фаворитом короля. Многие высокопоставленные лица, к которым парламентарии могли предъявить (и предъявляли, как, например, лорду Мандевилю) куда более серьезные и обоснованные обвинения и претензии, никогда не оказывались перед судом вследствие своей меньшей политической уязвимости[1170]. И кто знает, как бы сложилась судьба вышедшего из монаршего фавора Р. Сесила, если бы он не умер в «подходящее» время? Правда, с некоторыми неугодными лицами властям пришлось повозиться. К примеру, в конце парламентской сессии удалось-таки отправить Кока, враждебно относившегося к Бекингему, и еще нескольких оппозиционеров в Тауэр. Никаких улик лично против сэра Эдуарда обнаружить не удалось, хотя его дом обыскали сверху донизу. И тогда на свет выплыл старый долг его отчима. В результате Кок шесть месяцев провел в тюрьме. Кроме того, стоило пройти слуху о том, что кто-то впал в немилость, как тут же находились свидетели злодеяний опального (или близкого к опале) вельможи. Так, например, Саффолк был обвинен своим собственным слугой, попавшимся ранее на воровстве. Как сказал Бэкон, «когда по чьей-то прихоти (private appetite) хотят принести креатуру в жертву, то нетрудно набрать в ближайшей роще нужное количество хвороста для костра». Вообще, Бэкон при всех его ошибках в поведении с власть предержащими, не был столь наивен, как это может показаться из его обращений к королю и фавориту. Однако у него хватило благородства никогда не выражать публично своего отношения к предательству последних, и он никогда не задал Якову прямого вопроса: «заслужил ли я, Ваше Величество, чтобы вы дали всему этому случиться?»[1171]

Здесь уместно привести свидетельство Томаса Бушела (Th. Bushell; 1594–1674), бывшего помощника Бэкона: «…столько жалоб было на его милость (т. е. на Бэкона. – И. Д.), а затем и на придворного фаворита, что несколько дней король решал, следует ли ему оказывать знаки внимания фавориту или забыть, к своей пользе, предсказания своего советника? В конце концов король послал за его милостью (т. е. за Бэконом. – И. Д.), и после разговора с ним Его Величество дал ему позитивный совет (positive advice): подчиниться палате лордов, а затем (это его королевское слово) он снова его восстановит (restore), если они (в своей гордыне) не оценят его достоинств. Тогда, предвидя свое неминуемое падение, милорд сказал Его Величеству, что надежда на их [лордов] благосклонность мала, если его враги постараются разжечь костер и если он не будет защищать себя. Но такова была его покорность Господу (to him, from whom he had his being), что он решил – воля Его Величества должна быть его единственным законом и поэтому покинул его [короля] с такими словами: „Я опасаюсь, что те, кто будет бороться с вашим канцлером, нанесут удар и по вашей короне“, и высказал пожелание, чтобы он стал первой и последней жертвой»[1172].

Версия Бушела – Бэкон отказался защищать себя под нажимом (или, скажем мягче, по совету) короля – была популярна в XVIII веке, но потом историки к ней заметно охладели. Однако то, что Бэкон постоянно получал обнадеживающие заверения от Бекингема, подтверждается письмом сэра Фрэнсиса фавориту, написанным уже после окончания процесса (октябрь 1621 года): «Ваша милость знает также хорошо, как и я, что именно вы обещали сделать для меня, повторяя это письменно и устно и настаивая на трех вещах: простить весь приговор, помочь расплатиться с долгами и добиться годовой пенсии, которую вы, ваша милость, определили в 2000 фунтов, а в перспективе – 3000 фунтов»[1173]. Кроме того, Бэкон как политик и придворный неизменно исходил из того, что он, как и любой слуга короля, не более чем «глина в добрых руках Его Величества». В набросках, сделанных им перед аудиенцией 16 апреля, сэр Фрэнсис признается: «любой закон природы научит меня говорить в мою защиту. Но Ваше Величество поймет, что я сделаю только то, что целиком зависит от вашей воли и желания»[1174]. Бэкон не раз внушал Бекингему, что если король «совершит ошибку, но не захочет признать ее и будет обвинять в ней своих министров, среди которых вы – первый», то «вы, возможно, будете принесены в жертву, чтобы успокоить толпу»[1175]. Оказавшись в роли жертвы, Бэкон следовал тому же принципу – не делать ничего, что могло бы причинить вред государству и осложнить отношения между парламентом и короной, тем более что к 1621 году в палате лордов «начинают оформляться контуры первой серьезной оппозиции Бекингему, поводом для которой было в основном недовольство пэрской политикой фаворита»[1176]. В патетическом восклицании С. Гардинера – «даже в несчастье первой мыслью Бэкона была его забота о стране»[1177] – при всей его восторженной наивности была большая доля правды.

24 апреля принц Чарльз сообщил палате лордов, что получил письмо Бэкона, датированное 22 апреля, в котором лорд-канцлер изъявлял «полную покорность» парламенту. Это письмо, которое было зачитано лордам, Бэкон начинает с выражения… «радости по поводу некоторых вещей (gladness in some things)». Его радует, в частности, то, «что отныне величие судей или магистратов не будет более неприкосновенным или защищенным от обвинений». Его радует также то, что после такого прецедента судьи, вероятно, «будут, как от змеи, шарахаться от всего, что похоже на коррупцию» и это позволит «очистить суды и восстановить их честь и достоинство». «И Бог свидетель, – продолжал Бэкон, – что от этих двух обстоятельств я испытываю немалое удовлетворение, несмотря на то что мое будущее положено на наковальню, на которой разбиваются самые хорошие намерения».

Бэкон заявил об отказе защищать себя перед лордами, которые теперь могут вынести свой вердикт: «Я не буду беспокоить ваши милости разбором тех деталей, которые, по моему мнению, могут ослабить [мою вину].

Я не буду убеждать ваши милости вновь обратиться к доказательствам, которые не были поняты, или к сомнениям, касающимся доверия к свидетелям. Я не буду излагать вам, в какой мере защита могла бы смягчить обвинение по многим пунктам, учтя время или характер вознаграждения или иные подобные обстоятельства. Я даю возможность таким вещам покинуть ваши благородные головы…»

Письмо заканчивалось просьбой: «чтобы моя полная покорность и мое раскаяние стали бы моим приговором, а потеря Печати – моим наказанием; и чтобы ваши милости избавили меня от каких-либо дальнейших наказаний и предоставили меня милосердию и прощению Его Величества»[1178].

После прочтения этого письма – причем текст зачитывался дважды – лорды погрузились в молчание. Бэконовское послание привело их в замешательство. Все понимали, что ни один пункт обвинения не был доказан надлежащим образом и вина Бэкона могла быть оценена только, если бы он сам признал себя виновным по всем статьям обвинения, которого он не видел. Лорды не могли голосовать, опираясь на слухи. Разумеется, можно интерпретировать письмо Бэкона несколько иначе: «если вы, милорды, решили объявить меня виновным независимо от тяжести моей реальной вины (если таковая вообще есть), объявляйте, это будет на вашей совести, но у меня к вам просьба – ограничить наказание только потерей должности». Но в любом случае лордам было о чем задуматься. Ведь им нужно было преодолеть сразу два барьера: нравственный и юридический.

Первым заговорил лорд-камергер граф Пемброк (William Herbert, 3rd Earl of Pembroke; 1580–1630), который недоуменно спросил присутствующих: «может ли такое послание считаться достаточным основанием для вынесения вашими милостями обвинительного приговора без дальнейшего расследования?». Начались дебаты. Один из пэров заметил, что Бэкону надо было раньше проявить покорность, а сейчас уже «слишком поздно». Граф Саффолк заявил, что «это не то, чего мы ожидали», если Бэкон виновен, то он должен прямо сказать об этом, если нет – пусть защищается у решетки. Лорд-камергер обратил внимание на то, что в действительности Бэкон не ответил ни на одно обвинение, не коснулся никаких деталей и потому его признания в том виде, как оно выражено в письме, недостаточно. Лорд Саутгемптон высказался в том же духе: «Он обвиняется палатой общин в коррупции, но в его покаянии нет никакого признания в коррупции»[1179]. Видимо, лордов не устраивало, что Бэкон не признал обвинения, детали которых ему официально не сообщили. Поэтому, поскольку «его милость не признается ни во взятках, ни в коррупции (His Lordship confesseth not any particular bribe not corruption)», было решено послать лорду-канцлеру текст обвинительного заключения («a particular of the charge»), но «without proofs», т. е. без имен свидетелей[1180]. На ответ Бэкону было дано 5 дней.

Здесь уместно сказать несколько слов о характере разбирательства в верхней палате. Во-первых, лорды заслушивали только свидетелей обвинения. Ни о каких перекрестных допросах свидетелей, на которых поначалу (19 марта) настаивал Бэкон, и речи не было. Во-вторых, свыше половины «доказательств», собранных лордами, основывались на показаниях одного-единственного свидетеля (Черчилля), который сам находился под следствием. Упомянутая выше аргументация Кока, что, мол, в ряде случаев можно доверять и одному свидетелю, причем даже когда против него выдвинуто обвинение, в сложившейся ситуации оказывалась неправомерной, поскольку свидетелю гарантировался иммунитет, вследствие чего он не опасался, что показания, данные им против Бэкона, могут быть затем использованы против него самого. В-третьих, допросы свидетелей носили несистематический характер и критического анализа их показаний не делалось. При этом то обстоятельство, что обвинение могло лишь частично отражать истинное положение дел, было вне правового сознания пэров. В-четвертых, лорды не имели должной юридической квалификации и не привлекли, хотя имели такую возможность, к своей работе профессиональных юристов, которые могли бы растолковать им, в каких случаях принятие судьей вознаграждения является уголовно наказуемым деянием (взяткой), а в каких – нет. Более того, лорды даже пренебрегли общими юридическими указаниями, сделанными юристами-коммонерами на ранних стадиях рассмотрения дела. Лорды торопились, им надо было покончить с этим делом (а главное – с лордом-канцлером) до конца сессии.

30 апреля лорды получили ответ Бэкона на все 28 пунктов обвинения[1181]. Комментарии сэра Фрэнсиса были краткими, по несколько строчек на каждый пункт. Впоследствии С. Гардинер тщательно проанализировал все, что инкриминировалось лорду-канцлеру, и пришел к выводу о полной невиновности последнего – Бэкон «никогда не торговал правосудием»[1182]. Последующая экспертиза, проведенная в 1984 году Дж. Т. Нунаном[1183], видным американским юристом, судьей апелляционного суда, и в 1986 году юристом, профессором Клиффордом Холлом[1184] (причем нарочито в жесткой манере, т. е. в предположении, что Бэкон был заядлым лжецом), подтвердила вывод Гардинера. Правда, некоторые эпизоды можно было трактовать по-разному, но ни в одном случае принятие Бэконом вознаграждения не носило криминального характера (разумеется, если судить по правовым нормам и правоприменительной практике того времени), а о вымогательстве взяток и речи не шло. Более того, рассмотрение дел, упомянутых в обвинительном заключении, показало, что ни разу исход дела, рассматривавшегося Бэконом, не зависел от размеров вознаграждения.

В четырех случаях обстоятельства рассмотрения дел были таковы, что полученные вознаграждения никак не могли играть роль взятки. Был еще один подарок, который Бэкон счел незаконным и сразу же вернул дарителю. «Богатый кабинет», о котором упоминалось в обвинении, он, как выяснилось, никогда не принимал и постоянно просил дарителя его забрать. В трех других случаях было доказано, что Бэкон занял деньги у истцов в долг. В итоге по 19 пунктам обвинения лорд-канцлер оказался невиновным вообще. Относительно еще восьми эпизодов было установлено, что вознаграждения были приняты Бэконом, когда он не мог предвидеть, что рассмотрение дела будет продолжено. При этом, что касается дела Обри, то ложь слуг лорда-канцлера, действовавших за его спиной, ставила под сомнение все обвинение. И только в деле Эджертона поведение Бэкона было не безупречным, хотя, по мнению экспертов, Эджертон представил свои 400 фунтов как честную оплату за предыдущие консультации, и если он в действительности рассматривал их как взятку за будущие услуги, то сэр Фрэнсис никак не мог этого знать. Он смотрел на это дело как на завершенное и для того у него были все основания. И только когда оно было возобновлено, оказалось, что принятые Бэконом от обеих сторон вознаграждения могли рассматриваться как двойная взятка.

По подсчетам парламентских комиссий, Бэкон получил в качестве вознаграждения за четыре года пребывания в должности лорда-канцлера 8000 фунтов. Довольно скромная сумма (люди, понимавшие толк в таких вопросах, говорили, что Бэкон мог бы заработать не менее 100 000 фунтов[1185]), причем бо́льшая ее часть пришлась на первые два года его канцлерства[1186].

Ознакомившись с письмом лорда-канцлера, в котором он вновь подтвердил признание им своей вины и отказ от защиты, лорды решили отправить к Бэкону своих представителей, которые должны были удостовериться, что письмо действительно написано его рукой. На соответствующий вопрос сэр Фрэнсис ответил: «Милорды, это мой поступок, моя рука, мое сердце. Я заклинаю вас быть милосердными к сломанному тростнику».

На следующий день, 1 мая, четверо высших сановников королевства – лорд-казначей Г. Монтагю, лорд-стюард Л. Стюарт (Ludovic Stuart, Earl of Richmond; 1574–1624), лорд-камергер граф Пемброк и граф Эрандел (Th. Howard, 21st Earl of Arundel, 4th Earl of Surrey; 1585–1646), явились по распоряжению короля в Йорк-хаус, чтобы забрать («секвестировать») Большую государственную печать. Отдавая ее, Бэкон сказал «Deus dedi, culpa abstilut [Бог дает, вина забирает]»[1187].

Вечером 2 мая Бэкон получил предписание явиться на следующий день к 9 утра в палату лордов, чтобы выслушать приговор. Сославшись на болезнь, сэр Фрэнсис отказался.

3 мая он был объявлен виновным и 72 члена верхней палаты, включая двух архиепископов и принца Чарльза, решали, какое наказание вынести бывшему лорду-канцлеру. Накануне, 24 апреля, на совместной конференции коммонеров и лордов, Кок напомнил, что в свое время трое судей были повешены за взятки. Впрочем, смертной казни для Бэкона никто из лордов не требовал, но некоторые пэры, включая Саутгемптона и Саффолка, выступали за жесткое наказание (лишение титула виконта, длительное тюремное заключение и т. д.). Однако большинство возражало. Победили «умеренные», в число которых входили принц Чарльз и все прелаты[1188]. Было принято предложение лорда-камергера графа Пемброка: наложить штраф (40 000 фунтов) и отправить в Тауэр. Срок пребывания его в тюрьме должен был определить король. Кроме того, Бэкону запрещалось впредь занимать какую-либо государственную должность и приближаться к королевскому двору ближе, чем на 12 миль. Только Бекингем просил смягчить приговор, сославшись на то, что Бэкон «тяжело болен и не проживет долго»[1189].

Т. Бушел, описывая эти события, заметил, что лорд-канцлер пострадал «из-за глупых ошибок своих слуг, к числу таких слуг (вынужден признать с тяжелым сердцем) отношусь и я сам»[1190]. В другом месте он выразился резче: Бэкон пал «из-за втеревшихся к нему в доверие кровопийц», которые бросили его, как только был объявлен приговор.

Действительно, отвечая на обвинения верхней палаты, Бэкон признал, что был случай, когда, как позже выяснилось, имел место факт вымогательства денег со стороны его слуг. Сэр Фрэнсис согласился, что недоглядел за ними и это была его большая ошибка. Лорды в ходе парламентского расследования поначалу принимали во внимание только те эпизоды, когда Бэкон сам брал деньги или подарки. Но придерживаться этого правила было трудно, поскольку слуги Бэкона проявляли чрезмерно живой интерес к его делам. (И некоторые из них жили очень неплохо, к примеру имели экипажи и держали скаковых лошадей[1191].) Снисходительность Бэкона к окружавшей его черни была хорошо известна его современникам и обсуждалась даже спустя много лет после его смерти. К примеру, в 1655 году помощник продавца книг услышал беседу двух покупателей, один из которых в свое время навестил Бэкона в его поместье (Gorhambury). «Только сэр Фрэнсис вышел из комнаты, – рассказывал покупатель, – как туда зашел один из его джентльменов, выдвинул ящик бюро, где лежали деньги, взял полную пригоршню купюр, набил ими карманы и ушел, не сказав мне ни единого слова. Но перед тем как он удалился, вошел другой джентльмен, открыл тот же ящик, набил деньгами свои карманы, а затем, как и первый, молча вышел из комнаты». Гость сообщил о виденном Бэкону, но тот ответил: «Сэр, я ничего не могу поделать со своими слугами»[1192].

Как заметил С. д’ Ивс (Simonds D’ Ewes; 1602–1650), парламентарий и мемуарист, «его [Бэкона] безумная щедрость съедала все его доходы; на окружавших его людей он тратил по крайней мере на 20 000 фунтов больше, чем зарабатывал». При этом один из слуг Бэкона как-то заявил Д’ Ивсу, что «его господин никогда не падет, пока маркиз [Бекингем] будет в фаворе»[1193].

«Начала мира – мята и тмин»

Итак, приговор был вынесен, но состояние здоровья Бэкона было столь плохим, что прошло четыре недели, прежде чем он смог отправиться в Тауэр. Парламентариям же в первую половину мая было не до него, они занимались импичментом судьи Джона Беннета, о котором современник сказал, что «этот судья столь коррумпирован, что на его фоне лорд-канцлер кажется честнейшим человеком»[1194]. Кроме того, коммонеры приступили к допросу бывшего генерального атторнея Генри Илвертона. Тот, в отличие от Бэкона, не стал стесняться и дал против Бекингема показания, которые напугали нижнюю палату больше, чем самого маркиза[1195], и коммонеры решили вернуть сэра Генри в Тауэр.

12 мая лорд Саутгемптон обратил внимание лордов на то, что Бэкон до сих пор еще не в Тауэре[1196], настаивая на незамедлительной отправке бывшего лорда-канцлера туда, чтобы «мир не думал, будто мы обвинили его зря». Бекингем разъяснил, что король дал отсрочку на перемещение Бэкона в Тауэр по причине болезни сэра Фрэнсиса. Тогда выступил Эдмунд Шеффилд (E. Sheffield, 1st Earl of Mulgrave; ок. 1564–1646) с требованием отправить Бэкона в Тауэр, не взирая на его самочувствие[1197]. Шеффилда и Саутгемптона поддержали многие пэры. Скорее всего, их истинной мишенью был не Бэкон, а Бекингем. Действительно, в тот же день сэр Энтони Эшли (A. Ashley) написал Бекингему о «распространившемся слухе о несвоевременном прощении Его Величеством штрафа, назначенного бывшему лорду-канцлеру, и освобождении последнего от заключения с другими знаками благоволения к нему (говорят, это сделано только по указанию вашей милости), что чрезвычайно усиливает вражду к вам ваших недоброжелателей; хотя этот слух ложный и невероятный, но он очень несвоевременный и может послужить усилению злобы против вас»[1198].

В конце мая (вероятно, 27 или 28) Бэкону пришлось-таки отправиться в Тауэр. Но там он пробыл недолго и находился не в камере, а жил вместе со слугой в помещении йоменов. 31 мая сэр Фрэнсис потребовал, чтобы Бекингем добился ордера на его освобождение в этот день. «Прошу вас, добейтесь приказа о моем освобождении сегодня же, – писал Бэкон фавориту. – Я благодарю Бога, что смерть не будет нежелательной для меня, я призываю ее (насколько позволяют мои христианские взгляды) все время в течение этих двух месяцев. Но умереть, не дождавшись милости Его Величества и в этом ужасном месте, – это худшее, что только может быть»[1199].

Просьба Бэкона была удовлетворена. В субботу 4 июня в 10 часов вечера он был выпущен из тюрьмы. Сэр Фрэнсис был перевезен в загородный дом сэра Джона Вогана (J. Vaughan), джентльмена из свиты принца Чарльза. Бэкон горячо благодарил принца и Бекингема «за извлечение из тюрьмы». Однако, как надеялся Бэкон, то был только первый шаг на пути его реабилитации. «Сейчас, – писал он фавориту, – когда я на свободе, мой дух будет пребывать в темнице, пока я не смогу встать на ноги, чтобы нести достойную службу Его Величеству и вашей милости»[1200]. Бэкон уповал на благосклонность короля: «для меня потерять надежду быть им прощенным то же самое, что согрешить. Я благодарю Бога, что испил до конца всю горечь из этой чаши с христианской твердостью, т. к. начала мира – мята и тмин»[1201]. Он полагал, что приговор отменят. Ходили даже слухи, что его поставят во главе Тайного совета[1202], но то были только слухи.

Новым лордом-канцлером и хранителем Печати был назначен Джон Уильямс, тот самый, о котором я упоминал выше. Лорды были шокированы, но таков был выбор короля и фаворита. Уильямс был сравнительно молод, в 1621 году ему исполнилось 49 лет. В глазах пэров это обстоятельство работало против него, но, как писал Чемберлен, в качестве контраргумента «был использован ответ, данный бывшим лордом-канцлером в аналогичном случае, – молодость не может приниматься во внимание, когда речь идет о большом количестве дел и обязанностей»[1203].

Однако король продолжал пользоваться советами Бэкона, особенно если дело касалось юридической реформы. При этом сэр Фрэнсис оказался в трудной («unproper and… unwarranted», как он выразился) ситуации, поскольку продолжал время от времени жить в Йорк-хаусе (т. е. ближе 12 миль к Уайтхоллу) и, давая советы Якову, вмешивался тем самым в государственные дела. Поэтому Бэкон просил изменить его статус[1204]. Однако Яков распорядился, чтобы бывший лорд-канцлер удалился в свое поместье, что тот и сделал 23 июня[1205].

Но даже находясь в опале, Бэкон оставался самим собой. Однажды, по свидетельству современника, принц Чарльз, «возвращаясь с охоты, заметил коляску, сопровождаемую группой красиво одетых всадников, которые, казалось, собрались вместе, чтобы прислуживать бывшему канцлеру в его доме в Горхэмбери, когда его звезда уже закатилась». Принц высказал сожаление, что «пала такая личность», а потом, глядя на хорошо экипированную коляску, добавил: «Воистину мы есть то, что мы можем. Этот человек пренебрег своим падением как понюшкой табаку (this man scorns to go out like a snuff)»[1206].

«Причин довольно, чтоб им друг на друга поднять мечи»[1207]

Выше я рассмотрел хронологию событий, теперь следует остановиться на причинах падения Бэкона. Прежде всего следует сказать о характере парламента 1621 года (я имею в виду только зимне-весеннюю сессию). Как уже было отмечено, Яков пошел на его созыв главным образом по внешнеполитическим мотивам (ситуация в Пфальце и в Богемии) – военное вмешательство требовало больших денег, а деньги мог выделить только парламент. Однако коммонеры, независимо от их патриотического настроя, не торопились предоставлять военные субсидии короне, их волновала в первую очередь не судьба «однозимней» королевской четы, а экономическая ситуация в Англии. И одним из самых болезненных был вопрос о монополиях, за которым стоял целый ряд других проблем – коррупции, протекционизма, неоправданных расходов и т. д. Лордов же тревожила королевская политика пожалования и продажи титулов и придворных должностей и, как следствие, появление большого количества «новой аристократии» (к 1621 году, т. е. за 18 лет правления Якова, число лордов почти удвоилось). Поэтому в апреле представители старой аристократии подали прошение королю, в котором заявили: «С милостивого разрешения Вашего Величества, мы хотели бы выступить в защиту наших прав, полученных благодаря рождению. Не претендуя на то, чтобы вмешиваться в осуществление вашего права присваивать дворянские титулы, мы не можем считать своей ровней людей темного происхождения, которые ныне заседают вместе с нами, к великому нашему сожалению и бесчестию, облеченные теми же титулами, что и мы сами»[1208].

Таким образом, уязвимость Бэкона в его высокой должности определялась несколькими факторами: во-первых, он был одним из тех referees, с одобрения которых был выдан ряд спорных монопольных патентов; во-вторых, он, не будучи представителем старой аристократии, стал не только одним из ближайших советников короля, но и доверенным лицом нового фаворита-parvenu (Д. Вильерса), которого ненавидели очень многие (и не только среди пэров), но тронуть которого было крайне опасно; наконец, в-третьих, следует иметь в виду позицию лорда-канцлера в вопросе о монополиях, о которой шла речь выше и которая не устраивала ни короля, ни Бекингема (поскольку не была достаточно «промонопольной»), ни парламентариев (поскольку не была откровенно антимонопольной). Более того, политические позиции Бэкона, последовательно отстаивавшего интересы короны и ставившего перед королем и парламентом широкие и глубокие задачи, далеко выходящие за рамки придворных интриг и частных интересов, не были ни поняты, ни должным образом оценены.

Большую роль в падении Бэкона сыграла также личная неприязнь к нему со стороны многих влиятельных лиц (прежде всего Э. Кока и Л. Кранфилда). Следует также принять во внимание противостояние Бэкона и Кока как юристов, которые совершенно по-разному понимали роль судьи и вообще юриста в монархическом государстве, о чем уже было сказано выше.

Кроме того, Кок весьма критически относился к Канцлерскому суду, что также вело к столкновениям между ним и Бэконом. Причем эти столкновения происходили на фоне их острого соперничества за важные государственные посты. Приведу два примера.

Первый относится к 1613 году. 7 августа этого года скончался Томас Флеминг, главный судья Королевской скамьи. Бэкон в тот же день обратился к королю с предложением сделать кое-какие перестановки в связи с образовавшейся вакансией. «Милорд Кок, – писал сэр Фрэнсис, – похоже, переживет нас обоих (т. е. Эллисмера и Бэкона. – И. Д.)… Я служил Вашему Величеству подмастерьем более семи лет, будучи вашим солиситором, а должность эта, как я полагаю, одна из труднейших в вашем королевстве, особенно в те годы, когда я ее занимал. Бог дал мне прожить пятьдесят два года и, думаю, я старше любого солиситора, который занимал это место без повышения. Мое прошение состоит в основном в том, чтобы вы переместили мистера атторнея (т. е. сэра Генри Хобарта (H. Hobart). – И. Д.) на эту должность (главного судьи. – И. Д.). Если же он откажется, то, я надеюсь, Ваше Величество даст мне возможность… занять место или более удобное, или менее обременительное. Кроме того, Ваше Величество знает, сколь необходимо усилить судейскую службу, – которая, бесспорно, является прерогативой Вашего Величества, – главным судьей»[1209]. Это был намек на Кока, давнего соперника Бэкона. Будучи главным судьей суда общих тяжб, Кок приобрел известность, да и в материальном плане эта должность была весьма доходной. Кроме того, поскольку суд общих тяжб имел дело с гражданскими исками, Коку довольно часто приходилось разрешать споры между короной и подданными. Должность же главного судьи королевской скамьи формально считалась более высокой, но, во-первых, менее доходной, а во-вторых, занимавший ее юрист обязан был защищать интересы короны, а не вступать в конфронтацию по поводу королевских прерогатив. Бэкон предлагал заменить Кока на должности главного судьи в суде общих тяжб Хобартом, а сэр Фрэнсис, в свою очередь, занял бы тогда место генерального атторнея.

Бэкон рассчитал правильно. Во-первых, такая перестановка усилила бы позиции Якова среди судей. И можно надеяться, что «милорд Кок», этот возмутитель спокойствия, оказавшись на King’s Bench, «станет послушным». Во-вторых, Хобарт «не вполне соответствует тому месту, которое… занимает, будучи человеком одновременно и робким, и скрупулезным, как в парламентских, так и в прочих делах». Бэкон же, «обладая живым и решительным характером», более подходил на должность генерального атторнея. В-третьих, новые назначения повысят авторитет самих должностей генеральных атторнея и солиситора, что также важно в плане укрепления королевских прерогатив. А перемещение Кока в суд королевской скамьи будет воспринято как «своего рода взыскание» за его оппозицию короне, что послужит хорошим уроком другим[1210].

Однако задуманную Бэконом перестановку пришлось отложить, поскольку Кок был недоволен новым назначением. «Лорд Кок вставляет палки в колеса всеми доступными ему способами, а также через друзей, чтобы не уходить» со своей должности, которая «is his element», а также «по соображениям выгоды… о чем он написал Его Величеству». Во дворце сплетничали, будто король «не будет заставлять Кока [принять новую должность]», но вместе с тем Яков пообещал, что если тот согласится-таки на новое назначение, то удостоится большой «почести (honour)». Возможно, король имел в виду титул «барона или, по крайней мере, место в Тайном совете»[1211].

25 октября 1613 года, в понедельник, Э. Кок был приведен к присяге в качестве главного судьи королевской скамьи. Он со слезами покинул суд общих тяжб, где его, тоже со слезами, провожали все члены суда и большинство служащих. Через два дня он официально вступил в новую должность. Хобарт занял его место, а Бэкон продвинулся на место генерального атторнея, спустя почти двадцать лет после своего столкновения с Коком в борьбе за этот пост. Кок был в бешенстве. «Это вы все подстроили, – кричал он Бэкону, – именно вы добились этого перемещения». «Ваша милость, – невозмутимо ответил Бэкон сильно располневшему к тому времени Коку, – до сих пор вы росли только в ширину, теперь появилась необходимость немного подрасти в высоту, иначе вы станете уродом»[1212]. Бэкон написал прочувствованное благодарственное письмо королю, где, в частности, было сказано: «Две вещи я могу обещать… честность и прилежание»[1213]. 7 ноября 1613 года Э. Кок стал членом Тайного совета.

Второй сюжет – о столкновениях между Бэконом и Коком по вопросу о юрисдикции различных судов и прерогативах короля – был описан выше.

Рассматривая многочисленные примеры противостояния Бэкон – Кок, следует отметить, что оно развивалось в нескольких направлениях: как по линии карьерного роста (причем Бэкон, которому в течение долгого времеми не удавалось получить никакой высокой должности, после 1616 года начинает обгонять своего соперника), так и по линии профессиональных разногласий.

В итоге три фактора – неприязнь к Бекингему со стороны ряда коммонеров и лордов, распространившаяся на Бэкона, участие сэра Фрэнсиса в выдаче одиозных монопольных патентов, а также его многолетняя вражда с Коком, – действовавших на фоне усиления судебной функции верхней палаты, неблагоприятной экономической ситуации, просчетов пэрской политики Якова, желания Кока и Кранфилда любой ценой снискать поддержку королевского фаворита и нежелания короля идти на разрыв с парламентом в условиях острой нужды короны в субсидиях, способствовали падению лорда-канцлера[1214], взгляды и действия которого совершенно не вписывались в эгоистичную и циничную игру парламентских и придворных амбиций и интересов.

«Мне не дано с легкостью преодолевать трудности»

Разумеется, суд и приговор, предполагавший выплату колоссального штрафа и лишение возможности занимать государственные посты и участвовать в политической жизни, стали для Бэкона тяжким ударом. Но вместе с тем перед ним открывалась возможность, наконец, посвятить себя чисто интеллектуальным трудам – «службе будущим поколениям (posteritati serviam)», как он выразился в письме испанскому послу[1215].

Античные примеры (Демосфена, Сенеки и Цицерона) служили ему примером и утешением, о чем он 16 июля 1621 года написал королю, добавив с надеждой: «Его Величество никогда не позволит мне умереть в нищете и в бесчестии»[1216].

Для сэра Фрэнсиса началась новая жизнь. Но чтобы чувствовать себя в этой жизни более или менее комфортно, ему необходимо было решить несколько проблем и прежде всего добиться отмены штрафа, получить полное королевское прощение, а вместе с ним некоторое денежное вспомоществование («means to subsist»[1217]) и возможность свободно приезжать в Лондон, где он мог бы проживать в Йорк-хаусе или в Грейс-Инн.

13 сентября ему было выдано разрешение за подписью короля в течение шести недель проживать в Парсонс Грин (Parsons Green) в доме сэра Джона Вогана. Видимо, на Якова произвело впечатление письмо Бэкона от 3 сентября, где он кратко перечислил свои заслуги и должности и которое закончил словами: «Я был хранителем печати Вашего Величества, а теперь я ваш проситель. И пусть ваше королевское сердце и мой благородный друг (т. е. Бекингем. – И. Д.) скажут остальное»[1218].

20 сентября король решил переложить штраф, наложенный на Бэкона парламентом, «на тех персон, которых он [Бэкон] сам назовет». Т. е. долг Бэкона казне в размере 40 тысяч фунтов перекладывался на доверенных лиц, что означало, что он никогда не будет взыскан. Зачем такие сложности? Не проще ли было просто простить долг? Дело в том, что четыре персоны, выбранные Бэконом, становились не просто его кредиторами, но кредиторами, которые имели приоритет над всеми прочими (при том что реально они не должны были ни выплачивать его штраф, ни требовать от него денег). Таким образом, король своим решением надежно защитил Бэкона от ситуации, когда все его прочие (не символические, но реальные) кредиторы одновременно потребовали бы возвращения долгов.

Теперь Бэкону нужно было добиться королевского прощения. Здесь все оказалось намного сложнее. Яков был готов простить Бэкона и даже подписал 12 октября соответствующую бумагу. Но во-первых, речь шла не о полном прощении, поскольку те ограничения, которые предусматривались приговором парламента (запрет на занятие государственных должностей и проживание в Лондоне), оставались в силе. А во-вторых, против даже частичного прощения бывшего лорда-канцлера выступил новый лорд-хранитель Джон Уильямс (именно он должен был поставить печать на документ с подписью короля). Уильямс полагал, что лучше бы дождаться окончания работы парламента, который должен был возобновить работу в ноябре 1621 года, ибо парламентарии могут счесть, что Его Величество слишком много прощает Бэкону, а это, в свою очередь, «может нанести ущерб служению королю, чести милорда Бекингема» и в конечном счете самому Бэкону[1219]. Король прислушался к мнению Уильямса.

В итоге дело застопорилось. Сэр Фрэнсис решил обратиться за помощью к Бекингему, но безрезультатно. Уильямс успел убедить фаворита в том, что с прощением лучше не торопиться. Более того, Бэкону было отказано в продлении срока его пребывания в Лондоне до Рождества («be gone to Gorhambury», – повелел Яков), т. е. король и Бекингем решили воспрепятствовать всяким контактам членов парламента с бывшим лордом-канцлером во избежании «a great and general distaste»[1220].

Застопорилось и решение вопроса о денежных выплатах («pensions») Бэкону. Лордом-казначеем в сентябре 1621 года был назначен старый sparring partner Бэкона Л. Кранфилд, который, естественно, не торопился решать финансовые проблемы сэра Фрэнсиса. Но даже если бы Кранфилд и захотел помочь опальному экс-канцлеру, ему бы это вряд ли удалось, поскольку в октябре 1621 года Тайный совет принял решение прекратить на неопределенное время выплаты всех «пенсионов». (Впрочем, принятию такого решения способствовал сам Кранфилд. Когда он вступил в должность лорда-казначея, правительство оказалось на грани банкротства. Расходы казны намного превысили ее доходы, и долг короны достиг астрономической цифры в 900 000 фунтов стерлингов. Чтобы выйти из этой ситуации, требовалось сократить расходы. Поэтому Кранфилд согласился возглавить казначейство только после заверения короля, что выплата всех пенсий будет приостановлена.)

Впрочем, Кранфилд не проигнорировал обращение Бэкона вовсе, и в декабре 1621 года (возможно, по рекомендации короля или Бекингема) было составлено новое предписание на выплату Бэкону пенсиона. Разумеется, это не означало, что Бэкон сразу же получит свои деньги. Кренфилд дотошно контролировал выплаты казначейства, и без его письменного распоряжения никакие платежи не могли быть произведены. Однако король, по-видимому, вмешался, и в январе 1622 года сэр Фрэнсис получил первую выплату. Ему был назначен годовой пенсион в 1200 фунтов на двенадцать лет. Получив деньги, Бэкон тут же возобновил свои хлопоты относительно возможности беспрепятственно приезжать в Лондон. А кроме того, он надеялся получить от короны некоторую дополнительную финансовую помощь.

В конце 1621 года отношение Бекингема к Бэкону заметно охладилось. Причиной стал отказ сэра Фрэнсиса продать (а точнее, сдать в долгосрочную аренду) Йорк-хаус фавориту. С чисто финансовой точки зрения продажа дома была для Бэкона делом выгодным. Но была еще и другая сторона, о чем он откровенно написал Бекингему: «Если ваша милость изволит испытывать неудовольствие относительно Йорк-хауса, то умоляю вас понять меня. Такое решение было бы для меня равнозначно еще одному приговору, даже более тяжкому, чем первый»[1221]. Позднее другому желающему купить Йорк-хаус – герцогу Ленноксу – Бэкон ответил детальней: «Мне очень горько отказывать вашей светлости в чем бы то ни было, но сейчас я уверен, что вы меня простите. Йорк-хаус – это дом, где умер мой отец, где появился на свет я и где я хотел бы испустить свой последний вздох, если на то будет Божья воля и милость короля… Как бы там ни было, но с Йорк-хаусом я не расстанусь ни за какие деньги и блага»[1222].

Но Бекингему все эти сентиментальные подробности были совершенно неинтересны. Он расценил отказ Бэкона как личное оскорбление. «This was too like open war», как заметил Дж. Спеддинг[1223].

Тогда Бэкон решил было обратиться напрямую в парламент и даже начал составлять петицию в палату лордов. «Я стар, немощен и сломан, я в нужде, и кто, как не я, достоин жалости, – писал Бэкон. – Единственное, о чем я прошу, обращаясь к вашим высокочтимым светлостям, – это проявить по отношению ко мне великодушие и милосердие и освободить меня из заточения (ибо любое ограничение подобно заточению), которое, клянусь вам, для меня хуже Тауэра. Там я хоть смог бы видеться с людьми, приглашать докторов, обсуждать с кредиторами и друзьями мои долги и нужды моего имения, получать поддержку в моих занятиях и сочинениях. Здесь же я живу словно на лютом морозе. Я окажусь в опасности, если посмею уехать за границу, я отупею, если останусь, и погибну от тоски, одинокий и безутешный, лишенный общения…»[1224] Но потом он передумал посылать это прошение, да и некому уже было. 19 декабря парламент ушел на рождественские каникулы, а 30 декабря Яков, возмущенный дерзостью депутатов (они составили петицию, критиковавшую его отношения с Испанией и брак принца Карла с испанской инфантой), потребовал журнал протоколов заседаний, вырвал из него страницу, на которой была записана эта петиция, и объявил о роспуске парламента.

В начале 1622 года отношения Бэкона с Бекингемом несколько улучшились, поскольку маркиз приобрел неподалеку от Уайтхолла вполне достойный особняк – Уоллингфорд-хаус. Казалось бы, вопрос сохранения за Бэконом Йорк-хауса решен. Но не тут-то было. У Бекингема появилась новая идея: передать этот дом новому лорду-казначею Л. Кранфилду. Бэкон и его друзья (Тоби Мэтью, лорд Дигби и сэр Эдуард Саквилл) пытались как-то повлиять на маркиза (Бэкон даже предлагал Бекингему дом и земли в Горхэмбери), но безуспешно. К марту 1622 года Бэкон понял, что свободу приезжать в Лондон он получит только ценой потери родового гнезда. Иначе ссылка в Горхэмбери до конца жизни. Э. Саквилл, который выступал в роли посредника, также убеждал Бэкона смириться и поменять Йорк-хаус на свободу передвижения. Лорд Фолкленд (Henry Cary, 1st Viscount Falkland; ок. 1575–1633) предложил Бэкону свой дом в Хайгейте. По этому поводу Саквилл написал сэру Фрэнсису: «Милорд Фолкленд уже показал вам вид на Лондон из Хайгейта, и если вы откажетесь от Йорк-хауса, то город ваш и все ваши тяжкие оковы спадут, не говоря о том, что комфорта там больше, а не только вид на город»[1225]. Однако, как заметила Дафна Дюморье, «Фрэнсису так же мало хотелось жить в Хайгейте, как Бекингему в Горхэмбери»[1226]. Но делать нечего, свобода дороже. Свобода, которую он, цитируя древних, называл «Res inaestimabilis (бесценной вещью)». Бэкон написал Кранфилду, что готов начать переговоры о продаже Йорк-хауса, но при условии что лорд-казначей «освободит мое бедное имение от уплаты долгов… Я смиренно прошу вашу светлость решить этот вопрос без промедления, ибо в моем возрасте, при моем здоровье и учитывая превратности моей судьбы, время для меня бесценно… Что до выплаты моих долгов, что теперь стало моей главной заботой, то я более не буду докучать вашей светлости, хотя и не обращаюсь за помощью к королю; однако я предполагаю приехать на этой неделе в Чизик (Chiswick), где я арендовал дом, и надеюсь повидаться с вашей светлостью, соберу в вашем саду фиалки и поднесу их вам»[1227]. Дом в Чизике, тогда пригороде Лондона, Бэкон снял, видимо, по настоянию супруги, которая посмотрев особняк, заявила, что «постарается полюбить его», но переедет туда только после того, как там поселится ее муж («not to go first»)[1228].

Бэкон переехал в Чизик в конце марта 1622 года. Перед этим он разослал друзьям и знакомым экземпляры только что вышедшей «Истории правления Генриха VII»[1229], посвященной принцу Уэльскому, которая продавалась в книжных лавках по 6 шиллингов. Якову он еще в октябре 1621 года передал рукопись своего труда, и король прочитал его с большим интересом. Сочинение было хорошо встречено публикой. Джон Чемберлен заметил по поводу этой книги: «Бывший лорд-канцлер написал историю жизни и царствования Генриха VII. Жаль, что он не занимается только сочинительством. Я пока прочел не так много, но, если бы вся остальная наша история соответствовала тому, что он описывает, нам не пришлось бы завидовать ни одной стране в мире»[1230]. Королева Богемии Елизавета[1231], старшая дочь Якова I, написала Бэкону, что его книга «самая лучшая из всех», что она читала в этом жанре[1232].

Тем временем сэр Фрэнсис уже подумывал о новых исторических, публицистических и натурфилософских произведениях. Он планировал написать полную историю Англии, диалог о священной войне (об объединении христианских государств против турецкой угрозы), полный систематический свод законов Англии («A Digest of the Laws») и еще опус по натуральной истории на латыни, который планировалось печатать ежемесячно по частям, начиная с «Historia ventorum». Что касается последнего замысла, то его удалось реализовать лишь частично: в ноябре 1622 года вышла в свет «Historia ventorum», а в начале следующего года – «Historia vitae et mortis»[1233]. В январе 1623 года Бэкон писал Бекингему, что работает над историей правления Генриха VII[1234]I. Разумеется, обо всех своих планах Бэкон сообщал королю и фавориту. Более того, в марте 1622 года он сделал Его Величеству своего рода коммерческое предложение: учитывая, что «теперь мои исследования – это моя биржа, а мое перо – мой комиссионер, использующий мой талант», не соизволит ли король поставить перед ним [Бэконом] «новую задачу» («to appoint me some task to write»)[1235], т. е. заказать новое сочинение, которое автор мог бы посвятить Бекингему. Тогда получится вполне законченная картина: «Instauratio» была посвящена королю, «The Historie of the Raigne of King Henry the Seventh» – принцу Уэльскому, и только Бекингем оказался обойденным. Но это временно, «your Lordship’s turn is next», – поспешил заверить фаворита Бэкон[1236]. Эти предложения сэра Фрэнсиса имели ясные финансовые обертона.

Хотя Бэкон старался интерпретировать свой вынужденный уход от «civic life», от «бурь гражданских и тревоги», как своего рода «intellectual retirement», однако уединиться, чтобы посвятить себя ученым занятиям, можно было, только имея надежную финансовую поддержку, а с деньгами у него дела обстояли далеко не лучшим образом, и для многих своих слуг и друзей он стал обузой. «Когда милорд процветал, – писал Дж. Обри, – господа, подобные сэру Фулк-Гревиллю, лорду Бруку[1237], были его большими друзьями и добрыми знакомыми, но когда он впал в немилость и в нищету, то опустился в их глазах столь низко, что его лакею отказывались дать немного пива в Грейс-Инн, за которым хозяин его частенько посылал, поскольку оно было полезно его желудку»[1238].

В июне 1622 года (или немного ранее) Бэкон с женой поселился в Бедфорд-хаусе на Стрэнде.

Из сообщения Джона Чемберлена:

«Лорд Сент-Олбанс (и его супруга. – И. Д.) обратился в Канцлерский суд (28 июня 1622 года. – И. Д.) с жалобой на маркиза Бекингема и сделал это, как все убеждены, с согласия последнего. В жалобе говорится, что он заключил договор об аренде Йорк-хауса за сумму в 1300 фунтов, из которых 500 должна была получить леди Сент-Олбанс, но время выплаты денег давно прошло, а поскольку его бедная супруга опасается, что муж ее обманет, он, Бэкон, просит лорда маркиза объяснить, почему он не выполняет условия договора, которые были согласованы»[1239].

Д. Дюморье полагала, что «неизвестно, как и когда жалоба была удовлетворена, да и была ли удовлетворена вообще»[1240]. Это не так. Леди Сент-Олбанс своего добилась. Дело рассматривалось лордом-хранителем 4 июля в ее присутствии (сэр Фрэнсис в это время не имел разрешения находиться в Лондоне) и было постановлено, что Бекингем обязан немедленно выплатить долг, согласно договору[1241].

По версии Л. Джардайн и А. Стюарта, Бэкон и Бекингем просто сговорились, чтобы лишить жену сэра Фрэнсиса ее доли, но, по-видимому, им это не удалось[1242]. Возможно. Во всяком случае отношения между супругами были весьма напряженными. К тому же леди Сент-Олбанс все более предпочитала проводить время в обществе своего управляющего Джона Андерхилла (John Underhill), за которого она в итоге и вышла замуж, спустя 11 дней после смерти сэра Фрэнсиса.

К осени 1622 года Бекингем убедил Его Величество подписать указ о выплате Фрэнсису задержанной пенсии. В письме от 13 ноября фаворит сообщил: «Я завершил порученное мне дело вашей милости, которое посылаю вам во вложении, подписанное Его Величеством. Кроме того, я также просил его позволить вам поцеловать его руку, и он соблаговолил согласиться, чтобы Вы приехали в Уайтхолл, когда он туда вернется»[1243]. Это были обнадеживающие вести. Во вложенном письме короля было сказано, в частности: «Мы действительно ждали того времени, когда сможем освободить немедленно его [Бэкона] нашей милостью. И теперь настало время проявить милостивые намерения по отношению к нему и между тем позаботиться о его хлебе насущном, его чести и его спокойствии»[1244].

Но пока денег катастрофически не хватало, и Бэкон вынужден был отказаться от аренды Бедфорд-хауса. Престижно, но дорого. Отныне леди Бэкон, когда она приезжала в Лондон, приходилось останавливаться либо у друзей, либо у родственников, тогда как сэр Фрэнсис жил в Грейс-Инн.

Ситуация осложнялась тем, что Кранфилд не торопился выполнять королевское распоряжение о выделении денег Бэкону. При этом он ничем не рисковал, поскольку всегда мог сослаться на тяжкое финансовое положение королевства (что, однако, не мешало ему получать доход не менее 25 тысяч фунтов стерлингов в год). А между тем декабрь выдался чрезвычайно холодным, что плохо сказывалось на здоровье сэра Фрэнсиса. Пришлось писать жалобы Бекингему. Деньги выплачивались, но нерегулярно.

20 января 1623 года Бэкон наконец-то получил возможность поговорить с королем. Сэр Фрэнсис был рад, что Яков обращался к нему «не как к преступнику, но как к человеку, опрокинутому бурей»[1245]. После приема у короля по Лондону пошли слухи, что Бэкон может вновь занять какой-либо высокий пост. Как сообщал Джон Локк (1 февраля 1623 года), «говорят, что председатель Совета станет лордом-канцлером, а лорд Верулам возглавит Совет, а его долги оплачены из королевского кошелька»[1246]. Но то были только слухи.

Бэкон, даже будучи в опале, внимательно следил за политическими новостями и даже время от времени в переписке с Бекингемом и другими высокопоставленными персонами высказывал свои мнения. На некоторых событиях следует остановиться детальней.

В начале 1620-х годов короля и фаворита более всего занимали отношения с Испанией. Яков надеялся заключить союз с Филиппом IV и рассчитывал на брак своего сына Карла, принца Уэльского, с инфантой Марией. Бекингем активно участвовал в брачных переговорах. Однако серьезным препятствием этому союзу оставалась проблема Пфальца[1247].

Из письма Бекингема графу Гондомару [1248] (9 сентября 1622 года):

«Если император (Фердинанд II [Ferdinand II; 1578–1637]; император Священной Римской империи с 20 марта 1619 года. – И. Д.) завершит завоевание Пфальца, являющегося наследственной вотчиной внуков Его Величества, результатом может стать лишь кровопролитная война между императором и моим государем… Вы знаете, что король [Яков] всегда желал лишь справедливости, мира и нерушимой дружбы с вашим государем. Но как может принц Карл жениться на инфанте, если ваши друзья (Пфальц завоевывали имперские и испанские войска. – И. Д.) разоряют его [Карла] сестру и племянников?»[1249]

Но ситуация осложнялась не только проблемой Пфальца. Брак между протестантским принцем и католической инфантой мог быть заключен только с согласия папы римского. Рим, в свою очередь, выдвинул жесткие требования: полную свободу вероисповедания для будущей принцессы Уэльской и ее окружения, воспитание ее детей в католической вере и отмену всех английских законов, направленных против католиков. Яков на такое пойти не мог (а парламент тем более). Король и так сделал большую уступку испанской стороне летом 1622 года, освободив из-под стражи католиков и католических священников, что вызвало возмущение. Пойти же на условия Рима значило потерять корону. В Англии стали нарастать антииспанские настроения. Дело шло к войне, на которую в казне денег не было, а добровольные взносы принесли лишь 88 тысяч фунтов стерлингов, что было смехотворно мало. Тем не менее Яков направил Филиппу IV письмо (а фактически ультиматум), в котором выдвинул следующие условия: Пфальц должен быть освобожден в течение 70 дней, и Испания должна обеспечить проход английских войск для этого освобождения.

Прочитав послание Якова, граф Оливарес, valido (т. е. официальный королевский фаворит) и глава испанского правительства, сказал: «Если бы я посоветовал подобное моему государю, меня бы казнили как предателя»[1250]. После чего Оливарес в октябре 1622 года возобновил переговоры о браке (ведь, как он понял, теперь опасаться войны с Англией не приходится, у Якова нет на нее денег). К тому же инфанта заявила, что лучше удалится в монастырь, нежели выйдет замуж за протестанта. Соответственно, испанская сторона потребовала принятия принцем Уэльским католичества.

И тут кому-то – возможно, Карлу, а может, Бекингему или Гондомару (что вероятнее всего[1251]) – пришла в голову весьма затейливая идея: принц Уэльский явится в Мадрид инкогнито и там решит вопрос о браке.

Чем глупее идея, тем легче начать ее реализацию. 17 февраля 1623 года Яков простился с Карлом и Бэкнигемом в Теобальдсе. На следующий день молодые люди с фальшивыми именами (Джек и Том Смит, торговцы) и накладными бородами отправились в путь.

Из книги М. Дюшена «Герцог Бекингем»:

«На переправе через Темзу у Грейвсэнда их чуть было не опознал лодочник, которому они дали чересчур щедрые чаевые: золотую монету. Потом столкнулись с возвращавшимся домой эскортом испанского посла и пустили лошадей в галоп через поля, чтобы избежать встречи со знакомыми придворными. В Кентербери мэр, услышав о странном поведении двух проезжающих, приказал их арестовать, но узнал Бекингема. Тому пришлось соврать, что он как главный адмирал проводит тайную инспекцию флота. В тот же вечер они прибыли в Дувр.

Оказавшись затем, после девятичасового плавания, в Монтре-сюр-Мер, они сразу же отправились в Париж, куда прибыли 2 марта (по григорианскому календарю; в Англии, жившей по юлианскому календарю было 20 февраля. – И. Д.).

По счастливой случайности, на следующий день в Лувре должен был состояться праздник, в котором должны были участвовать королева Анна, брат короля Гастон и его младшая сестра Генриетта Мария. Карл и Бекингем без труда получили приглашение, что лишний раз доказывает, что их истинные имена были хорошо известны властям.

22 февраля (4 марта по григорианскому календарю) молодые люди послали своему „дорогому папе“ письмо: „Государь, мы были при дворе и уверяем вас, что нас там никто не узнал (действительно, заявились ко двору Людовика XIII два хороших английских парня – Том и Джек, заехали во Францию по торговым делам, почему бы не принять. – И. Д.). Мы видели молодую королеву[1252], юных Месье[1253] и Мадам[1254]…»

Через день после праздника путешественники отправились на юг… За ними постоянно следили французские агенты, но они это не замечали, считали, что их никто не знает, и находили это забавным…

На закате дня 7 марта путешественники въехали в Мадрид и в восемь часов вечера, прикрыв лица плащами, постучались в дверь английского посольства.

…Отъезд принца и главного адмирала не мог долго оставаться тайной. Король сообщил о нем Тайному совету 20 февраля, в день, когда путешественники прибыли в Париж. Все члены совета выразили удивление и беспокойство. Большинство из них (за исключением сторонников союза с Испанией) возмутились тем, что решение о таком авантюрном предприятии приняли, не спросив их мнения.

Хранитель печати Уильямс… позволил себе написать Карлу укоризненное письмо: „Вашу поездку все считают крайне опасной. Поскольку вы не получили приглашения от испанского короля и переговоры о вашем браке только начаты, вам придется столкнуться с множеством ловушек со стороны Испании и Рима, а присутствие Вашего Высочества может побудить их к ужесточению условий договора“.

…Общественное мнение неистовствовало. Говорили, что принц поехал за море, чтобы броситься в объятия папистов и предать дело протестантизма»[1255].

В марте 1623 года в Мадриде начались переговоры. Карл и Бекингем, как и король Яков, исходили из того, что захват Пфальца имперскими и испанскими войсками не может служить препятствием династическому браку. Они предлагали рассматривать Пфальц как своего рода приданое инфанты. В Мадриде считали иначе: Пфальц формально находился под властью императора и все претензии следует отсылать в Вену Фердинанду II. Но дело даже не в этом. Главное требование испанцев – вернуть Англию в лоно католицизма или хотя бы для начала отменить принятые при Елизавете законы против католиков – было совершенно невыполнимо. Переговоры увязли в бесплодной полемике. К тому же Бекингем был вовсе не тем человеком, который годился для кропотливой дипломатической работы, тем более, когда его vis-à-vis был столь искушенный политик, как граф Оливарес. Что же касается английского посла в Испании лорда Дигби, талантливейшего дипломата, то его фактически отстранили от переговоров.

В мае месяце Бекингем узнал, что король своим решением присвоил своему фавориту, своему «дорогому мальчику», титул герцога, но это никак не облегчило переговорный процесс. Не останавливаясь на перипетиях этого процесса, отмечу лишь, что перед отъездом из Испании в начале сентября 1623 года Карл торжественно пообещал жениться на инфанте Марии по доверенности, выданной лорду Дигби, как только в Мадрид прибудет папское разрешение. Однако к тому времени даже до Бекингема дошло, что никакого брака не будет, вся эта бурная деятельность по подготовке к свадьбе – мишура, испанский король никогда не выдаст инфанту за протестанта. И Бекингем сумел убедить в этом принца. Короче – опускаю многичисленные и весьма колоритные подробности – переговоры потерпели фиаско. «Во время плавания (из Испании в Англию. – И. Д.) Карл вновь и вновь переживал свое унижение. Теперь он был убежден, что испанцы сознательно запутывали и дурачили его, что они держали его у себя как заложника, что у них никогда не было намерения отдать ему инфанту и тем более заступиться перед императором за Пфальц и восстановить в правах Фридриха Пфальцского»[1256].

6 октября принц Карл и герцог Бекингем прибыли в Лондон. Их встречали так, будто то был национальный праздник. Между тем в Мадрид было доставлено разрешение папы на брак, действовавшее до Рождества. Однако Яков сообщил послу лорду Дигби, что доверенность на брак Карла с инфантой может быть использована послом только после того, как от испанцев будет получено формальное обещание вывести войска из Пфальца и полностью передать приданое инфанты английской стороне. Если эти условия выполнены не будут в течение двадцати дней, то посол должен будет вернуться в Англию. Свадьба, назначенная на 19 ноября 1623 года, не состоялась. Англия должна была принять новую внешнюю политику. Какую?

Бекингем (как и принц Уэльский) полагал, что дело идет (или надо сделать все, чтобы оно шло) к войне с Испанией. В этой ситуации фаворит обращается за советом к Бэкону. Бывший лорд-канцлер летом 1623 года много болел[1257], но, несмотря на слабость, внимательно следил за политическими событиями и, благодаря Тоби Мэтью, знал много такого, чего не знала обычная публика.

«В нашей стране, – писал Бэкон герцогу, – есть три основные разновидности людей. Это партия папистов, которая вас ненавидит; партия протестантов, включающая тех, кто называет себя пуританами, их любовь к вам еще не окрепла; и особая партия высокопоставленных особ, которая, по сути, состоит из заключивших перемирие врагов и готовых поссориться друзей… Нужно сохранять беспристрастность… держаться от всех на достойном расстоянии и вести свою собственную игру, показывая, что у вас, как у пчелы, есть не только мед, но и жало… Вы выступаете отважно, но, мне кажется, вы не собрали свои войска… Если случится война, необходимо сразу же объединиться с Францией… И самое главное, обеспечить безопасность Ирландии… потому что болезнь всегда поражает самый слабый орган… Вы хорошо играете в шары, только не надо замахиваться со слишком высокой позиции. Вы знаете, что хороший игрок пригибает колени чуть ли не к земле, посылая шар. Я не сомневаюсь, король поймает Испанию на крючок и заложит фундамент величия для своих детей здесь, на Западе. Мое же призвание – науки… Мне не дано с легкостью преодолевать трудности»[1258].

Неизвестно, в какой мере советы Бэкона были учтены Бекингемом (и были ли учтены вообще). Но война действительно началась, и Англия действительно пошла на сближение с Францией.

30 декабря 1623 года Яков отозвал посла из Испании к великому огорчению Филиппа IV и Оливареса. Перспектива выступления английских войск на стороне Соединенных провинций и немецких князей-протестантов Мадрид никак не радовала. 14 января 1624 года испанский посол встретился с Яковом и пообещал, что испанские войска будут до конца августа выведены из Пфальца. Яков уже был готов согласиться, но принц Карл и Бекингем не поддержали его и настаивали на созыве парламента, который должен был выделить деньги на войну. Парламент собрался 20 февраля и в итоге к середине марта ясно наметились контуры новой политической линии: союз с Нидерландами, союз с Францией, брак принца Карла с Генриеттой Марией. Конечно, последняя идея не очень нравилась – опять брак с католической принцессой, – но политика есть политика. Парламентарии вотировали три субсидии и три пятнадцатипроцентных налога в общей сложности на 300 тысяч фунтов стерлингов: на оборону страны, на укрепление безопасности Ирландии, на помощь Соединенным провинциям и другим союзникам и на вооружение флота. Все это в целом совпадало с тем, что ранее предлагал Бэкон. Кроме того, сэр Фрэнсис написал пространное сочинение «Соображения относительно войны с Испанией»[1259]. В нем он доказывал, что объединенные силы Англии, Франции и Нидерландов способны сокрушить могущество Испании. На старости лет он из «голубя» превратился в «ястреба». Когда в марте 1624 года было объявлено решение парламента о разрыве с Испанией, страна ликовала, на улицах жгли костры. Бэкон, хотя и был весь в долгах, но предложил для уличного веселья дюжину вязанок хвороста и двенадцать галлонов вина.

Приняв важные политические решения, обе палаты занялись обычными делами, среди которых оказалось и дело лорда-казначея Л. Кранфилда, графа Миддлсекса. Последний имел глупость заявить о «непомерных» расходах Карла и Бекингема в Испании, а также осудить на заседании Тайного совета разрыв договоренности о браке с инфантой, ибо это противоречит понятию о чести. По поводу этих высказываний Карл заметил: «Я полностью доверяю милорду казначею в вопросах коммерции, ибо это его дело, однако сомневаюсь, чтобы он был компетентен в вопросах чести»[1260]. Да, с вопросами чести у Кранфилда были проблемы. Как и следовало ожидать, вскоре после этих смелых заявлений лорда-казначея, в палате общин сэр Эдуард Кок 5 апреля 1624 года обвинил Миддлсекса в… бесчестии. Тут же было предложено провести в начале мая процедуру импичмента. Все шло по накатанной колее. Кранфилда приговорили к штрафу в 50 тысяч фунтов стерлингов, тюремному заключению по усмотрению короля, изгнанию из палаты лордов, ссылке в имение и т. д. Теперь Бекингем смог, наконец, поселиться в Йорк-хаусе. Яков I, узнав о приговоре, сказал принцу Карлу (понимая, что именно он и Бекингем спровоцировали падение Кранфилда): «Придет день, когда у тебя случится несварение желудка от импичментов»[1261].

Мы не знаем, какие именно чувства испытал Бэкон, когда ему сообщили о печальной участи Кранфилда. Сэр Фрэнсис не был злорадным человеком, он знал, что в политике нет широкой столбовой дороги (я перефразирую известные слова К. Маркса о науке), и только тот может достичь ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по головам и трупам своих коллег-соперников.

В марте 1623 года Бэкон узнал, что ректор (Provost) Итон-колледжа Томас Мюррей (Thomas Murray; 1564–1623) тяжело болен и вряд ли сможет вернуться на свою должность. Возглавить это знаменитое учебное заведение было для Бэкона прекрасной перспективой. Он бы смог заняться интересной для него работой и перестать докучать королю и Бекингему постоянными просьбами о выплате пенсиона, не говоря уж о том, что это назначение «cost his Majesty nothing»[1262]. Но, увы, Бекингем уже обещал этот пост другому своему клиенту сэру Уильяму Бехеру (William Becher). Однако в итоге в июле 1623 года Итон возглавил сэр Генри Уоттон, о котором я упоминал выше[1263]. Бэкону, оказавшемуся в тесной зависимости от воли короля и фаворита, оставалось жить только надеждой.

В октябре 1623 года вышел латинский перевод «The Proficience» под названием «De Augmentis Scientiarum». Посылая экземпляр королю, Бэкон писал в сопроводительном письме: «Это перевод, но расширенный, почти новая работа. Я сам себе был Index Expurgatorius (т. е. цензором. – И. Д.) и книгу эту можно читать везде (т. е. и в католических, и в протестантских странах. – И. Д.)»[1264].

Разумеется, все годы после своего импичмента он постоянно напоминал Якову и Бекингему о своем тяжелом финансовом положении, но с минимальным успехом. В середине лета 1624 года Бэкон серьезно заболел, как и год назад. В это время в Англии свирепствовала эпидемия сыпного тифа. Бэкону удалось избежать заражения, но в письмах он жалуется на «болотную лихорадку». Когда же он более или менее поправился к началу октября 1624 года, Бекингем обрадовал его сообщением, что король распорядился выдать ему (Бэкону) авансом пенсион за три года, принимая во внимания все прежние заслуги сэра Фрэнсиса. Получил ли Бэкон эти деньги, неизвестно. Вряд ли, поскольку в 1625 году он неоднократно обращался к Бекингему с просьбами о выплате пенсиона. Что же касается «полного прощения», то об этом речи не было. По некоторым данным, Яков приказал генеральному атторнею подготовить соответствующий документ, но по неизвестным причинам он так и не был подписан.

Во время болезни летом 1624 года Бэкон надиктовал помощникам 280 разнообразных поучительных историй (апофегм), которые собирал всю жизнь[1265]. К этим историям он добавил еще переводы на английский нескольких библейских псалмов и отправил рукописи издателю[1266]. Однако его новые сочинения успехом не пользовались. Джон Чемберлен писал своему постоянному корреспонденту, английскому послу в Париже Дадли Карлтону: «[Апофегмы Бэкона] только что вышли на этой неделе, но успеха никакого, все говорят, что его ум и талант иссякли; он также перевел в стихах несколько псалмов, видно, на старости лет сделался святошей»[1267].

Биографы тоже не очень жаловали этот труд. Как выразилась Д. Дюморье, «в обеих книжицах не ощущается присутствия не только „величайшего гения“ (характеристика Бэкона Тоби Мэтью. – И. Д.), но хотя бы даже таланта»[1268]. Хотя в «Апофегмах» встречаются забавные рассказы, в частности, про Эдуарда Кока: «Когда к сэру Эдуарду Коку приходила к обеду какая-нибудь высокопоставленная особа, не известив его заранее, он имел обыкновение говорить ей: „Что ж, поскольку вы не сообщили мне, что придете, вы будете обедать со мной; но если бы я узнал об этом заранее, то я бы обедал с вами“»[1269].

Скорее всего, изданием этих сочинений Бэкон намеревался хотя бы частично погасить свои долги издателям и типографии.

1625 год принес много важных событий. Накануне, 12 декабря 1624 года, в Кембридже Яков ратифицировал брачный договор между принцем Карлом и французской принцессой Генриеттой Марией и подписал «частное письмо» о терпимости к католикам. Разрешение папы Урбана VIII на брак к тому времени было получено.

К началу 1625 года в Дувре собрали армию (точнее, жалкое войско из полуголодных крестьян) под командованием немецкого кондотьера П. Мансфельда (Peter Ernst II von Mansfeld; 1580–1626). Ришелье настаивал, чтобы эта армия высадилась в Нидерландах и отправилась на помощь Бреде, которую с августа осаждали испанцы. Но Якова Бреда не интересовала совершенно, ему нужен был Пфальц.

13 января 1625 года английский флот отправился к берегам Голландии и на следующий день армия Мансфельда высадилась на острове Вальхерен. Предприятие кончилось катастрофой. Через несколько недель английская армия практически перестала существовать по причине болезней, голода и холода.

Тем не менее 15 февраля кардинал Ришелье дал знать, что принцесса Генриетта Мария готова выйти замуж за Карла Стюарта. Карл уже был готов лично отправиться в Париж за супругой, но Яков не позволил: принц Уэльский один раз уже ездил за невестой, больше не надо. Во Францию отправили Бекингема, который должен был заключить брак по доверенности, а после, по весне, привезти принцессу в Лондон.

Однако 5 марта во время охоты король Яков заболел. Состояние больного быстро ухудшалось, и 27 марта 1625 года «английский Соломон» тихо скончался в Теобальдсе. Карл стал королем.

Если Яков, при всех его недостатках, все же был наделен неким здравомыслием и политическими способностями (пусть и в умеренных размерах), то Карлу, человеку честолюбивому, упрямому и злопамятному, политическое здравомыслие было не свойственно, его заменяло чувство королевского величия.

Новый король решил созвать свой первый парламент. Сначала он планировал сделать это 17 мая, но затем отложил до 18 июня, поскольку нужно было сначала отпраздновать королевскую свадьбу. Генриетта Мария прибыла в Дувр 12 июня, и на следующий день встретилась с мужем в Кентербери[1270].

Открывая первую сессию парламента Карл, – уверенный (как и Бекингем), что все пройдет гладко и быстро, – для начала уведомил коммонеров, что не в его характере говорить много, а далее заявил: поскольку они, члены парламента, втянули его в войну (действительно, кто же не помнит заявление Джона Элиота: «Мы бедны, а Испания богата. Вот где следует искать нашу Индию!»), то они же должны обеспечить его деньгами на ее ведение. Король был убежден, как только английский флот появится у испанских берегов, ситуация с Пфальцем тут же разрешится. Однако быстрого обсуждения в парламенте вопроса о субсидиях не получилось.

Из книги М. Дюшена «Герцог Бекингем»:

«Речь [Карла I], конечно, была короткой, но она ничего и не объясняла. …Депутаты ждали другого: какие именно договоренности достигнуты с Францией? Как были использованы субсидии, по которым голосовали в прошлом году? Для чего предназначен флот, оснащаемый в портах? Какова будет судьба Мансфелда теперь, когда Бреда взята испанцами?..

И главное: как собирается король сочетать меры по смягчению участи католиков, принятые до его женитьбы, с многократно дававшимися обещаниями строго соблюдать законы против „иезуитов, семинарских проповедников и прочих подстрекателей к бунту“? С самого начала заседаний развернулись дебаты именно по этой, крайне чреватой неприятностями проблеме»[1271].

Лорд-хранитель печати Уильямс, выступавший после короля, заявил, что государи не обязаны отчитываться перед подданными в каждом своем поступке, а депутатам надо сосредоточиться на главном – побыстрее вотировать необходимые для войны субсидии. Но религиозный вопрос обойти так просто было невозможно. Депутаты вообще не привыкли, чтобы им навязывали решения без надлежащих объяснений. Бурные дебаты о границах терпимости к католикам растянулись на двенадцать дней. Когда же коммонеры приступили к вопросу о субсидиях, то выяснилось, что им никто, ни лорд-хранитель печати, ни лорд-казначей, ни Бекингем, не мог сказать, о какой именно сумме речь. Но какую-то сумму как «свидетельство любви подданных к Его Величеству» выделить было надо. В итоге свою любовь к королю коммонеры оценили в две субсидии на общую сумму 140 тысяч фунтов стерлингов, что было смехотворно мало. Однако лорд-хранитель поблагодарил депутатов от имени короля и вопрос был закрыт.

Из книги М. Дюшена «Герцог Бекингем»:

«То была катастрофа для королевской власти. Дилетантизм, с которым велось это дело, просто поражает… Бекингем, напуганный тем, в какой тупик его должны были загнать эти две предоставленные субсидии, посоветовал Карлу I временно прервать заседания парламента по причине чумы, тем более что многие депутаты уже убежали из города… Но до этого он хотел попытаться получить дополнительные средства. Это было рискованной игрой, потому что, согласно английской парламентской традиции, подобные голосования считаются окончательными»[1272].

Об этом Бекингему напомнил сэр Джон Элиот, вице-адмирал Девона, на что герцог возразил: речь идет о чести страны, а она выше прочих аргументов. Но этот довод не возымел действия.

Когда, после перерыва парламентарии собрались вновь 1 августа 1625 года и разговор о субсидиях продолжился, Бекингем на прямой вопрос «сколько денег нужно?» ответил: «Доверьтесь королю, вложите меч в его руку и дайте ему средства для того, чтобы встать во главе армии». После этих слов было бы наивно ожидать нового голосования по субсидиям, и Карл решил распустить парламент, хотя многие, в том числе и Бекингем, умоляли его этого не делать[1273]. Однако король уперся. А упираться он умел как никто. 12 августа парламент был распущен и Его Величество отправился на охоту. Отдохнуть[1274]. Вернемся, однако, немного назад во времени.

Весной и летом 1625 года в стране свирепствовала чума. Королевская чета уединилась сначала в Хэмптон-корте, затем переехала в Виндзор, а 5 июля – в Вудсток, близ Оксфорда. Бэкон провел лето в Горхэмбери. Он был болен. Только к осени его состояние улучшилось. В октябре 1625 года сэр Фрэнсис сообщил своему венецианскому знакомому падре Фульдженцо Миканцио (Fulgentio Micanzio; 1570–1654), что не писал ему по причине «тяжелой болезни, от которой еще не совсем оправился (gravissimo morbo, a quo necdum liberatus sum)»[1275].

Трудно сказать со всей определенностью, какие именно недуги мучили Бэкона. Известно, что у него были лекарства от болей в желудке, от подагры и артрита, от разлития желчи, а также четыре правила здоровой жизни, которым он старался следовать: «ломать привычки, бороться с дурным настроением, размышлять о юности и не противиться человеческой природе»[1276].

Однако, несмотря на плохое самочувствие и прочие жизненные передряги, Бэкон в 1625 году публикует третье (дополненное) издание «Опытов»[1277], которое он, как и обещал, посвятил Бекингему, и продолжает живо интересоваться политикой. Вообще, надо сказать, что сэр Фрэнсис стойко относился к превратностям судьбы. Питер Бёнер (служивший в начале 1620-х годов секретарем и врачом сэра Фрэнсиса) вспоминал: «как бы ни менялась его судьба, я никогда не замечал никаких изменений в его наружности и манерах, в его речи или в его поведении по отношению к другим. Он всегда оставался собою и в печали, и в радости, как и подобает философу»[1278].

Восшествие на английский престол нового короля вселило в Бэкона новые надежды. Он обращается к канцлеру герцогства Ланкастерского сэру Хэмфри Мею (Sir Humphrey May; 1573–1630) с просьбой употребить свое влияние на герцога Бекингема, чтобы тот похлопотал о его (Бэкона) деле («to speak with him, generally, to my advantage»), т. е. добился полного помилования (с отменой всех пунктов приговора) и денежных выплат, ибо, как заметил сэр Фрэнсис, «старые дрова в камине отлично горят сами по себе, а вот о старых людях надо заботиться»[1279]. Но и при новом монархе положение Бэкона не улучшилось. И король, и Бекингем были заняты другим: военной экспедицией к берегам Испании.

8 октября 1625 года английский флот покинул Плимут и 22 октября достиг Кадиса. Затеянная Бекингемом и королем авантюра кончилась полным провалом. В ноябре, когда флот бесславно вернулся к родным берегам, Бэкон написал Бекингему (который лично не участвовал в этой экспедиции), поздравив герцога с рождением сына[1280], а в конце уверил своего патрона: «Мои долги велики. Но я не испытываю недостаток желания служить вашему сиятельству». После чего не без злорадства добавил: «Я удивлен, что ваше сиятельство думает без моей помощи разрушить испанскую империю»[1281].

Хотя Бэкон был лишен возможности реально участвовать в политике, но ничто не мешало ему изложить некоторые важные и давно беспокоившие его мысли в иной форме: в последние годы своей жизни он написал свое самое необычное произведение – «Новую Атлантиду».

«Потух огонь на алтаре!»[1282]

Фрэнсис Бэкон скончался рано утром 9 апреля 1626 года в Хайгейте (тогда пригороде Лондона), в доме графа Эрандела. Согласно сообщению Пьера Амбуаза (Pierre Ambois), француза, переводившего, а точнее, пересказывавшего в меру своего понимания, «Sylva sylvarum», Бэкон после импичмента «начал работать… посвятив себя изучению важнейших тайн природы. В самые морозные месяцы он исследовал некоторые особые действия холода и слишком много пробыл на морозе, не приняв во внимание, что в его почтенные годы уже нелегко переносить столь суровые условия»[1283].

Джон Обри, со слов Томаса Гоббса, дает более детализированную версию событий: «Когда он [Бэкон] вместе с доктором Уитерборном (Witherborne) – шотландцем, врачом короля – отправился в карете в Хайгейт, земля еще была покрыта снегом, и милорд задался вопросом: а почему бы не хранить мясо в снегу, подобно тому как его хранят в соли? Они тут же решили поставить эксперимент. Вышли из кареты и направились к дому одной бедной женщины, расположенному на вершине Хайгейтского холма. Они купили у нее тушку курицы (за что женщина была им крайне признательна) и стали набивать эту тушку снегом, причем милорд сам помогал это делать. Однако от снега он так замерз, что вскоре (в оригинале: immediately. – И. Д.) почувствовал себя настолько плохо, что не смог вернуться к себе домой… и отправился в дом графа Эрандела в Хайгейте, где лег в постель. Но постель, которой уже год как никто не пользовался, была сырой, и он еще более охладился, и спустя два или три дня… умер от удушья»[1284].

Вся эта замечательная chicken story, получившая широкое хождение в литературе, более смахивает на исторический анекдот, особенно если учесть, что дело было в апреле[1285]. Но самое главное – она не вписывается в известные факты, касающиеся последних месяцев жизни сэра Фрэнсиса.

Уже в конце 1625 года он чувствовал себя плохо. 19 декабря этого года Бэкон, недовольный поведением жены, вносит изменения в свое завещание, и в них указывает, что в это время был болен («now… in my sickness»)[1286]. 6 января 1626 года Джеймс Хауэлл, английский историк и писатель, сообщает в письме другу, что «милорд канцлер Бэкон намедни умирает от долгой изнуряющей слабости»[1287]. О продолжительной болезни Бэкона упоминали и другие его современники. Но как же тогда он оказался в Хайгейте, в доме графа Эрандела?

Вот объяснение самого Бэкона. Расположившись в доме Эрандела, сэр Фрэнсис написал хозяину следующее письмо с объяснениями:

«Меня, вероятно, постигла судьба Гая Плиния Старшего, который погиб, наблюдая за извержением Везувия, ибо я также решил поставить один-два эксперимента по сохранению и сгущению тел. Что касается самого опыта, то он прошел в высшей степени успешно. Однако во время поездки (между Лондоном и Хайгейтом) у меня начался такой приступ тошноты, что я не мог понять, было ли это от камня, или от некоторого переедания, или же от холода, или от всех этих трех причин. И когда я зашел в дом вашего сиятельства, то понял, что вернуться назад не смогу, а потому вынужден был остаться у вас, и ваш управляющий проявил большую заботу обо мне, а потому я уверен, что ваше сиятельство не только простит меня, но и станет лучше относиться к нему за его заботу обо мне. Ведь и вправду дом вашего сиятельства оказался для меня счастливым, и я целую ваши руки за гостеприимство, которое, я уверен, вы бы тоже оказали мне, и т. д.

Я знаю, сколь неподобающе с моей стороны писать вашему сиятельству под диктовку, но мои пальцы и в правду так одеревенели из-за приступа этой болезни, что я не могу твердо держать перо»[1288].

Письмо это весьма загадочное, и уж во всяком случае смысл сказанного Бэконом отнюдь не сводится к простому описанию событий и благодарностям. И чтобы распутать всю эту историю, следует рассказать немного о самом графе, о его доме, и об одном вопросе, который волновал Бэкона в течение долгого времени. Начну с графа.

Он был родом из католической семьи Ховардов. Его дед – Томас Ховард, 4-й герцог Норфолка (Thomas Howard, 4th Duke of Norfolk; 1536–1572) – был казнен за участие в заговоре против Елизаветы I (так называемом «заговоре Ридольфи»). Его потомки были лишены всех титулов и званий, а большая часть их земель конфискована.

Его старшему сыну – Филипу Ховарду (Philip Howard, 20th Earl of Arundel[1289]; 1557–1595) – в 1580 году было позволено унаследовать графский титул Эрандел, поскольку его мать Мэри Фитцалан (Mary FitzAlan, Duchess of Norfolk; 1540–1557) была дочерью Генри Фитцалана, 19-го графа Эрандела (Henry FitzAlan, 19th Earl of Arundel; 1512–1580). В 1583 году его заподозрили в участии в заговоре Трокмортона. Он собирался бежать во Фландрию, но королева приказала ему оставаться в своем доме. В 1585 году Филип попытался тайно сбежать за границу, но его предал слуга. Граф был арестован и отправлен в Тауэр. Ему предъявляли разные обвинения, в том числе и в государственной измене. В тюрьме он провел 10 лет и скончался от дизентерии. 25 октября 1970 года Филипп Ховард был канонизирован папой Павлом VI.

Ил. 8. Томас Ховард (Thomas Howard, 14th Earl of Arundel, 4th Earl of Surrey; 1st Earl of Norfolk (5-я креация); 1586–1646). Портрет кисти А. ван Дейка (Anthony Van Dyck), 1620 (Лос-Анджелес, The J. Paul Getty Museum)

Сын Филипа Ховарда – Томас Ховард, 21-й граф Эрандел (Thomas Howard, 14th Earl of Arundel 4th Earl of Surrey; 1st Earl of Norfolk (5-я креация); 1586–1646) (ил. 8) – стал видным придворным при Якове I и Карле I, но наибольшую известность получил как собиратель произведений искусства (его называли также «the Collector Earl»). При Якове I Томасу Ховарду в 1604 году были возвращены титулы графа Эрандела и Сарри и, частично, его поместья и иная недвижимость (часть поместий досталась его родственникам, в частности Генри Ховарду (Henry Howard, 1st Earl of Northampton; 1540–1614), брату его деда, за участие в переговорах относительно признания Якова английским королем[1290]). Однако в 1605 году Томас выгодно женился на Алатее Талбот (Alethea Howard, 14th Baroness Talbot, 17th Baroness Strange of Blackmere, 13th Baroness Furnivall, Countess of Arundel; 1585–1654), дочери Г. Талбота (Gilbert Talbot, 7th Earl of Shrewsbury, 7th Earl of Waterford, 13th Baron Talbot; 1552–1616), получив в приданое обширные поместья в Ноттингэмшире, Йоркшире и Дербишире[1291]. В 1610 году граф Эрандел приобрел имение в Хайгейте, в котором он устроил красивые сады с античными статуями и места для прогулок. Имение было очень удачно расположено: вне городской черты тогдашнего Лондона и в то же время недалеко от Сити и Вестминстера.

Когда в начале апреля 1626 года в двери дома Эрандела постучался Бэкон, хозяина там не было. Он с 4 марта сидел в тюрьме. Граф попал в Тауэр, поскольку разрешил своему сыну Генри (Henry Howard, 22nd Earl of Arundel; 1608–1652) жениться на кузине Карла I Стюарта Елизавете (Lady Elizabeth Stuart), тогда как у короля по поводу замужества его родственницы были совсем иные планы. Но возможно, причина ареста Эрандела была связана не с браком его сына (ведь Карл узнал об этом не позднее 6 февраля), но с противостоянием между графом и Бекингемом. Эрандел имел большой вес в палате лордов и как раз в начале 1626 года выступил с рядом законодательных предложений, которые могли подорвать позиции фаворита. Но как бы то ни было, лорды были крайне возмущены арестом графа (а также некоторыми другими действиями короля), и в итоге, после некоторых препирательств с королем и Бекингемом, 11 апреля Эрандел был освобожден[1292]. Но Бэкон к тому времени уже скончался.

Разумеется, сэр Фрэнсис знал об аресте графа и объяснительное письмо Бэкона должен был передать адресату кто-то из их общих знакомых, возможно, им оказался Тоби Мэтьюз. Понимая, что арест Эрандела носит политический характер и связан с оппозицией последнего Бекингему (а следовательно, и королю), Бэкон неоднократно подчеркивает, что оказался в доме графа случайно, в силу чрезвычайных обстоятельств и благодаря гостеприимству слуг Ховарда, а не потому, что решил в конфликте Эрандела с Бекингемом занять сторону первого. Да и цель его поездки в Лондон сформулирована как чисто научное предприятие – «to try an experiment or two» – без излишней детализации и намека на то, зачем он туда ездил на самом деле, но с добавлением исторических реминисценций. А зачем он, ослабленный болезнью, отправился в столицу?

Думаю, на истинные причины его визита в Лондон (скорее всего, в Грейс-Инн, поскольку там у него было жилье) указывают слова из письма Эранделу, в которых упоминается об интересе Бэкона к «сохранению и сгущению тел (conservation and induration)». Вопрос этот волновал Бэкона давно. Приведу цитату из «Нового Органона»: «Помимо тех, холодных на ощупь, встречаются и некоторые другие тела, содержащие скрытый холод, которые также сгущают. Они, видимо, действуют только на тела животных и едва ли на остальные тела. Такими оказываются многие из лекарств и пластырей. При этом одни из них сгущают мясо и осязаемые части, каковы стягивающие, а также крепящие лекарства; другие сгущают дух, что более всего наблюдается в снотворных средствах. Но есть два рода сгущения духа посредством снотворных и усыпляющих лекарств. Одни действуют посредством успокоения движения, другие – посредством изгнания духа. Ибо фиалка, высушенная роза, латук и тому подобные благотворные лекарства своими дружественными и умеренно охлаждающими испарениями призывают духи к соединению и обуздывают их резкое и неспокойное движение. Розовая вода, приложенная к ноздрям во время обморока, также заставляет собраться рассеянный и слишком расслабленный дух и как бы питает его. Но опий и родственные опию лекарства обращают дух в бегство своими враждебными и коварными свойствами. Поэтому если их приложить к внешним частям, то дух тотчас убегает от этих частей и не возвращается туда охотно. Если же их принять внутрь, то их пары, поднимаясь к голове, полностью прогоняют дух, содержащийся в желудочках мозга. Так как эти духи, отступая, не могут никуда уйти, то они вследствие этого сходятся и сгущаются, а иногда совершенно загашаются и удушаются, хотя те же самые опийные лекарства, принятые умеренно, благоприятствуют духу вследствие привходящего вторичного действия (т. е. того сгущения, которое происходит от схождения духа), укрепляют дух и подавляют его бесполезные и воспламененные движения, почему и приносят немалую пользу для лечения болезней и продления жизни»[1293]. Аналогичные рассуждения о «conservation and induration» тел можно найти и в других сочинениях Бэкона, например в «Sylva sylvarum»[1294].

В «Historia vitae et mortis» Бэкон отмечает, что «наиболее мощными и эффективными средствами сгущения посредством изгнания духов» являются опиум и опиаты[1295], но затем предостерегает: если духи тела сгущаются и не выходят наружу, то «части [тела] омертвляются (mortificatur pars)»[1296], особенно конечности[1297].

Вполне возможно, что Бэкон, состояние здоровья которого ухудшилось в конце 1625 года, приехал в Лондон, чтобы испытать на себе действие опиатов (или других веществ, которые он описывал в своих сочинениях, например нитратов), в надежде, что они, «принятые умеренно», ему помогут, но… не рассчитал дозу. Именно поэтому он не смог сам написать письмо («пальцы… одеревенели»), и именно поэтому он вспомнил про судьбу Плиния Старшего, который задохнулся вулканическими газами.

«Compositio loci» [1298]: счастливый остров Бенсалем

Porro praetervecti artes veteres, intellectum humanum ad trajiciendum instruemus.

F. Bacon [1299]

Дороги в нечеловеческий ад всегда начинаются с коллективных экспедиций к земному раю.

А. В. Рубцов [1300]

Терзания стиля

Выше я уже упоминал, что в 1599 году в Лондоне вышла в свет небольшая – 149 страниц in quarto – книга Джона Хейворда «Первая часть жизни и правления Генриха IV»[1301] с латинским посвящением графу Эссексу и повествовавшая о гибели Ричарда II и воцарении Генриха Болингброка под именем Генриха IV (Henry IV of Bolingbroke; правл.: 1399–1413). Некоторые читатели, в частности генеральный атторней Э. Кок, да и сама королева, восприняли и посвящение, и сам текст книги как намек на царствование Елизаветы: последняя якобы сопоставлялась автором с нерешительным Ричардом II, а граф Эссекс – с напористым Генрихом Болингброком. Тема свержения законного монарха для Елизаветы была крайне чувствительной. Она заподозрила автора в заговоре (или в провоцировании заговора) и в государственной измене. По словам Ф. Бэкона, Елизавета была «крайне раздражена… полагая, что это (публикация книги Хейворда. – И. Д.) является подстрекательской попыткой посеять в головах людей дерзость и дух крамолы»[1302]. Было также «много рассуждений о том, почему такая история была опубликована именно в данное время, имелось множество недоумений относительно… латинского посвящения графу Эссексу, которому были высказаны серьезные претензии, после чего было велено изъять книгу из обращения»[1303].

Елизавета обратилась к Ф. Бэкону – с просьбой выяснить, «нет ли в книге каких-либо высказываний, которые могли бы потянуть на дело о предательстве». Бэкон ознакомился с опусом Хейворда и ответил, что не нашел «ничего, что свидетельствовало бы о предательстве, но обнаружил много того, что говорило о тяжком преступлении». И на просьбу королевы уточнить, что он имел в виду, Бэкон саркастически заметил: «Автор совершил явное воровство, ибо он множество предложений взял у Тацита, перевел их на английский и вставил в свой текст». Однако Ее Величество юмор Бэкона не оценила. Она хотела знать, действительно ли Хейворд является автором книги или за ним стоит кто-то другой, «более злонамеренный», что следовало бы выяснить с помощью пытки. «Ни в коем случае, Мадам, – возразил Бэкон, – он ведь хирург, который терзает не плоть, а стиль. Дайте ему перо, чернила, бумагу, а также книги, и прикажите продолжить историю с того места, на котором он ее прервал. И тогда я, собрав и сравнив стили, смогу судить – был ли он автором этой книги или нет»[1304]. Неизвестно, последовала ли Елизавета совету Бэкона, но Хейворд провел в Тауэре несколько лет, пока власть не сменилась.

Прошло почти четыре столетия и группа исследователей из американского частного Университета Бригама Янга (Прово, штат Юта) под руководством проф. Ноэля Рейнольдса провела исследование англоязычных текстов Ф. Бэкона на предмет установления их авторства[1305]. Рейнольдс и соавторы использовали статистические методы анализа, развитые применительно к таким многомерным по своим атрибутам объектам, как литературные тексты, написанные профессиональными писателями. Эти методы основаны на допущении, что автор в своих произведениях придерживается определенной манеры письма, что позволяет использовать для определения авторства текста тот или иной вариант метода близости частот встречаемости выбранных компонентов (букв и буквосочетаний, слов и т. д.). В указанной статье использовались два метода статистического определения авторства – метод Хилтона, или, другое название, «paired-block testing»[1306], и метод PCA (principal component analysis)[1307]. Указанные методы предполагают сопоставление двух текстовых блоков, примерно по 5000 слов в каждом. Статистическое различие текстов определяется величиной R, называемой «расстоянием между текстами». Согласно критерию Хилтона, текстовые блоки, достоверно принадлежащие одному автору, характеризуются средней величиной R около 3,2, при этом значения R варьируются от 0 до 6. Значения R > 6 встречаются редко. Для аналогичных текстовых блоков, достоверно принадлежащих разным авторам R в среднем равно 8,1. Таким образом, используемая методика дает более достоверные выводы, когда сопоставляемые тексты (один эталонный, т. е. достоверно принадлежащий данному автору, другой, авторство которого вызывает сомнения) выявляют большие значения R. Чтобы минимизировать вероятность ошибки в определении авторства, H. Рейнольдс и соавторы использовали также метод PCA. Не останавливаясь на технических деталях, перейду к изложению результатов.

Было выбрано 43 фрагмента (текстовых блока) из разных англоязычных произведений, приписываемых Ф. Бэкону (сочинений и писем), каждый из которых содержал около 5000 слов и 21 блок из работ Т. Гоббса (Thomas Hobbes; 1588–1679), который некоторое время служил секретарем Бэкона, а также 16 фрагментов из сочинений современников сэра Фрэнсиса: Фулка-Гревилля Брука (Lord Fulke-Greville Brooke; 1554–1628), Уильяма Корнуоллиса мл. (Sir William Cornwallis Younger; c. 1576–1614) и Дэниеля Тавилла (Daniel Tuvill;?–1660). В число отобранных произведений Бэкона вошли три фрагмента из разных частей «New Atlantis».

Анализ показал, что Бэкон не является автором большинства выбранных традиционно приписываемых ему англоязычных сочинений, в число которых попали такие известные и важные работы, как «Of the Colours of Good and Evil» (1595–1596), «Notes on the Present State of Christendom» (1582), «Of the Proficience and Advancement of Learning, The First Book» (1604–1605), «Of the Proficience and Advancement of Learning, The Second Book» (1604–1605), «Sir Francis Bacon, His Apology, in Certain Imputations Concerning the Late Earl of Essex» (1604), «Valerius Terminus» (1603), «Of the True Greatness of Britain» (1608), «History of the Reign of King Henry VII» (1621–1622), «Sylva Sylvarum: or, Natural History» (1622–1626), а также «New Atlantis» (1622)[1308]. Для 57 % выбранных «подозрительных» текстов, которые сопоставлялись с эталонными (т. е. с автографами Бэкона), величина R оказалась больше 7, что свидетельствует о вмешательстве в процесс их написания «other hands». Как на этом фоне выглядит «New Atlantis»?

Для первой трети этого сочинения (текстовый блок А) R < 4, что говорит в пользу авторства Бэкона. Но весь остальной текст (блоки В и С) в сравнении с эталонными дает величину R > 7 (см. табл. 1). Причем из этих сомнительных (на предмет авторства Бэкона) текстовых фрагментов заметная часть текста блока В, при сопоставлении его с аутентичными текстами Т. Гоббса, характеризуется значением R = 3,9, что указывает на возможное участие последнего в написании соответствующего фрагмента, тогда как стилистика третьего блока (С) заметно (R = 8,43) отличается от гоббсовской.

Таблица 1. Результаты статистического анализа текста «New Atlantis» [1309]

Стилистическая неоднородность текста «New Atlantis» отмечалась и до исследования Н. Рейнольдса. Да и сам Бэкон подчеркивал полезность и необходимость использования разных стилей в зависимости от рассматриваемого предмета и аудитории, к которой обращено данное сочинение. «…Метод (изложения, а следовательно, и его стиль. – И. Д.), – писал Бэкон, – приспосабливается к предмету… Ведь по-разному излагаются математические дисциплины, являющиеся самыми абстрактными и простыми (simplicia) среди наук, и политические дисциплины, которые являются наиболее конкретными и сложными науками. Как мы уже сказали, вообще невозможно к многообразной материи успешно применить единообразный метод»[1310].

Однако подобные ссылки на стилистическое многообразие сочинений Бэкона не объясняют, каким образом ему, перегруженному государственными делами и интригами, удалось написать столь много. К тому же существенные стилистические различия обнаруживаются в пределах одного и того же текста, трактующего об одном и том же круге предметов. Видимо, правы были те биографы Бэкона, которые полагали, что их герой активно использовал перо своих многочисленных секретарей даже в период quinquennium, т. е. пяти лет между его вынужденным уходом с государственной службы (весна 1621) и кончиной (9 апреля 1626).

Секретарей у Бэкона было много. В 1618 году – на пике своей политической карьеры – он содержал не менее семидесяти двух помощников, из который около десятка исполняли секретарские функции. Имена некоторых из них известны: Томас Бушел, Томас Гоббс, Уильям Роули, Томас Мьютис (Sir Thomas Meautys; 1592–1649), Джон Янг (John Young), Питер Бёнер. По словам Джона Обри, Бэкон «имел обыкновение предаваться размышлениям во время прогулок в Горхэмбери и диктовать г-ну Томасу Бушелу или кому-то другому из своих джентльменов, сопровождавших его с письменными принадлежностями и бумагой и готовыми немедленно записать его мысли»[1311]. По сообщению Обри, друга Гоббса, последнего Бэкон ценил особо: «Мистер Томас Гоббс… был очень любим Бэконом, который всегда выражал желание, чтобы именно Гоббс сопровождал его во время прогулок по его чудесным рощам, ибо когда он размышлял, и какая-нибудь мысль приходила ему в голову, то мистер Гоббс был всегда рядом, чтобы записать ее; и Бэкон часто говаривал, что Гоббс делает это лучше, чем кто бы то ни было из других его секретарей, так как очень часто, когда Бэкон читал их записи, он не мог понять, что они записали, ибо им самим это было неясно»[1312]. Гоббс «схватывал его (Бэкона. – И. Д.) мысли лучше остальных»[1313]. Таким образом, речь не идет о плагиате (по крайней мере, в том, что касается «New Atlantis»). Работа строилась по иному принципу: Бэкон устно развивал свои идеи, а секретари записывали и излагали их в литературной форме (возможно, сэр Фрэнсис вносил в секретарский текст свои правки). Тем самым процесс создания многих сочинений Бэкона напоминал процесс написания многих крупных трудов занятыми людьми. К примеру, на вопрос известному физику Е. М. Лифшицу, как именно он создал с акад. Л. Д. Ландау многотомный курс теоретической физики, Лифшиц доставал авторучку и заявлял: «Писал я, вот этим пером». А на вопрос об идеях, ответ был краток: «Идеи его!»[1314]

Что касается «New Atlantis», то, несмотря на ее некоторую стилистическую неоднородность, выдающую наличие чужого пера, идеи сочинения принадлежали, бесспорно, Бэкону и органично связаны с его проектом «великого восстановления наук». Теперь обратимся к истории создания и публикации «New Atlantis».

«Грядущее на все изменит взгляд»[1315]

Достоверные данные о времени создания «New Atlantis», к сожалению, отсутствуют, как и рукописный оригинал этого произведения. Как правило, историки указывают 1624–1625[1316], иногда – 1623–1624 или (что самое вероятное) 1622–1623 годы[1317]. Некоторые авторы предполагают, что первоначальные наброски «New Atlantis» были сделаны еще в 1614 году[1318] и даже ранее, или между 1614 и 1617 годами[1319]. Действительно, в уже упоминавшейся мною выше пьесе-маске «Деяния грейитов, или История благородного и могущественного государя Генриха, принца Пурпуля» (1594) главному герою дается такой совет: «я… хотел бы пожелать Вашему Высочеству упражнять лучшую и чистейшую часть Вашего ума и посвятить себя самому невинному и достойному завоеванию, каковым является покорение природы… Предлагая обратить достоинства Вашего духа на поиски, изобретения и открытие всего, что составляет тайну мира, я желаю Вашему Высочеству стать не лампадой, которая светит другим, однако не видит себя, но Оком Мира, которое и несет свет, и пользуется им… С этой целью предлагаю вниманию Вашего Высочества четыре главных деяния, которые станут лучшими памятниками Вам. Первым из них является создание совершеннейшей (most perfect and general) библиотеки, где к услугам Вашего просвещенного ума было бы все, что гений человеческий доныне запечатлел в лучших книгах как древних, так и новых, как печатных, так и рукописных, на европейских и на иных языках. Вторым является устройство обширного и роскошного сада, где бы заботливо… выращивались всевозможные растения, питомцы разных климатов и почв, как дикие, так и культурные. А в саду чтобы были помещения для редкостных животных и клетки для диковинных птиц. И тут же два озера – одно пресное, а другое соленое, для разведения столь же редкостных рыб. Таким образом можете Вы иметь в своем владении как бы всю природу (a model of universal nature) в малом виде. Третьим пусть будет достаточно обширная кунсткамера, где было бы собрано и рассортировано все, что создано искусными человеческими руками или машинами… а также все редкости, порождаемые игрою неживой природы, которые легко хранить. Четвертым пусть будет помещение, оборудованное механизмами, инструментами, печами и сосудами, чтобы это было нечто вроде дворца для искателя философского камня. И вот тогда… раскроются все тайны и чудеса, поскольку постигнуты будут естественные причины их…»[1320] Эти пожелания советника найдут mutatis mutandis свое отражение в описании «Дома Соломона» в «New Atlantis».

Ил. 9. Церковь Св. Михаила в Сент-Олбансе

Видимо, над этим сочинением Бэкон работал в Горхэмбери, где он прожил свои последние годы и где был похоронен в церкви Св. Михаила (ил. 9 и 10). Первая английская (и вообще, первая) публикация «New Atlantis» появилась благодаря усилиям У. Роули, духовника, личного секретаря и литературного душеприказчика Ф. Бэкона, скорее всего, в 1627 году (точная датировка этой публикации представляет собой также a moot point). Работа была опубликована под одним корешком с другим трактатом Бэкона «Sylva Sylvarum», посвященным натуральной истории (ил. 11)[1321]. Однако на титульном листе тома не было указано, что он содержит еще одно сочинение Бэкона, которое по объему было более чем в пять раз меньше первого («Sylva Sylvarum» – занимал 284 страницы, «New Atlantis» – 50). Некоторые исследователи полагают, что такое соседство неслучайно, присоединение «New Atlantis» к «Sylva Sylvarum» – не просто «last-minute addition», Роули следовал хорошо продуманным пожеланиям автора[1322]. Другие же считают, что эти тексты объединены произвольно, а заявление Роули будто «ни один человек не может претендовать на то, что сможет упорядочить их (работы Бэкона. – И. Д.) после его смерти лучше, чем я»[1323], не более чем пустое бахвальство и желание сделать себе имя за счет покойного патрона.

Ил. 10. Предполагаемое место захоронения Ф. Бэкона в церкви Св. Михаила, Сент-Олбанс

На мой взгляд, и тематически, и по форме эти произведения («Sylva Sylvarum» и «New Atlantis») заметно отличаются друг от друга и объединить их можно только на том основании, что «New Atlantis» наглядно демонстрирует, какой может стать человеческая жизнь, если проект «великого восстановления наук», включающий составление новой натуральной истории, будет реализован и колоссальный эмпирический материал будет не только собран, но и должным образом систематизирован и истолкован, начало чему Бэкон намеревался положить в «Sylva Sylvarum». Иными словами, сэр Фрэнсис надеялся предложить читателям пространный текст по натуральной истории, очищенной от неточностей, произвольных допущений и непроверенных утверждений, истории «истинной и строгой (отбросившей филологию) (veram et severam [missis philologicis])»[1324], чтобы начать изучение природы заново. Однако, как мне представляется, замысел «New Atlantis», во-первых, совершенно иной, а во-вторых, много обширней и глубже, нежели иллюстрация счастливой жизни в обществе, пользующемся благами развитых наук и технологий.

Ил. 11. Титульный лист первого издания «Sylva Sylvarum» (1627)

Кроме того, издание 1627 года, как и некоторые последующие, включавшие «Sylva Sylvarum», содержали также третий текст Бэкона, очень короткий, всего две странички, непосредственно следующий за «New Atlantis» и озаглавленный «Magnalia naturæ praecipve quoad usus humanos (Чудеса природы, особенно в их отношении к человеческой пользе)» (см. Приложение III). «Magnalia» представляет собой список важных исследовательских тем и направлений, судя по стилистике, не отредактированный Бэконом, а возможно, и не завершенный. С какой целью был составлен этот тематический перечень и почему он был включен в издание 1627 года и более поздние, неясно. Конечно, проблемы, указанные в «Magnalia», частично отражены в тематике исследований, проводившихся в «Доме Соломона». Однако сопоставление 130 тем из приложения («Каталога»)[1325] к «Parasceve[1326]», тематики всех десяти центурий «Sylva Sylvarum», достижений отцов «Дома Соломона» в «New Atlantis» и списка, предложенного в «Magnalia», полную тематическую общность не выявляют. Если что и роднит указанные перечни, то только натурально-исторические амбиции сэра Фрэнсиса. Впрочем, одна тематическая группа в «Sylva Sylvarum», «Magnalia» и отчасти в «New Atlantis» занимает особое место. Это тема вмешательства во временные характеристики (скорости) природных процессов, что Бэкон трактует в терминах «ускорения времени» для них («acceleration of time in…»). «Ускорение времени, – читаем в четвертой центурии «Sylva Sylvarum», – вполне может считаться одним из чудес природы. И даже в божественных чудесах ускорение времени следует за сотворением материи»[1327].

Но как бы то ни было, изданный Роули трактат «Sylva Sylvarum» обрел широкую популярность, бо́льшую, чем какое-либо другое натурфилософское сочинение Бэкона. В первые 12 лет после смерти философа трактат этот, представлявший перечень 1000 экспериментов[1328] и наблюдений с сопроводительными рассуждениями автора и охватывающий разные темы (по акустике, ботанике, физике и т. д.), выдержал пять изданий[1329]. Но только в издании 1670 года слова «New Atlantis» появились на титульном листе книги[1330], а издание 1676 года имело уже сплошную пагинацию.

Ил. 12. Титульный лист «New Atlantis» в первом издании «Sylva Sylvarum» (1627)

На титульной странице издания 1627 года указано, что книга была «Printed by J. H. for William Lee at the Turks Head in Fleet-street, next to the Miter». В середине 1620-х годов в Лондоне имелось три книгопродавца по имени William Lee или Ley, один из которых держал книжную лавку в кофейне «Голова турка (Turk’s Head)». Известно также, что этот W. Lee торговал книгами в Лондоне в период между 1626 и 1665 годами. Аббревиатура «J. H.» обозначает инициалы Джона Хэвиленда (John Haviland), лондонского печатника, деятельность которого приходится на 1613–1638 годы. Хэвиленд издал несколько сочинений Бэкона начиная с 1623 года, т. е. после того, как сэр Фрэнсис, обвиненный в коррупции, потерял доступ к королевским типографиям (King’s Printing Houses). Однако Хэвиленд был не единственным печатником Лондона, который имел отношение к изданию бэконианского труда. Он активно пользовался услугами других типографов в качестве субподрядчиков. В частности, в указанном издании весь текст «New Atlantis», а также начало «Sylva Sylvarum» были отпечатаны в типографии А. Мэтьюса (Augustine Mathewes; fl. 1615–1637). На гравюре титульного листа «New Atlantis» (ил. 12), изображен Сатурн (Кронос) – символ Времени – с крыльями, косой и длинной прядью волос на лбу, извлекающий на свет из пещеры Истину. Изображение окружено надписью «Tempore patet occulta Veritas (время извлекает сокрытую истину) с инициалами «R. S.». Как известно, мысль о том, что истина – дочь времени (а не авторитета), Бэкон высказал в нескольких своих сочинениях («Cogitata et Visa»; «Novum Organum» и др.). Инициалы «R. S.» относятся к Ричарду Смиту (Richard Smith), лондонскому книготорговцу, деятельность которого пришлась на 1567–1595 годы и который первым использовал эту гравюру. Кроме того, часть «New Atlantis», включающая рассказ одного из отцов «Дома Соломона», напечатана увеличенным курсивным шрифтом (large italic face).

Фронтиспис издания 1627 года украшен гравюрой (ил. 13)[1331], символизм которой перекликается с символикой знаменитой гравюры на фронтисписе первого издания «Novum Organum» (1620)[1332] (ил. 14). На титуле издания 1627 года строгие дорические колонны (символы Геркулесовых столпов) фронтисписа «Novum Organum» заменены на коринфские, более насыщенные декором. Вместо кораблей, курсирующих через Геркулесовы столпы, на гравюре «Sylva Sylvarum» изображен глобус с очертаниями Атлантического океана и надписью «Mundus Intellectualis (интеллектуальный мир)». Верхняя часть глобуса освещена божественным светом. В центре символа Славы Господней (свет пламени из середины огненного шара) начертан Тетраграммато́н (греч. τετραγράμματον; от греч. τετρα «четыре» и γράμμα «буква») – четырехбуквенное непроизносимое имя Бога: חוח י. По обе стороны Божественной славы расположены головы херувимов, один из которых глядит вниз, на глобус, другой – на божественное имя. Между глобусом и образом Славы Господней имеется надпись – цитата из Книги Бытия (1: 4): «Et vidit Deus lucem quod esset bona (И увидел Бог свет, что он хорош)». Тем самым в гравюре подчеркивается мысль о зависимости успехов в познании мира от Божественной воли: человеческий ум, не освещенный Божественным светом, пребывает в неведении, во мраке.

Ил. 13. Гравюра на фронтисписе «Sylva Sylvarum» (1627)

Ил. 14. Гравюра на фронтисписе первого издания «Novum Organum» (1620)

К публикации «New Atlantis» 1627 года Роули предпослал следующее краткое обращение к читателю:

«Эту повесть (fable) милорд сочинил с целью представить в ней модель или описание колледжа, основанного для истолкования природы и создания великих и замечательных плодов труда на благо людей. Он назвал его „Дом Соломона“, или „Колледж Шести Дней Творения“. До последнего момента его светлость продолжал работу, чтобы завершить это сочинение (that part). Разумеется, [его] замысел (model)[1333] столь велик и обширен, что вряд ли может быть исполнен целиком, однако многое, что в нем описано, человек в силах осуществить. его светлость предполагал также представить в этой повести систему законов, или структуру наилучшего государства, или образец страны (frame of Laws[1334], or of the best state or mould of a commonwealth). Однако, предвидя, что это потребует продолжительного труда, от которого его отвлекало желание составить натуральную историю[1335], он предпочел сделать перед этим многое другое[1336].

Для этой работы о Новой Атлантиде (в том, что касается английского издания) его светлость определил это место (т. е. издание под одним корешком с „Sylva Sylvarum“. – И. Д.), по причине того, что она (в одной своей части) столь близка (it hath so near affinity) к предыдущей Натуральной Истории»[1337].

Единственная часть «New Atlantis», которая может иметь некое «сродство (affinity)» с «Sylva Sylvarum», – это описание «Дома Соломона» («Solomon House»). Но с тем же основанием можно говорить о «сродстве» этого описания, скажем, с «Parasceve» (сжатым наброском третьей части «Instauratio»), трактатом, вышедшим в свет в 1620 году вместе с «Novum Organum Scientiarum» (второй частью «Instauratio Magna Scientiarum»). К тому же рассказ о «Solomon House» занимает в «New Atlantis» только 23 % текста (3572 слова из 15 385). Остальной же текст «New Atlantis» связать с естественно-научными сочинениями Бэкона можно только с очень большой натяжкой. Создается впечатление, что предисловие Роули призвано было скорее оправдать, нежели объяснить совместную публикацию «Sylva Sylvarum» и «New Atlantis».

В XVII столетии некоторые авторы предложили свои варианты завершения «New Atlantis»[1338]. К примеру, некий R. H. издал текст Бэкона со своим продолжением, цель которого была сформулирована в подзаголовке: представить «a platform of monarchical government»[1339]. Кто такой R. H., остается загадкой. Одни исследователи полагают, что автором был Роберт Гук (Robert Hook; 1635–1703)[1340], другие указывают на известного в свое время памфлетиста Ричарда Хейнса (Richard Haines; 1633–1685)[1341], третьи называют имя Ричарда Хаукинса (Richard Hawkins)[1342], полагая его наиболее вероятным автором[1343]. Другой пример – труд неоплатоника и оккультиста Джона Хейдона (John Heydon; 1629–1667), который не просто дополнил бэконовский текст, но и переработал его в духе сочинений розенкрейцеров[1344]. Можно упомянуть в этом ряду также трактат кембриджского неоплатоника Джозефа Гленвиля (Joseph Glanvill; 1636–1680), выдержанный в духе «рациональной религии»[1345]. Но тогда, в 1627 году, «New Atlantis» стала для читателей такой же неожиданностью, как остров Бенсалем для отчаявшихся моряков.

Если верить Роули, «New Atlantis» осталась незавершенной примерно по тем же причинам, что и «История царствования Генриха VIII (History of the Reign of Henry VIII)», для которой Бэкон успел написать только введение: желание завершить сочинения по натуральной истории («Sylva sylvarum» и «Historia naturalis et experimentalis»[1346]) вынудило его отложить работу над историческими и социально-политическими опусами. В письме отцу Р. Баранцано, профессору математики и философии в Анси[1347] (июнь 1622 года), Бэкон писал: «Что еще можно сказать, спрашиваю я, если описание примеров должно занять в шесть раз больше места, чем история Плиния?»[1348]

Именно как незавершенное сочинение «New Atlantis» преподносится в большинстве комментариев в современных изданиях. При этом предполагается, опять-таки с подачи Роули, что в ненаписанной части своей повести Бэкон планировал рассмотреть социально-политическое устройство Бенсалема. И это представлялось естественным, поскольку в предшествующих утопиях (Платона, Т. Мора и др.) главное место отводилось именно подобным описаниям. (Замечу, что распространенное в литературе утверждение о незавершенности «New Atlantis» и столь же распространенное отнесение повести к жанру утопии, оказываются, как правило, тесно связанными). Однако такая точка зрения у многих историков вызывает вполне, на мой взгляд, основательные возражения. В качестве примера приведу фрагмент из книги М. А. Кисселя: «Автор успел сказать самое главное, а подробности его уже не интересовали… Бэкон намеренно умолчал об этой (политической – И. Д.) стороне дела, потому что для него главным было возвеличить нарождавшуюся новую профессию ученого-естествоиспытателя. И этой цели он достиг… Так что явные пробелы в описании бенсалемского общества, оставляющие читателя в недоумении, объясняются, вероятнее всего, тем, что автор, высказав главное, потерял интерес к этому сочинению или просто не захотел касаться политически щекотливых вопросов. Он абстрагировался от политической злобы дня, чтобы остаться верным своей миссии»[1349]. Я отчасти согласен с мнением М. А. Кисселя, но только отчасти.

Нельзя сказать, что Бэкон в 1620-х годах, когда пали «оковы службы царской» и он смог целиком посвятить себя литературной работе, сосредоточился (начиная с весны 1622 года, после публикации «Истории царствования Генриха VII») исключительно на естественно-научной тематике. Напомню, что весной 1624 года он составляет записку о войне с Испанией, в декабре – «Апофегмы» (изречения) и «Переводы некоторых псалмов» (оба издания датированы 1625 годом), в апреле 1625 года выходит в свет третье издание «Опытов, или советов, политических и моральных». Я полагаю, что Бэкон считал неуместным включение в «New Atlantis» детализированного описания политического устройства Бенсалема, ибо наука об управлении государством (Art Imperii), в понимании экс-лорда-канцлера Англии, должна быть тайной, о чем он ясно сказал в одном из своих главных сочинений: «что касается искусства правления, то эта часть знания является секретной и скрытной (secret and retired) в тех двух смыслах, в которых вещи считаются секретными, ибо одни вещи секретны потому, что их трудно понять, тогда как другие – по причине того, что о них не подобает говорить (they are not fit to utter)»[1350].

Как-то, уже будучи не у дел, Бэкон признался (с явным расчетом на то, что его слова станут известны Якову I): «Но если даже… я, воспользовавшись свободным временем, попытаюсь родить что-нибудь на тему политики (political knowledge), то такое произведение, вероятно, окажется либо недоноском, либо мертворожденным ребенком (either abortive or posthumous)»[1351].

И все-таки политика, как мы увидим далее, в тексте «New Atlantis» присутствует, хотя и не в том формате, в каком она представлена в сочинениях Т. Мора (Sir Thomas More; 1478–1535) и Т. Кампанеллы (Tommaso Campanella; 1568–1639). И это естественно. Как заметил сам Бэкон в автобиографическом наброске (1603), «по рождению, воспитанию и образованию я предназначен был не к занятиям философией, а к политике: я был буквально напоен политикой с детских лет… Наконец, я питал надежду, что если мне удастся занять какую-нибудь почетную государственную должность, то это будет важной помощью для моих научных занятий… По этим соображениям я отдался политике и со всей надлежащей скромностью поручил себя попечению влиятельных друзей»[1352].

К тому же проницательному читателю достаточно того, о чем Бэкон сказал в своем сочинении, чтобы понять, о каком обществе идет речь. Уже из описания встречи одного из Отцов «Дома Соломона» с народом многое становится ясным:

«…Явился некий человек, как видно посланец, в богатом плаще с капюшоном, и что-то сказал еврею. А тот, обернувшись ко мне, произнес: „Прости меня, ибо меня вызывают весьма поспешно“. На следующее утро он вновь пришел ко мне с радостным видом и сказал: „Правитель города получил известие, что один из отцов Соломонова дома прибудет через неделю. Вот уж двенадцать лет, как мы никого из них не видали. Возвращение его будет обставлено особой торжественностью, но причина возвращения хранится в тайне“.

…В назначенный день состоялся въезд. Прибывший был человек среднего роста и возраста, благообразного вида, с лицом, на котором написано было человеколюбие… Под ноги ему были постланы пестрые шелковые ковры, наподобие персидских, только много лучше. Правую, обнаженную, руку он простирал вперед, как бы благословляя народ, но в полном молчании. На улицах всюду соблюдался образцовый порядок; ни одна армия так не держит строй, как стояли здесь люди; и даже зрители в окнах не толпились, а как бы занимали отведенные им места»[1353].

Интересно, какими методами ученым мужам удалось вымуштровать народ лучше, чем армейским офицерам? Но… искусство государственного управления, как уже было сказано, «secret and retired». Далее я еще вернусь к описанию Бэконом бенсалемского общества.

В июне 1623 года сэр Фрэнсис сообщал своему другу Тоби Мэтью: «…Ныне мои труды в основном посвящены работам, которые я уже публиковал ранее, таким как „Развитие знания (Advancement of Learning)“, сочинению о Генрихе VII, „Опытам“. Все они были переосмыслены, стали более совершенными, а также были хорошо переведены на латынь с помощью некоторых не бросивших меня персон, хорошо владеющих пером»[1354].

Но ни в этом, ни в других письмах 1620-х годов Бэкон не упоминает о переводе на латынь «New Atlantis». Тем не менее такой перевод был издан Роули спустя пятнадцать лет, в 1638 году, в числе других сочинений Бэкона, также переведенных на «универсальный язык»[1355]. Теперь обратимся к более детальному анализу текста «New Atlantis».

Имитация травелога

Сначала несколько слов о жанровой принадлежности повести. Ясно, что, в отличие от подавляющего числа прочих сочинений Бэкона, «New Atlantis» относится к литературе, в настоящее время характеризуемой несколько неопределенным термином «fiction», который имеет, в свою очередь, весьма широкий спектр значений – беллетристика, художественная литература, вымысел, выдумка, фантастика. К какому типу «фикшен» относится сочинение сэра Фрэнсиса? Принято считать, что это утопия, причем один из ее классических образцов, в силу чего некоторые издательства публикуют под одним корешком «Утопию» Т. Мора, «New Atlantis» и «Город Солнца» Т. Кампанеллы. Заметим, что Бэкон в своей повести один раз упоминает об «Утопии» Т. Мора, правда, не указывая ни названия сочинения, ни имени автора[1356]. Когда Бэкон писал «New Atlantis», термин «утопия (Utopia)» уже стал нарицательным[1357]. В частности, он использовал его в эссе «О ростовщичестве (Of Usurie)»: «все толки об уничтожении ростовщичества являются праздными. Всегда и всюду оно было – не в одном, так в другом виде. Так что с этим замыслом надо отправляться в Утопию»[1358]. Однако вопрос о жанровой принадлежности «New Atlantis» не прост. Текст Бэкона, как будет показано далее, лишен очень многих черт, характерных для утопической литературы.

Но прежде чем продолжать разговор о жанровой принадлежности «New Atlantis», уместно обратиться к бэконианскому пониманию поэзии и вообще литературы и искусств. Все человеческое знание сэр Фрэнсис делил «на историю, поэзию и философию в соответствии с тремя интеллектуальными способностями: памятью, воображением, рассудком»: «история соответствует памяти, поэзия – воображению, философия – рассудку»[1359]. При этом под поэзией Бэкон понимает «своего рода вымышленную историю (by poesy here I mean nothing else than feigned history or fables)»[1360], которую он толковал «расширительно, считая стихотворную форму выражения сравнительно несущественной», «проза поэтична в той мере, в какой художественна, т. е. представляет собой творение вольного воображения»[1361]. Поэзия, подобно истории, говорит о единичных предметах, «но созданных с помощью воображения и похожих на те, которые являются предметами подлинной истории (confictorum ad similitudinem illorum quae in historia vera memorantur)»[1362]. Бэкон акцентирует внимание на том, что «поэзия, очевидно, в изобилии дает человеческой природе именно то, чего не может ей дать история, и так или иначе удовлетворяет человеческий ум хотя бы тенями вещей за отсутствием вещей действительных»[1363]. Иными словами, поэзия (и вообще литература и искусство) дает человеку то, по чему он скучает, то, чего он лишен. Особенно велика потребность в поэзии «в самые грубые эпохи» и среди варваров («in the rudest ages and among barbarous peoples»[1364]).

В данном контексте важно также упомянуть об отношении Бэкона к тому, что он называл «параболической поэзией», поэзией аллегорий и мифов, которая, по его определению, есть «история, выражающая абстрактные понятия посредством чувственных образов»[1365]. Одна из ее функций состоит, по мысли Бэкона, в том, чтобы «скрывать истинный смысл (it serves… for an infoldment) особенно тех вещей, достоинство которых требует, чтобы они были скрыты от взоров непосвященных каким-то покровом; и именно поэтому таинства религии, секреты политики, глубины философии облекаются в одежды басен и аллегорий (fables or parables)»[1366].

И еще об одном жанре литературы (на этот раз исторической), о котором писал Бэкон, следует сказать несколько слов. Речь идет о так называемой «смешанной» гражданской истории (Mixed History). «Особенно часто, – разъясняет Бэкон, – в сочинение исторического характера включается материал, заимствованный как из других гражданских наук, так и в значительной мере из наук естественных. Некоторые писатели создали особый жанр, в котором автор не излагает события в хронологической последовательности, но выбирает их по своему усмотрению, размышляя о них, и, воспользовавшись этим поводом, обращается к рассуждениям на актуальные политические темы (возможно, Бэкон имел в виду, в частности, трактат Н. Макиавелли «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия». – И. Д.)… Конечно, любая более или менее серьезная историческая тема, если можно так выразиться, чревата политическими уроками и назиданиями, но все же сам писатель не должен уподобляться повивальной бабке. Точно так же к смешанному виду истории относится и космографическая история, имеющая весьма многочисленные точки соприкосновения с другими дисциплинами: ведь из естественной истории она заимствует описание самих стран, характера их местности, географического положения и природных ресурсов; из гражданской истории – описание городов, государств, нравов; из математики (т. е. математических дисциплин: механики, оптики, астрономии и т. п. – И. Д.) – описание климата и движения небесных светил над землей. Этот род истории или, точнее, науки составляет, как мне кажется, особую славу именно нашего века. Ведь именно в нашу эпоху земной шар каким-то удивительным образом сделался открытым и доступным для изучения. Правда, древние знали о поясах земли и антиподах…

Но то было скорее результатом логических рассуждений, чем путешествий и непосредственных наблюдений. Но чтобы какой-то маленький кораблик соперничал с самим небом и обошел весь земной шар даже по еще более сложному и извилистому пути, чем тот, по которому всегда движутся небесные светила, – это достижение нашего века». И это обогащение знания, подчеркивает Бэкон, «стало возможным благодаря морским путешествиям, в результате которых мы все чаще получаем возможность объезжать и обходить весь земной шар, подобно тому как это делают небесные светила»[1367]. Дальним плаваниям, особенно, как бы мы сейчас сказали, исследовательским (поисковым) экспедициям Бэкон придавал особое значение: «не должно считать малозначащим и то, что дальние плавания и странствования (кои в наши века участились) открыли и показали в природе много такого, что может подать новый свет философии. Поэтому было бы постыдным для людей, если бы границы умственного мира (globi… intellectualis) оставались в тесных пределах того, что было открыто древними, тогда как в наши времена неизмеримо расширились и прояснились пределы материального мира (globi materialis), т. е. земель, морей, звезд»[1368]. Можно согласиться с Д. Джиллисом, что Бэкон приложил много усилий к тому, чтобы трансформировать «миф о мореплавании (the voyager myth)» в «метафорическое орудие (vehicle) экспериментального метода»[1369].

Суммируя приведенные выше высказывания Бэкона о таких литературных жанрах, как параболическая поэзия (а также проза)[1370] и космографическая история, можно сказать, что «New Atlantis» относится именно к уникальному жанру вымышленной космографической истории[1371]. И эта космографическая история задумывалась Бэконом как описание новых территорий на «интеллектуальном глобусе (globus intellectualis)», т. е. в универсуме человеческих знаний[1372], подобно тому как реальные космографии описывали известный земной мир («globus noster terrae et aquarum»[1373]). Принятое же в литературе отнесение «New Atlantis» к жанру утопии, хотя и имеет некоторые основания, но требует существенных оговорок. Скажем, в «Утопии» Т. Мора перед читателем во всех подробностях предстает некое идеальное государство, причем акцент делается на его социальном устройстве, в корне отличающемся от существующего. Иными словами, классическая утопия, будучи культурным порождением централизованного и автократического государства, оказывается разновидностью ренессансного жанра «советы государю» с элементами критики современного реального общества. Бэкону, как и Т. Мору, многократно приходилось давать подобные советы. Сэр Фрэнсис даже сформулировал правило убеждения собеседников, в том числе власть предержащих: «Если хочешь воздействовать на кого-либо, надо знать его натуру и склонности, чтобы подчинить его; или его цели, чтобы убедить его; или его слабые места, чтобы застращать его; или же тех, кто имеет на него влияние, чтобы руководить им через них»[1374]. Бесспорно, Бэкон в «New Atlantis» пытается убедить читателя (причем не только и даже не столько короля) в необходимости перемен в государственном правлении. Но он нигде не дает даже наброска социально-политического уклада, который бы он считал необходимым для страны, равно как и описания изгибов и шалостей бенсалемской истории, кроме самых крупных событий. Отсутствуют в «New Atlantis» и какие-либо рассуждения о справедливом устройстве государства и вообще о справедливости, которые столь характерны для утопий. Можно сказать более общо: Бэкон описывает мир, в котором научное знание структурирует общество, тогда как для Т. Мора и других утопистов общество структурируется гуманистической этикой.

Нетрудно привести и другие примеры, чтобы убедиться, что «New Atlantis» не вполне отвечает особенностям утопической литературы и в лучшем случае к ней применим термин Д. Колклоу – «quasi-utopia fable»[1375]. Скажем, «New Atlantis» заметно отличается от «Утопии» Т. Мора не только тематическими лакунами, но и стилем. Сравним, к примеру, начальные абзацы указанных сочинений. Начну с «Утопии» Т. Мора:

«У непобедимейшего короля Англии Генриха, восьмого с этим именем, щедро украшенного всеми качествами выдающегося государя, были недавно немаловажные спорные дела с пресветлейшим государем Кастилии Карлом. Для обсуждения и улаживания их он отправил меня послом во Фландрию в качестве спутника и товарища несравненного мужа Кутберта Тунсталла, которого недавно, к всеобщей радости, король назначил начальником архивов. В похвалу ему я не скажу ничего, но не из боязни, что дружба с ним не будет верной свидетельницей моей искренности, а потому, что его доблесть и ученость стоят выше всякой моей оценки; затем повсеместная слава и известность его настолько исключают необходимость хвалить его, что, поступая так, я, по пословице, стал бы освещать солнце лампой.

Согласно предварительному условию, в Бругге встретились с нами представители государя, все выдающиеся мужи. Среди них первенствовал и был главою губернатор Бругге, а устами и сердцем посольства был Георгий Темзиций, настоятель собора в Касселе, красноречивый не только в силу искусства, но и от природы. К тому же он был превосходным знатоком права и выдающимся мастером в ведении переговоров благодаря своему уму, равно как и постоянному опыту. После нескольких встреч мы не пришли к полному согласию по некоторым пунктам, и потому они, простившись с нами, поехали на несколько дней в Брюссель, чтобы узнать волю их государя. А я на это время, по требованию обстоятельств, отправился в Антверпен.

Во время пребывания там наиболее приятным из всех моих посетителей был Петр Эгидий, уроженец Антверпена…»[1376] И далее – про отца Эгидия, про то, как однажды в храме девы Марии он познакомил Мора с неким Рафаилом Гитлодеем, после чего читателю сообщается много разной информации о жизни и взглядах последнего и только во второй книге начинается разговор об Утопии.

Начало «New Atlantis» просто и деловито: «Мы отплыли из Перу (где пробыли целый год) в Южные моря, в направлении Китая и Японии, взяв с собою припасов на двенадцать месяцев. В течение пяти с лишним месяцев дули попутные, хотя и слабые, ветры с востока; но затем ветер переменился и много дней подряд дул с запада, так что мы почти не продвигались и порой подумывали о возвращении»[1377].

Этот сдержанно-лапидарный стиль повествования весьма близок к стилю типичных для начала Нового времени travel narratives, т. е. рассказов о реальных путешествиях. Характерный пример – «Открытие Гвианы» сэра Уолтера Рэли:

«Мы покинули Англию в четверг 6 февраля 1595 года и в следующее воскресенье были в виду северного мыса Испании, так как ветер по большей части оставался попутным; мы прошли в виду островов Берлингс и мыса Рок, направляясь дальше к Канарским островам, и прибыли семнадцатого того же месяца к Фуэртевентуре, где провели два или три дня и приняли на довольствие команды свежее мясо»[1378].

Другим примером travel narrative, который, возможно, был известен Бэкону, может служить описание путешествия англичанина Уильяма Адамса из Перу в Японию, начавшегося в июне 1598 года. Адамс был нанят роттердамскими купцами главным лоцманом флотилии из пяти кораблей. После тяжелого плавания по Атлантике (только к апрелю 1599 года флотилия достигла Магелланова пролива) экипаж высадился на японском побережье в провинции Бунго[1379]. Как и герои Бэкона, команда Адамса встретила радушный прием у местного владыки (даймё):

«Король Бунго (Bungo), ме́ста, куда мы прибыли, принял нас очень дружелюбно. Он предоставил нам дом на побережье для больных моряков и снабдил всеми припасами, которые были необходимы. Когда мы встали на якорь в Бунго, нас было двадцать четыре, больных и здоровых, из которых на следующий день трое скончались, еще трое долго болели и потом тоже умерли, остальные же поправились»[1380].

О прибытии флотилии из Европы было доложено императору, и тот распорядился, чтобы команда оставалась в Японии и была обеспечена всем необходимым. По словам Адамса, он «жил как английский лорд»[1381]. В период сёгуната Токугава (с 1603 года) отношение к иностранцам становилось все более подозрительным и в итоге указами 1633–1639 годов страна была фактически закрыта для внешнего мира[1382].

Читал ли Бэкон письма Адамса из Японии, неизвестно. Два послания англичанина были опубликованы только в 1625 году, но перед этим с его писем были сделаны копии, и Бэкон вполне мог с ними познакомиться через Английскую Ост-Индскую компанию (East India Company), акционером которой он был и, кроме того, он был хорошо знаком с управляющим этой компанией сэром Томасом Смитом (Sir Thomas Smythe или Smith; ок. 1558–1625).

Однако, более вероятным источником информации о плаваниях в «южных морях» для Бэкона могло стать описание знаменитой экспедиции португальца на испанской службе Педро Фернандеса де Киро́са (Педру Фернандиш ди Кейро́ш; Pedro Fernandes de Queirós; 1565–1614) (1605–1607), опубликованные в 1612 году на латыни, а в 1617 – на английском. Кирос был послан на поиски «неведомой южной земли» (Австралии; Terra Australis Incognita), которая, как полагали, лежала где-то в Южном (Тихом) океане[1383]. Покинув Перу, где он почти год готовился к экспедиции, Керос поначалу взял курс на юг, но затем ветер переменился, и он вынужден был плыть на север (так же как и герои повести Бэкона). Вернемся, однако, к тексту «New Atlantis».

Бросающаяся в глаза особенность этого текста состоит в том, что Бэкон, большой любитель и мастер составления предисловий и посвящений к своим трудам с разъяснениями своих намерений и целей, в данном случае не написал ни строчки предваряющего текста: все, что в повести принадлежит Бэкону, – это два слова в заглавии: «New Atlantis», остальной нарратив делегирован моряку-рассказчику, а две фразы – подзаголовок «A Work Unfinished» и «The Rest was not Perfected» в конце произведения – присовокупил У. Роули. И вряд ли дело в том, что «New Atlantis» была опубликована посмертно и автор просто не успел написать к ней предисловие. Нарратив выстроен так, что любое «вмешательство» в текст (в виде предисловия, примечаний, послесловия и т. п.) разрушило бы целостность сочинения. Весьма распространенное утверждение (идущее от Роули), будто «New Atlantis» – это незавершенная повесть, лишены основания и являются, на мой взгляд, результатом поверхностного рассмотрения текста, о чем еще пойдет речь далее.

Действительно, если прочитать текст «New Atlantis», не обращая внимания ни на добавки У. Роули («К читателю», подзаголовок и заключительную ремарку), ни на три строки заключительных многоточий, которыми щедро уснащено советское издание повести и которые отсутствуют как в публикациях 1627 и 1638 годов, так и в собрании сочинений Бэкона под редакцией Д. Спеддинга и в других культурных изданиях, то никакого ощущения незавершенности не возникает. Сюжетная линия «замкнута»: моряки спасаются на неизвестном им ранее острове, знакомятся там с древнейшей и одновременно самой передовой цивилизацией, после чего, спустя 28 или 29 дней, собираются отплыть в Европу, получив поручение от властей острова рассказать всему миру о бенсалемских достижениях «на благо другим народам»[1384].

Однако «New Atlantis» является вполне завершенным текстом не только сюжетно. Ее концовка в чем-то сродни последним строкам некоторых диалогов Платона («Апология Сократа», «Критон», «Менон») или «Гамлета» Шекспира («The rest is silence»). Автор сказал все, что хотел и что ему представлялось важным. Как справедливо заметил Р. Кеннингтон, «продолжение повести, которое нетрудно предугадать, едва ли заполнило бы пробелы в рассказе о Бенсалеме, который по сути является завершенным»[1385]. Да, морякам, попавшим на «счастливый остров», так и не рассказали о деталях социально-политического устройства государства. Но, во-первых, управитель «Дома чужестранцев», приступая к описанию Бенсалема, не обещал, что расскажет все («я умолчу о некоторых подробностях, которые оглашать не имею права»[1386]), а во-вторых, Бэкона волновало не политическое устройство бенсалемского государства, но совсем иные вопросы. Какие именно? Надеюсь, это станет ясно из дальнейшего.

Историки философии уже давно отметили влияние на Бэкона (особенно в его поздние годы) взглядов Н. Макиавелли (Niccolò di Bernardo dei Machiavelli; 1469–1527)[1387]. В данном контексте уместно отметить то, что часто называют «политическим реализмом» итальянского мыслителя, который уверял в пятнадцатой главе «Il Principe»: «имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной (alla verità effettuale della cosa, che alla immaginazione di essa) – в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал»[1388]. Бэкону весьма импонировала такая позиция: «нам есть за что благодарить Макиавелли и других авторов такого же рода, которые открыто и прямо рассказывают… как обычно поступают люди, а не о том, как они должны поступать»[1389].

В трактате «Of the Proficience and Advancement of Learning» (1605) Бэкон, касаясь учения о правлении, писал (вполне в маккиавелиевом духе): «говоря об общедоступной стороне правления, т. е. законах, мне бы хотелось отметить один недостаток, а именно: те, кто писали законы, делали это либо как философы, либо как юристы, и никто – как государственные мужи (statesmen). Что касается философов, то они создают выдуманные (imaginary) законы для воображаемых государств, и их рассуждения подобны звездам, которые дают мало света по причине своей удаленности»[1390]. Вряд ли британский философ, считавший совершенно бесполезным делом разъяснять, как, по каким законам люди должны жить и как должно быть устроено государство, планировал создать «frame of Laws, or of the best state or mould of a commonwealth». Что же касается Бенсалема с его «Домом Соломона», то он был уверен: его проект, основанный на идее создания технологически ориентированной институализированной науки, вполне реализуем (пусть даже не совсем так, как это описано в «New Atlantis»)[1391], что принципиально отличает его «утопию» от утопий Т. Мора, «Государства» и «Законов» Платона и даже от VII и VIII книг «Политики» Аристотеля.

Остров концентрированного счастья

Повествование в «New Atlantis» от начала до конца ведется от лица одного из членов экипажа корабля, должность которого неясна, но он явно не простой матрос и, кроме того, человек весьма образованный. Вместе с тем рассказчик – вовсе не автор повести. Бэкон, как уже было сказано, удачно стилизует повествование под знакомые читателю его времени и, как правило, весьма наивные travel narratives.

Общая сюжетная линия «New Atlantis» не отличается замысловатостью. Некое судно непонятной государственной принадлежности (но европейское, возможно, испанское) покинуло, после годичного пребывания, Перу и взяло курс на Китай и Японию. Однако в силу неблагоприятных погодных условий оно очутилось посреди «величайшей в мире водной пустыни», в той части «Южного моря» (т. е. Тихого океана), которая «совершенно не исследована». Запасы продовольствия практически закончились и члены экипажа «почли себя погибшими и стали готовиться к смерти»[1392].

При всей кажущейся простоте и ясности бэконианского текста, он содержит множество аллюзий, особенно библейских. Приведу несколько примеров из начала повести (разумеется, сопоставлять имеет смысл только оригинальные тексты, но для удобства читателя я привожу также русский перевод)[1393].

1. «…Очутившись среди величайшей в мире водной пустыни, мы почли себя погибшими и стали готовиться к смерти. Однако мы все еще возносили сердца наши и мольбы ко всевышнему, творящему чудеса на водах, моля, чтобы как при сотворении мира он собрал воду воедино и явил сушу; так и теперь явил бы нам сушу и не дал погибнуть».

«So that finding ourselves in the midst of the greatest wilderness of waters in the world, without victual, we gave ourselves for lost men, and prepared for death. Yet we did lift up our hearts and voices to God above, who showeth his wonders in the deep; beseeching him of his mercy, that as in the beginning he discovered the face of the deep, and brought forth dry land, so he would now discover land to us, that we might not perish»[1394].

Эти строки соотносятся с фрагментом из Псалма 107 (в синодальной Библии – 106), описывающим божественные чудеса на море: «22. And let them sacrifice the sacrifices of thanksgiving, and declare his works with rejoicing; 23. They that go down to the sea in ships, that do business in great waters; 24. These see the works of the LORD, and his wonders in the deep; 25. For he commandeth, and raiseth the stormy wind, which lifteth up the waves thereof; 26. They mount up to the heaven, they go down again to the depths: their soul is melted because of trouble; 27. They reel to and fro, and stagger like a drunken man, and are at their wits’ end; 28. Then they cry unto the LORD in their trouble, and he bringeth them out of their distresses; 29. He maketh the storm a calm, so that the waves thereof are still; 30. Then are they glad because they be quiet; so he bringeth them unto their desired haven» (Ps. 107)[1395].

Кроме того, приведенный бэконианский текст можно соотнести с началом «Книги Бытия»: «1. In the beginning God created the heaven and the earth. 2. And the earth was without form, and void; and darkness was upon the face of the deep. And the Spirit of God moved upon the face of the waters. 3. And God said, Let there be light: and there was light. 4. And God saw the light, that it was good: and God divided the light from the darkness. 5. And God called the light Day, and the darkness he called Night. And the evening and the morning were the first day. 6. And God said, Let there be a firmament in the midst of the waters, and let it divide the waters from the waters. 7. And God made the firmament, and divided the waters which were under the firmament from the waters which were above the firmament: and it was so» (Gen. 1)[1396].

Бэкон использует необычное выражение «he (т. е. Бог. – И. Д.) discovered the face of the deep», т. е. Бог открыл (или явил) лик водной пучины. Возможно, Бэкон намекает на известную неопределенность первых стихов «Книги Бытия»: из них не следует, что Господь сотворил водную пучину, во всяком случае в библейском тексте об этом прямо не сказано.

Далее, моряки видят «как бы густое облако (as it were thick clouds)»[1397], которое вселило в них надежду и которое действительно оказалось островом. Здесь также явная ассоциация с библейским текстом: «And the Lord said unto Moses, Lo, I come unto thee in a thick cloud, that the people may hear when I speak with thee, and believe thee for ever» (Exod. 19:9)[1398].

«Спустя полтора часа, – сообщает рассказчик, – вошли мы в удобную бухту, служившую гаванью красивому городу, не слишком большому, но отлично построенному и с моря выглядевшему весьма живописно. Считая каждую минуту промедлением, подошли мы к берегу и уже готовились высадиться. Но тут мы увидели, что несколько человек с жезлами в руках запрещают нам это – не криками или угрозами, но предостерегающими знаками. Будучи немало огорчены, мы стали совещаться, как поступить.

Тем временем направилась к нам небольшая лодка, вмещавшая человек восемь (вполне возможно, что и здесь имеется намек на Библию, поскольку именно восемь человек спаслись после Потопа – Ной, Сим, Хам, Иафет и их жены. – И. Д.); один из них держал жезл из желтого тростника, окрашенный на концах в синий цвет; он взошел к нам на корабль, не обнаруживая ни малейшего недоверия. Увидев, что один из нас выступил несколько вперед, он вынул небольшой свиток пергамента (более желтого, чем наш, и блестящего, но весьма мягкого и гибкого) и вручил его стоявшему впереди»[1399]. Обращение было составлено на четырех языках – древнееврейском, древнегреческом, «на хорошей латыни» и на испанском. В нем содержался запрет команде сходить на берег и требование покинуть эти берега через шестнадцать дней. Однако аборигены высказали готовность оказать морякам-европейцам всю необходимую помощь. Вообще, островитяне обходились с гостями учтиво, насколько позволяла тонкость местных нравов.

Члены команды отметили, что свиток скреплен печатью, «изображавшей крыла серафимов, но не простертые, а опущенные книзу; а подле них крест (вместо подписи. – И. Д.)»[1400], т. е. местные жители – тоже христиане, что радовало.

В последнем абзаце опять-таки просматриваются явные библейские коннотации, особенно если учесть, что несчастья моряков начались после того, как «поднялся сильный ветер с юга и юго-запада, отнесший нас (несмотря на все наши усилия) к северу». В оригинале: «…Then again there arose strong and great winds from the south, with a point east; which carried us up (for all that we could do) towards the north»[1401], т. е. ветер относил корабль на северо-восток. Согласно Библии, Адам и Ева, после того как они съели запретный плод, были изгнаны из Рая, и Бог «placed at the east of the garden of Eden Cherubims… to keep the way of the tree of life» (Gen. 3: 24)[1402].

Таким образом, кусок ноосферы, к которому ветры «Южного моря» отнесли судно и куда моряков поначалу не пускали, Бэкон соотносит с Эдемом. Указание же на то, что крылья серафимов (херувимов) опущены вниз, соотносится со словами из «Книги пророка Иезекииля»: херувимы, стоящие «у входа в восточные врата Дома Господня», подняли свои крылья только когда над ними стала «слава Господа» (Иез. 10: 19–20; 11: 22). Следовательно, в момент прибытия моряков к острову слава Господа еще не стала над ними, ибо, как, возможно, намеревался подчеркнуть Бэкон, европейцы были носителями лишь «низкого» и несовершенного знания, по причине чего на печати обращенного к ним послания херувимы изображены с опущенными к земле крылами.

В итоге после некоторых формальностей островитяне, выяснив, что прибывшие к ним моряки – христиане (общение шло на испанском языке), препроводили гостей в «Дом чужестранцев», где члены экипажа получили «все необходимое как для больных, так и для здоровых»[1403]. Попутно рассказчик, не без некоторого изумления, отметил, что местные чиновники и слуги не берут «дары», т. е., как бы мы сегодня сказали, на острове отсутствует коррупция («вторая плата (twice paid)»), люди получают «достаточное жалованье от государства»[1404].

Описывая первые контакты островитян с экипажем, Бэкон дает понять, что христианство первых носит несколько условный характер. Скажем, чтобы решить вопрос о допуске команды корабля на остров, морякам было выдвинуто следующее условие: «Если все вы поклянетесь муками Спасителя, что вы не пираты, а также что в течение последних сорока дней не пролили крови, будь то законным или незаконным образом, вам разрешено будет сойти на берег»[1405]. Странная постановка вопроса для правоверных христиан, ибо в Писании сказано кратко и ясно: «Не убий» («Thou shalt not kill») (Исх. 20: 13), без каких-либо ограничений по времени и сроков давности. Что касается числа 40, то оно часто встречается в Библии и выражает полноту испытания[1406].

Но как бы то ни было, островитяне проявили об экипаже поистине христианскую заботу. Любопытна в этой связи реакция рассказчика (т. е. одного из командиров судна) на эту заботу и участие. Он собрал экипаж и поделился с ним своим пониманием ситуации: «Друзья мои, соберемся с мыслями и подумаем о нашей судьбе. Мы выброшены на сушу, подобно Ионе, извергнутому из чрева китова, когда уже считали себя погребенными в морской пучине; но и сейчас, обретя землю, мы находимся между жизнью и смертью; ибо оказались за пределами и Старого, и Нового Света; и одному богу ведомо, увидим ли мы когда-либо берега Европы. Чудом попали мы сюда и только чудом сумеем отсюда выбраться». И далее он призвал членов команды вести себя прилично, «быть в мире с Господом и снискать расположение здешнего народа», и не обнаруживать «свою порочность и недостойность», иначе всю команду могут «изгнать… немедля»[1407]. Т. е. смысл обращения рассказчика к морякам сводился к следующему: «Вы, дорогие мои, по природе своей обычные бандиты, но, если хотите выжить, да еще приятно провести время, держите себя в руках». Экипаж, «в один голос (with one voice) поблагодарил» докладчика за «полезное увещевание (good admonition)»[1408]. Думаю, эта сцена также не лишена некоторых реминисценций из Ветхого Завета: «И пришел Моисей и пересказал все слова Господни и все законы. И отвечал весь народ в один голос (and all the people answered with one voice), и сказали: все, что сказал Господь, сделаем» (Исх. 24: 3).

Команде действительно удалось хорошо провести время («we… lived most joyfully»[1409]) на острове. Настолько хорошо, что уже через несколько дней они забыли «все, что [им] было… дорого на родине (forget all that was dear to us in our own countries)»[1410].

Больные моряки между тем поправлялись на удивление быстро, но не благодаря ангелу, возмущавшему воду или непосредственному вмешательству Спасителя, как это описано в Новом Завете (Ин. 5: 2–9), но с помощью «мелких пилюль серого и беловатого цвета (small grey or whitish pills)»[1411] и фруктов.

Спустя три дня, в течение которых морякам было запрещено покидать их обитель, к ним явился человек, «одетый, как и прежний, в синее» (синий цвет доминировал на острове), который «изъявил желание говорить с несколькими из нас, после чего шестеро из нас остались с ним, остальные же удалились»[1412]. Пришедший представился управителем «Дома чужестранцев», а по сану был христианским священником. Сообщив морякам условия пребывания на острове (государство берет на себя расходы по содержанию гостей, но гостям запрещается отлучаться из города дальше чем на полторы мили без особого на то разрешения), управитель на следующий день поведал европейцам о той стране, в которой тем довелось оказаться.

Он начал с того, что «мы, жители острова Бенсалем (ибо так он именуется на их языке), благодаря нашему отдаленному расположению, тайне, к которой обязываем мы наших путешественников, и редкому допущению к себе чужестранцев, хорошо осведомлены о большей части обитаемых земель, сами же остаемся неизвестны»[1413].

Здесь уместно отметить выражение «на их языке». Т. е. язык жителей Бенсалема европейцам был не знаком. Однако само слово «Бенсалем» – еврейское, оно составлено из двух слов «ןב» (бен; сын, потомок) и «םוֹלָש» (шалом; мир), т. е. «сын мира».

Первый вопрос, заданный моряками управителю, касался христианизации бенсалемской земли: «кто был ее апостолом и как была она просвещена верою?»[1414]. Ответ сводился к тому, что жители острова приняли христианство не по воле неких пришельцев-завоевателей, но в результате чуда Света, случившегося «спустя около двадцати лет по воскресении Спасителя» на восточном побережье у города Ренфузы[1415].

Обращаясь к описанию чуда Света в «New Atlantis», следует иметь в виду, что Бэкон жил в эпоху, когда в протестантских кругах получила распространение концепция «прекращения чудес (cessatio miraculorum)». Как писал Яков I, «все мы-христиане должны твердо знать, что со времени пришествия Христа во плоти и установления апостолами Его Церкви, все чудеса, видения, пророчества, видения ангелов и святых прекратились. Это все служило только для первого посева веры»[1416]. Между тем концепция cessatio miraculorum представляла для протестантской идеологии, одним из принципов которой был принцип «Sola Scriptura», определенные трудности, хотя бы потому, что не имела оснований в библейском тексте. Тем не менее мысль о «прекращении чудес» получила широкое признание. Бэкон связывает чудо Света именно с ситуацией обращения бенсалемитов в христианство, т. е. с «первым посевом веры». Обратимся к описанию этого чуда управителем «Дома чужестранцев».

Итак, «спустя около двадцати лет по воскресении Спасителя, жители Ренфузы (города на восточном побережье, нашего острова) увидели однажды ночью (а ночь была облачной и спокойной) большой столп света, появившийся на море в расстоянии около мили; он имел форму колонны (или цилиндра) и подымался к небу на большую высоту; вершину его увенчивал крест, сиявший более ярко, нежели самый столп. Столь необычайное зрелище привлекло горожан на берег моря»[1417].

Думаю, Бэкон не случайно выбрал чудо, явленное на воде, в одномильной прибрежной зоне, ибо в этом случае оно обладало особой убедительностью: есть видимый всеми столп света с крестом на вершине, и никаких реликвариев со святыми мощами или иными сакральными предметами, в подлинности и чудодейственности которых могут возникнуть сомнения.

Некоторые островитяне, – продолжал рассказ управитель, – «сели в лодки (в оригинале: «put themselves into a number of small boats», т. е. Бэкон дает понять, что в море вышло небольшое число людей. – И. Д.), чтобы еще более приблизиться к чудесному явлению. Однако, не доплыв ярдов шестидесяти до столпа, лодки оказались словно скованными и не в силах плыть дальше, хотя в других направлениях могли двигаться свободно; так что все лодки расположились полукружием, созерцая небесное знамение (a heavenly Signe)»[1418].

Все это очень похоже на театральное представление. И если обратиться к английскому оригиналу, то Бэкон так и пишет: «so as the boats stood all as in the theatre»[1419]. В латинском издании 1638 года ощущение театральности еще более усилено: «scaphae veluti in Theatro starent, lucem hanc tanquam Scenam coelestem spectaturae», т. е. лодки стояли как в театре, и те, кто в них был, созерцали «этот свет как будто то была небесная сцена»[1420]. Видимо, коллективное созерцание невиданного зрелища глубоко поразило собравшихся. В свое время Бэкон проницательно заметил: «И вот что еще удивительно верно (и в то же время остается тайной природы): человеческая душа оказывается значительно более открытой и доступной для аффектов и впечатлений в тот момент, когда люди собираются вместе, чем тогда, когда они находятся наедине с собой»[1421]. Вместе с тем наблюдающая толпа своим поведением (молчанием или выкриками) оказывает на происходящее определенное влияние (вспомним пушкинское «народ безмолствует» или описание Плутархом похорон Юлия Цезаря[1422]).

Описанное в «New Atlantis» чудо Света имеет еще одну особенность: в этой сцене есть только зрители, какой-либо персонифицированный «чудотворец» отсутствует, что позволило толпе сосредоточить все внимание на чуде, а не лицезреть того, кто его совершает.

Однако как-то так случилось («it so fell out»[1423]), что в одной из лодок оказался мудрец из «Дома Соломона». «А это (т. е. «Дом». – И. Д.), добрые друзья мои, зеница ока нашей страны (the very eye of this kingdom)»[1424], – уточнил управляющий.

Человек из «Дома Соломона» «склонился ниц; а затем, стоя на коленях и воздев руки к небу, произнес следующую молитву: „Боже, владыка неба и земли, милостиво даровавший нашему братству познание Твоих творений и тайн их, а также способность различать (насколько это доступно человеку) божественные чудеса, явления природы, произведения искусства и всякого рода обманы и призраки. Свидетельствую перед собравшимся здесь народом, что в представшем нам зрелище вижу перст Твой и подлинное чудо; а зная из книг наших, что Ты не творишь чудес иначе, как с благой и божественной целью (ибо законы природы есть Твои законы, и Ты не преступаешь их без важных к тому причин), мы смиренно просим Тебя благословить Твое знамение и открыть нам его значение, что Ты уже отчасти обещаешь, ниспосылая его“»[1425].

Это важный момент в повествовании: как видим, ко времени принятия островитянами христианства «Дом Соломона» уже существовал, т. е. не христианская вера способствовала развитию науки, научный институт возник на острове много раньше. И молитва мудреца несколько напоминает то, что сегодня называется «экспертным заключением». Она явно была предназначена не только и даже не столько Всевышнему, сколько собравшимся жителям («I do here acknowledge and testify before this people»[1426]). Лишь после того как мудрец, способный различать истинные божественные чудеса и всякие обманы, «засвидетельствовал», что виденное жителями есть подлинное чудо, островитяне приняли новую веру. Таким образом, наука в известном смысле способствовала принятию бенсалемитами христианства.

Заметим, что ученый из «Дома Соломона» в своем обращении не забыл объяснить, откуда он узнал, что данное чудо подлинное («true miracle»[1427]). «Из книг наших», – пояснил он. То есть подлинность чуда была засвидетельствована человеком науки, хоть и имеющим духовный сан. Ситуация, по сравнению со средневековой, была вывернута наизнанку: теперь теология в известном смысле стала ancilla philosophiae naturalis.

Все, что описывается далее (кедровый ларец с пальмовой ветвью, содержащий «все канонические книги Ветхого и Нового Заветов… Апокалипсис и некоторые другие книги Нового Завета, в ту пору еще не написанные»[1428], а также послание апостола Варфоломея), имеет совершенно очевидные для христианина библейские коннотации, а именно описания храма Соломона (Иез. 41: 18) и Ковчега Завета (Исх. 25: 10ff).

«Вот как случилось, – подытожил управитель свой рассказ, – что ковчег, спасший остальную часть старого мира от потопа, спас нашу землю от неверия»[1429]. После этих слов управитель вынужден был покинуть слушателей, ибо был вызван по какому-то важному делу, и далее, в последующих беседах с моряками, темы обращения островитян в христианство уже не касался.

Почему послание было передано именно через апостола Варфоломея, день памяти которого (24 августа) вызывал у европейцев-протестантов отнюдь не радостные ассоциации (я имею в виду так называемую Варфоломеевскую ночь 1572 года)? Ответ неизвестен. Возможно, выбор именно этого апостола должен был ослабить связь его имени с кровавыми преступлениями и вселить в островитян надежду, что ничего подобного у них не произойдет. А может быть, наоборот, то был знак предстоящих бед (чему, как будет показано далее, тоже были основания).

Как следует из текста повести, сам апостол на ренфузианском чуде лично не присутствовал. И это понятно: цель чуда – дать островитянам Св. Писание, чтобы они уверовали в Христа, а не решили, в простоте душевной, что именно Варфоломей устроил этот замечательный перформанс, а потому достоин божественного почитания.

Обе истории, изложенные в первой части «New Atlantis» (чудесное спасение моряков и чудо обращения островитян в христианство), если учесть последующую информацию о достижениях и технических возможностях «Дома Соломона», могут навести на мысль, что Бэкон описал две грандиозные фальсификации. Действительно, поскольку ученые «Дома» имели в своем распоряжении «всякого рода двигатели для увеличения силы ветра»[1430], «обращаемой… в различного рода движения»[1431], «обширные помещения», где искусственно вызываются «различные явления природы, как то: снег, дождь, искусственный дождь из различных твердых тел, гром, молния»[1432], «дома света», где производились «опыты со всякого рода светом и излучением и со всевозможными цветами»[1433], «дома звука для опытов со всевозможными звуками и получения их»[1434], где воспроизводятся «все звуки речи» (в оригинале: «We represent and imitate all articulate sounds and letters»[1435]), «особые дома, где исследуются обманы органов чувств» и демонстрируются «всякого рода фокусы, обманы зрения и иллюзии»[1436] и т. д., то вряд ли им было трудно, искусно манипулируя ветрами, вынудить корабль оказаться в бухте Бенсалема, или, искусно манипулируя со светом и звуком, поставить грандиозный миракль, инсценирующий божественное послание. Возможно, Бэкон не случайно, описывая созерцание светового чуда робкими, как овцы, жителями Ренфузы[1437], упомянул о театре.

На следующий день управитель снова пришел к морякам и беседа продолжилась. На этот раз гости поинтересовались, «как могут островитяне знать языки, книги и историю (в оригинале – «affairs») тех, кто отделен от них таким расстоянием»[1438], тогда как сам остров практически никому в окружающем мире не известен?

Вторая часть рассказа управителя «Дома чужестранцев» является одним из главных эпизодов «New Atlantis». Первое, что вызывает удивление в его повествовании, – это древность Бенсалема, который смог избежать «превратностей времен»[1439], т. е. печальной участи других древних государств и цивилизаций. Этому островному королевству (каковым, заметим, является и Англия) удалось вырваться из фатального исторического цикла (зарождение – рост могущества – упадок – гибель), продемонстрировав беспрецедентное устойчивое поступательное развитие (возможно, не без проблем, ибо, как мудро заметил сэр Фрэнсис, «в благоденствии есть свои страхи и огорчения (prosperity is not without many fears and distastes)»[1440]), удивительную законопослушность граждан и поразительный институализованный научно-технологический прогресс. При этом бенсалемиты, в отличие от европейцев и народов, населявших американский континент, сумели сохранить достоверные письменные свидетельства (хроники; «faithful Registers[1441]»), зафиксировавшие все основные события их многовековой (как минимум трехтысячелетней[1442]) истории. Т. е. развитая цивилизация на острове существовала задолго до греческой и, следовательно, задолго до христианизации острова. Бенсалем, который увидели европейские моряки, – это в своих основах тот же Бенсалем, который существовал в глубокой древности, только получивший, благодаря усилиям отцов «Дома Соломона», большее знание о мире и большие технологические возможности. Поэтому подлинная древность, по мнению Бэкона, – это вовсе не греческая цивилизация времен Платона или более раннего периода, но бенсалемская, развитие которой шло непрерывно, без роковых катаклизмов, природных или социальных. Уже в «Novum Organum» Бэкон писал, что, у греков «не было тысячелетней истории, которая была бы достойна имени истории, а только сказки и молва древности (neque enim mille annorum historiam, quae digna erat nomine historiae, habebant; sed fabulas et rumores antiquitatis)»[1443].

Западному миру практически ничего не было известно о Бенсалеме, тогда как бенсалемиты с их культом точного знания имели об остальном мире весьма обширную информацию. «Сами неведомы и незримы, тогда как другие для них прозрачней стекла (to be hidden and unseen to other, and yet to have others open and as in a light to them)»[1444], – говорит о жителях острова изумленный моряк-европеец.

«Кто скрыт по милости творца»[1445]

В чем же причина цивилизационного долгожительства Бенсалема? Для ответа на этот вопрос обратимся сначала к истории острова, как она изложена в рассказе управителя.

Итак, три тысячи лет назад (считая от начала XVII столетия), а возможно и ранее, на отдаленном острове (или нескольких соседних островах) существовала мощная морская цивилизация, в распоряжении которой были «полторы тысячи прочных кораблей большого водоизмещения», а потому «мореплавание (особенно в отдаленные страны) было развито более, нежели сейчас». Но эта цивилизация была не единственной, «большой флот был у финикийцев, особенно у жителей Тира, а также у их колонии, Карфагена, лежавшего еще дальше к западу», «на востоке много кораблей было у Египта и Палестины», «Китай и великая Атлантида (именуемая у вас Америкой[1446]), сейчас имеющие лишь джонки и пироги (junks and canoes), в ту пору также в изобилии имели большие суда»[1447]. Бенсалем тогда активно поддерживал отношения с другими государствами: «страна наша была известна и посещалась кораблями всех названных мною стран. И нередко случалось, что с ними прибывали также люди других стран, не имевших своего флота, как-то: персы, халдеи, арабы; так что у нас побывали почти все могучие и слабые народы, от которых здесь и по сей день сохранилось несколько родов и небольших племен». Сами бенсалемиты также посещали многие страны: «достигали и вашего пролива, называемого Геркулесовыми столбами, и других частей Атлантики и Средиземного моря, и Пекина (иначе называемого Камбалу), и Кинсаи на Восточных морях, и даже самых рубежей Восточной Татарии»[1448].

Позднее, из разговора с неким купцом-евреем по имени Йоавин (Иоабин; Joabin) моряк-повествователь узнает, что «местные жители происходят из колена Авраамова, от другого брата его, называемого ими Нахор (Nachoran); и что нынешние законы Бенсалема происходят от тайных законов, начертанных Моисеем в Каббале[1449]; и что, когда приидет Мессия и воссядет на свой престол в Иерусалиме[1450], король Бенсалема будет сидеть у ног его, тогда как все другие государи станут поодаль»[1451]. Хотя повествователь называет все это «иудейскими бреднями» (признавая, однако, что «приятель мой был человеком мудрым, ученым, проницательным и весьма сведущим в обычаях и законах страны»)[1452], вряд ли слова Йоавина включены Бэконом в текст «New Atlantis» случайно (в этом тексте вообще нет ничего случайного). К тому же по структуре фразы выражение «иудейские бредни» могло относиться к описанию Йоавином прихода Мессии – «когда приидет Мессия…».

Беседа повествователя с Йоавином содержит важную информацию о Бенсалеме. Купец сообщает, что на острове «сохранилось несколько еврейских родов, которым предоставляют исповедовать свою веру, с тем бо́льшим основанием, что евреи эти весьма отличаются от евреев, населяющих другие страны. Тогда как те ненавидят имя Христово и таят про себя злобу на народы, среди которых живут, тамошние евреи, напротив, весьма почитают Спасителя и исполнены любви к народу Бенсалема»[1453].

Вернемся, однако, к рассказу управителя «Дома чужестранцев». Он сообщает европейцам, что «в это же время (т. е. три тысячи лет тому назад. – И. Д.), и еще столетие спустя, процветала великая Атлантида». И далее следует краткое описание Атлантиды (с упоминанием написанного о ней Платоном, но без точной ссылки на последнего) и ее гибели: «И хотя повесть о ней, написанная одним из ваших великих людей, – который назвал ее поселением потомков Нептуна и описал ее великолепный храм, дворец, город и холм, ее многочисленные судоходные реки, опоясывавшие город точно кольцами, и величавые ступени, подобные scala coeli («небесная лестница». – И. Д.), по которым туда восходили, – хотя все это поэтический вымысел, одно, во всяком случае, верно; эта Атлантида, а также Перу (в то время называвшееся Койя) и Мексика (носившая название Тирамбель) были мощными и гордыми державами, которые славились войском, флотом и богатствами, столь мощными, что жители последних одновременно (или на протяжении десяти лет) совершили два больших плавания»[1454]. Первое из них (мексиканская экспедиция) закончилось провалом («из этого похода не вернулся ни единый корабль и ни единый человек»), тогда как участникам второй, перуанской экспедиции повезло, ибо король Бенсалема Альтабин, «мудрый муж и славный полководец, правильно оценив и свои силы, и вражеские, сумел отрезать сухопутные их войска от кораблей, окружил их и на море, и на суше превосходящими силами и вынудил сдаться без боя; а когда оказались они в полной его власти, удовольствовался их клятвой никогда не подымать против него оружия и отпустил всех с миром»[1455].

«Но небесный гнев (в оригинале жестче: Divine Revenge – божественная месть. – И. Д.) вскоре покарал эти властолюбивые замыслы. Менее чем сто лет спустя великая Атлантида была разрушена до основания – не землетрясением, как утверждает ваш источник (ибо вся та часть света мало им подвержена), но частичным потопом или наводнением; ибо реки в тех краях доныне гораздо многоводней, а горы, с которых стекают воды, выше, чем в любой части Старого Света»[1456]. Уцелели немногие, но спасшиеся впали в варварское состояние и «не смогли оставить потомству письменности, искусств и цивилизации», «зато любят… украшать себя перьями птиц»[1457]. Бенсалема же природные катастрофы не затронули, как и божественная месть, поскольку этой цивилизации, в отличие от прочих, не были свойственны «властолюбивые замыслы (в оригинале точнее: proud enterprises, т. е. Бог покарал мощные морские державы не только за воинственность, но и за то, что они возгордились. – И. Д.)»[1458].

В результате ослабления или гибели ведущих морских держав структура контактов бенсалемитов, сохранивших свою морскую мощь, с внешним миром существенно изменилась. «Что касается других частей света, – продолжал свой рассказ управитель, – то в последующие века (вследствие ли войн или просто превратностей времени [by a natural revolution of time]) мореплавание всюду пришло в крайний упадок; а дальние плавания прекратились вовсе (чему способствовало также распространение галер и других подобных судов, непригодных в открытом море). Итак, тот способ сношений, который состоял в посещении нас чужестранцами, уже издавна, как видите, стал невозможен, не считая редких случаев, вроде того, что привел сюда вас. Что же касается второго способа, а именно наших плаваний в чужие земли, то для этого должен я привести другую причину, ибо не могу (не греша против истины) сказать, что флот наш по части численности и прочности судов, искусства моряков и лоцманов и всего, относящегося до мореплавания, стал сколько-нибудь хуже, чем прежде»[1459].

Эта «другая причина» прекращения контактов бенсалемитов с внешним миром связана с царем по имени Соламона, который правил «около тысячи девятисот лет назад» по отношению к описываемым событиям, т. е. около 288 года до н. э. Скорее всего, имя царя (Соламона, Solamona) – это не только намек на известного библейского мудреца и властителя, но и аллюзия на выражение, встречающееся в трактатах Макиавелли: «uno solo»[1460], т. е. один, единственный. Если прочитать имя бенсалемского монарха справа налево, то получится слово «anomalos», т. е. царь этот представлял собой некую аномалию (разумеется, в политическом смысле)[1461]. Действительно, в отличие от прочих государей, Соламона, наделенный «сердцем неистощимой доброты», не мечтал о завоеваниях, хотя имел мощный флот. Цель своей жизни он «полагал единственно в том, чтобы сделать страну и народ счастливыми». Учитывая самодостаточность острова и то, сколь «счастлива и благополучна» его страна и сколько «есть способов ухудшить это положение, при том что едва ли найдется хоть один способ его улучшить», этот «аномальный» правитель пришел к выводу: от него, как держателя высшей власти, «требуется лишь увековечить столь счастливое состояние» Бенсалема[1462]. Поэтому, «опасаясь новшеств и влияния чуждых нравов», Соламона включил в законы королевства запреты, касающиеся посещения острова чужеземцами, «что в те времена (хотя это было уже после бедствия, постигшего Америку) случалось часто»[1463].

На первый взгляд, в рассказе управителя имеется противоречие: сначала он говорит, что после потопа «прекратились наши сношения с Америкой», а потом заявляет, что чужеземцы оттуда, «уже после бедствия», часто посещали Бенсалем. Видимо, чужеземцы, приезжавшие на остров «после бедствия» были одичавшими потомками тех, кто пережил потоп, и «влияние чужих нравов» стало представлять серьезную угрозу для простого счастья бенсалемитов. Ибо, как сказано в «Законах» Платона, «самые благородные нравы, пожалуй, возникают в таком общежитии, где рядом не обитают богатство и бедность. Ведь там не будет места ни наглости, ни несправедливости, ни ревности, ни зависти»[1464].

«Подобный закон о недопущении чужеземцев без особого разрешения, – напоминает управитель, – с древних времен и доныне существует в Китае. Однако там это нечто жалкое. Наш же законодатель издал закон совсем иного рода. Ибо он прежде всего сохранил принцип человеколюбия, предусмотрев оказание помощи чужестранцам, потерпевшим бедствие; в чем вы сами могли убедиться»[1465].

Оставляя в стороне вопрос о долгосрочных мотивах царя-законодателя, обратим внимание, что Соламона, «стремясь сочетать благоразумие и гуманность и полагая бесчеловечным удерживать чужестранцев против воли и неблагоразумным – допускать их возвращение на родину, где они разгласили бы тайну нашего местонахождения (against policy that they should return and discover their knowledge of this estate)»[1466], распорядился, чтобы «всем чужеземцам, получившим дозволение высадиться, в любое время разрешать возвращение, но всем, кто пожелал бы остаться, предлагать отличные условия и содержание за счет государства». В этом он оказался весьма дальновиден. Бенсалемиты не помнят, «чтобы хоть один корабль… возвратился [из Бенсалема в Европу]; и только тринадцать человек были, в разное время, доставлены на родину (в оригинале: chose to return – предпочли вернуться. – И. Д.) на наших судах (in our bottoms)» и «что эти немногие могли рассказать по возвращении» управителю неизвестно[1467].

Позволю себе высказать по поводу этого фрагмента несколько циничное предположение. Учитывая мнение царя Соламона о недопустимости возвращения чужестранцев на родину, неблагоприятные коннотации числа тринадцать, употребление Бэконом вместо естественного в данном контексте выражения «on our ships» иной конструкции («in our bottoms») и равнодушное отношение островитян к пролитию крови, можно предположить, что бенсалемиты отправили тринадцать депортированных моряков на дно моря (так сказать, to the bottom of the sea).

И, кстати, относительно термина «гуманность (humanity)». Есть некая ирония в том, что в тексте «New Atlantis» слово «humanity (гуманность; человечность; человеколюбие)» используется там, где уместней было бы существительное «charity (милосердие, сострадание)», которое в повести не встречается ни разу. Замечу также, что в тринадцатом эссе «Опытов» Бэкона («О доброте и добродушии (Of Goodness and Goodness of Nature)») сказано: «Остерегайся… разбить оригинал, делая слепок, оригиналом же, согласно Писанию, является любовь к самому себе, а любовь к ближнему – лишь слепком»[1468]. «Под добротой, – поясняет Бэкон, – я разумею заботу о благе людей, называемую у греков „филантропией“; слово „гуманность“ (как оно употребляется ныне) для нее несколько легковесно (the word humanity (as it is used) is a little too light to express it)»[1469]. Так в издании «Опытов» 1625 года, в посмертном латинском издании 1638 года о слове «humanity» сказано: «levius aliquanto est, atque angustius»[1470], т. е. оно несколько легковесно и узко.

Итак – возвращаюсь к рассказу управителя – важнейшим условием сохранения и процветания Бенсалема стала его практически полная изоляция. Даже не просто изоляция в смысле наличия «железного занавеса» и т. п., но невидимость этого королевства для внешнего мира. Впрочем, некий канал связи с другими народами Соламона оставил: «…Государь, однако ж, постановил, чтобы каждые двенадцать лет из королевства нашего отплывало в разных направлениях два корабля; чтобы на каждом из них отправлялось по три члена Соломонова дома для ознакомления с делами тех стран, куда они направляются, в особенности с науками, искусствами, производствами и изобретениями всего мира, и для доставки нам всевозможных книг, инструментов и образцов; и чтобы привезшие их корабли возвращались, сами же они оставались в чужой земле до следующей такой поездки»[1471].

Однако закон о запрете контактов с другими странами был не единственным условием процветания острова и счастья его жителей. «В числе превосходных законов, введенных этим государем (Соламоной), – продолжает свой рассказ управитель, – особо выделяется один. Это было основание некоего Ордена, или Общества, называемого нами „Дом Соломона“[1472] – благороднейшего (по нашему мнению) учреждения на земле, служащего стране нашей путеводным светочем. Оно посвящено изучению творений Господних. Некоторые считают, что в его названии имя основателя подвергалось искажению и что правильней было бы называть его „Дом Соламоны“. Но именно так оно значится в летописях. И я полагаю, что оно названо в честь царя иудеев, прославленного у вас и нам также небезызвестного. Ибо у нас имеются некоторые его сочинения, считающиеся у вас утерянными, а именно его „Естественная история“, трактующая обо всех растениях, от кедра ливанского до иссопа, растущего из стены, и обо всем, чему присуща жизнь и движение. Это заставляет меня думать, что государь наш, видя, что деятельность его во многом совпадает с деяниями иудейского царя (в оригинале: «to symbolize in many things with…». – И. Д.) (жившего за много лет до него), почтил его память этим названием. В этом мнении меня еще более утверждают древние летописи, иногда называющие „Дом Соломона“ „Коллегией шести дней творения“; откуда очевидно, что достойный государь наш знал от иудеев о сотворении мира и всего в нем сущего в шесть дней и поэтому, учреждая Общество для познания истинной природы всех вещей (дабы прославить Бога, создавшего их, а людей научить плодотворному пользованию ими), дал ему также и это второе название»[1473].

Итак, социальные и религиозные законы Бенсалем получил от Моисея, тогда как научная традиция восходит к царю Соломону, к его «Естественной истории». Проф. Ф. Нивёнер, комментируя слова Маймонида («Ученые и пророки не для того желают дожить до века Мессии, чтобы царить над всем миром, или повелевать народами, и не для того, чтобы быть прославляемыми народами или есть, пить и торжествовать, но только для того, чтобы безмятежно заниматься Священным Писанием и науками»), замечает: «мир во дни Мессии уподобится единой Академии, исследовательскому институту. Все будут заниматься только науками и тайнами творения, метафизикой и физикой – какой величественный, небывалый сон!.. Не это ли виделось отцам Дома Соломона?»[1474]

Образную, хотя и не вполне точную характеристику повести Бэкона дал французский историк П. Видаль-Наке: «Как и многие другие утопии, творение Бэкона – описание путешествия, но не по Атлантиде, а по Южным морям. Рассказчик объясняет, что его корабль вышел из Перу, направляясь в Китай, но буря забросила моряков, добрых христиан, на остров Бенсалем. Это – часть Атлантиды Платона, окрещенная трудами святого Варфоломея; островом управляют ученые, решившие „отодвинуть границы человеческого духа“. Во главе острова – коллегия ученых, Дом Соломона. Население состоит из некоторого числа евреев, „весьма отличных“ от тех, которых можно встретить в Европе, и которые весьма уважают Иисуса Христа, но не считают его Мессией. Эти евреи – чуть-чуть мусульмане.

Само общество чисто и благонравно. Сексуальных отношений вне брака нет. Нет ни полигамии, ни гомосексуализма. Обитатели Бенсалема – не аскеты; они носят красочные торжественные одежды, которые напоминают венецианские. Это – общество ученых, нечто вроде Александрийского музея или идеального CNRS [французского Национального центра научных исследований]. Наука известна как на высочайших вершинах, так и в глубочайших подземельях. Примечательный факт: математические науки не доминируют. Ни Декарт, который так много рассуждал о словах того, кого он называл Верулам, ни Спиноза не смогли бы жить в Бенсалеме. Все происходит так, как будто империализм афинян и атлантов преобразован в исследовательский центр, где, впрочем, стоит статуя Гутенберга. Здесь используется микроскоп, а Платон, „человек, знаменитый у вас“, встречает посетителей»[1475].

Эффективная наука на отдельно взятом острове

Путь институализации научных исследований, изложенный Бэконом в «New Atlantis», отличен от тех, которые предлагались им ранее. Автор описывает научный орден («Order or Society», по его терминологии[1476]) – Solomon’s House, – который представляет собой государственный закрытый институт, проводящий не только естественно-научные и технические изыскания, но и исследования в области религии, морали и гражданских наук. В распоряжении ордена сосредоточены главные природные богатства острова и практически все отрасли промышленности и ремесла. Члены этого института заняты научной работой, сбором и письменной фиксацией сведений обо всем (включая информацию, полученную из других стран легально или методами научного шпионажа), а также направлением развития всей науки в любых ее формах в соответствии с общим планом и под централизованным руководством «отцов» Дома. Этот никому неподконтрольный иерархически организованный научный Орден пользуется полной государственной поддержкой и привилегиями и оказывает непосредственное влияние почти на все сферы жизни. Как выразился Х. Гарсия, «в государстве Бенсалем просвещенный и милостивый деспот Соламона… облек новоиспеченный Орден эпистемократов (a newly created order of epistemocrats) квазиабсолютистскими прерогативами в проведении государственной политики, как внутренней, так и внешней»[1477].

Один из отцов «Дома Соломона», рассказывая гостям острова об ордене-институте, который он также называет «обществом», отмечает, что «целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей (causes and secret motions of things) и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным»[1478]. И далее следует описание конкретных достижений бенсалемских ученых и инженеров, в полном соответствии с бэконианским принципом: «нет более достоверной и благородной оценки, чем оценка по результатам (ex fructibus). В религии мы настаиваем, чтобы вера подкреплялась делами. И столь же правильно применять этот критерий к философии. Если она бесплодна, то грош ей цена»[1479].

Наиболее интересным и важным в контексте моей темы является описание организационной структуры «Дома Соломона», так сказать, кадровое расписание этого учреждения:

«Что касается различных обязанностей и занятий членов нашего Дома, то они распределяются следующим образом: двенадцать из нас отправляются в чужие земли, выдавая себя за представителей других наций (ибо существование нашей страны мы храним в тайне), и отовсюду привозят нам книги, материалы и описания опытов. Их называем мы торговцами светом (Merchants of Light).

Трое из нас извлекают материал для опытов, содержащийся в книгах. Их называем мы похитителями (Depredators).

Трое других собирают опыт всех механических наук, равно как и всех свободных искусств и тех практических знаний, которые не вошли в науку. Их мы называем охотниками за секретами (Mystery-men).

Еще трое производят новые опыты, по собственному усмотрению. Их называем мы пионерами, или изыскателями (Pioners or Miners).

Еще трое заносят результаты опытов всех названных четырех категорий в таблицы и сводки для более удобного извлечения из них общих наблюдений и законов. Их называем мы компиляторами (Compilers).

Еще трое занимаются изучением опытов своих товарищей ради изобретений, которые могут быть полезны в обиходе, а также всего пригодного для дальнейших работ или для учебного объяснения причин явлений и наиболее легкого усвоения состава и свойств различных тел. Их называем мы дарителями, или благодетелями (Dowry-men or Benefactors).

А после того как указанные работы подвергнутся обсуждению на общих совещаниях членов нашего Дома, трое других составляют на их основе указания для новых опытов, более высокого порядка и глубже проникающих в природу, нежели предыдущие. Их называем мы светочами (Lamps).

Еще трое осуществляют эти новые опыты и дают о них отчет. Их называем мы прививателями (Inoculators).

И, наконец, еще трое возводят все добытые опытом открытия в общие наблюдения, законы и принципы. Их называем мы истолкователями природы (Interpreters of Nature).

Есть у нас также, как ты понимаешь, новопосвященные и ученики (novices and apprentices), дабы не прекращалась преемственность в работе, не считая многочисленных слуг и подручных обоего пола. И вот что еще мы делаем: на наших совещаниях мы решаем, какие из наших изобретений и открытий должны быть обнародованы, а какие нет. И все мы даем клятвенное обязательство хранить в тайне те, которые решено не обнародовать; хотя из этих последних мы некоторые сообщаем государству, а некоторые – нет.

…И, наконец, есть у нас обычай посещать главные города нашего королевства, где мы оглашаем те новые полезные открытия, какие находим нужным. A также предсказываем – сопровождая это естественными объяснениями – повальные болезни, моровую язву, нашествия саранчи, недороды, грозы, землетрясения, наводнения, кометы, погоду и тому подобное, и даем жителям советы относительно предупреждения стихийных бедствий и борьбы с ними»[1480].

Прежде всего, в этом фрагменте поражают четыре обстоятельства:

I. Именно руководители «Дома Соломона», по замыслу Бэкона, решают, о чем они будут информировать власти, а о чем нет, что говорит о распределении властных полномочий в Бенсалеме (см. ниже), а также о понимании Бэконом того, что знания могут быть социально опасными, причем настолько, что ими не стоит делиться даже с представителями власти (т. е. если ныне власть полагает, что открытия, сделанные учеными на государственные деньги, принадлежат государству, то логика Бэкона совершенно иная: поскольку Бенсалем практически не имеет врагов и конкурентов в мире, то его ученые, которые живут и проводят свои исследования за счет общества, сами, но в интересах общества, решают, о чем следует информировать государственную власть, а о чем лучше умолчать).

II. Бенсалемская элита отнюдь не склонна к систематическому просвещению основной массы населения, народу лишь время от времени сообщают полезные для жизни рецепты, но изложением «causes and secret motions of things» мозги простецов не тревожат.

III. Как ни странно, но кадровый костяк института невелик, всего 36 человек (не считая обслуживающий персонал и новициев с учениками), поэтому если учесть впечатляющие научно-технические достижения островитян[1481], то деятельность Solomon’s House представляется в высшей степени эффективной. Не могу, однако, разделить восторга П. П. Гайденко по поводу того, что «Бэкон… не раздувает штаты»[1482]. Во-первых, 36 человек – это только верхушка института, самые талантливые его сотрудники, а во-вторых, Бэкон прекрасно понимал, талант – это редкость, а потому талантливых сотрудников не может быть много.

IV. Необычайная эффективность бенсалемского научно-технического предприятия обеспечивается, как ясно из цитированного выше рассказа одного из руководителей («отцов») проекта, следующими факторами:

– щедрой государственной поддержкой (собственно государственная власть оказывается в какой-то мере подконтрольной институту, а не наоборот, что позволяет организовывать научную работу по принципу «государство финансирует, но не вмешивается» в проводимые исследования – это для современного читателя, пожалуй, самый утопический момент во всем бэконианском нарративе);

– талантом и трудолюбием исследователей;

– продуманной организацией всей деятельности института;

– активным воровством чужих открытий и изобретений с последующим их использованием, иногда в усовершенствованном виде (заметим, что торговцы светом, которые и занимаются научно-техническим шпионажем, составляют треть кадрового состава института), причем шпионаж ведется в таких масштабах, что весь мир оказывается интеллектуальной колонией Бенсалема (зеркальное отражение реального колониализма)[1483];

– и, наконец, обращает на себя внимание политический аспект повести: если поначалу (в «Instauratio Magna» и в других произведениях) автор уверял короля и английскую элиту в необходимости обратить самое пристальное внимание на развитие науки и образования в стране, то в «New Atlantis» описывается (кроме всего прочего), каким должно быть государство, в котором процветают науки, и это государство вовсе не похоже на Англию начала XVII столетия. Из текста повести ясно, что Бенсалем по своему политическому устройству формально представляет собой монархию. Однако король там царствовал, но не правил, т. е. был скорее номинальным главой государства. Но Бэкон на этом аспекте акцента не делает. Как заметил Х. Уилер, «идеи, подрывавшие абсолютизм Стюартов, лучше было оставить при себе»[1484].

Кроме того, политические, экономические и моральные реалии Бенсалема разительно отличались от таковых в раннестюартовской Англии, где ясно обозначился кризис власти, выразившийся, кроме всего прочего, в конфликте между короной и парламентом, конфликте, связанном с ростом разногласий по вопросам торгово-промышленной, финансовой и религиозной политики. В противовес абсолютистским притязаниям Якова I, палата общин решительно и неоднократно заявляла, что король не является ни абсолютным, ни независимым от парламента главой государства. Выступая против самого принципа божественности королевской власти, коммонеры настаивали (в частности, в так называемой «Апологии палаты общин», документе, представленном Якову I еще в самом начале его правления), что власть смертного короля не является божественной, абсолютной и единоличной ни в духовных, ни в светских делах.

И в этой нелегкой ситуации «пролога английской революции»[1485], впавший в немилость и удаленный от всех государственных дел Бэкон предлагает проект, который по сути стал проектом культурной (или, иными словами, интеллектуальной) революции. И что важно – этот проект предусматривал, кроме всего прочего, глубокую трансформацию политической организации королевства: переход властных полномочий даже не к парламенту, но к особому институту, совмещающему функции исследовательского центра, министерства (с широкими властными полномочиями по широкому спектру вопросов) и университета. Именно Solomon’s House оказывается главной, если не единственной реальной силой в этом островном государстве. В руках «отцов Дома» сосредоточена не только научная, но и производственная деятельность, а также внешние сношения, целиком подчиненные задачам дальнейшего развития бенсалемской (читай – мировой) науки. Таким образом, Бэкон описывает возможности «новой науки» при политической организации, «не ограниченной путами, наложенными культурой придворного надзора, осуществляемого под пристальным параноидальным взглядом абсолютного монарха»[1486]. Бенсалемский король выступает главным образом в роли символического гаранта патриархальной власти, не более.

Как видим, в «New Atlantis» Бэкон далек от прославления сильной монархии[1487], его симпатии явно на стороне правящей иерархизированной и бюрократизированной меритократии далекого острова. Возможно, позиция сэра Фрэнсиса была в известной степени обусловлена и некоторыми личными мотивами, а именно: печальными для него событиями 1621 года – обвинениями в коррупции, судебным разбирательством в палате лордов, отставкой с поста лорда-канцлера и последующим исключением из всякой политической жизни[1488].

«Средство легкое и верное»

Ф. Бэкон разработал свой план Instauratio Magna scientiarum в эпоху, когда назрела (правда, еще широко не осознанная) необходимость не только в «восстановлении наук» (прежде всего, наук о природе), но и в глубоком изменении методологии научного поиска и организации научных исследований. Однако в силу того, что структурно сходные ситуации в истории периодически повторяются (как правило, сначала в виде трагедии (или драмы), а затем в виде фарса[1489]), соображения умнейшего, трезвомыслящего и циничного Бэкона не теряют своей актуальности и сегодня.

Как следует из сказанного выше, английский мыслитель предложил для повышения эффективности научных изысканий следующие меры:

– разработку представителями интеллектуально маргинализованной, но политически лояльной элиты «нового органона наук» с последующим переходом в практике научных изысканий к новой, эксперименталистской методологии познания, понимаемой как «правильный и удобный путь к намеченной цели»; методологии, которая (в отличие от картезианской с ее акцентом на индивидуальных усилиях исследователя) предполагала, кроме всего прочего, длительную фазу экстенсивного накопления знаний, что, в свою очередь, требовало кооперированных усилий всего, как бы мы сегодня сказали, мирового научного сообщества[1490], а следовательно, и перехода на новую схему организации научной деятельности (наука как коллективное предприятие, функционирующее по определенным правилам и нормам); только тогда хромой, идущий по дороге, сможет обогнать бегуна, бегущего по бездорожью;

– организацию широкой кампании по дискредитации традиционных взглядов на природу и методологию научного познания (т. е. «расчистку умов»), а также настойчивую пропаганду «новой науки»;

– разработку сложной логической процедуры обобщения и систематизации полученного эмпирического материала с целью установления причин явлений, т. е. построения теории[1491];

– установление королевского патроната по отношению к научным и образовательным учреждениям[1492].

Поскольку организация научных исследований должна быть, по мысли Бэкона, одной из главнейших забот верховной власти, то эффективность научной деятельности в значительной мере будет определяться эффективностью диалога людей науки с властной бюрократией, ибо идея становится материальной силой, как только она овладевает мозгами высших чиновников и самого монарха. Этот диалог, в свою очередь, может быть успешным, если первые делают акцент на практической пользе научных изысканий, т. е. подают свои проекты упакованными в красивую обертку обещаний всяческих благ и заманчивых последствий, причем в ближайшем будущем. Но это общая и вполне тривиальная стратегическая идея. Вопрос в том, как ее реализовать?

В распоряжении Бэкона и его современников-единомышленников был только один образец, которому они могли следовать: риторические стратегии искателей королевского патроната. Ничего иного в тезаурусной характеристике эпохи они найти не могли. Именно поэтому «аргументы пропагандистов науки как две капли воды похожи на аргументы авантюристов, землепроходцев, миссионеров, пиратов „на королевской службе“ и вообще любителей „езды в незнаемое“ – привилегии „лишних людей“ Европы. Иными словами, обещания пользы и великих благ от признания и поддержки науки строились на том же песке вероятности, на котором строились заманчивые перспективы пробраться морским путем к сказочным богатствам Индии, или отыскать страну Эльдорадо, или вволю пограбить испанские корабли, набитые богатствами Америки, с отчислениями в королевскую казну и т. д. и т. п.»[1493]

И нельзя сказать, что эта «первичная пропагандистская аргументация в пользу утилитарной науки, которая достигла философских вершин у Бэкона», была сплошным блефом, ведь в итоге наука действительно стала «наиболее эффективным из известных истории человечества каналов трансмутации-накопления знания как в „светоносной“ форме фундаментального знания, так и в „плодоносной“ форме технологических приложений фундаментального знания»[1494].

Сэр Фрэнсис разработал весьма продуманную стратегию убеждения власти в необходимости предлагаемых им реформ. Эта стратегия включала в себя:

– акцент на уникальных персональных качествах Якова I, который будущий лорд-канцлер делал без каких-либо стеснений и ограничений, ибо, как он откровенно признавался, «я не придаю никакого значения тем избитым требованиям приличия, которые не позволяют хвалить кого-нибудь в лицо»[1495]. «Я прихожу в величайшее изумление, – с нарочито простодушной интонацией продолжал сэр Фрэнсис, – видя, сколь совершенны в вас (не говоря о других атрибутах вашей добродетели и счастливой судьбы) те достоинства и способности, которые философы называют интеллектуальными: ваш ум, способный охватить множество великих вопросов, твердость памяти, живость восприятия, глубина суждения, стройность и в то же время легкость речи… Ум ваш настолько быстр, что самый незначительный повод, малейшая искра чужой мысли могут зажечь его пламя… Вашему Величеству Бог дал поистине удивительный ум, способный и охватить все величайшие предметы, и не упустить в то же время мельчайшие детали, а между тем представляется чрезвычайно трудным, если не вообще невозможным, найти в природе такое средство, с помощью которого одинаково доступно было бы и великое, и малое»[1496]. Бэкон вполне расчетливо сравнивает Якова не с кем-нибудь, но именно с царем Соломоном, прославившимся своей мудростью;

– акцент на славе в веках, которая ждет Якова, если он начнет реализовывать проект Бэкона («может быть, тот ущерб, который понесло время, принадлежащее вашим делам, будет возмещен памятью вашего имени и славой вашего века, если только приносимое (им, Бэконом. – И. Д.) имеет какую-нибудь цену»[1497]);

– акцент на великие материальные блага для государства, более того, для всего человечества, которые сулит проект Бэкона, ибо «речь идет не только о созерцательном благе, но поистине о деянии и счастье человеческом и о всяком могуществе в практике»[1498];

– упование на прекращение с расцветом наук (ежели такое случится) религиозных споров и распрей[1499], упование, предусмотрительно дополненное заверением, что развитие наук никак не нанесет ущерба военной мощи королевства, ибо, как свидетельствует история, «те самые эпохи, которые прославились военными деяниями, не в меньшей степени были знамениты и благодаря наукам»[1500].

Небесполезно также пообещать правителям и обществу такую методологию, которая позволяла бы поставить производство знаний на поток, т. е. механизировать и рутинизировать научные исследования, в результате чего творец и носитель нового знания перестает быть уникальной фигурой и ученые становятся легко заменяемыми исполнителями. Как заметил А. И. Герцен, «достоинство хорошей методы состоит в том, что она уравнивает способности; она вручает всем средство легкое и верное. Делать круг от руки трудно, надобно навык и проч.; циркуль стирает различие способностей и дает каждому возможность делать круг самый правильный»[1501].

Если учесть, что любая власть понимает только три типа аргументации, а именно: доводы, основанные на соображениях престижа, выгоды (денежной, ресурсной и прочей) и безопасности (военной, финансовой, продовольственной и т. д.), то надо признать, что манера, в которой Бэкон вел диалог с правительством, была выбрана им совершенно правильно.

Знакомство с карьерой и сочинениями Ф. Бэкона дает нам еще один урок, преподанный им (может быть, помимо его воли) потомкам: предпринимать активные усилия по пропаганде научных (и вообще – интеллектуальных) реформ имеет смысл, только когда у власти находится персона, в силу тех или иных причин (от избытка интеллекта или от тоски по нему) способная воспринять соответствующие идеи и ценности (или, по крайней мере, поставленная в условия, когда с ними приходится считаться). В иной ситуации лучше потратить силы и время на накопление идейного ресурса в надежде задействовать его в более благоприятный момент[1502]. Для Бэкона такой момент настал, как он полагал, с восшествием на английский престол Якова I. Однако, как показали последующие события, его надежды не оправдались (что, разумеется, никак не обесценивает сам подход Бэкона). Бэкону (и это отнюдь не уникальный случай) было тесно в той эпохе, в которую ему довелось жить, о чем он в 1622 году откровенно написал в трактате «Abecedarium novum naturae (Новый алфавит природы)»: «Время от времени мне вспоминается bon mot одного древнего грека, который каждый раз, когда кто-либо завершал длинную речь, выступая от имени маленького города, замечал: „Друг мой, твоим словам недостает только подходящего по величине города“. Что касается меня, то я, мало полагаясь на таланты нашего времени, почти уверен, что мои слова (в том, что касается восстановления [наук]) могут быть восприняты с осуждением, поскольку им не хватает подходящей эпохи (age or era). Однако, говоря это, я не испытываю ни малейшего желания каким-либо образом опорочить современные таланты. Я говорю так только потому, что, как сказал кто-то из политических писателей, „некоторые вещи приносят удовлетворение немедленно, другие же дают плоды со временем“. Именно поэтому я обращаюсь к потомству и ничего не предлагаю ради прославления своего имени или удовлетворения чьих-то вкусов. Хорошо зная природу вещей, о коих сообщаю, я обращаю этот труд грядущим векам… Я полагаю более уместным продвигать дело сразу во многих направлениях, нежели совершенствовать его лишь в некоторых»[1503].

Трезво оценив ситуацию, Бэкон предложил весьма радикальную модель институализации новой науки, согласно которой этот процесс должен быть нацелен на создание жесткой иерархической замкнутой структуры, ядро которой образуют хорошо образованные «эпистемократы», наделенные широкими правами и властными полномочиями, настолько широкими, что роль монархической власти оказывается заметно ослабленной, а что касается методов достижения результата (т. е. высокой эффективности научной деятельности такого общества-ордена-института), то они, как мы выдели, могли быть самыми разнообразными. При этом от настойчиво пропагандировавшейся в Instauratio идеи научного исследования, предполагавшего свободный обмен информацией и демократическую организацию научного сообщества, в «New Atlantis» не осталось почти ничего. Как заметила Р.-М. Саржент, «тема секретности пронизывает всю „Новую Атлантиду“»[1504]. Содержание научных открытий и методы исследования до народа вообще не доводились, вместо этого жителям Бенсалема по большим праздникам демонстрировали лишь полезные изобретения, по отношению к которым они могли выступать либо как пользователи, либо как восторженные зрители.

Итак, характерные черты бенсалемского социума – секретность, и связанный с нею изоляционизм (хотя тут трудно сказать, что первично), и элитизм. При этом жесткие законы секретности распространяются (с разной мотивацией) как на чужестранцев, так и на простых островитян, а частично и на властную элиту королевства.

Что касается элитизма, то он проявляется двояко: в чувстве превосходства бенсалемитов по отношению к чужестранцам (в том числе превосходства морального, вспомним реплику чиновника, которого моряки хотели отблагодарить за помощь: «What? Twice paid») и в стратификации общества. Члены «Дома Соломона» наделены более высоким статусом по отношению к остальным островитянам и живут отдельно, вне города, не говоря уже о внутренней иерархии в самом «Доме».

Никакого эгалитаризма у Бэкона нет и в помине. «Счастливый остров» живет по двойным стандартам, одни – для работников «Дома», другие – для прочих. Поскольку высший социальный статус в Бенсалеме имеют отцы «Дома», т. е. самые талантливые ученые, а таланты среди людей распределены крайне неравномерно, то иерархичность социума коренится в самой природе вещей.

Фактически Бенсалемом правили ученые. Эта идея имеет не только свою ретроспективу в «Государстве» Платона[1505], но и высказывалась спустя три столетия после смерти Ф. Бэкона В. И. Вернадским: «Впереди время науки – царство крупных диктаторов-ученых. Сейчас попытка провести это при помощи ученых, поставленных почти в положение рабов (а иногда прямо в положение рабов) – но на этом прочного ничего не построишь. Верен идеал – царство науки»[1506]. Замечу попутно: Бэкон говорил о царстве человека. Вернемся, однако, к «New Atlantis».

Для жителей Бенсалема, особенно для членов «Дома», характерно активное отношение к природе, стремление не только познать, но и подчинить ее потребностям, целям и интересам человека, ибо собственными целями природа не обладает. Контроль над природой и ее подчинение «царству человека» – один из важных аспектов бэконианского дискурса. Бэкон особо подчеркивает, что наилучший метод изучения природы – это активное вмешательство в естественные процессы. В «Parasceve» (1620) Бэкон так формулирует свою задачу: «(пользуясь сравнением с гражданским процессом), мы собираемся в ходе этого великого разбирательства или процесса, порученного нам и назначенного божественной милостью и провидением (с чьей помощью род человеческий стремится осуществить свое право на природу), допросить по каждому из пунктов самое природу и искусства (naturam ipsam et artes super articulos examinemus)»[1507].

Однако на этом английский мыслитель не останавливается, и в «De Dignitate» читаем: «Ведь подобно тому как характер какого-нибудь человека познается лучше всего лишь тогда, когда он приходит в раздражение, а Протей принимает обычно различные обличья лишь тогда, когда его крепко свяжут, так и природа, если ее раздражить и потревожить с помощью искусства, раскрывается яснее, чем когда ее предоставляют самой себе (similiter etiam natura arte irritate et vexata se cleris prodit, quam cum sibi libera permittitur)»[1508]. Иными словами, под пытками и природа, и человек должны выдать свои тайны[1509].

Вернемся, однако, к бенсалемскому социуму, а именно к вопросу о том, что является главной причиной его стабильности. Не «Дом» же, члены которого, хотя и имеют широкие властные полномочия, но за поддержание порядка в обществе непосредственно не отвечают, да и не могут отвечать, поскольку «страшно далеки» они от бенсалемского народа. Может быть, действуют иные причины феноменальной народной солидарности и сплоченности? Например, хорошие законы, а также «веры долг святой». Разумеется, все это играет свою роль, но Бэкон акцентирует внимание на трех других факторах: патернализме, традиционализме и ритуалах вроде «праздника семьи», проводимого регулярно за счет государства и в котором может участвовать «всякий, кто породит не менее тридцати живых детей и внуков, как только младший из них достигнет трехлетнего возраста»[1510]. Праздник этот назван повествователем «благочестивым (pious)»[1511]. Однако если под «благочестием» понимать почитание Бога и Его законов, то ничего особо «благочестивого» в этих торжествах нет, если не считать рутинного богослужения в начале и послеобеденного исполнения гимна и хвалы Спасителю в конце. А вот роль праздника семьи в укреплении социума вполне ясна, поскольку в течение двух дней перед началом торжеств отец семейства (Тирсан) проводит совещания о благополучии семьи, в ходе которых он улаживает раздоры и тяжбы, помогает обедневшим, порицает порочных, поддерживает приунывших. Его внимательный взгляд, мягкий тембр голоса при уверенной интонации, умение при необходимости придать своим словам некий suspens – все это сплачивает народ. Тирсан как эксперт-конфликтолог выполняет функции отчасти социального (и семейного) психолога, отчасти службы собеса. И в этом нелегком деле ему помогает правитель города или местности. В результате периодического единения власти с народом достигается нужный социальный эффект. Разумеется, важно и то, что данный ритуал освящен многовековой традицией, что исключает неуместные вопросы бенсалемских пассионариев (если таковые найдутся) и укрепляет культ безапелляционного порядка. Таким образом, социальная стабильность Бенсалема поддерживается исключительно иррациональными приемами, что несколько сближает этот остров концентрированного счастья с городом Глуповым. Аргументированность и убедительность расщеплены, локализовавшись по разные стороны границы, отделяющей «Дом Соломона» от остального острова.

Описание праздника семьи напоминает также, что в Бенсалеме есть король. Но кто он, как его зовут, каковы его функции и полномочия – обо всем этом ни слова.

И еще один важный момент. Бэкон, подчеркивая, что подлинная цель науки «не может быть другой, чем наделение человеческой жизни новыми открытиями и благами»[1512] (чем, собственно, и определяется эффективность науки в рамках бэконианского целеполагания), вместе с тем настойчиво оговаривал: «хотя мы более всего устремляемся к практике и к действенной части наук, однако мы выжидаем время жатвы и не пытаемся пожинать мох и зеленые всходы. Ведь мы хорошо знаем, что правильно найденные аксиомы влекут за собой целые вереницы практических приложений и показывают их не поодиночке, а целой массой. Преждевременную же и ребяческую погоню за немедленным получением залогов новых практических приложений мы решительно осуждаем и отвергаем»[1513]. Иными словами, эффективность практических приложений науки зависит от развития того, что сегодня называется фундаментальными исследованиями. В свою очередь, для успешного сочетания плодоносной и светоносной составляющих научного поиска необходимо соблюдение ряда условий, главные из которых:

– создание научного института, пользующегося весомой поддержкой властей, понимающих роль науки в укреплении государства и достижении «всеобщего блага», однако без их вмешательства в собственно научную деятельность;

– создание status quo, при котором власть будет видеть свою задачу не только в материальной, моральной и юридической поддержке науки, но и в том, чтобы «содействовать достижению необходимого покоя и освобождения ученых от посторонних забот и неприятностей»[1514];

– жесткое разделение научной и профанной сфер жизни по принципу «Procul este, profani», ибо наука «недоступна пониманию толпы, кроме как в своей полезности и действенности»[1515].

Если вдуматься, то в социокультурном ракурсе результативность (эффективность) научной деятельности сводится, в понимании Ф. Бэкона, к категорическому императиву свободы научного исследования, его свободы как от «вертикального» (со стороны власти), так и «горизонтального» (со стороны толпы, церкви и иных вненаучных сообществ и обстоятельств) давления.

«Еще вас чары острова смущают, и трудно вам в действительность поверить»[1516]

Теперь, после рассмотрения многообразных аспектов и контекстов повести Ф. Бэкона, время задаться вопросом, который на первый взгляд может показаться неожиданным: почему это сочинение называется «New Atlantis»? Слово «Atlantis» встречается в тексте только четыре раза (не считая заглавия и вступления «To the reader» У. Роули), а сочетание «New Atlantis» вообще ни разу (опять-таки, не считая заглавия и вступления).

Более того, когда управитель «Дома чужестранцев» повествует об Атлантиде, то вся его информация не имеет никакого отношения к заданному ему вопросу (почему о Бенсалеме никто не знает, тогда как ученым острова известно об окружающем мире очень много?).

Может быть, Бэкон хотел сказать, что старая Атлантида (т. е. Америка, по его версии) погибла по время потопа, но уцелевший в круговороте времен Бенсалем принял у нее цивилизационную эстафету и потому может по праву называться Новой Атлантидой? Вряд ли это так. Ведь ничто в тексте не указывает на сходство Атлантиды и Бенсалема. Неясен даже относительный возраст этих цивилизаций и их отношения. Наоборот, судя по описаниям Бэкона и Платона они совершенно несходны друг с другом и религиозно, и географически (Атлантида находилась в Новом Свете, Бенсалем же расположен «за пределами и Старого и Нового Света»), архитектурно[1517] и по своему характеру (Атлантида воинственна, горда и агрессивна[1518], тогда как Бенсалем не имел склонности к территориальным завоеваниям).

Скорей уж бэконовский Бенсалем напоминает платоновский Египет: обе цивилизации не пострадали от потопа, обе сохранили исторические свидетельства о своем и чужом, в частности, греческом прошлом (вспомним рассказ, услышанный Солоном от египетского жреца), носители знания в обоих случаях являются духовными особами, однако склонными к естественным объяснениям событий и явлений, в обеих странах почитают изобретателей и т. д. И подобно тому как Солон, прибыв в Саисский ном в дельте Нила, жители которого «дружественно расположены к афинянам и притязают на некое родство с последними»[1519], узнал много интересного из истории родных Афин, так и моряк-повествователь (пользовавшийся на острове некоторыми информационными привилегиями по сравнению с другими членами его команды), многое узнаёт об истории Европы и Америки от знающих людей Бенсалема. И эта ситуационная аналогия между повествователем и Солоном, афинским законодателем, возможно, неслучайна.

Однако не эти исторические подробности важны для Бэкона, который как-то заметил в «Новом Органоне»: «мы считаем, что для дела не столь важно, было ли уже известно древним то, что мы откроем, всходили или же заходили эти открытия среди превратности вещей и веков, – не более, чем должна заботить людей мысль, был ли Новый Свет островом Атлантида, известным древнему миру, или же только теперь впервые открыт. Ибо открытия новых вещей должно искать от света природы, а не от мглы древности»[1520]. Так в чем же тогда пафос «New Atlantis»? И что такое New Atlantis, если это не Бенсалем?

Здесь мы должны обратиться к совершенно неожиданному финалу повести Бэкона. Может быть, в чисто литературном плане финал этот не столь эффектен как финал шекспировского «Гамлета» или пушкинских драм. Но в плане смысловом – это весьма сильный авторский ход. Обратимся к тексту.

После длинной череды абзацев, начинающихся со слов «Есть у нас…» («We have…»), в которых описываются научные и технологические достижения и поиски ученых «Дома Соломона», следует заключительный фрагмент сочинения:

«Окончив свою речь, он встал, а я, как мне было указано, преклонил колени; после чего он возложил правую руку мне на голову и произнес: „Да благословит тебя Господь, сын мой; и да благословит он мое повествование. Дозволяю тебе огласить его на благо другим народам. Ибо мы находимся здесь в лоне Господнем и живем никому неведомые»[1521].

Что именно просил Господа благословить отец «Дома Соломона»? Во-первых, его рассказ об открытиях и изобретениях бенсалемских ученых, а фактически – и это во-вторых – «огласку» всему миру того, что раньше держалось в строжайшей тайне (т. е. сам факт существование бенсалемской цивилизации и ее достижения). А если мы заглянем в английский текст повести, то увидим, что Бэкон использовал выражение «leave to publish it», т. е. позволение опубликовать то, что повествователь узнал на острове.

Таким образом, открытие моряками-европейцами бенсалемской цивилизации – это не рядовой эпизод в истории человечества. Речь в «New Atlantis» идет не только о чудесном спасении экипажа, заблудившегося в океане корабля, но о важнейшем после Колумба шаге в познании мира. Колумб вышел за границы известного, за Геркулесовы столпы, plus ultra, и открыл Новый Свет. Моряки в повести Бэкона, пусть не по своей воле (что, кстати, тоже важно), пошли дальше – отплыв от побережья Южной Америки, они открыли цивилизацию, расположенную «за пределами и Старого и Нового Света»[1522].

Смысл бэконианской метафоры предельно ясен: открыв Бенсалем (островное государство, центральным институтом которого является «Дом Соломона», т. е. научно-исследовательское учреждение с широкими властными полномочиями), европейцы преодолели границы знакомого, уже послеколумбового региона «интеллектуального глобуса» (так сказать, границы интеллектуального Средиземноморья) и вышли на новый, «атлантический» виток развития цивилизации.

Создавая «New Atlantis», Бэкон хотел сказать своим современникам: «Бенсалем перестал быть тайной, и европейцам, хотят они того или нет, придется пойти по пути создания научно-технологической цивилизации, начало чему уже было положено. Да, это будет непростой путь, но всякий иной выбор – это дорога к стагнации и варварству». Но и для Бенсалема начинается новая жизнь. На чем зиждилось процветание этого государства и счастье его граждан? На изоляции от остального мира. И когда один из отцов «Дома Соломона» (вряд ли исключительно на свой страх и риск, не согласовав с другими отцами) сказал рассказчику: «Дозволяю тебе огласить его (т. е. рассказ о научно-технических достижениях Бенсалема. – И. Д.) на благо другим народам», это означало, что теперь запрет на контакты с внешнем миром, существовавший многие столетия, снят. Почему мудрецы «Дома» решились открыться миру? Думаю, прежде всего, потому, что настало время, когда европейцы вышли «за Геркулесовы столпы», открыв для себя «brave new world» и начав осваивать дотоле неведомые им части как земного, так и интеллектуального глобуса. И укрыться от этого натиска уже невозможно, как невозможно «бенсалемизировать» Европу. Остается одно – создать и начать реализовывать новый проект, синтезирующий науку, технологию и имперскую мощь, проект Новой Атлантиды, «грядущего иной предел»[1523].

Но смогут ли после этого бенсалемиты и далее пребывать в «the happy and flourishing estate»[1524]? Не хотел ли Бэкон сказать им, если бы его авторский голос вклинился в ткань повествования: «вы должны открыться миру, который уже встал на путь „великого восстановления наук“, но после того, как вы это сделаете, прежнего уютного, патриархального счастья уже не будет, будет научно-технический прогресс со всеми сопутствующими… Будет Новая Атлантида, сильное имперское государство, озабоченное национальным величием и его символами, с мощной наукой и технологиями и с новыми, мощными опасностями». А потому – «The rest is silence», как сказал умирающий принц Датский.

Приложение I

Межи и горизонты познания [1525] (Фронтиспис «Instauratio magna» Ф. Бэкона)

У наук есть как бы свои роковые пограничные столбы; и проникнуть далее не побуждает людей ни стремление, ни надежда.

Ф. Бэкон [1526]

Гравюра, украсившая фронтиспис первого издания «Нового Органона» Ф. Бэкона[1527] (ил. 14) широко известна и часто воспроизводится в современной литературе. Вместе с тем история и символика этой знаменитой гравюры исследованы крайне мало. Как правило, комментаторы ограничиваются лапидарными замечаниями, например: «на гравюре титульного листа первого и второго изданий „Нового Органона“ изображен корабль с поднятыми парусами, как бы символизирующий человеческий разум, стремящийся к познанию. Он проплывает меж двух столбов (колонн), образ которых, возможно, навеян мифом о Геркулесовых столбах»[1528]. Далее мы рассмотрим детальней как историю создания указанного изображения, так и его философские и исторические коннотации.

Дар британского Платона британскому Соломону[1529]

Выше уже говорилось, что Якова I часто называли «британским Соломоном». «Ассоциации, связанные с отождествлением Якова и Соломона, появляются сравнительно рано. Среди англичан подобные аллюзии, очевидно, широко распространились позднее. Первое упоминание о легендарном иудейском царе в контексте династической перспективы было сделано Джоном Хэйуордом в проповеди, произнесенной в Пол Кросс[1530] 27 марта 1603 года. Скорбя по поводу кончины Елизаветы Тюдор, он призывал собравшихся признать в Якове ее достойного преемника, подобно тому как в Соломоне иудеи признавали продолжателя Давида[1531]. Позднее за Яковом прочно закрепляется имя „Британский Соломон“»[1532]. В проповеди на похоронах Якова Джон Уильямс, епископ Линкольнский, отметил, что в почившем монархе произошла еще при жизни полная реинкарнация соломоновых добродетелей, некогда не увековеченных иудеями, и попранная справедливость была восстановлена[1533]. Представление о Якове как «британском Соломоне» пронизывает многие произведения искусства, созданные в разных жанрах в правление первых Стюартов. И в живописи, и в поэзии, и в скульптуре, и в книгах Яков часто представлен в образе Соломона[1534]. Образ Соломона был своего рода архетипом, избранным Яковом для себя еще в возрасте 14 лет, когда он был королем Шотландии[1535]. Первый Стюарт действительно был высокообразованным человеком, свободно говорил на латыни и на французском, хорошо разбирался в поэзии, великолепно знал античных авторов и Священное Писание, оставил множество сочинений на политические и теологические темы (Daemonologie [1597], The True Law of Free Monarchies (1598), Basilikon Doron [1599]). Поэтому у Бэкона были все основания надеяться, что Яков с энтузиазмом воспримет проект Instauratio Magna Scientiarum.

Когда 12 октября 1620 года Бэкон послал королю экземпляр «Instauratio» он, может быть, вспомнил о совете, который дал своим читателям в «Опытах» (1597) (и который уже цитировался в основном тексте): «Если хочешь воздействовать на кого-либо, надо знать его натуру и склонности, чтобы подчинить его; или его цели, чтобы убедить его; или его слабые места, чтобы застращать его; или же тех, кто имеет на него влияние, чтобы руководить им через них»[1536]. Бэкон неплохо понял натуру «британского Соломона».

Форма, достойная содержания

В период правления Якова I королевская типография, где печаталось folio 1620 года, отличалась от иных не только монополией на выпуск религиозных изданий (Библии и «Книги общих молитв») на родном языке, но также имела особое значение, выступая в качестве орудия в процессе реализации политики короля, стремившегося через печатное слово продемонстрировать миру достижения национальной культуры и оказать воздействие на дальнейшее развитие европейской мысли.

На право быть королевским печатником, выпускающим издания на английском языке, в тот период претендовали Роберт Баркер (Robert Barker; 1570–1645), занимавший эту должность еще при королеве Елизавете I, с 1593 года, и двое из графства Шропшир: Бонэм Нортон (Bonham Norton; 1564–1635) и Джон Билл (John Bill; 1576–1630). В конце второго десятилетия XVII века между ними возник спор за долю в предприятии, дошедший в 1618 году до суда лорда-канцлера, которым на тот момент являлся Ф. Бэкон, занимавший эту должность с января 1618 по май 1621 года. В то время как основные судебные страсти разгорались между вечным должником Р. Баркером и занимавшим изначально должность королевского печатника, выпускавшего издания на других языках (латинском, греческом и иврите), Б. Нортоном[1537], Дж. Билл, успевший прежде зарекомендовать себя хорошим руководителем и предпринимателем, имевшим важные для продвижения проекта заграничные связи в печатном деле и книготорговле, был признан добросовестным приобретателем королевской типографии. Немаловажную роль здесь, впрочем, сыграли внесудебные рекомендации самого Якова I, протекцией которого Билл пользовался до конца жизни короля. Стоит также отметить, что, как правило, именно Билл отвечал за финансовые вопросы при публикации этих элитных folio.

Далеко не случайным был также выбор гравера. Работы Симона ван де Пасса (Simon van de Passe; ок. 1595–1647), из славного семейства издателей и граверов, в 1615–1622 годах жившего и работавшего в Англии, были хорошо известны в Западной Европе. Ему принадлежит, в частности, серия портретов членов английской королевской семьи, включая портреты Якова I и его супруги Анны Датской. К сожалению, никаких документов и свидетельств, касающихся отношений между ван де Пассом и Бэконом, не сохранилось. Однако одна деталь на гравюре обращает на себя внимание: надпись, расположенная слева от фрагмента из Книги пророка Даниила, начинается с аббревиатуры «sculp:» – латинский глагол sculpere означает «вырезать; высекать; запечатлевать» – с последующим именем гравера, а не принятым «fecit» (создал, сделал). Это указывает, что ван де Пассе пользовался рисунком или наброском (или, что менее вероятно, словесным описанием), сделанным кем-то другим, возможно самим Бэконом или художником, которому Бэкон разъяснил свой замысел. Но в любом случае гравер (прямо или через посредника) получал указания от автора «Instauratio». В связи с этим уместно упомянуть о двух косых черточках (solidus) в названии трактата: после слов «Verulamio» и «Cancellaris». Скорее всего, в наброске титульного листа черточки обозначали конец строки и по каким-то причинам они так и остались в самой гравюре.

Ключевые слова бэконианского проекта

Обратимся теперь к самой гравюре на фронтисписе folio 1620 года. Эта гравюра стала визуальным представлением содержания трактата, его основных идей и служила своеобразным дополнением излюбленного литературного приема Бэкона: использовать для выражения и разъяснения своих мыслей мифологические и исторические сюжеты и аллегории. В Англии украшение титульных листов книг гравюрами вошло в моду при первых Стюартах, хотя можно привести и более ранние примеры. Сам факт наличия такой гравюры, заметно удорожавшей издание, свидетельствует о важности, которую придавал своему труду автор.

Ее композиционный замысел был не нов. Похожее изображение со столпами Геркулеса и кораблем в открытом море использовалось для оформления титульного листа сочинения испанского космографа Андреса Гарсия де Чеспедеса (A. G. de Céspedes; 1545–1611) «Правила мореплавания» (ил. 15), опубликованного в 1606 году, то есть более чем за десятилетие до выхода в свет «Instauratio» Бэкона[1538]. Несмотря на практическую направленность трактата, в работе Чеспедеса (которая, на самом деле, представляет собой две книги: тщательно разработанное руководство по мореплаванию, содержавшее идею революционного преобразования основ, на которых базировались навигационные практики того времени, и труд по географии) выдвигается мысль о том, что дальние морские плавания являются главнейшим средством получения нового знания. И, словно для пущей убедительности, иллюстрацию на заглавной странице работы испанца венчает девиз Plus Ultra (о котором речь пойдет далее). Однако не стоит делать поспешных выводов о заимствовании Бэконом идеи данного образа у Чеспедеса. Для подобных заключений мы не имеем достаточных оснований. Более того, в 1605 году, то есть за год до публикации «Правил мореплавания», Бэкон уже обращается к символике Геркулесовых столпов в «The Proficience».

Ил. 15. Титульный лист сочинения испанского космографа Андреса Гарсия де Чеспедеса (Andres Garcia de Céspedes; 1545–1611) «Правила мореплавания» (1606)

Теперь обратимся к текстовым элементам гравюры, украшающей «Instauratio» и начнем с главного слова названия сочинения.

Впервые, насколько можно судить по дошедшим до нас рукописям Бэкона, термин Instauratio встречается во фрагменте, который, как принято считать, был написан не позднее лета 1608 года (иногда его датируют 1603 годом). В конце рукописи раннего сочинения Ф. Бэкона «Valerius Terminus», которое можно рассматривать как один из первоначальных набросков «Instauratio», имеется небольшой фрагмент, озаглавленный «Temporis partus masculus[1539]» (в переводе М. А. Кисселя: «Плодотворный отпрыск времени»[1540]). Этому фрагменту предшествует выписанная на отдельном листе короткая латинская молитва, над текстом которой находится надпись: «Temporis partus masculus, sive Instauratio Magna imperii humani in universum (Плодотворный отпрыск времени, или Великое восстановление человеческой власти во Вселенной)»[1541].

В XVI и в начале XVII столетия термин «instauratio» был если не новым, то редко применявшимся в светской литературе[1542], тогда как в латинской Библии (Vulgata) глагол instauro и производные от него встречаются неоднократно: чаще всего, когда речь идет о восстановлении Храма Соломона, а также в других контекстах, например: «emittes spiritum tuum et creabuntur et instaurabis faciem terrae» (Ps. 104: 31)[1543]; «in dispensationem plenitudinis temporum instaurare omnia in Christo quae in caelis et quae in terra sunt in ipso» (Ephesian. 1: 10)[1544] и др.

В словаре Томаса Купера (Thomas Cooper; ок. 1517–1594) «Thesaurus Linguae Romanae et Britannicae» (1565)[1545], опирающемся на лексику произведений Вергилия, Цицерона и других латинских авторов, приводится следующее толкование глагола instaurare: вновь что-то делать или снова начинать. Данные в этом словаре примеры из классической латыни касаются религиозных тем, скажем, поклонения кому-то или чему-то, жертвоприношения (например, «Instaurabat sacrum dijs loci (он радостно приносил жертвы местным богам)»), восстановления боевого порядка, сил, мужества, запасов, дороги, возобновления попыток или действий (войны, убийства, пения, танца, жертвоприношения, пира, праздников и т. п.). Все эти толкования отличаются от того смысла, который в слово instauration и родственные ему вкладывал Ф. Бэкон: восстановление знаний, культуры, власти над чем-то или кем-то. Приведу две характерные цитаты из «Нового Органона»:

«Тщетно ожидать большого прибавления в знаниях от введения и прививки нового к старому. Должно быть совершено обновление до последних основ (sed instauratio facienda est ab imis fundamentis), если мы не хотим вечно вращаться в круге с самым ничтожным движением вперед»[1546].

«Но если кто-либо попытается установить (точнее, восстановить. – И. Д.) и распространить (instaurare et amplificare) могущество и власть самого человеческого рода по отношению к совокупности вещей, то это домогательство (если только оно может быть так названо), без сомнения, разумнее и почтеннее остальных. Власть же человека над вещами заключается в одних лишь искусствах и науках, ибо над природой не властвуют, если ей не подчиняются»[1547].

Правда, в эпоху Ренессанса понимание слова instauratio несколько изменилось, отчасти приблизившись к бэконианскому. Так, например, в романе Ф. Рабле (François Rabelais; 1494?–1553), который был известен Бэкону[1548], Гаргантюа в письме Пантагрюэлю с радостью сообщает: «Ныне науки восстановлены (restituées), возрождены (instaurées) языки»[1549].

Однако если Гаргантюа полагает, что бессмертие достигается гражданскими добродетелями, то Бэкон, убежденный, что «деяния Орфея в такой же мере превосходят деяния Геркулеса своим величием и мощью, как творения мудрости превосходят творения силы»[1550], полагает, что «самая благородная задача естественной философии – это восстановление и укрепление всего преходящего (restitutio et instauratio rerum corruptibilium)», и эта задача много выше и первичней гражданских задач и доблестей, поскольку философия «побуждает народы объединиться… и, покорно слушая наставления науки, забыть о необузданных аффектах»[1551].

В целом же бэконианское понимание instauratio соединяет в себе различные контексты этого понятия: религиозный (он называет Бога «Deus universi Conditor, Conservator, Instaurator»[1552], т. е. Творцом, Хранителем и Восстановителем мира), архитектурный (как правило, в метафорическом смысле), политический (он внушает Якову, что «по заслугам принадлежит это возрождение и восстановление наук временам государя мудрейшего и ученейшего изо всех»[1553]) и профетический (примером чего могут служить заключительные слова «Нового Органона»: «человек, пав, лишился и невинности, и владычества над созданиями природы. Но и то и другое может быть отчасти исправлено и в этой жизни, первое – посредством религии и веры, второе – посредством искусств и наук»[1554]). Теперь перейдем к другому текстовому элементу гравюры титульного листа «Instauratio» – цитате из Книги пророка Даниила.

Этот библейский текст, в том виде, как его привел Бэкон, гласит: «Multi pertransibunt et augebitur scientia» (Daniel 12: 4)[1555]. Во времена Бэкона подобные motto называли «the mind of the frontispiece» («душой фронтисписа»). Подобная надпись не была обязательным элементом визуальной символики издания, но если она все же присутствовала, то ее функция, как правило, состояла в том, чтобы пояснить смысл изображения, которое можно было трактовать по-разному.

Прежде всего отметим, что это не точная цитата. В «Vulgata»: «Plurimi pertransibunt, et multiplex erit scientia». В протестантской Библии И. Тремеллия (Immanuel Tremellius; Giovanni Emmanuele Tremellio; 1510–1580): «Percurrent multi, et augebitur cognitio»[1556]. У Бэкона же – некая комбинация приведенных вариантов, хотя в целом смысл библейского стиха передан адекватно. Впрочем, некоторые смысловые оттенки можно отметить. Бэкон использует слово «multi» (pl. от multus) – многие, но не большинство, тогда как в «Vulgata» используется pl. от plurimus (superl. к multus) – очень многие, большинство. Таким образом, Бэкон несколько снижает пафос перевода Св. Иеронима.

Далее, у Бэкона, как и в «Vulgata», четко обозначены причина и следствие, т. е. взаимосвязь между действием, выраженным глаголом petransire (проходить насквозь, переходить, миновать, проходить) и возрастанием знания (scientia): знание – это результат, следствие некоторого процесса, оно есть нечто новое, а не просто продолжение чего-то, как следует из перевода Тремеллия. Если принять во внимание также зрительный образ, с которым сопряжена цитата из Св. Писания, то смысл motto еще более конкретизируется: знание может и будет возрастать вследствие путешествий, причем путешествий к неизведанным землям, «езды в незнаемое». И наконец, если учесть, что Бэкон обратился к профетическому тексту Библии, т. е. относящемуся к будущему, то представленное на фронтисписе обретает ясный милленаристский смысл: Бог вмешался в ход истории, результатом чего стала Реформация, т. е. очищение религии, что, в свою очередь, следует рассматривать как приуготовление ко второму пришествию, когда человек сможет вновь обрести свое совершенство и блаженство, утраченные при грехопадении, причем рост знания – это условие и признак возрождения человека.

В «Новом Органоне» Бэкон, обращаясь к цитированному на титульном листе «Instauratia Magna» пророчеству, писал: «Не следует упускать из виду пророчество Даниила о последних временах мира: „Многие пройдут, и многообразно будет знания“, явно указывающее, что судьбой, т. е. провидением, определено, чтобы совпали в одно и то же время прохождение через мир (который уже пополнен столькими дальними плаваниями и пополняется) и рост наук»[1557]. Как видим, для Бэкона характерно не линейное, но, скорее, циклическое понимание исторического времени: благодаря грядущему увеличению знания человечество окажется в новом золотом веке, на пороге которого оно уже пребывает. Однако случается так, что «после периодов расцвета государств вдруг начинаются волнения, восстания и войны; в их грохоте законы умолкают, люди вновь обретают худшие стороны своей природы; и в деревнях, и в городах царит опустошение. А вскоре (если все эти яростные бури продолжаются), несомненно, и науки, и философия оказываются растерзанными, так что только их обломки удается найти кое-где, подобно доскам корабля после кораблекрушения; и тогда наступают времена варварства, воды Геликона скрываются под землю, до тех пор, пока по прошествии должного времени и смены обстоятельств они вновь не вырвутся наружу, но, быть может, уже в других местах и у других народов»[1558].

Гравюра не только соответствует смыслу motto, но и уточняет его: золотой век придет благодаря росту не просто знания, но именно науки, систематического изучения окружающего мира. И прежде всего, благодаря путешественникам-первооткрывателям, которые открыли Новый Свет, а значит пророчество уже отчасти исполнилось.

Следует также отметить, что и библейская цитата, и используемые зрительные образы апеллируют к идее необходимости коллективных усилий для достижения цели – и рост знания, и строительство, и использование кораблей, как и далекие плавания по неизведанным морям, требуют согласованных действий многих людей, чему посвящены многие страницы произведений Бэкона[1559].

«Где Геркулес воздвиг свои межи»

Корабли, изображенные на гравюре, плавают в Океане, что символизирует выход за границы традиционного, ограниченного знания к новому, безграничному. Более того, Бэкон призывает не бояться выйти на необъятный простор нового познания, освободившись от рабской привязанности к «мудрости древних» и к их мнениям. Как сказано в «Новом Органоне», «не должно считать малозначащим и то, что дальние плавания и странствия (кои в наши века участились) открыли и показали в природе много такого, что может подать новый свет философии. Поэтому было бы постыдным для людей, если бы границы умственного мира (globi intellectualis) отставались в тесных пределах того, что было открыто древними, тогда как в наши дни времена неизмеримо расширились и прояснились пределы материального мира, т. е. земель, морей, звезд»[1560].

Однако для того, чтобы пуститься в путешествие в незнаемое, требуются люди особого склада характера: «если тот или другой, возможно, отважится воспользоваться свободой суждения, то он сможет возложить эту работу только на себя одного. От общения с другими он не получит для себя ничего полезного. Если же он и это перенесет, то убедится все же, что эта деятельность и отвага составляют немалое препятствие в снискании благополучия. Ведь в случаях такого рода старания людей заключены, как в темнице, в писаниях некоторых авторов. А если кто-либо не согласится с ними, то он будет тотчас обвинен как бунтарь и алчный до перемен человек»[1561]. Вот он, герой новой науки – «бунтарь и алчный до перемен человек (homo turbidus et rerum novarum cupidus)»[1562]. Сюжет избранного Бэконом изображения содержит явный намек на риск, с которым неразрывно связан процесс получения нового знания. Немного дерзновения, чтобы миновать метафорические Геркулесовы колонны, и определенная доля мужества, для того чтобы с достоинством встретить опасные воды неизведанной Атлантики, – вот незамысловатая формула для успешного и плодотворного постижения нового мира, конечно же, нового мира конкретного знания, представлявшего главную цель для английского философа.

Заметим – колонны не центрированы на постаментах, но немного смещены так, чтобы увеличить пространство между ними, а кроме того, расстояние между осями колонн равно их высоте, поэтому оси оказываются сторонами квадрата, часть площади которого занимает лапидарный заголовок сочинения. Такой прием позволил выделить изображение галеона, проходящего через пролив, и подчеркнуть необъятность водного пространства за ним.

Изображения колонн весьма лаконичны, нет ясного указания на их принадлежность к тому или иному архитектурному ордеру (судя по отсутствию каннелюр и другим особенностям, скорее всего – это тосканский ордер[1563]), отсутствует антаблемент. Видимо, Бэкону представлялось достаточным указать на древнее (античное) знание – символом которого служили колонны – как таковое.

Геркулесовы столпы обычно отождествляют с горами, расположенными на восточных оконечностях мысов, замыкающих Средиземное море с севера и юга: Кальпа (Гибралтар) на северном берегу пролива и Абила (Абилика, Кевта) – на южном. Гравюра изображает геркулесовы столбы в виде двух отдельно стоящих по обе стороны пролива античных колонн. Этот образ многое говорил образованным современникам Бэкона. Так, согласно Страбону, который в свою очередь цитировал Пиндара, во время путешествия на запад Геракл отметил самую дальнюю точку своего маршрута. Эта точка и стала границей для мореплавателей в античную эпоху, поэтому в переносном смысле «геркулесовы столбы» – это край света, предел мира и выражение «дойти до геркулесовых столбов» означает «дойти до предела». Колонны с незапамятных времен охраняли вход в святые места и загадочные царства, символизируя тем самым проход в неизвестное, в другой мир. Столпы издавна служили символом предела человеческих возможностей в познании окружающего мира, что нашло свое выражение в известной фразе «Non/Ne plus ultra (не дальше!)», соотносимой именно с данным географическим объектом – проливом, разделявшим Атлантический океан и Средиземное море, Африку и Европу, и «обрамленным» двумя скалами.

К эмблематике Геркулесовых столпов как символа ограниченности познания Бэкон обращался не раз. Примером может служить фраза из «Cogitata et visa» (1607): «Columnas non ultra progrediendi magnopere fixas esse (столпы были воздвигнуты, дальше которых категорически нельзя продвигаться)»[1564]. В посвящении королю второй книги «The Proficience», Бэкон писал: «Доколе, наконец, мы будем видеть в лице немногих избранных писателей что-то вроде геркулесовых столбов, дальше которых мы якобы не имеем права продвинуться в науке (should be no selling or discovering), в то время как Вы, Ваше Величество, служите нам сверкающей путеводной звездой, указывающей счастливый путь в нашем плавании?»[1565]

Продумывая оформление «Instauratio», Бэкон не забывал представить себя в нужном свете. Так, критикуя древних авторов и схоластов за чрезмерное увлечение «излишествами в словесном выражении», мешавшими «тщательному исследованию истины и живому стремлению к философии, ибо очень скоро усыпляют разум и ослабляют жажду и пыл дальнейшего исследования», он противопоставляет им «другой стиль», который «приходит на смену излишествам и пышной вычурности речи» и «выражается в четких словах, кратких сентенциях». Здесь он обращается, если не к Геркулесовым сполпам, то, по крайней мере, к образу самого Геркулеса. По выражению Бэкона, новым стилем пользуются «все геркулесовы бойцы в науке (так в «Instauratio»: «omnes Herculei literarum pugiles», в английской публикации 1605 года сказано скромнее: «Hercules’ followers in learning». – Авт.), т. е. трудолюбивые и мужественные искатели истины», к которым он причисляет и себя, тем самым умело соотнося свою персону с образом Геркулеса[1566].

Хотя на гравюре титульного листа «Instauratio» девиз «Plus ultra» отсутствует, он подразумевается в контексте изображения, а потому остановиться на истории и смыслах этого motto, равно как и предписания «Non plus ultra», представляется уместным.

Указанная символическая комбинация (упоминание или/и изображение Геркулесовых столпов + motto «Non/ne plus ultra») встречается уже у античных авторов. При этом античная традиция имеет двойственный характер[1567]. Согласно Помпонию Меле (I в. н. э.) и некоторым другим авторам, Геракл, завершив свое путешествие, насыщенное многими подвигами, оказался у Атласских гор. Он не стал взбираться на них, а пробил себе путь насквозь, соединив, таким образом, проливом Средиземное море с Атлантическим океаном[1568]. Согласно же Диодору Сицилийскому (I в. до н. э.)[1569], Геракл, наоборот, сузил пролив, чтобы помешать морским чудовищам из Океана проникать в Средиземное море.

В начале V века до н. э. столбы стали восприниматься как граница, которую не следует преступать морякам, поскольку за ней их поджидают большие опасности[1570]. Об этом свидетельствуют, в частности, строки од Пиндара (475 год до н. э.):

«Если лучшее в мире – вода,

Если достойнейшее из благ – золото,

То в доблестях людских – Ферон

Ныне достиг предела, коснувшись Геракловых столпов.

Дальнейший путь

Заповедан мудрому и немудрому.

Ни шагу, песнь моя!

Твой певец не безумен»;

«Нелегко проплыть еще далее

В неисходную зыбь

За теми Геракловыми столпами,

Которые воздвигнул герой и бог

Славными свидетелями предельных своих плаваний,

Укротив по морям

Чудовищ, чья сила непомерна,

Испытав глубинные течения,

Принесшие его к концу всех путей,

Где указаны им грани земные»;

«Но нет путей на закат

Дальше Гадира»[1571].

О Геркулесовых столпах как крае земли и границы для мореплавания писал Платон[1572]. Согласно античной традиции, на Гибралтарской скале и скале Абила были установлены две статуи на высоких колоннах, представляющие собой своеобразные ворота из Средиземного моря в Атлантику. В 711 году колонны и статуи были разрушены по приказу арабского полководца Тарика ибн Зияда (670–720).

В 1287 году итальянский историк и поэт Гвидо де Колумна (лат. Guido de Columna; итал. Guido delle Colonne; 1210?–1287?) утверждал, что арабы не только не разрушили колонн Геракла, но и на одной из них сделали надпись (по-арабски), предупреждавшую моряков об опасности выхода в океан. В латинском переводе Гвидо: «quidam locus a quo sufficit ultra non ire (некое место, дойти до которого достаточно, чтобы не идти дальше)»[1573].

Упоминание о Геркулесовых столпах как пределе постигаемого мира встречается около 1310 года у Данте в 26-й песне первой части «Божественной комедии» в речи томимого в восьмом круге Улисса (Одиссея):

Я видел оба берега, Моррокко,

Испанию, край сардов, рубежи

Всех островов, раскиданных широко.

Уже мы были древние мужи,

Войдя в пролив, в том дальнем месте света,

Где Геркулес воздвиг свои межи,

Чтобы пловец не преступал запрета.

(Dov’ Ercule segnò li suoi riguardi

acciò che l’ uom più oltre non si metta)[1574].

И словно для того чтобы окончательно убедить читателя в необходимости соблюдать запрет, Улисс повествует о трагической гибели своего корабля. Рожденные «к доблести и знанью» начинают свой «дерзкий путь» в новый мир, но, лишь он предстает пред их глазами, их торжество сменяется плачем, и судно поглощается океаном. Иных рассказ Одиссея в дантовом произведении мог бы остановить в их исканиях и устремлениях, но не человека Нового времени.

Крайний Запад, синонимом которого стал упоминавшийся Пиндаром древний Гадес (Гадир), упоминает Данте, узревший его мысленным взором с высоты восьмого неба:

И я увидел, что с тех пор, когда я

Вниз посмотрел, над первой полосой

Я от средины сдвинулся до края.

Я видел там, за Гадесом, шальной

Улиссов путь…[1575]

Множество других примеров использования выражения non/ne plus ultra (или аналогичных ему по смыслу) приведены и проанализированы в статьях Э. Розенталя[1576].

Следует отметить, что символика Геркулесовых столпов имела еще одну коннотацию: столпы символизировали не просто границу области, западнее которой плавать опасно, но тот предел, за которым нет обитаемых земель, а может быть, и земель вообще.

Испанский историк, путешественник, мореплаватель, писатель и ученый Педро Сармьенто де Гамбоа (Pedro Sarmiento de Gamboa; 1532–1592)[1577] в своей знаменитой «Истории инков» (ок. 1572 года) утверждал, что Геракл, достигнув пролива, ведущего в океан, решил, что далее никаких земель нет, и соорудил две колонны с надписью «Ultra Gades nil», т. е. за Кадисом нет ничего. И далее, Сармьенто пишет, что после открытия Америки император Карл V исправил надпись, удалив слова «Gades nil» и вставив перед «Ultra» слово «Plus», что, в понимании Сармьенто, означало наличие многих земель к западу от Гибралтарского пролива[1578].

Историкам не удалось обнаружить источников, относящихся к периоду до 1590-х годов, в которых бы использовалось латинское выражение «Non/Ne Plus Ultra». Близким по смыслу было выражение «Ad Herculis Columnas», которое можно встретить в «Пословицах (Adagia)» Эразма Роттердамского (Desiderius Erasmus Roterodamus; ок. 1466–1536), который в свою очередь ссылался на оды Пиндара[1579].

Только в самом конце XVI столетия можно встретить использование фразы «Non/Ne Plus Ultra» в контексте символики Геркулесовых столпов[1580], а в XVII веке девиз Карла V стали интерпретировать как измененный вариант этой фразы[1581]. История же императорского девиза, который и сегодня вместе с изображением геракловых колонн украшает государственный герб Испании, вкратце такова.

Мотто было предложено в 1616 году юному Карлу, тогда еще королю Испании, его врачом и советником Луиджи Марлиано (Luigi Marliano; 1521–?). По свидетельству Паоло Джовио (Paolo Giovio; 1483–1552), изобретателем такой импресы[1582] «был замечательнейший человек по имени маэстро Луиджи Марлиано из Милана, который был врачом Его Величества и умер епископом Туи (город в Галисии, Испания. – Авт.), и помимо прочих достоинств он был еще великим математиком»[1583]. Марлиано, в свою очередь, опирался на французский рыцарский роман, написанный в 1460-х годах по заказу герцога Бургундии Филиппа Доброго священником Раулем Лефевром (Raoul Le Fèvre); «Собрание повествований о Трое (Recueil des Histoires de Troye)»[1584]. Одна из переработок этого романа, сделанная по заказу Жака Арманьяка герцога де Немура (Jacques d’ Armagnac, duc de Nemours; 1433–1477) около 1470 года и хранящаяся ныне в Вене (Österreichische Nationalbibliothek; cod. 2586), получила название «Le Livre du fort Hercules (Книга о могучем Геркулесе)»[1585]. Роман, как и его переработки, пользовались большой популярностью в XVI веке и позднее. Как сообщает Лефевр, статую Геркулеса, находившуюся на одной из скал Гибралтарского пролива, некогда украшала следующая надпись: «Ne passe oultre pour quérir terre / Ne pour loigz royaulmes conquerre. / Plus en occident t’en yras, / Et moins de terre trouveras (Не идти далее ни в поисках земли, / ни для завоевания отдаленных царств. / Чем дальше продвигаетесь к западу, / тем меньше будете встречать суши)»[1586]. Возможно, Лефевр был знаком с цитированной выше строчкой Данте «che l’ uom più oltre non si metta» или, что более вероятно, с ее французским переводом XV века: «…que l’ homme plus en oultre ne se mecte»[1587].

«Выбирая эти символы Прометеева духа (Геркулесовы столпы в сочетании с экспансионистским девизом «Plus Ultra». – Авт.), Карл V имел в виду не просто расширение своих владений (в том числе и в Новом Свете. – Авт.) или изучение „антиподов“ из любопытства, но, скорее всего, предполагал нести христианскую веру во все концы земли»[1588]. Заметим, что мотто «Plus Ultra» напоминало боевой клич крестоносцев: «Oltrée» или «Outrée» (или лат. «Ultreia»), – «Вперед!»[1589].

Во франкоязычных регионах Империи при жизни Карла V и некоторое время после его смерти, как правило, использовался французский вариант девиза «Plus Oultre». Но когда в сентябре 1517 года Карл прибыл в Испанию, и эта надпись, помещенная между изображениями двух колонн, символизировавших Геркулесовы столпы, красовалась на грот-парусе его корабля, кастильским грандам такой галлицизм пришелся не по душе. Пришлось изменить мотто на политически нейтральную латинскую кальку – «Plus Ultra». Однако французский «след» остался: в классической латыни девиз императора должен был бы выражаться словом Ulterior или Ulterius (compar. к ultra) – «еще дальше», тогда как в получившем распространение варианте «plus» – Nom. Sg., имеющий значение «большая часть», «больше», тогда как «ultra» (praep.) означает «дальше», «за», «за пределами», т. е. в соотнесенности с символикой столпов смысл мотто сводится в простой констатации факта: «за пределами столпов есть много земель» (как, кстати, это иногда и трактовалось в XVI веке, например Джироламо Русчелли (Girolamo Ruscelli; 1520–1566)[1590]). Но если воспринимать «plus» как кальку с французского, то тогда девиз приобретает иной смысловой оттенок и воспринимается как призыв идти дальше, за границы дозволенного, как это выражение и трактовалось и Карлом, и, позднее, Бэконом[1591].

Заложник судьбы

В заключение следует сказать несколько слов о других деталях и контекстах гравюры. В ее нижней левой части изображен дельфин как символ быстроты движения, а также дружеской предрасположенности к морякам. (Вспомним строки Данте: «…Мореходам знак дают дельфины, / Чтоб те успели уберечь свой струг, / И над волнами изгибают спины»[1592]). Смысл бэконианской символики ясен: несмотря на обширность океана и опасности плавания в нем (что символизирует голова морского чудовища справа от корабля), в итоге продвижение к новому знанию будет быстрым и сама изучаемая природа поможет исследователю.

Разумеется, Бэкону был известен древнегреческий миф об островах блаженных (Элизиуме), на которых пребывали люди, получившие бессмертие от богов, и которые располагались на крайнем Западе. Платон в «Тимее» и в «Критии» утверждал, что к западу от Атлантиды находится цепь островов, ведущая к неизвестному континенту. После открытия Колумба многие уверяли, что генуэзец открыл именно этот континент. Вообще следует сказать, что Бэкон нередко упоминал в своих произведениях Колумба, считая, что его плавания положили начало новому этапу в развитии человечества и дали толчок к формированию новой науки, основанной не на древних книгах, а на живом опыте изучения природы. Иными словами, «расширение области знания уподобляется открытию новых земель, а самопознание – плаванию в далеких морях»[1593]. «Мы поступаем так, – писал Бэкон, – как делал перед удивительным своим плаванием в Атлантическое море Колумб, который привел соображения в пользу своей надежды открыть новые земли и континенты помимо тех, что уже были ранее известны. Эти соображения, хотя и были сперва отвергнуты, в дальнейшем, однако, подтвердились опытом и стали причинами и началом величайших вещей»[1594].

Образ корабля также имел важный смысл: он символизировал как прогресс в освоении мира, так и плодотворность коллективных усилий, ибо здание новой науки, по замыслу Бэкона, следует строить коллективными усилиями и это должно быть делом государственной важности.

На гравюре изображены два корабля – один вдалеке, он направляется к новым, может быть, даже еще неведомым берегам, второй возвращается из дальнего плавания, нагруженный товарами. Направление движения этого второго корабля (из Океана в Средиземное море) важно, поскольку подчеркивает практическую пользу («плодоносность») исследовательской деятельности, направленной на получение нового знания, о чем Бэкон не раз писал в своих сочинениях.

Перечисляя условия реализации проекта «великого восстановления наук», Бэкон, среди прочего, отмечал необходимость создания научных библиотек, ибо библиотека – это один из многих институтов, сохраняющих «драгоценную влагу знания (liquor iste scientiae pretiosissimus)»[1595]. Однако в целом бэконианское предприятие, как заметила С. Кусукава, «должно было пойти далее: найти неизвестные земли, написать еще ненаписанные книги, раздвинуть границы царства человека на интеллектуальном глобусе (по терминологии Бэкона, «globi intellectualis»[1596]. – Авт.), что подразумевает освоение новых территорий на земном шаре (по терминологии Бэкона, «globi terrae et Maris»[1597]. – Авт.)… Предприятие Бэкона было единственным в своем роде путешествием по интеллектуальному глобусу к неизвестным территориям, а не метафизическим путеводителем к духовному Иерусалиму и не гуманистическим ориентиром, указывающим на идеал классического знания»[1598]. Оно было проектом выхода в открытое пространство научного поиска, что нашло свое символическое воплощение в гравюре «Instauratio magna».

Но вместе с тем это замечательная по своей лаконичности, выразительности и контекстуальной глубине гравюра, имела также эмоционально-личностный контекст, поскольку воплощала мечту Бэкона о свободе выбора занятий, которым он намеревался посвятить свою жизнь, его мечту вырваться на простор свободного философского плавания. В начале этой книге уже рассказывалось о том, что отец Ф. Бэкона, сэр Николас Бэкон, в последние годы жизни занимался покупкой земель для своих сыновей от второго брака, Энтони и Фрэнсиса, но его внезапная смерть в феврале 1579 года разрушила все надежды братьев на хорошее наследство, поскольку сэр Николас не успел завершить все формальности, и братьям пришлось зарабатывать себе на жизнь самостоятельно. И какую бы должность ни занимал Ф. Бэкон, значительную часть его времени поглощали служебные обязанности и заботы, и свои философские трактаты он писал урывками. К тому же его идеи, как уже было сказано выше, поняли и оценили немногие. В 1605 году, посылая только что изданный «The Proficience» сэру Томасу Бодлею (Thomas Bodley: 1545–1613), Бэкон писал: «Думаю, никто не может с бо́льшим основанием, чем я, сказать о себе словами псалма Multum incola fuit anima mea [cum his, qui oderunt pacem][1599]. Ибо я вынужден признать, что с тех пор, как я стал что-либо понимать, душа моя, в действительности, отсутствовала в том, что я делал; и это послужило причиной многих ошибок, среди коих наибольшая – та, что повела за собой все остальные, – заключается в том, что, зная свою натуру, побуждающую меня скорее сидеть над книгой, нежели играть ту роль, которую мне приходится играть, я провел свою жизнь в делах мирских, занимаясь гражданским судопроизводством, для которого я не очень пригоден по своей природе и еще менее пригоден по своему душевному складу»[1600].

Когда-то молодой А. С. Пушкин написал про П. Я. Чаадаева:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарской[1601].

Mutatis mutandis эти строки можно отнести и к Фрэнсису Бэкону – британскому Платону, по несчастливому стечению обстоятельств вынужденному провести бо́льшую часть своей жизни в оковах королевской бюрократии.

Приложение II

В дополнение к основному тексту книги приведу характеристику «индуктивного метода» Бэкона, данную И. С. Нарским, из которой следует, что называть методологию Ф. Бэкона индуктивной можно только с очень важными и далеко идущими оговорками.

«Структуру Бэконовой индукции сжато можно представить таким образом. В ее основе лежат следующие философские предпосылки: признание материального единства природы, единообразия ее действий и всеобщности причинных связей. Неявно им были введены, кроме того, два предварительных допущения: (1) у каждой наличной „природы“ непременно есть вызывающая ее „форма“; (2) у каждой наличной „формы“ непременно должна быть и проявиться ее „природа“…

Индукция Бэкона состоит из трех основных „таблиц представления инстанций (примеров) разуму“.

Первая – „Таблица присутствия“ („Tabula essentiae et praesentiae“). В нее собирают случаи, где присутствует данное свойство (природа) А, внутреннюю причину (форму), которую ищут. Чем более будут отличаться друг от друга эти случаи, кроме, разумеется, общего для всех них свойства А, тем яснее будет ответ на вопрос, есть ли все же у всех этих случаев нечто общее по другим свойствам и по каким именно? Этот ответ необходим потому, что, по мысли Бэкона (философски и логически недостаточно корректной и надежной), свойство, постоянно сопутствующее свойству А, и есть его искомая форма (между тем А и сопутствующее ему свойство оба могут оказаться следствием некоторой иной причины; опасность соответствующей ошибки Бэкон заметил в „Valerius Terminus“, где он предупреждал, что „обнаруженное свойство (т. е. форма. – И. Н.) должно быть более первоначальным [original], чем ожидаемая [supposed] природа, а не быть вторичным или той же самой степени [like degree]“). Кроме того, он делает чрезмерно сильное допущение, что в инстанциях (т. е. в примерах. – И. Д.) первой таблицы чувственным наблюдением непременно удается выявить все те существенные свойства, которые сопутствуют иногда или же всегда исследуемой природе.

Если оказывается, что в инстанциях таблицы I свойству А во всех случаях сопутствует не одно определенное существенное свойство, а несколько (В, С, D…), то в таком случае для получения искомого результата необходимо построить вторую – „Таблицу отсутствия“ („Tabula declinalionis sive absentiae in proximo“). Заметим, что, строго говоря, таблица I почти всегда оказывается недостаточной, ибо перечень собранных в ней инстанций в подавляющем большинстве исследований не может быть полным.

В таблице II собирают случаи, в которых исследуемая природа отсутствует. Полный перечень достигнуть здесь еще более затруднительно, но задача облегчается указанием подбирать такие инстанции, которые по набору своих свойств как можно меньше отличаются от инстанций в таблице I. Это требование, намечающее в зародыше метод единственного различия у Д. С. Милля, помогает увидеть, чем именно еще, кроме отсутствия в них А, отличаются случаи по составу их свойств в таблице II от случаев в таблице I. Для того чтобы яснее это увидеть, предлагается сравнивать инстанции из I и II таблиц попарно: если, например, наличие в таблице I инстанции ABC могло бы склонить к выводу, что формой свойства А является существенное свойство С, то наличие соответствующей инстанции PQC в таблице II позволяет элиминировать (исключать) этот вывод как ошибочный, поскольку наличие С не приводит к появлению А.

Таким образом, рассуждение Бэкона движется по схеме альтернативной дизъюнкции, члены которой один за другим, кроме одного, отбрасываются согласно modus tollendo ponens. Имеем bꓦcꓦd, где малыми буквами обозначены высказывания: «искомая форма есть В», «искомая форма есть С», «искомая форма есть D». По указанному модусу получаем:

(1) bꓦcꓦd, но не с, следовательно, bꓦd;

(2) bꓦd, но не d, следовательно, b.

Это дедуктивная схема. В целом ход мысли Бэкона шире указанной схемы и опирается на ряд перечисленных выше общих посылок. Однако именно этот ход вывода по альтернативной дизъюнкции сохранил в науке непреходящее значение вплоть до наших дней. Им пользовались, например, Р. Бойль, Ч. Дарвин, Л. Пастер и многие другие ученые (ср. Платт Дж. Метод строгих выводов // Вопросы философии. 1965. № 9).

Бэкон сознавал, что взаимодействие I и II таблиц недостаточно для достоверного решения вопроса, что есть искомая форма, ибо может быть так, что В всегда сопутствует А только случайно. Поэтому им предлагается третья таблица – „Таблица степеней“ („Tabula gradiium sive tabula comparalivae“), в которой подбирают инстанции по степени интенсивности в них свойства A и наблюдают, в каком соотношении с А изменяется В, предположенное как его форма. В не может быть формой для А тогда, когда из взаимосопоставления инстанций таблицы III оказывается:

(1) возрастанию A сопутствует уменьшение В или же В остается неизменным;

(2) уменьшению A сопутствует увеличение В или же оно остается неизменным;

(3) неизменности A сопутствует изменение В в некотором или же в другом, ему противоположном, направлении.

Если будет зафиксирована одна из этих трех ситуаций, следует более тщательно изучить состав свойств инстанций I и II таблиц, а если это не приводит к выявлению новых, ранее не замеченных, существенных свойств, то продолжить подбор инстанций для этих таблиц, расширив число входящих в таблицы случаев, дабы в составе последних были бы все же обнаружены новые свойства (Е, F, G), поскольку форму теперь придется искать уже среди них. Если же окажется, что В изменяется в том же качественном и количественном направлении, что и A, то мы можем считать, что „первый сбор плодов“ („vindemiatio prima“) успешно осуществлен: В есть форма природы A.

Таблица III стала прообразом метода сопутствующих изменений Д. С. Милля, который в своей логике следовал идеям Ф. Бэкона и Д. Гершеля. Однако в отличие от построений Милля, индуктивная логика Бэкона ориентировала не на разрозненное действие трех канонов – единственного сходства, единственного различия и сопутствующих изменений, но непременно на тесное взаимодействие всех трех „Таблиц“. Это подчеркивается тем обстоятельством, что Бэкон среди вспомогательных приемов индукции ввел „обособленные примеры“ (см. афоризм XXII кн. II «Нового Органона»), ориентирующие именно на эту связь»[1602].

Приложение III

Ф. Бэкон. Чудеса природы, особенно в их отношении к человеческой пользе

1. Продление жизни.

2. Частичное омоложение.

3. Замедление старения.

4. Лечение болезней, ныне считающихся неизлечимыми.

5. Облегчение боли.

6. Более легкое и менее неприятное очищение организма.

7. Увеличение силы и активности [организма].

8. Усиление способности переносить пытку и боль.

9. Изменение комплекции [организма], тучности и худобы.

10. Изменение роста.

11. Изменение внешнего вида.

12. Увеличение и возбуждение умственных способностей.

13. Преобразование одних тел в другие.

14. Создание новых видов.

15. Пересадка одних видов в другие.

16. Средства разрушения, как военные, так и яды.

17. Увеселение духа и приведение его в доброе расположение.

18. Сила воображения, как у других [лиц], так и своего.

19. Ускорение времени созревания.

20. Ускорение времени осветления[1603].

21. Ускорение гниения.

22. Ускорение варки.

23. Ускорение проращивания.

24. Создания насыщенного компоста для почвы.

25. Воздействие воздуха и возникновение штормов.

26. Большое изменение в затвердении, в оттаивании и т. д.

27. Превращение грубых и водянистых субстанций в маслянистые и жирные.

28. Получение новых продуктов питания из веществ ныне [для этого] не использующихся.

29. Создание новых тканей для одежды, и новых материалов, таких как [новые виды] бумаги, стекла и т. д.

30. Естественные предсказания.

31. Обманы органов восприятия.

32. Большие удовольствия для чувств.

33. Искусственные минералы и строительные растворы.

Литература

Архив Маркса и Энгельса: в 16 т. / Институт Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б). М.: Партиздат, 1932–1982.

Барг М. А. Великая английская революция в портретах ее деятелей. М.: Мысль, 1991.

Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики / Отв. ред. пер., сост. Н. А. Шматко. СПб.: Алетейя, 2014.

Бэкон Ф. Сочинения: в двух томах. Изд. 2-е, исправленное и дополненное. М.: Мысль, 1977–1978.

Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII / Статья и общая редакция М. А. Барга. Перевод В. Р. Рокитянского, Н. А. Федорова, А. Э. Яврумяна, комментарии В. Р. Рокитянского. М.: Наука, 1990. 324 с.

Вернадский В. И. «Царство моих идей впереди…» (Из записей 1931 года) / Публикация и комментарий И. И. Мочалова // Природа. 1990. № 6. С. 88–103.

Видаль-Наке П. Атлантида: Краткая история платоновского мифа / Перевод с английского А. Лазарева. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012.

Гайденко П. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М.: Per se; СПб.: Университетская книга, 2000.

Герцен А. И. Собрание сочинений: в 30 томах (35 книгах). М.: Изд-во Академии наук СССР (с тома 29 (Кн. 2) – М.: Наука), 1954–1966.

Данте Алигьери. Божественная комедия / Перевод с ит. М. Лозинского. М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1961.

Декарт Р. Сочинения: в 2 томах. Пер. с лат. и фр. / Сост., ред., вступ. ст. В. В. Соколова. М.: Мысль, 1989.

Диодор Сицилийский. Греческая мифология. (Историческая библиотека) / Перевод с древнегреческого, статья, комментарии и указатель О. П. Цыбенко. М.: Лабиринт, 2000. (Серия «Античное наследие»).

Дмитриев И. С. Формирование субъекта современной рациональности // Научная рациональность. История и современность. Колл. монография / Под ред. Л. В. Шиповаловой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2012. С. 142–232.

Дмитриев И. С. «Inquisitor de rerum natura»: истоки эксперименталистской методологии Ф. Бэкона // Вопросы истории естествознания и техники. 2015. Т. 36. № 3. С. 433–454.

Дмитриев И. С. Хромой, обгоняющий бегуна (Instauratio Magna Scientiarum Ф. Бэкона как проект создания эффективной институализованной науки) // Социология науки и технологий. 2015. Т. 6. № 4. С. 9–33.

Дмитриев И. С., Крепостнова В. П. Межи и горизонты познания (фронтиспис «Instauratio magna» Ф. Бэкона) // Дискурс. 2018. Т. 4. № 3. С. 26–39.

Дмитриева О. В. Заговор Эссекса в 1601 г. // Проблемы истории Античности и Средних веков / Сб. ст. под ред. Ю. М. Сапрыкина. М.: Изд-во МГУ, 1983. С. 82–99.

Дмитриева О. В. «Полезный член государства»: Томас Бодлей на государственной службе и вне ее // Человек XVII столетия. Часть 1. М.: ИВИ РАН, 2005. С. 88–99.

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии второй половины XVI – начала XVII в.; специальность 07.00.03 – всеобщая история (средние века); диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 2011.

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. М.: Молодая гвардия, 2012 (Серия: ЖЗЛ; вып. 1580).

Дюморье Д. Извилистые тропы / Пер. с англ. Ю. И. Жуковой. М.: АСТ, 2014. 351 с.

Дюшен М. Герцог Бекингем / Перевод с французского Э. М. Драйтовой. Научная редакция О. В. Дмитриевой. М.: Молодая гвардия, 2007 (Серия: Жизнь замечательных людей; вып. 1270 [1070]). 327 с.

Журавель Н. А. Католическая фракция и политическая борьба при дворе Елизаветы I Тюдор (1579–1583) // Королевский двор в Англии XV–XVII веков (Труды исторического факультета СПбГУ. Том 7) / Ред. и сост. С. Е. Федоров. СПб.: Исторический факультет СПбГУ, 2011. С. 189–219.

Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э. Издание 2-е, исправленное и дополненное / Под редакцией Л. Я. Жмудя. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2001.

Идеал воспитания дворянства в Европе XVII–XIX веков / Сб. ст. под редакцией В. С. Ржеуцкого, И. И. Федюкина и В. Береловича и при участии М. Б. Лавринович. М.: Новое литературное обозрение, 2018 (Серия: Studia europaea). 496 с.

Йейтс Ф. А. Искусство памяти / Перевод Е. Малышкина. СПб.: Университетская книга, 1997.

Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: Политическая биография // Новая и новейшая история. 1980. № 3. С. 154–164; № 4. С. 123–141.

Киссель М. А. Великое восстановление веры: Британский Платон. СПб.: Изд-во Политехнического ун-та, 2014.

Книга песен. Из европейской лирики XIII–XVI веков. М.: Московский рабочий, 1986.

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Натурфилософские и политические аргументы в юнионистском дискурсе Фрэнсиса Бэкона // Вестник Тюменского государственного университета. 2014. № 10. С. 54–60.

Копылов Г. Г. Трансформация схем познания в ходе формирования новых наук (1620–1750) // http://circleplus.ru/circle/kentavr/n/28/028KOP1/print (Дата доступа: 25 апреля 2021 года).

Кривенкова О. С. Политика Якова I Стюарта в первые годы Тридцатилетней войны // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2007. Вып. 3. С. 165–170.

Кружков Г. Лекарство от Фортуны. Поэты при дворе Генриха VIII, Елизаветы Английской и короля Иакова. М.: Б. С. Г.-ПРЕСС, 2002.

Макарова Е. А. Визуализация образов власти в правление ранних Стюартов (Рубенс. Роспись потолка Банкетного зала в Уайтхолле) // Исторические исследования. 2017. № 7. С. 20–46. Доступно на: http://www.historystudies.msu.ru/ojs2/index.php/ISIS/article/view/119/313 (Дата доступа: 25 апреля 2021).

Макиавелли Н. Избранные сочинения / Вступ. статья К. Долгова; составитель Р. Хлодовский; комментарии М. Андреева и Р. Хлодовского. М.: Изд-во художественной литературы, 1982.

Макиавелли Н. Сочинения исторические и политические. Сочинения художественные. Письма. Сб.: пер. с итал. М.: НФ «Пушкинская библиотека; ООО «Издательство АСТ», 2004.

Монтень М. Опыты. В трех книгах. Книги первая и вторая. 2-е изд. / Отв. ред. Ю. Б. Виппер. М.: Наука, 1979.

Мор Т. Золотая книга столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии / Перевод и комментарии А. И. Малеина; предисловие В. П. Волгина. М.; Л.: Academia, 1935 (Серия: Социальные утопии / Под общей редакцией акад. В. П. Волгина).

Мортимер Я. Елизаветинская Англия. Путеводитель путешественника во времени. М.: Изд-во «Э», 2018.

Нестеров А. В. Символическая политика: Сэр Генри Ли и контексты елизаветинской эпохи // Искусствознание (Издание Государственного института искусствознания). 2010. № 3–4. С. 98–132 (http://rmvoz.ru/forums/index.php?topic=1144.0; дата доступа: 25 апреля 2021).

Нестеров А. Символическая политика. Портреты, выполненные по заказу сэра Генри Ли, и контексты елизаветинской эпохи // Искусствознание. 2010. № 3–4. С. 98–132 (цит. по электронной версии: http://www.niworld.ru/Statei/annesterov/Lee/Lee_portraits_1.htm; дата доступа: 25 апреля 2021).

Нестеров А. Колесо фортуны. Репрезентация человека и мира в английской культуре начала Нового века. М.: Прогресс-Традиция, 2015. 616 с.

Нивёнер Ф. Естествознание в дни Мессии: Маймонид и Френсис Бекон / Пер., предисл. А. В. Михайлова // Вопр. искусствознания. 1994. № 4. С. 140–150.

Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. М.: Мысль, 1990.

Петров М. К. Язык. Знак. Культура. М.: Наука, 1991.

Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты / Издание подготовил М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 1980 (Серия: Литературные памятники).

Платон. Сочинения: В 4-х томах / Перевод с древнегреч. под ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та: «Изд-во Олега Абышко», 2006–2007. (Отпечатано по изданию: Платон. Собрание сочинений: в 3-х томах (в 4-х книгах). М.: Мысль, 1968–1970.)

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в двух томах. Изд. второе, испр. и доп. / Изд. подготовили С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш. М.: Наука, 1994.

Помпоний Мела. О положении земли / Перевод С. К. Апта // Античная география. Книга для чтения / Составитель проф. М. С. Боднарский. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1953. С. 178–219.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 томах. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977–1979.

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль / Пер. с фр. Н. Любимова. М.: ЭКСМО, 2006.

Рубцов А. В. До и после постмодерна: на пороге сверхнового времени // Политическая концептология. 2018. № 1. С. 143–157.

Рэли У. Открытие обширной, богатой и прекрасной Гвианской империи с прибавлением рассказа о великом и золотом городе Маноа (который испанцы называют Эль Дорадо) и о провинциях Эмерия, Арромая, Амапая и других странах с их реками, совершенное в году 1595 сэром У. Рэли, капитаном стражи ее величества, лордом-управителем оловянных рудников и ее величества наместником графства Корнуэлл / Пер. с англ., вступ. ст. и коммент. А. Д. Дридзо. М.: Географгиз, 1963.

Сапрыкин Д. Л. Regnum Hominis: Имперский проект Френсиса Бэкона. М.: Изд-во «Индрик», 2001.

Свет Я. М. В страну Офир: Педро Сармьенто де Гамбоа. М.: Мысль, 1967. 232 с.

Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию / Перевод и примечания С. А. Ошерова. Отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 1977.

Соколов М. Н. Время и место. Искусство Возрождения как перворубеж виртуального пространства. М.: Прогресс-Традиция, 2002.

Стрэчи Д. Л. Королева Елизавета и граф Эссекс / Перевод с английского и примечания Е. Суриц. М.: СП «Слово», 1992.

Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон. М.: Мысль, 1974 (Серия: Мыслители прошлого).

Федоров К. Г., Лисневский Э. В. История государства и права зарубежных стран: в 2-х частях. 3-е изд., перераб. и доп. Часть 2. Ростов н/Д.: Изд-во РГУ, 1994.

Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603–1629. СПб.: Алетейя, 2005.

Федоров С. Е. Посмертные изображения монарха в раннестюартовской Англии // Труды Исторического факультета Санкт-Петербургского университета, 2011. С. 366–381.

Хейг К. Елизавета I Английская / Перевод с английского Н. Г. Милых. Ростов н/Д.: Феникс, 1997. Серия: «След в истории».

Хеншелл Н. Миф абсолютизма: Перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени / Пер. с англ. А. А. Паламарчук, Л. Л. Царук, Ю. А. Малахова; отв. ред. С. Е. Федоров. СПб.: Алетейя, 2003 (Серия: Bibliotheca Pax Britannica).

Цвейг С. Мария Стюарт: Романизированная биография; Жгучая тайна: Новеллы; Звездные часы человечества: Исторические миниатюры. М.: ООО «Фирма „Издательство АСТ“», 1999. С. 5–428.

Шекспир У. Полное собрание сочинений: в 8-ми томах / Под общей ред. А. Смирнова и А. Аникста. М.: Искусство, 1957–1960.

Эстетика Ренессанса. Антология в 2-х томах. Составитель и науч. редактор В. П. Шестаков. М.: Искусство, 1981.

Эрлихсон И. М. «Новая Атлантида» Ф. Бэкона в английской социально-политической и философско-теологической мысли эпохи Реставрации (1660–1689) // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. История, социология. 2008. № 66. С. 270–280.

Якимович А. К. Искусство непослушания. Вольные беседы о свободе творчества. СПб.: Дмитрий Буланин, 2011. 573 с.

[С.] Shakspeare, Sidney, and Essex. Letter I // Notes and Queries. 3rd Ser. 1863. № 3 (Jan. 31). P. 82–84.

Abbot G. The case of impotency, as debated in England, in that remarkable tryal, 1613 between Robert Earl of Essex, and the Lady Frances Howard. [The tryal of Mervin Lord Audley, Earl of Castlehaven, for a rape and sodomy. Also the proceedings between the Duke of Norfolk and his Dutchess]. 3d ed. London: E. Curll, 1719.

Aconcio I. Stratagematum Satanæ libri octo quos Iacobus Acontius vir summi iudicy nec minoris pietatis, annis abhinc pæne 70 primum edidit, & serenissæ Reginæ Elisabethæ inscripsit. Editio iterata. Sernate vnitatem spiritus in vinculo pacis. Oxony: typis I. L[ichfield], impensis Gulielmi webb bibliopoæ, 1631.

Acts of the Privy Council of England: A. D. 1542-[June 1631]. In 46 vols. / Ed. by John Roche Dasent (vols. 1–32); E. G. Atkinson (vols. 33–34); J. V. Lyle (vols. 35–43); R. F. Monger (vol. 44–45); P. A. Penfold (vols. 45–46). London: H. M. S. O., 1890–1964.

Acts of the Privy Council of England. New series / Ed. by direction of The Lord President of The Council by John Roche Dasent, Barrister-At-Law, M. A. Ch. Ch. Oxford, An Examiner in The Education Department of The Privy Council Office. Published by the authority of the Lords Commissioners of Her Majesty’s Treasury, under the direction of the Master of the Rolls. In 46 vols. Vol. 1 (1542) – Vol. 46 (1632). London: Printed for Her Majesty’s Stationery Office, by Eyre and Spottiswoode, 1890–1964.

Adams R. «The Service I am Here for»: William Herle in the Marshalsea Prison, 1571 // Huntington Library Quarterly. 2009. Vol. 72. № 2. P. 217–238.

Ahonen M. Mental Disorders in Ancient Philosophy. (Studies in the History of Philosophy of Mind). Heidelberg: Springer, 2014.

Akrigg G. P. V. Jacobean pageant, or, the Court of King James I. London: Hamish Hamilton, 1962.

Amboise P. Histoire naturelle de Mre François Bacon, Baron de Verulan, Vicomte de Sainct Alban, et Chancelier d’ Angleterre. Paris: Antoine de Sommaville and André Soubron, 1631.

American Treasure and the Price Revolution in Spain, 1501–1650. Cambridge (Mass.), 1934; Money, Prices and Wages in Valencia, Aragon and Navarre, 1651–1800. Cambridge (Mass.), 1947.

Amos A. The Great Oyer of Poisoning: the trial of the Earl of Somerset for the poisoning of Sir Thomas Overbury, and various matters connected therewith, from contemporary mss. London: Richard Bentley, 1846.

Apollodorus. The Library. In 2 vols. / With an English translation by Sir James George Frazer. London; New York: W. Heinemann; G. P. Putnam’s sons, 1921.

Archer J. H. Sovereignty and Intelligence: Spying and Court Culture in the English Renaissance. Stanford: Stanford University Press, 1993.

Ash E. H. Power, Knowledge, and Expertise in Elizabethan England. Baltimore, Md.: John Hopkins, 2004 (Ser.: The John Hopkins University / Studies in Historical and Political Science; 122nd Series).

A True report of sundry horrible conspiracies of late time detected to have (by barbarous murders) taken away the life of the Queenes Most Excellent Maiestie, whom Almighty God hath miraculously conserued against the treacheries of her rebelles, and the violences of her most puissant enemies. London: Printed by Charles Yetsweirt Esq., 1594.

Aubrey J. Brief Lives. Edited from the Original Manuscripts and with an Introduction by Oliver Lawson Dick. London: Theodore Brun, 1949.

Aubrey J. Brief Lives, chiefly of contemporaries, set down by John Aubrey, between the years 1669 and 1696 / Ed. from the Original Manuscripts and with an Introduction by Oliver Lawson Dick. London: Secker, 1960.

A way of reconciliation of a good and learned man: touching the trueth, nature, and substance of the body and blood of Christ in the sacrament / Translated out of Latin by the right honorable Lady Elizabeth Russell, dowager to the right honourable the Lord John Russell, Baron, and sonne and heire to Francis Earle of Bedford. London: Printed by R. B[arker], Anno 1605.

Bacon F. The Works / Edited by James Spedding, Robert Leslie Ellis and Douglas Denon Heath. In 15 vols. Vols. 1–7: Philosophical works. Vols. 8–10: Translations of the philosophical works. Vols. 11–15: Literary and professional works. Boston: Houghton, Mifflin and Co., n. d.

Bacon F. A Declaration of the Practises & Treasons Attempted and Committed by Robert late Earle of Essex and his Complices, against Her Maiestie and her Kingdoms, and of the Proceedings as well at the Arraignments & Conuictions of the said late Earle, and his Adherents, as after. Together with the very confessions and other parts of the evidences themselves, word for word taken out of the originals. London: Robert Barker, Printer to the Queenes most excellent Maiestie, 1601.

[Bacon F.] Franciscy de Verulamio, summi Angliæ cancellarij instauratio magna. Londini: Apud [B. Nortonium &] Ioannem Billium typographum Regium, 1620.

Bacon F. Francisci Baronis de Verulamio, Vice-Comitis Sancti Albani, Historia naturalis et experimentalis ad condendam philosophiam: sive, phænomena universi: quæ est Instauratoinis magnæ pars tertia. Londini: In officina Jo. Haviland, impensis Matthaei Lownes & Guilielmi Barret, 1622.

Bacon F. The Historie of the Raigne of King Henry the Seuenth. London: Lownes & Barret, 1622. 248 p.

Bacon F. Francisci Baronis de Verulamio, Vice-Comitis Sancti Albani, Historia vitae & mortis. Sive, Titulus secundus in Historiae naturali & experimentali ad condendam philosophiam: quae est Instaurationis magnae pars tertia. Londini: In officina Io. Haviland, impensis Matthaei Lownes, 1623.

Bacon F. Opera Francisci Baronis de Verulamio: vice-comitis Sancti Albani, tomus primus: qui continet De dignitate & augmentis scientiarum libros IX. Ad regem suum. Londini: In officina Ioannis Haviland MDCXXIII [1623].

Bacon F. Apophthegmes, New and Old: Collected by the Right Honourable, Francis Lo. Verulam. London: For H. Barret & R. Whittaker, 1625.

Bacon F. The Translation of Certaine Psalmes into English verse by the Right Honourable, Francis Lo. Verulam, Viscount St. Alban. London: Printed [by Iohn Haviland] for Hanna Barret, and Richard Whittaker, and are to be sold at the signe of the Kings Head in Pauls Church-yard, 1625.

Bacon F. The Essayes or Counsels, civill and morall, of Francis Lo. Verulam, Viscount St. Alban. London: printed by Iohn Haviland for Hanna Barret, 1625.

Bacon F. Sylva sylvarum, or, A Naturall History in Ten Centuries / Written by the Right Honourable Francis Lo Verulam Viscount St. Alban; published after the authors death by William Rawley, Doctor of Divinitie, late his Lordships Chaplaine. London: Printed by I[ohn] H[aviland and Augustine Mathewes] for William Lee at the the Turks Head in Fleet-street, next to the Miter, 1626/1627.

Bacon F. A Collection of Some Principall Rules and Maximes of the Common Lawes of England: with their latitutde and extent: explicated for the more facile introduction of such as are studiously addicted to that noble profession. London: Printed by the Assignes of John Moore, Esq., 1630.

Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum // Francisci Baconi, Baronis de Verulamio, Vice-Comitis Sancti Albani, operum moralium et civilium tomus: Qui continet historiam regni Henrici Septimi, Regis Angliae. Sermones fideles, sive interiora rerum. Tractatum de sapientiâ veterum. Dialogum de bello sacro. Et Novam Atlantidem. Ab ipso honoratissimo auctore, præterquam in paucis, Latinitate donatus. Curâ & fide Guilielmi Rawley, Sacræ Theologiae Doctoris, olim dominationi suae, nunc Serenissimae Majestati Regiae, à Sacris. In hoc volumine, iterum excusi, includuntur Tractatus de augmentis scientiarum. Historia ventorum. Historia vitae & mortis. Cum priuilegio. Londini: Excusum typis Edwardi Griffini [and John Haviland]; prostant ad Insignia Regia in Coemeterio D. Pauli, apud Richardum Whitakerum [and John Norton] 1638. (В тексте цитируется как Bacon F. Operum moralium et civilium tomus.)

[Bacon F.] Francisci Baconi de Verulamio. Scripta in naturali et universali philosophia. Amstelodami: Apud Ludovicum Elzevirium, 1653. (Раздельная пагинация.)

Bacon F. Resuscitatio, Or, Bringing Into Publick Light Severall Pieces, of the Works, Civil, Historical, Philosophical, & Theological, Hitherto Sleeping, of the Right Honourable Francis Bacon Baron of Verulam, Viscount St. Alban. According to the best corrected coppies, together with His Lordships life by William Rawley. London: Sarah Griffin for William Lee, 1657.

Bacon F. Mr. Bushell’ s abridgment of the Lord Chancellor Bacon’s philosophical theory in mineral prosecutions: New Atlantis. A work unfinished. Written by the Right Honorable, Francis Lord Verulam, etc. London: Printed by Tho. Newcomb, 1659.

Bacon F. New Atlantis: wherein is set forth a platform of monarchial government: with a pleasant intermixture of divers rare inventions, and wholsam customs, fit to be introduced into all kingdoms, states, and common-wealths / begun by the Lord Verulam, Viscount St. Albans; and continued by R. H. Esquire. London: Printed for John Crooke at the Signe of the Ship in St. Pauls Church-yard, 1660.

Bacon F. Gesta Grayorum: or, The History of the High and Mighty Prince, Henry Prince of Purpoole, Arch-Duke of Stapulia and Bernardia, Duke of High and Nether Holborn, Marquis of St. Giles and Tottenham, Count Palatine of Bloomsbury and Clerkenwell, Great Lord of the Cantons of Islington, Kentish-Town, Paddington and Knights-bridge, Knight of the most heroical Order of the Helmet, and sovereign of the same; who reigned and died, A. D. 1594. Together with a masque, as it was presented (by His Highness’s command) for the entertainment of Q. Elizabeth; who, with the nobles of both courts, was present thereat / Ed. by H. Keepe. London: Printed for W. Canning, at his shop in the Temple-Cloysters MDCLXXXVIII [1688].

Bacon F. The Works of Francis Bacon, Lord Chancellor of England. A new edition by Basil Montagu. In 16 vols. London: William Pickering, 1825–1834.

Bacon F. The Works: with an introductory essay and a portrait: in two volumes. London: Henry G. Bohn, 1843. [Originally published: London: William Ball, 1837–1838.]

Bacon F. The Works of Francis Bacon, Baron of Verulam, Viscount St. Alban, and Lord High Chancellor of England. Collected and edited by James Spedding, Robert Leslie Ellis and Douglas Denon Heath. In 14 vols. London: Longman Green, Longman & Roberts, 1857–1874.

Bacon F. The Letters and the Life of Francis Bacon including all his occasional works: namely letters, speeches, tracts, state papers, memorials, devices and all authentic writings not already printed among his philosophical, literary, or professional works / Newly collected and set forth in chronological order with a commentary biographical and historical, by James Spedding. In 7 vols. London: Longman, Green, Longman, and Roberts, 1861–1874. (Двойная нумерация томов обусловлена тем, что указанное семитомное собрание является частью указанного выше четырнадцатитомного издания (тома 8–14) работ Ф. Бэкона: Bacon F. The Works of Francis Bacon.)

Bacon F. The Works / Edited by James Spedding, Robert Leslie Ellis and Douglas Denon Heath. In 15 vols. Vols. 1–7: Philosophical works. Vols. 8–10: Translations of the philosophical works. Vols. 11–15: Literary and professional works. Boston: Houghton, Mifflin and Co., n. d.

Bacon F. The Essays or Counsels, Civil and Moral / Edited with introduction and illustrative notes by Samuel Harvey Reynolds. Oxford: Clarendon Press, 1890.

Bacon F. Of Tribute, or Giving what is due // Collotype Facsimile & Type Transcript of an Elizabethan Manuscript preserved at Alnwick castle, Northumberland, containing i. Of Tribute, or Giving what is due, by Francis Bacon. ii. Of Magnanimitie, by Francis Bacon. iii. Advertisement touching private censure, by Francis Bacon. iv. Advertisement touching the Controversies of the Church, by Francis Bacon. v. Letter to a French gentleman touching the proceedings in England in Ecclesiastical causes, by Francis Bacon. vi. Speeches for a Device presented A. D. 1595, Francis Bacon. vii. Speech of the Earl of Sussex. viii. Letter from Sir Philip Sidney to Queen Elizabeth on her proposed marriage to the Duke of Anjou. ix. Leicester’s Commonwealth / Transcribed and edited with notes and introduction by Frank J. Burgoyne, Librarian of the Lambeth Public Libraries. London; New York; Bombay: Longmans, Green, and Co., 1904.

Bacon F. A Critical Edition of the Major Works / Ed. Brian Vickers. Oxford: Oxford University Press, 1996 (Series: The Oxford authors).

Bacon F. The Major Works / Edited with an introduction and notes by Brian Vickers. Oxford: Oxford University Press, 2008 (Series: Oxford world’ s classics).

Baconiana, or Certain genuine remains of Sr. Francis Bacon, baron of Verulam, and viscount of St. Albans; in arguments civil and moral, natural, medical, theological, and bibliographical; now the first time faithfully published. An account of these remains, and of all his lordship’s other works, is given by the publisher, in a discourse by way of introduction. London: Printed by J. D. for Richard Chiswell, at the Rose and Crown in St. Paul’ s church-yard, 1679. [Parallel title: Certain Genuine Remains of Sr. Francis Bacon, Baron of Verulam «An account of all the Lord Bacon’s works» (p. 1–104) signed: T. T. [т. е. – Thomas Tenison (1636–1715), Archbishop of Canterbury.]

Badaloni N. I fratelli Della Porta e la cultura magica e astrologica a Napoli nel’ 500 // Studi storici. 1959–1960. Vol. 1. P. 677–715.

Barbour R. English Epicures and Stoics: Ancient Legacies in Early Stuart Culture. Amherst, MA: University of Massachusetts press, 1998. 312 p.

Bellany A. The Politics of Court Scandal in Early Modern England: News Culture and the Overbury Affair, 1603–1666. Cambridge, UK; New York, NY: Cambridge University Press, 2002.

Benjamin W. Origin of German Tragic Drama / Translated by John Osborne. London; New York, 1998.

Benson J. D. Changes and Expansion in the English Cloth Trade in the Seventeenth Century: Alderman Cockayne’s Project. Lewiston, New York: Edwin Mellen, 2002.

Bergeron D. M. Royal family, royal lovers: King James of England and Scotland. Columbia, Mo.; London: University of Missouri Press, 1991.

Bevan B. The real Francis Bacon. London: Centaur Press, 1960.

Biblia sacra, sive Testamentum Vetus, ab Im. Tremmelio et Fr. Ivnio ex hebraeo latinè redditum, et Testamentum Novum, à Theod. Beza è Graeco in Latinum versum. Amstelodami: Apud Iohannes Iacobus Schipper, 1619.

Birch Th. Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth, from the year 1581 till her death: In which the secret intrigues of her court, and the conduct of her favourite, Robert Earl of Essex, both at Home and Abroad, are particularly illustrated. From the original papers of his intimate Friend, Anthony Bacon, Esquire, and other Manuscripts never before published. In 2 vols. London: printed for A. Millar, in the Strand, MDCCLIV [1754].

Blair A. Historia in Zwinger’s Theatrum humanae vitae // Historia: Empiricism and Erudition in Early Modern Europe / Ed. by Gianna Pomata and Nancy G. Siraisi. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2005. P. 269–296.

Boserup E. Population and Technological Change: A Study of Long Term Trends. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

Botwina R. English politics contra language: The Babel of 1621 // Studies in Logic, Grammar and Rhetoric. 2011. Vol. 24; № 37. P. 9–26.

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991.

Bowen C. D. Francis Bacon: the Temper of the Man. New York: Fordham University Press, 1993.

Box I. The Social Thought of Francis Bacon. Lewiston; N. Y.: Edwin Mellon Press, 1989 (Ser.: Studies in the History of Philosophy; Vol. 10).

Brahe T. Astronomiae instauratae progymnasmata. Quorum haec prima pars de restitutione motvvm solis & lunae, stellarumque inerrantium tractat. Et praeterea de admiranda noua stella anno 1572. exorta luculenter agit. Uranienborg, 1592?

Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. In 2 vols. / Translated from French by Siân Reynolds. New York: Harper & Row, 1972–1973.

Budiansky S. Her Majesty’s Spymaster: Elizabeth I, Sir Francis Walsingham, and the Birth of Modern Espionage. New York: Plume, 2006.

Bushell Th. Abridgement of the Lord Chancellor Bacon’s Philosophical Theory in Mineral Prosecutions. London: Printed by T. Newcomb, 1659.

Calendar of State Papers and Manuscripts relating to English affairs existing in the archives and collections of Venice and in other libraries of Northern Italy. Vol. 15: 1617–1619 / Edited by Allen B. Hinds. London: Printed for His Majesty’s Stationery Office by Anthony Brothers, 1909.

Calendar of State Papers, Domestic Series, of the reign of James I (1603–1610) preserved in the State paper department of Her Majesty’s Public record office / Ed. by Mary Anne Everett Green under the direction of the Master of the rolls and with the sanction of Her Majesty’s secretary of state for the Home department. London: Longman, Brown, Green etc., 1857.

Calendar of State Papers, Domestic series, of the reign of Elizabeth, 1601–1603; with addenda, 1547–1665; preserved in Her Majesty’s Public record office / Edited by Mary Anne Everett Green. London: Longman & Co., And Trubner & Co., Pater Noster Row, 1870.

Calendar of State Papers relating to English affairs: preserved principally in the Archives of Simancas, Spain (Simancas). In 4 vols. Vol. 1: Elizabeth, 1558–1567 / Ed. Martin A. S. Hume. London: Printed for Her Majesty’s Stationery Office, 1892.

Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquess of Bath preserved at Longleat, Wiltshire. In 7 vols. / Ed. by G. Dyfnallt Owen. London: HMSO, 1980 (Series: Historical Manuscripts Commission Reports and Calendars Series; 58).

Camden W. Annals, or, The historie of the most renowned and victorious princesse Elizabeth, late Queen of England: Containing all the important and remarkable passages of state, both at home and abroad, during her long and prosperous reigne / Written in Latin by the learned Mr. William Camden. Translated into English by R. N.[orton] Gent. 3rd ed. London: Printed by Thomas Harper, for Benjamin Fisher, and are to be sold at his shop in Aldersgate street, at the signe of the Talbot. MDCXXXV [i. e. 1635] (Annales rerum Anglicarum et Hibernicarum regnante Elizabetha).

Campanella T. Selected Philosophical Poems: A Bilingual Edition / Editor and translator Sherry Roush. Chicago: The University of Chicago Press, 2011.

Campbell J., Baron Campbell. The Lives of the Lord Chancellors and Keepers of the Great Seal of England from the earliest times till the reign of King George IV (till the reign of Queen Victoria). In 8 vols. London: John Murray, 1845–1847, 1869. (Сокращенное издание: Campbell J., Baron Campbell. The Life of Lord Bacon. Extracted from «The Lives of the Lord Chancellors». London: John Murray, 1853.)

Camus J. La première version française de l’«Enfer» de Dante // Giornale Storico della Letteratura Italiana. 1901. Vol. 37. P. 70–93.

Carrafiello M. L. Robert Parsons and English Catholicism, 1580–1610. London: Associated University Presses, 1998. 188 p.

Carter Ch. H. Gondomar: Ambassador to James I // The Historical Journal, 1964. Vol. 7. № 2. P. 189–208.

Carteret J., Earl Granville. Francis Bacon // Biographia Britannica: Or, The Lives Of The Most Eminent Persons, Who Have Flourished In Great Britain And Ireland, From The Earliest Ages, To The Present Times / Collected From The Best Authorities, Printed And Manuscriipt, And Digested In The Manner Of Mr. Bayle’s Historical and Critical Dictionary. In 6 vols. / Ed. A. Kippis. London, 1747–1766.

Case J. Lapis philosophicus seu commentarius in 8 libros physicorum Aristotelis in quo arcana physiologiae examinantur. Oxford: Joseph Barnes, 1599.

Castilio B. The Courtyer: divided into foure bookes: very necessary and profitable for yonge gentilmen and gentilwomen abiding in court, palaice or place / Done into Englyshe by Thomas Hoby. London: Imprinted by Wyllyam Seres, 1561.

Chamberlain J. The Letters. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939.

Cipolla C. The So-Called «Price Revolution»: Reflections on the «Italian Situation» // Economy and Society in Early Modern Europe (Essays from Annales) / Ed. Peter Burke. New York, 1972.

Claeys G. Introduction // Restoration and Augustan British Utopias / Edited by Gregory Claeys. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2000.

Clay D., Purvis A. Four Island Utopias: Being Plato’s Atlantis, Euhemeros of Messene’s Panchaia, Iamboulos’ Island of the Sun, and Sir Francis Bacon’s New Atlantis. Newburyport, MA: Focus Publishing / R. Pullins Co., 1999.

Clayton R. The Growth of Responsible Government in Stuart England. Cambridge: Cambridge University Press, 1966.

Cobbett’s Complete Collection of State Trials and Proceedings for High Treason and Other Crimes and Misdemeanors from the Earliest Period to the Present Time. In 34 vols. London: Printed by T. C. Hansard, Peterborough-Court, Fleet-Street for Longman, Hurst, Rees, Orme, and Browne, 1809–1828.

Coke E. The Fourth Part of the Institutes of the Laws of England: concerning the jurisdiction of courts. [With the portrait by J. Payne.] Copious MS. notes [by Serjeant Hill]. London: M. Flesher for W. Lee & D. Pakeman, 1644.

Coke E. The Third Part of the Institutes of the Law of England: Concerning High Treason, and other Pleas of the Crown, and Criminal Causes. The Fourth Edition. London: Printed for A. Crook [etc.], 1669.

Colclough D. «The Materialls for the Building»: Reuniting Francis Bacon’s Sylva Sylvarum and New Atlantis // Intellectual History Review. 2010. Vol. 20. Issue 2. P. 181–200.

Coleridge S. T. On the Constitution of the Church and State, according to the idea of each: with aids towards a right judgment on the late Catholic Bill. London: Hurst, Chance & Co., 1830.

Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14).

Cooper Th. Thesaurus Linguae Romanae & Britannicae: tam accurate congestus, ut nihil penè in eo desyderari possit, quod vel Latinè complectatur amplissimus Stephani Thesaurus, vel Anglicè, toties aucta Eliotae Bibliotheca / Accessit dictionarium historicum et poëticum propria vocabula virorum, mulierum, sectarum, populorum, vrbium, montium, & caeterorum locorum complectens, & in his iucundissimas & omnium cognitione dignissimas historias. Excusum Londini: In aedibus quondam Bertheleti, cum priuilegio Regiae Maiestatis, per Henricum Wykes, Anno domini. 1565. s/p.

Copy-book of Sir Amias Poulet’s Letters, Written during his Embassy to France (A. D. 1577): From a MS. in the Bodleian Library / Edited by Octavius Ogle. London: Printed by J. B. Nichols and sons for the Roxburghe Club, 1866 (Series: Roxburghe club; 86).

Coquillette D. R. Francis Bacon. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1992.

Corbett M., Lightbown R. W. The Comely Frontispiece: The Emblematic Title-page in England 1550–1660. London: Routledge & Kegan Paul, 1979.

Cressy D. Francis Bacon and the Advancement of Schooling // History of European Ideas. 1981. Vol. 2. P. 65–74.

Criminal Trials, Supplying Copious Illustrations of the Important Periods of English History during the Reigns of Queen Elizabeth and James I; to Which Is Added a Narrative of the Gunpowder Plot, with Historical Prefaces and Notes. In 2 vols. / Ed. by D. Jardine. London: Nattali and Bond, 1832, 1835.

Cummins J. G. The Hound and the Hawk: The Art of Medieval Hunting. New York: St. Martin’s Press, 1988.

Curtis M. H. The Alienated Intellectuals of Early Stuart England // Crisis in Europe, 1560–1660 / Edited by Trevor Aston; with an introduction by Christopher Hill. Garden City, N. Y.: Anchor Books 1967. P. 309–331 (первоначальная публикация: Past and Present, 1962. Vol. 23 (Nov.). P. 25–43).

Davis J. C. Utopia and the Ideal Society: A Study of English Utopian Writing, 1516–1700. Cambridge [Eng.]; New York: Cambridge University Press, 1981.

Dekker Th. The Wonderfull Yeare. 1603: Wherein is shewed the picture of London, lying sicke of the plague. At the ende of all (like a mery epilogue to a dull play) certaine tales are cut out in sundry fashions, of purpose to shorten the liues of long winters nights, that lye watching in the darke for vs. London: Printed by Thomas Creede, and are to be solde in Saint Donstones Church-yarde in Fleet-streete, 1603.

De Lisle L. After Elizabeth: the Death of Elizabeth and the Coming of King James. London: Harper Perennial, 2006. 399 p. (первое издание: London: Harper.Collins, 2004).

Desiderius Erasmus. Erasmi Roterodami Adagiorum Chiliades Tres, ac centuriae fere totidem. Tubingae: In aedibus Thomae Anshelmi Badensis, impensis prouidi uiri Lodouici Hornecken Coloniensis incolae, 1514.

De Vries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

D’ Ewes S. Extracts from the MS. Journal of Sir Simonds D’ Ewes, with several letters to and from Sir Simonds and his friends. From the originals in the British Museum. MS. Notes (Bibliotheca topographica Britannica; No. 15). London: printed by and for J. Nichols; and sold by all the booksellers in Great Britain and Ireland, 1783.

Dickinson J. Court Politics and the Earl of Essex, 1589–1601. London: Pickering & Chatto, 2012.

Digges L. A Geometrical practise named pantometria, diuided into three bookes, longimetra, planimetra, and stereometria, containing rules manifolde for mensuration of all lines, superficies and solides; with sundry straunge conclusions, both by instrument and without, and also by perspectiue glasses, to set forth the true description of exact plat of an whole region / Framed by Leonard Digges gentleman, lately finished by Thomas Digges, his sonne. Who hath also thereunto adioyned a Mathematicall treatise of the fiue regulare Platonicall bodies, and their metamorphosis or transformation into fiue other equilater uniforme solides geometricall, of his owne inuention, hitherto not mentioned by any Geometricians. London: Imprinted by H. Bynneman, 1571. S. p.

Dixon W. H. Personal history of Lord Bacon: From unpublished papers. Boston: Ticknor and Fields, 1861.

Dixon W. H. The story of Lord Bacon’s life / With portrait of Bacon and vignette of Old York House, by E. M. Ward. London: F. Murray, 1862.

Dodd A. Francis Bacon’s Personal Life-Story. In two volumes. London etc.: Rider & Company, 1986.

Elton G. R. The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Elyot Th. Bibliotheca Eliotae = Eliotis librarie. This Dictionarie Now Newly imprinted, Anno Domini. M. D.XLVIII, is augmented and inriched with above. xxxiij. thousande wordes and phrases, very nedefull for the knowlage of the latine tonge: besyde the descriuyng of the true significacions of wordes, which were greatly amisse by over muche folowyng of Calepine. Cum priuilegio. [Colophon: ] London: in the house of Thomas Berthelet, the viii daie of August, 1548 (s. p.).

Epstein J. J. Francis Bacon: a political biography. Athens, Ohio: Ohio University Press, 1977.

Faction and Parliament: Essays on Early Stuart History / edited by Kevin Sharpe. Oxford: Clarendon Press; New York: Oxford University Press, 1978.

Farrington B. Francis Bacon, Philosopher of Industrial Science. New York: Schuman, 1949.

Farrington B. The Philosophy of Francis Bacon. An essay on its development from 1603 to 1609, with new translations of fundamental texts [i. e. «Temporis partus masculus», «Cogitata et visa», and «Redargutio philosophiarum»]. Liverpool: Liverpool University Press, 1964.

Faulkner R. K. Francis Bacon and the Project of Progress. Lanham, MD: Rowman and Littlefield Publishers, 1993.

Flinn M. The European Demographic System, 1500–1820. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1981.

Foster E. R. The Procedure of the House of Commons against Patents and Monopolies, 1621–1624 // Conflict in Stuart England. Essays in honour of Wallace Notestein. Edited by William Appleton Aiken and Basil Duke Henning. [With a portrait and «Bibliography of Wallace Notestein».] New York: New York University Press; London: Jonathan Cape, 1960. P. 57–85.

Friis A. Alderman Cockayne’s project and the cloth trade; the commercial policy of England in its main aspects, 1603–1625. Copenhagen: Levin & Munksgaard; London: H. Milford, Oxford University Press, 1927.

Fuller Th. The history of the worthies of England. In 3 vols. New edition, with notes by P. A. Nuttall. London: T. Tegg, 1840.

Gajda A. The Earl of Essex and Late Elizabethan Political Culture. Oxford: Oxford University Press, 2012.

García de Céspedes A. Regimiento de Nauegación q[ue] mando hazer el Rei nuestro señor por orden de su Conseio Real de las Indias a Andres Garcia de Cespedes su cosmografo maior, siendo presidente en el dicho consejo el conde de Lemos. Madrid: En casa de Iuan de la Cuesta, año 1606. 368 p.

García J. M. R. Francis Bacon and Jacobean Legitimation // Revista Alicantina de Estudios Ingleses. 1997. Vol. 10. P. 163–181.

Gardiner S. R. On Four Letters from Lord Bacon to Christian IV Select King of Denmark, together with Observations on the part taken by him in the Grants of Monopolies made by James I // Archaeologia. 1867. Vol. 41. Issue 1. P. 219–269.

Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603–1642. 4th edition. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1894–1896.

Gassendi P. Syntagma philosophicum // Gassendi P. Opera omnia (In 6 Bänden) / Faksimile-Neudruck der Ausgabe von Lyon in 1658. Mit einer Einleitung von Tullio Gregory. Stuttgart-Bad Cannstatt: F. Frommann (G. Holzboog), 1964.

Gaukroger S. Francis Bacon and the transformation of early-modern philosophy. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2001.

Gibson R. W. Francis Bacon: A Bibliography of his Works and of Baconiana to the year 1750. Oxford: Scrivener Press, 1950.

Gillies J. Shakespeare and the Geography of Difference. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Giovio P. Dialogo dell’ imprese militari et amorose. Vinegia: appresso Gabriel Giolito de’ Ferrari, 1557.

Giuliani A. The Influence of Rhetoric on The Law of Evidence and Pleading // Juridical Review. 1969. Vol. 62. P. 321–251.

Glanvill J. Essays on Several Important Subjects in Philosophy and Religion. London: Printed by J. D. for John Baker, at the Three Pidgeons, and Henry Mortlock, at the Phoenix in St. Pauls Church-Yard, 1676 (разд. паг.).

Gough J. W. The superlative Prodigal: A Life of Thomas Bushell. Bristol: University of Bristol, 1932.

Green Th. A. Verdict according to Conscience. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

Grigg D. Population Growth and Agrarian Change: An Historical Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1980.

Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae / Edited by Nathaniel Edward Griffin. Cambridge, Mass.: The Mediaeval Academy of America, 1936 (Ser.: The Mediaeval Academy of America publication; 26).

Habermas J. Legitimation crisis / Translated [from the German] by Thomas McCarthy. London: Heinemann Educational 1976 (Оригинал: Legitimationsprobleme im Spatkapitalismus. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1973).

Hacket J. Scrinia reserata: a memorial offer’d to the great deservings of John Williams, D. D., who some time held the places of Ld Keeper of the Great Seal of England, Ld Bishop of Lincoln, and Ld Archbishop of York: containing a series of the most remarkable occurences and transactions of his life, in relation both to church and state. [London]: In the Savoy: Printed by Edward Jones for Samuel Lowndes, n. d.

Hall C. Francis Bacon a «Landmark in the Law» // Baconiana. 1986. № 186. P. 45.

Hall C. G. Francis Bacon: A Fragment of a Life. Barbados: Black Spider press; Holmes Beach, Fl.: Gaunt, Inc., 2012. 300 p.

Halliwell-Phillipps J. O. Letters of the Kings of England, now first collected from the originals in royal archives, and from other authentic sources, private as well as public. In 2 vols. London: H. Colburn, 1846.

Hamilton K., Langhorne R. The Practice of Diplomacy: Its Evolution, Theory, and Administration. London: Routledge, 1995.

Hammarström I. The «Price Revolution» of the Sixteenth Century: Some Swedish Evidence // Scandinavian Economic History Review. 1957. Vol. 5. P. 118–154.

Hammer P. E. J. Shakespeare’s Richard II, the Play of 7 February 1601, and the Essex Rising // Shakespeare Quarterly. 2008. Vol. 59. № 1. P. 1–35.

Hammer P. E. J. An Elizabethan spy who came in from the cold: the return of Anthony Standen to England in 1593 // Historical Research. 1992. Vol. 65. Issue 158. P. 277–295.

Harkness D. E. The Jewel House: Elizabethan London and the Scientific Revolution. New Haven: Yale University Press, 2007.

Hawarde J. Les Reportes del Cases in Camera Stellata, 1593 to 1609 from the Original MS. of John Hawarde. / Edited by William Paley Baildon. London: Privately printed [by Spottiswoode & Co.], 1894. 502 p.

[Hawkins R.] A Discourse of the Nationall Excellencies of England by R. H. London: printed by Tho. Newcomb, for Henry Fletcher at the Three Gilt-Cups in the New-Buildings, near the west-end of St. Pauls 1658 [i. e. 1657].

Haynes A. Sex in Elizabethan England. Thrupp: Sutton Publ., 1997 (2nd edition – Stroud: Sutton, 2006).

Hayward J. The First Part of the Life and Reigne of King Henrie the IIII: Extending to the end of the first yeare of his raigne. Written by I. H. [With an address to the reader signed: A. P.] London: Iohn Woolfe, 1599.

Hayward J. God’ s Universal Right Proclaimed: A Sermon Preached at Paules Crosse, 27 March 1603. London, 1603.

Heal F., Holmes C. The Economic Patronage of William Cecil // Patronage, Culture, and Power: the Early Cecils. Patronage, Culture and Power: The Early Cecils, 1558–1612 // Edited by Pauline Croft. New Haven; London: Yale University Press, 2002 (Series: Studies in British Art, 8). P. 199–229.

Henderson P. A Shared Passion: The Cecils and their Gardens // Patronage, Culture, and Power: the Early Cecils / Edited by Pauline Croft. New Haven, CT: Published for the Paul Mellon Centre for Studies in British Art, the Yale Center for British Art [by] Yale University Press, 2002.

Herschel J. A Preliminary Discourse on the Study of Natural Philosophy. Cambridge: Cambridge University press, 2009 (отпечатано по первому изданию: London: Printed for Longman, Rees, Orme, Brown, And Green, Paternoster-Row; and John Taylor, upper Gower Street, 1831.)

Heydon R. The Holy Guide: Leading the Way to the Wonder of the World: a compleat phisitian, teaching the knowledge of all things, past, present, and to come, viz., of pleasure, long life, health, youth, blessedness, wisdome and virtue, and to cure, change, and remedy all diseases in young and old: with Rosie Crucian medicines which are verified by a practical examination of principles in the great world and fitted for the easie understanding, plain practise, use, and benefit of mean capacities. London: Printed by T. M. and are to be sold by Thomas Whittlesey at the Globe in Cannon-Street near London-Stone, and at all other booksellers shops, 1662.

Hicks L. The Embassy of Sir Anthony Standen in 1603 // Recusant History. 1959–1960. Vol. 5. P. 91–127, 184–222; 1961–1962. Vol. 6. P. 163–194; 1963–1964. Vol. 7. P. 50–81.

Hill Chr. Intellectual origins of the English Revolution / Rev. ed. Oxford: Clarendon press, 1997.

Hilton J. L. Continuing development and testing of a nonparametric procedure for objective author identification on 5000 word texts. Brigham Young University Department of Statistics Technical Report Series, SD-094–R. Provo, UT: Brigham Young University, 1993.

Hilton, J. L., Jenkins K. W. On maximizing author identification by measuring 5000 word texts. Brigham Young University Department of Statistics Technical Report Series, SD-093–R. Provo, UT: Brigham Young University, 1987.

Hobbes Th. The English Works: In 11 vols. / Ed. W. Molesworth. London: John Bohn, 1839–1845.

Holdsworth W. S. A History of English Law. [5th ed.] In 9 vols. Boston: Little, Brown and Co., 1931–1938.

Horozco A. de. Historia de la ciudad de Cádiz. Cádiz: Ayuntamiento, 1845 (первое издание – 1598 год).

Hotman J. The ambassador. London: By V[alentine] S[immes] for Iames Shawe, 1603.

Howell J. Epistolae Ho-Elianae: the familiar letters. In 2 vols. / With an introduction by Agnes Repplier. Boston; New York: Houghton, Mifflin and Co., 1907.

Howell Th. B. A complete collection of state trials and proceedings for high treason and other crimes and misdemeanors from the earliest period to the year 1783, with notes and other illustrations / Compiled by T. B. Howell, Esq. F. R. S. F. S. A. including, in addition to the whole of the matter contained in the folio edition of Hargrave, upwards of two hundred cases never before collected; to which is subjoined a table of parallel reference, rendering this edition applicable to those books of authority in which references are made to the folio editions. In 21 vols. London: Printed by T. C. Hansard, Peterborough-Court, Fleet-Street for Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown; J. M. Richardson; Black, Parbury, and Allen; Baldwin, Cradock, and Joy; E. Jeffery; J. Hatchard; R. H. Evans; J. Booker; E. Lloyd; J. Booth; Budd and Calkin; and T. C. Hansard., 1816.

Hurstfield J. Freedom, corruption, and government in Elizabethan England. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1973.

Irwin M. That great Lucifer: a portrait of Sir Walter Ralegh. London: Chatto & Windus, 1960.

Jardine D. (Police Magistrate). A reading on the use of torture in the criminal law of England previously to the commonwealth; delivered at New Inn hall in Michaelmas term, 1836, by appointment of the Honourable society of the Middle Temple. London: Baldwin and Cradock, 1837.

Jardine L. Experientia Literata or Novum Organum? The Dilemma of Bacon’s Scientific Method // Francis Bacon’s legacy of texts: «The art of discovery grows with discovery» / Ed. W. A. Sessions. New York: AMS Press, 1990 (Georgia State literary studies; Vol. 5). P. 47–67.

Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: the Troubled Life of Francis Bacon. New York: Hill and Wang, 1999.

Jewel J. An apologie or answere in defence of the Churche of Englande: with a briefe and plaine declaration of the true religion professed and used in the same. Londini: Printed by Reginald Wolfe. Anno Domini, M. D.LXIIII [1564].

Johnson P. Elizabeth I: A Study in Power and Intellect. London: Weidenfeld and Nicolson, 1974.

Joliffe I. T. Principal Components Analysis. New York: Springer, 1986.

Jonson B. Timber: Or, Discoveries: Made Upon Men And Matter, As They Have Flow’d Out of His Daily Readings, Or Had Their Refluxe to His Peculiar Notion of the Times. London: J. M. Dent, 1641.

Jonson B. Works. In 11 vols. / Edited by C. H. Herford, P. and E. Simpson. Oxford: Clarendon Press, 1925–1952.

Jung M. R. Hercule dans la littérature française du XVIe siècle: De l’ Hercule courtois à l’ Hercule baroque. Genève: Droz, 1966 (Ser.: Travaux d’ humanisme et Renaissance; no. 79).

Kargon R. Atomism in England from Hariot to Newton. Oxford: Clarendon, 1966.

Kearney H. F. Science and change, 1500–1700. London: Weidenfeld and Nicolson, 1971 (Series: World university library).

Keevil J. J. Hamey the Stranger. London: Geoffrey Bles, 1952.

Kennington R. Bacon’s Humanitarian Revision of Machiavelli // Kennington R. On Modern Origins: Essays in Early Modern Philosophy / Ed. Pamela Kraus and Frank Hunt. Lanham, MD; Oxford: Lexington, 2004. P. 57–77.

Keynes G. A bibliography of Dr. Robert Hooke. Oxford: Clarendon Press, 1960.

King B. N. Hell Hath No Fury: Famous Women in Crime. Ottawa: Borealis Press, 2001.

King James the First. Daemonologie (1597). Newes from Scotland, declaring the damnable life and death of Doctor Fian [i. e. John Cunningham], a notable sorcerer who was burned at Edenbrough in Ianuary last, 1591 / Edited by G. B. Harrison. (Reprint of the edition first published in 1924). Edinburgh: Edinburgh University Press, 1966 (Ser.: Elizabethan and Jacobean quartos; 10).

Kretschmer K. Die Entdeckung Amerika’s in ihrer Bedeutung für die Geschichte des Weltbildes. Berlin: W. H. Kühl, 1892.

Kunow A. D. von. Francis Bacon: Last of the Tudors / Translated by Willard Parker. New York: Bacon Society of America, 1924.

Laffleur de Kermaingant P. P. Mission de Jean de Thumery, Sieur de Boissise (1598–1602): Pieces justificatives. En 2 vols. Paris: Librairie de Firmin-Didot et Cie, 1886.

Langman A. P. «Beyond, both the Old World, and the New»: Authority and Knowledge in the Works of Francis Bacon, with special reference to the New Atlantis. Queen Mary, University of London. Thesis for the degree of Ph. D., 2007.

Le Comte E. S. The notorious Lady Essex. London: Hale, 1970.

Lefèvre R. Le Recueil des histoires de Troyes. Bruges: William Caxton, 1476–1477.

Legh G. The Accedens of Armory. London: In Flete strete within Temble barre, at the signe of the hand and starre, by Richard Tottill, the last day of December. An. do. 1562.

Letters and Memorials of State, in the Reigns of Queen Mary, Queen Elizabeth, King James, King Charles the First, Part of the Reign of King Charles the Second, and Oliver’s Usurpation: Written and collected by Sir Henry Sydney, Knight of the Garter, Ambassador in France, four times Lord-Justice of Ireland, and thrice Lord-Deputy of that realm, in the reigns of Queen Mary, and Queen Elizabeth, and Lord-President of Wales, &c. / Ed. by A. Collins. In 2 vols. London: printed for T. Osborne, in Gray’s-Inn, MDCCXLVI. [1746].

Letters of John Holles, 1587–1637. In 3 vols. / Ed. P. R. Seddon. Nottingham: Thornton Society, 1975.

Letters of King James VI & I // Edited with an introduction by G. P. V. Akrigg. Berkeley; London: University of California Press, 1984.

Levine D. Reproducing Families: The Political Economy of English Population History. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Lewis R. A kind of sagacity: Francis Bacon, the Ars Memoriae and the Pursuit of Natural Knowledge // Intellectual History Review. 2009. Vol. 19. Issue 2. P. 155–175.

Lindley D. The Trials of Frances Howard: fact and fiction at the court of King James. London; New York: Routledge, 1993.

Lives and Letters of the Devereux, Earls of Essex, in the Reigns of Elizabeth, James I, and Charles I / Ed. The Honorable Walter Bourchier Devereux. In 2 vols. London: John Murray, 1853.

Lockyer R. Buckingham, the life and political career of George Villiers, first Duke of Buckingham, 1592–1628. London; New York: Longman, 1981.

Long P. Openness, Secrecy, Authorship: Technical Arts and the Culture of Knowledge from Antiquity to the Renaissance. Baltimore: The John Hopkins University Press, 2001.

Loomis C. A Great Reckoning in a Little Room: Elizabeth, Essex, and Royal Interruptions // Queens Matter in Early Modern Studies / Ed. by A. R. Bertolet. Cham: Springer International Publishing: Imprint: Palgrave Macmillan, 2018. P. 53–66.

Macaulay Th. B. Critical and Historical Essays. In 3 vols. / Edited with Introduction, Notes, and Index by F. C. Montague. New York: G. P. Putnam’s Sons; London: Methuen and Co., 1903.

MacCaffrey W. T. Elizabeth I: War and Politics, 1588–1603. Princeton: Princeton University Press, 1992.

MacElwee W. The Murder of Sir Thomas Overbury. London: Faber and Faber, 1952.

Machiavelli N. Tutte le opere /A cura di Mario Martelli. Firenze: Sansoni,1971.

Maclean I. White Crows, Graying Hair, and Eyelashes: Problems for Natural Historians in the Reception of Aristotelian Logic, and Biology from Pomponazzi to Bacon // Historia: Empiricism and Erudition in Early Modern Europe / Ed. by Gianna Pomata and Nancy G. Siraisi. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2005. P. 147–179.

Marotti A. Manuscript, Print, and the English Renaissance Lyric. Ithaca: Cornell University Press, 1995.

Martin J. Francis Bacon, the State and the Reform of Natural Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Marx K., Engels F. Werke. 43 Bände. 8 Aufl, Berlin (DDR): Dietz Verlag, 1956–1990.

Marwil J. The Trials of Counsel: Francis Bacon in 1621. Detroit: Wayne State University Press, 1976.

Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven; London: Yale University Press, 1996.

Matthew T. A Collection of Letters made by Sir Tobie Mathews, Kt. With a character of the most excellent Lady, Lucy, Countesse of Carleile. By the same author. To which are added many letters of his own, etc. / Edited by J. Donne. London: For H. Herringman, 1660.

Mattingly G. Renaissance diplomacy. London: Cape, 1963 (The Bedford historical series; 18).

McKendrick S. The Great History of Troy: a Reassessment of the Development of a Secular Theme in Late Medieval Art // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1991. Vol. 54. P. 43–82.

Memorials of the empire of Japon in the XVI and XVII centuries / Edited with notes by Thomas Rundall. London: printed for the Hakluyt Society, 1850.

Mendez de Silva R. Catalogo real, y genealogico de España, ascendencias, y descendencias de nuestros catolicos principes, y monarcas supremos. Reformado, y añadido en esta ultima impression, con singulares noticias. Madrid: en la imprenta de doña Mariana de Valle: a costa de Antonio del Ribero Rodriguez, mercader de libros, 1656.

Miskimin H. Population Growth and the Price Revolution in England // Journal of European Economic History. 1975. Vol. 4. P. 179–185. (Reprinted in: Miskimin H. Cash, Credit and Crisis in Europe, 1300–1600. London: Variorum Reprints, 1989. № xiv.)

Montagu B. The Life of Francis Bacon, Lord Chancellor of England // Appended to The Works of Francis Bacon, Lord Chancellor of England. A new edition by Basil Montagu. London: W. Pickering, 1825–1834. In 16 vols. London: William Pickering, 1834.

Murdoch J. E. The Analytic Character of Late Medieval Learning: Natural Philosophy Without Nature // Approaches to Nature in the Middle Ages / Edited by L. D. Roberts. 1982, Binghamton: Center for Medieval and Early Renaissance Studies, 1982. P. 171–213.

Murray T. Theatrical Legitimation: Allegories of Genius in Seventeenth-Century England and France. New York: Oxford University press, 1987.

Naunton R. Fragmenta regalia. Probably written about 1630. Reprinted from the third posthumous edition of 1653 by Edward Arber. London: [A. Murray], 1870.

Neale J. E. Elizabeth I and Her Parliaments 1559–1581. London: J. Cape, 1953.

Noonan J. T., Jr. Bribes. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1987 (1-е изд.: New York: Macmillan; London: Collier Macmillan, 1984).

Notes of the debates in the House of Lords officially taken by Robert Bowyer and Henry Elsing, clerks of the Parliaments, A. D. 1621, 1625, 1628 / Edited from the original manuscripts in the Inner Temple library, the Bodleian library, and House of Lords by Frances Helen Relf. London: Offices of the Royal Historical Society, 1929 [Camden 3rd series; vol. 42].

Nugae Antiquae: being a miscellaneous collection of original papers, in prose and verse: written during the reigns of Henry VIII, Edward VI, Queen Mary, Elizabeth and King James / by Sir John Harington, Knt. and by others who lived in those times; selected fron authentic remains by the late Henry Harington; and newly arranged, with illustrative notes by Thomas Park. In 2 vols. London: Printed by J. Wright, Denmark-Court, Strand, for Vernor and Hood, Poultry, and Cuthell and Martin, Middle Row, Holborn, 1804.

Palliser D. M. Tawney’s Century: Brave New World or Malthusian Trap? // Economic History Review. 2nd ser. 1982. Vol. 35. P. 339–353.

Parry G. The Golden Age restored: the Culture of the Stuart Court, 1603–1642. Manchester: Manchester University Press, 1981.

Paterson T. The Politics of Baconian Science. PhD dissertation, Yale, 1982.

Peck L. L. Court Patronage and Corruption in Early Stuart England. Boston: Unwin Hyman; distributed by Harper Collins Academic. New York, 1990. 319 p.

Pérez-Ramos A. Francis Bacon’s idea of science and the maker’s knowledge tradition. Oxford [England]; New York: Clarendon Press; Oxford University Press, 1988.

Plomer H. The King’s Printing House Under the Stuarts // The Library. 1901. Vol. 11. № 2. P. 353–375.

Prest W. The Legal Education of the Gentry at the Inns Court 1560–1640 // Past and Present. 1967. Vol. 38. № 1. P. 20–39.

Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts: The Career of Lionel Cranfield, Earl of Middlesex. Oxford: Clarendon Press, 1966.

Price D. J. de Solla. Science since Babylon. New Haven: Yale University Press (Series: A Yale paperbound, Y-67).

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen’s College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766.

Proceedings in the parliaments of Elizabeth I / Edited by T. E. Hartley. 2nd edition. In 3 vols. London: Leicester University Press, 1981–1995.

Pumfrey S., Dawbarn F. Science and patronage in England, 1570–1626: A preliminary study // History of Science. 2004. Vol. 42. № 2. P. 137–188.

Purchas S. Hakluytus Posthumus or Purchas his pilgrimes: contayning a history of the world in sea voyages and lande travells by Englishmen and others. In 20 vols. Glasgow: Maclehose, 1905–1907. Vol. 2 (1905) (Reprint of the 1625 edition).

Puttenham G. The Arte of English Poesie. Contrived into three Bookes: the first of Poets and Poesie, the second of Proportion, the third of Ornament. London: printed by Richard Field, 1589.

Rabb T. K. Enterprise & Empire: Merchant and Gentry Investment in the Expansion of England, 1575–1630. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1967.

Read C. Mr. Secretary Cecil and Queen Elizabeth. London: Jonathan Cape, 1955.

Redworth G. The Prince and the Infanta: The Cultural Politics of the Spanish Match. New Haven, Conn.; London: Yale University Press, 2003.

Reliquiae Bodleiane: or some genuine remains of Sir Thomas Bodley. Containing his life, the first draught of the statutes of the Publick library at Oxford, (in English) and a collection of letters to Dr. James, &c. Published from the originals in the said library. London: printed for John Hartley, next Door to the King’s Head Tavern, over against Grays-Inn in Holbourn, 1703. 383 p.

Reports of cases decided by Francis Bacon, Baron Verulam, Viscount of St. Albans, in the High Court of Chancery (1617–1621): prepared from the records of that court / Ed. J. Ritchie. London: Sweet & Maxwell, 1932. 302 p.

Reynolds N. B., Schaalje G. B., Hilton J. L. Who wrote Bacon? Assessing the respective roles of Francis Bacon and his secretaries in the production of his English works // Literary and Linguistic Computing. 2012. Vol. 27. № 4. P. 409–425.

Rockmore T. On constructivist epistemology. Lanham, Md.; Oxford: Rowman & Littlefield Publishers, 2005.

Rosenthal E. Plus Ultra, Non Plus Ultra, and the Columnar Device of Emperor Charles V // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1971. Vol. 34. P. 204–228.

Rosenthal E. The Invention of the Columnar Device of Emperor Charles V at the Court of Burgundy in Flanders in 1516 // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1973. Vol. 36. P. 198–230.

Rossi P. Francis Bacon: From Magic to Science. London: Routledge, 2008.

Rowse A. L. Shakespeare’s Southampton: patron of Virginia. London: Macmillan, 1965.

Royal Commission on Historical Manuscripts. Report on the Manuscripts of Lord de l’ Isle & Dudley Preserved at Penshurst Place. In 8 vols. / Ed. by Charles Lethbridge Kingsford; William Arthur Shaw; Geraint Dyfnallt Owen. London: Historical Manuscripts Stationery Office, 1925–1966 (Series: Report; Great Britain. Royal Commission on Historical Manuscripts, 77).

Royal Proclamations of King James I, 1603–1625 // Edited by James F. Larkin and Paul L. Hughes (Series: Stuart Royal Proclamations; Vol. 1). Oxford: Clarendon Press, 1973.

Ruigh R. E. The Parliament of 1624, Politics and Foreign Policy, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971 (Harvard Historical Studies; Vol. 87).

Ruscelli G. Le Imprese illustri con espositioni, et discorsi. Venetia: Francesco Rampazetto, 1566.

Russell C. Parliaments and English Politics: 1621–1629. Oxford: Clarendon Press, 1979.

Salzman P. Narrative Contexts for Bacon’s New Atlantis // Francis Bacon’s «New Atlantis»: New Interdisciplinary Essays / Ed. Bronwen Price. New York: Manchester University Press, 2002. P. 28–47.

Sanches F. That nothing is known (Quod nihil scitur) [Lyon, 1581] / Introd., notes, and bibliogr. by Elaine Limbrick. Latin text established, annot., and transl. by Douglas F. S. Thomson. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Sargent R.-M. The Diffident Naturalist: Robert Boyle and the Philosophy of Experiment. Chicago: The University Chicago Press, 1995.

Sarmiento de Acuña D. Conde Gondomar. Correspondencia Oficial // Proemio y notas por Don Antonio Ballesteros y Beretta. IV vols. Madrid: E. Maestre, 1936–1945. [Documentos inéditos para la Historia de España. tom. 1–4].

Sarmiento de Gamboa P. Historia de los Incas. 2 ed., enteramente rev. Buenos Aires: Emecé, 1942 (Ser.: Colección Hórreo; no. 10).

Schama S. A History of Britain: In 3 vols. Vol. 2: The Wars of the British: 1603–1776. London: BBC, 2003.

Schmitt C. B. Aristotle and the Renaissance. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

Schmitt C. B. John Case and Aristotelianism in Renaissance England. Kingston, ON: McGill-Queen’s University Press, 1983.

Scrinia Ceciliana: mysteries of state & government: in letters of the late famous Lord Burghley, and other grand ministers of state, in the reigns of Queen Elizabeth, and King James: being a further additional supplement of the Cabala: as also many remarkable passages faithfully revised, and no where else published: with two exact tables the one of the letters, the other of things most observable. [Cabala, sive Scrinia sacra. Part 3]. London: Printed for G. Bedel and T. Collins and are to be sold at their shop, at the Middle-Temple-gate in Fleet-street, 1663.

Select Charters of Trading Companies, A. D. 1530–1707 / Edited by Cecil T. Carr. New York: B. Franklin, 1970 (Ser.: Burt Franklin Research & Source Works Series; 551; Selected essays in history, economics & social science; 174).

Sharpe K. The Earl of Arundel, his Circle and the Opposition to the Duke of Buckingham, 1618–1622 // Sharpe K. (Ed.). Faction and Parliament: Essays on Early Stuart History. Oxford: Oxford University press, 1978. P. 209–244.

Sherman W. H. John Dee: The Politics of Reading and Writing in the English Renaissance. Amherst: The University of Massachusetts Press, 1995 (Ser.: Massachusetts Studies in Early Modern Culture / Edited by Arthur F. Kinney).

Simpson A. The Wealth of the Gentry, 1540–1660: East Anglian Studies. Chicago: University of Chicago Press, 1961.

Snow V. F. The Arundel Case, 1626 // The Historian. 1964. Vol. 26. № 3. P. 323–349.

Somerset A. Unnatural Murder: Poison at the Court of James I. London: Weidenfeld & Nicolson, 1997 (London: Phoenix, 1998).

Soto H. de. Emblemas Moralizadas: con tador y veedor de la casa de Castilla de su Magestad. Madrid: Iuan Iñiguez de Lequerica, 1599.

Stavins R. A Model of English Demographic Change, 1573–1873 // Explorations in Economic History. 1988. Vol. 25 (Jan.). P. 98–116.

Stopes C. C. The Life of Henry, Third Earl of Southampton: Shakespeare’s Patron. Cambridge: University Press, 1922.

Stroud A. Stuart England. London: Routledge, 1999.

Supple B. E. Commercial Crisis and Change in England (1600–1642): A Study in the Instabilty of a Mercantile economy. Cambridge: Cambridge University Press, 1959.

Testamenti Veteris. Biblia sacra, sive, libri canonici priscæ Iudæorum Ecclesiæ à Deo traditi, Latini recèns ex Hebræo facti, brevibúsque scholiis illustrati ab Immanuele Tremellio & Francisco Junio. Acceserunt libri qui vulgo dicuntur Apocryphi, Latinè redditi, & notis quibusdam aucti à Francisco Junio. Multos omnes quàm antè emendatiùs editi & aucti locis innumeris: quibus etiam adjunximus Novi Testamenti libros ex sermone Syro ab eodem Tremellio, & ex Græco à Theodoro Beza in Latinum versos, notísque itidem illustratos. Secunda cura Francisci Junii. Londini: excudebat G. B. R. N. & R. B. [i. e. Georg Bischop, Ralph Newbery, Robert Barker], 1592–1593.

The Cambridge Companion to Bacon / Edited by Markku Peltonen. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1996.

The Courtyer of Count Baldessar Castilio: divided into foure bookes: very necessary and profitable for yonge gentilmen and gentilwomen abiding in court, palaice or place / Done into Englyshe by Thomas Hoby. London: Imprinted by Wyllyam Seres, 1561.

The Dictionary of National Biography: From the Earliest Times to 1900. In 25 vols. Oxford: Oxford University Press; London: Humphrey Milford, 1921–1922.

The Egerton papers: a collection of public and private documents, chiefly illustrative of the times of Elizabeth and James I: from the original manuscripts, the property of the Right Hon. Lord Francis Egerton, M. P., President of the Camden Society / Edited by J. Payne Collier. London: Printed for the Camden Society by John Bowyer Nichols and Son, 1840 (Series: Camden Society; 12).

The General Crisis of the Seventeenth Century / Edited by Geoffrey Parker and Lesley M. Smith. London; New York: Routledge, 1997.

The gratulation of the mooste famous clerke M. Martin Bucer: a man of no lesse learninge and lyterature, then godlye studie and example of lyuing, vnto the churche of Englande for the restitucion of Christes religion. And hys answere vnto the two raylinge epistles of Steue[n], Bisshoppe of Winchester, concerninge the vnmaried state of preestes and cloysterars, wherein is euidently declared, that it is against the lawes of God, and of his churche to require of all suche as be and must be admitted to preesthood, to refrain from holye matrimonie. Translated out of Latin in to Englishe. London: By me Richard Iugge dwelling at the nourth dore of Poules, [1549].

The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83].

The Journals of All the Parliaments during the Reign of Queen Elizabeth, both of the House of Lords and House of Commons / Collected by Sir Simonds D’ Ewes of Stow-Hall in the County of Suffolk, Knight and Baronet; revised and published by Paul Bowes, of the Middle-Temple London, Esq. London: Printed for John Starkey at the Mitre in Fleetstreet near Temple-Bar, 1682.

The Letters of Sir Francis Hastings (1574–1609) / Edited by Claire Cross. Frome: Printed by Butler & Tanner, 1969.

The Letters of Sir Walter Ralegh / Edited by A. Latham and J. Youings. Exeter: University of Exeter press, 1999.

The Life of Sir Thomas Bodley, the Honourable Founder of the Publique Library in the University of Oxford. Oxford: Bodleian Library, 1983 (факсимильная копия издания: Oxford: Henry Hall, 1647).

The Maske of flowers: 1614. Leeds: Reprinted by Leslie Hewitt for Boethius Press, 1976 (Series: Early music reprinted; 2). (Reprint of the 1614 ed. published by R. Wilson, London. Original t. p. which reads: The maske of flowers, presented by the gentlemen of Graies-Inne, at the court of White-hall, in the banquetting house, upon twelfe night, 1613. Being the last of the solemnities and magnificences which were performed at the marriage of the right honourable the Earle of Somerset, and the Lady Francis, daughter of the Earle of Suffolke, Lord Chamberlaine. Includes the music for 5 songs in 4 parts: medius, contratenor, tenor, and bassus, printed in choirbook layout. Music by John Coperario and Thomas Campion.)

The Orations of the Commons-House, by the Speaker, Thomas Williams to the Queen’s Majesty // Nugae Antiquae: being a miscellaneous collection of original papers / Ed. by J. Harington. London, 1804.

The Oxford Francis Bacon. In 15 vols. / Director Graham Rees. Oxford: Clarendon Press; Oxford; New York: Oxford University Press, 1985–2012.

Thirsk J. Economic Policy and Projects: The Development of a Consumer Society in Early Modern England. Oxford: Clarendon Press, 1978.

Twyne Th. The Garlande of Godly Flowers: bewtifully adorned as most freshly they flourish in the gardeins of right faithfull Christian writers. Yéeldyng foorth a very comfortable savour to the afflicted soule, wherby hée is salfly transported unto the mercifull throne of the most glorious God. Carefully collected, and diligently digested into ordre, by Tho. Twyne, Gentleman. London: By William How, 1575[?].

Wakely M. Printing and double-dealing in Jacobean England: Robert Barker, John Bill, and Bohnam Norton // The Library. 2007. Vol. 8. № 2. P. 119–153.

W[eldon] A. Aulicus Coquinariæ, or a vindication in answer to a pamphlet, entitled the Court and Character of King James. Pretended to be penned by Sir A. W. // James I, King of Great Britain and Ireland. Secret history of the Court of James the First; containing, I. Osborne’s traditional Memoirs. II. Sir A. Weldon’s Court and Character of king James. III. Aulicus Coquinariæ. IV. Sir E. Peyton’s Divine Catastrophe of the house of Stuarts. With notes and introductory remarks. In 2 vols. / Edited by Sir Walter Scott. Edinburgh: Printed for J. Ballantyne, 1811. P. 99–298.

Wheeler H. Francis Bacon’s New Atlantis; The «Mould» of a Lawfinding Commonwealth // Francis Bacon’s Legacy of Texts: «The art of discovery grows with discovery» / Edited by William A. Sessions. New York: AMS Press, 1990 (Series: Georgia State literary studies; no. 5). P. 291–310.

White H. Peace among the Willows: the Political Philosophy of Francis Bacon. The Hague: Martinus Nijhoff, 1968 (International archives of the history of ideas; 24).

White S. D. Sir Edward Coke and «the grievances of the Commonwealth»: 1621–1628. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979.

Whitney Ch. Francis Bacon’s Instauratio: Dominion of and over Humanity // Journal of the History of Ideas. 1989. Vol. 50. P. 371–390.

Williams E. C. Anne of Denmark: Wife of James VI of Scotland: James I of England. London: Longman, 1970.

Williams J. Great Britains Salomon: A Sermon Preached at the Magnificent Funerall, of the Most High and Mighty King, James, the late King of Great Britaine, France, and Ireland, Defender of the Faith, &c. At the Collegiat Church of Saint Peter at Westminster, the seventh of May 1625. By the Right Honorable, and Right Reverend Father in God, Iohn, Lord Bishop of Lincolne, Lord Keeper of the Great Seale of England, &c. London: Printed by [Eliot’s Court Press for] Iohn Bill, printer to the Kings most excellent Maiestie, 1625.

Wilson Th. The Rule of Reason, Conteinyng the Arte of Logique, set forth in Englishe. London: Richard Grafton, 1551.

Winwood R. Memorials of affairs of state in the reigns of Q. Elizabeth and K. James I // Collected (chiefly) from the original papers of the Right Honourable Sir Ralph Winwood… comprehending likewise the negotiations of Sir Henry Neville, Sir Charles Cornwallis, Sir Dudley Carleton, Sir Thomas Edmondes, Mr, Trumbull, Mr. Cottington and others, at the courts of France and Spain, and in Holland, Venice, &c. Wherein the principal transactions of those times are faithfully related, and the policies and intrigues of those courts at large discover’d. The whole digested in an exact series of time. To which are added two tables: one of the letters, the other of the principal matters. In three volumes. By Edmund Sawyer of Lincoln’s Inn, Esq. In 3 vols. London: Printed by W. B. for T. Ward, in the Inner-Temple-Lane, 1725.

Wrigley E. A. Urban Growth and Agricultural Change: England and the Continent in the Early Modern Period // Journal of Interdisciplinary History. 1985. Vol. 15 (Spring). P. 683–728.

Wrigley E. A., Schofield R. S. The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction. London and Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1981; 2nd edn. with new introduction, Cambridge; New York, 1989.

Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley; London: University of California Press, 1971.

Примечания

1

Badaloni N. I fratelli Della Porta. P. 688.

2

«Научный опыт, или „Охота Пана“, исследует модификации экспериментирования» (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri IX (V, 2) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 372; рус. перевод Н. А. Федорова под ред. Г. Г. Майорова: Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук (V, 2) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 81–524; С. 286). О «научном опыте» в трактовке Ф. Бэкона см.: Jardine L. Experientia Literata or Novum Organum?; Lewis R. A kind of sagacity.

Концепция experientia literata была детально рассмотрена Бэконом в пятой книге трактата «De Augmentis scientiarum» (1623) и связывалась им с проблемой научного метода. Цель разработки метода исследования природы Бэкон формулировал следующим образом: «с помощью особой науки сделать разум адекватным материальным вещам, найти особое искусство наведения и указания (Ars Indicii et Directionis), которое раскрывало бы нам и делало известным остальные науки, их аксиомы и методы… Это искусство указания… делится на две части. Указание может либо вести от экспериментов к экспериментам, либо от экспериментов к аксиомам, которые в свою очередь сами указывают путь к новым экспериментам. Первую часть мы будем называть научным опытом (experientia literata), вторую – истолкованием природы, или Новым Органоном. Впрочем, первая из этих частей… едва ли должна считаться искусством или частью философии – скорее ее следует принять за своеобразную проницательность, и поэтому мы иногда называем ее „охотой Пана“… Однако подобно тому как каждый может продвигаться на своем пути трояким образом: или идти на ощупь в темноте, или держаться за руку другого, потому что сам плохо видит, или, наконец, идти свободно, освещая себе путь, – точно так же можно предпринимать всевозможные эксперименты: без всякой последовательности и системы – это чистейшее продвижение на ощупь; когда же при проведении эксперимента следуют какому-то определенному направлению и порядку, то это можно сравнить с тем, когда человека ведут за руку: именно это мы и понимаем под научным опытом. Подлинный же светоч, который мы упомянули третьим, может дать нам лишь истолкование природы, или Новый Органон». (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук (V, 2) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 285–286; Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 370–371).

3

Бэкон Ф. О мудрости древних (Перевод Н. А. Федорова под ред. Г. Г. Майорова) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 231–300; С. 247, 251. («Antiqui universam naturam sub persona Panis diligentissime descripserunt… Officium autem Panis nulla alia re tam ad vivum proponi atque explicari potuerit, quam ut Deus venatorum sit. Omnis enim naturalis actio, atque adeo motus et processus, nihil aliud quam venatio est. Nam et scientiae et artes opera sua venantur, et concilia humana fines suos, atque res naturales omnes vel alimenta sua tanquam praedam, vel voluptates suas tanquam solatium, venantur, idque modis peritis et sagacibus» [Bacon F. De sapientia veterum // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 403–454; P. 441, 446]).

4

Бэкон Ф. О мудрости древних // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 252 («…Ne rerum utilium ad vitam et cultum inventio, qualis fuit segetum, a philosophiis abstractis, tanquam diis majoribus, expectetur, licet totis viribus in illud ipsum incumbant; sed tantummodo a Pane, id est, experientia sagaci et rerum mundi notitia universali, quae etiam casu quodam ac veluti inter venandum in hujusmodi inventa incidere solet» [Bacon F. De Sapientia Veterum // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 448]).

5

«Venator naturae», как назовет его П. Гассенди (1592–1655) (Gassendi P. Syntagma philosophicum. Bd. 1. P. 126).

6

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 371; в англ. переводе: «groping in the dark» (Bacon F. Of the Dignity and Advancement of Learning. Book V // Bacon F. The Works. Vol. 9. P. 60–106; P. 72).

7

Замечу, что уже в эпоху Средневековья анализ следов животных оформился в самостоятельную дисциплину (Cummins J. G. The Hound and the Hawk. P. 31–34).

8

Murdoch J. E. The Analytic Character of Late Medieval Learning: Natural Philosophy without Nature.

9

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 84. См. также: Bacon F. The Refutation of Philosophies [Redargutio philosophiarum] (1608) // Farrington B. The Philosophy of Francis Bacon. P. 130–138; P. 130.

10

«Лесная чаща в рубежное время (между Средневековьем и Новым временем. – И. Д.) нередко обозначает… среду естественно-научного поиска, процесс погружения в тайны материи. „Леса“ или даже „Лес лесов“ (Ф. Бэкон) – стандартные заголовки тогдашних научных трактатов» (Соколов М. Н. Время и место. С. 65–66). М. Н. Соколов имеет в виду трактат: Bacon F. Sylva sylvarum, or, A Naturall History in Ten Centuries.

11

Замечу, что образ мира как лабиринта также активно использовался Бэконом. Так, например, в предисловии к «Великому восстановлению наук» читаем: «Здание этого нашего Мира и его строй представляют собой некий лабиринт для созерцающего его человеческого разума (Aedificium autem hujus universi structura sua, intellectui humano contemplanti, instar labyrinthi est), который встречает здесь повсюду столько запутанных дорог, столь обманчивые подобия вещей и знаков, столь извилистые и сложные петли и узлы природы. Совершать же путь надо при неверном свете чувств, то блистающем, то прячущемся, пробираясь сквозь лес опыта и единичных вещей. К тому же (как мы сказали) вожатые, встречающиеся на этом пути, сами сбиваются с дороги и увеличивают число блужданий и блуждающих. При столь тяжелых обстоятельствах приходится оставить всякую надежду на суждения людей, почерпнутые из их собственных сил, и также на случайную удачу. Ибо, каково бы ни было превосходство сил ума и как бы часто ни повторялся жребий опыта, они не в состоянии победить все это. Надо направить наши шаги путеводной нитью и по определенному правилу обезопасить всю дорогу, начиная уже от первых восприятий чувств» (Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 68–81; С. 64–65 [Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 205]).

12

Так назывался фантастический роман английского писателя Клайва С. Льюиса (1956) («Till We Have Faces: A Myth Retold»).

13

F. Bacon to Sir Thomas Egerton, Lord Keeper of the Great Seal (1597) // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 60–64; P. 61.

14

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические (1597–1612) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 348–481; C. 441.

15

Там же.

16

Елизавета Тюдор взошла на английский престол 17 ноября 1558 года, ее коронация состоялась 15 января 1559 года.

17

По другой версии, королева по каким-то делам посетила Йорк-хаус, где и родила мальчика, оставив его на воспитание хозяину дома (Kunow A. D. von. Francis Bacon: Last of the Tudors).

18

Simpson A. The Wealth of the Gentry, 1540–1660. P. 28, n. 3.

19

Inns of Court (судебные инны) – старинные коллегии адвокатов. Каждый полноправный адвокат («барристер», см. след. сноску) должен был вступить в одну из четырех юридических коллегий (корпораций или палат) – Линкольнс-Инн (Lincoln’s Inn), Грейс-Инн (Gray’s Inn), Миддл-Темпл (Middle Temple) либо в Иннер-Темпл (Inner Temple). Каждый инн (подворье) управлялся самостоятельно, и правила принятия новых членов, а также профессиональные требования в них различались. Инны были местом совместного обитания и одновременно обучения юристов общего права. Только в них можно было овладеть основами common law (цивильное право развивалось в лоне университетов). Частные поверенные («солиситоры») также объединялись в инны, но не судебные, а канцелярские (Inns of Chancelery), прикрепленные к судебным. Первые инны появились в XIII веке. Поначалу это были сугубо аристократические корпорации. При них существовали платные юридические школы, студенты которых проживали в общежитиях при иннах и подчинялись распорядку, установленному бенчерами (Masters of the Bench или Benchers), т. е. старейшинами. В эпоху Ренессанса в эти школы стали принимать выходцев из нетитулованного дворянства. В 1562 году, один из выпускников Inner Temple описывал инны как «место, отмеченное наиболее выдающимися личностями, где собраны джентльмены со всего государства для того, чтобы учиться управлять, и подчиняться законам, и расплачиваться своей верностью со своими правителями и государством, а также упражнять тело и ум, чтобы приобрести навыки, которые служат украшению разговора, манеры поведения, а также мимику, умение одеваться и внешний вид джентльмена» (Legh G. The Accedens of Armory. Sig. A5). См. также: Prest W. The Legal Education of the Gentry at the Inns Court 1560–1640.

20

Англ. barrister от bar – барьер в зале суда, за которым находятся судьи. Этот термин появился, по-видимому, в XV веке и поначалу означал «допуск к судебному барьеру», т. е. право быть выслушанным судом в интересах своего клиента. Уже с XIII века истец или ответчик мог поручить «ученому или красноречивому другу» изложить перед судом доводы по своему делу. В XIV веке судьи стали требовать, чтобы в этой роли выступали профессиональные юристы (доктора права). Кроме того, судьи получили право экзаменовать ораторов и решать вопрос об их допуске к судебным выступлениям. Практикующие юристы, не имевшие докторской степени, стали объединяться для обучения и совместного проживания в так называемые судебные подворья – инны (Inns of Court), расположенные (и до настоящего времени) в центре Лондона. Барристеры в иннах делились на бенчеров (старейшин; bencher) и юниоров. После нескольких лет судебной практики барристер мог получить звание королевского советника.

21

Этот судебный орган был создан Генрихом VIII для распоряжения собственностью, конфискованной при секуляризации монастырских земель и закрытии монастырей.

22

Анна была третьей из девяти детей и второй из пяти дочерей сэра Энтони.

23

The Egerton papers. P. 29–30.

24

К примеру, в 1559 году У. Сесил, глава правительства, полагал, что Елизавета должна помочь протестантам-шотландцам, восставшим против своей королевы Марии Стюарт и ее французских друзей. Бэкон был категорически против посылки войск в Шотландию. 15 декабря 1559 года, обращаясь к палате лордов по этому вопросу, он убедительно описал тяжелое экономическое положение Англии и заявил, что помогать тем, кто восстал против своего суверена, – не самая мудрая политика, а кроме того преступно нарушать общественное спокойствие и провоцировать без веских причин столь сильного врага, как Франция. Бэкон признавал опасность для Англии усиления французского католического присутствия в Шотландии, но призывал не торопиться с ответными мерами, во всяком случае пока не станет ясно, насколько велика такая опасность в действительности. Другой пример: в 1562 году Бэкон в яркой речи в Тайном совете в присутствии королевы выступил против идеи личной встречи Елизаветы с Марией Стюарт для обсуждения спорных вопросов, касавшихся Шотландии, хотя сэр Николас прекрасно знал о желании английской королевы провести такую встречу. Эти и многие другие примеры из политической биографии Н. Бэкона показывают, что он никогда не выступал в пассивной роли рупора Елизаветы. – И. Д.

25

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии второй половины XVI – начала XVII в. С. 280–286.

26

Puttenham G. The Arte of English Poesie. P. 139–140.

27

Ум, достойный империи (лат.). – И. Д.

28

Thomas Wyatt (1503–1542) – государственный деятель и поэт. Один из основателей новой английской поэзии, первый английский поэт, обратившийся к жанру сонета. – И. Д.

29

Henry Howard, Earl of Surrey (c. 1517–1547) – военачальник и поэт. Преобразовал структуру сонета, создав так называемый английский сонет, форму которого впоследствии развивал У. Шекспир. – И. Д.

30

Thomas Chaloner (1521–1565) – государственный деятель и поэт. – И. Д.

31

Jonson B. Timber: Or, Discoveries: Made Upon Men And Matter, As They Have Flow’d Out of His Daily Readings, Or Had Their Refluxe to His Peculiar Notion of the Times. London: J. M. Dent, 1641. P. 102.

32

Леонард Диггес (Дигджес) (Leonard Digges; ок. 1515 – ок. 1559) – английский военный инженер, математик и геодезист, изобретатель теодолита. Его сын Томас был активным пропагандистом теории Коперника.

33

Digges L. A Geometrical practise named pantometria. Книга, изданная после смерти автора его сыном, открывается посвящением Николасу Бэкону (The Epistle. To the right honorable my singular good Lorde Sir Nicolas Bacon Knight, Lord keper of the great seale of England).

34

Правда, Томас Грэшем бо́льшую часть времени проводил в Антверпене, но временами наезжал в Лондон. Его незаконнорожденная дочь Анна вышла замуж за сэра Натаниела Бэкона, сводного брата Фрэнсиса Бэкона. Томас Грэшем часть своих средств завещал на создание колледжа, в котором семь профессоров должны были читать лекции по астрономии, геометрии, физике, цивильному праву, богословию, риторике, медицине и музыке. Созданный в 1597 году Gresham College стал первым высшим учебным заведением Лондона.

35

Сыновья Н. Бэкона от первого брака: сэр Николас Бэкон (Sir Nicholas Bacon, 1st Baronet of Redgrave; ок. 1540–1624); сэр Натаниел Бэкон (Sir Nathaniel Bacon; ок. 1546–1622); сэр Эдуард Бэкон (Sir Edward Bacon; ок. 1548–1618). Все они были возведены в рыцарское достоинство и были в разное время членами парламента. Дочери от первого брака: Елизавета Бэкон (Elizabeth Bacon; ок. 1541–1621); Анна Бэкон (Anne Bacon; ум. 1624); Елизавета Бэкон.

36

Их первые два ребенка (дочери) умерли в младенчестве.

37

«Средний путь надежен». Слова взяты из трагедии Сенеки «Эдип»:

Если б мог я судьбу мою

Сам устроить по выбору,

Я попутный умерил бы

Ветер, чтоб его напор

Не срывал дрожащих рей.

Пусть, не уклоняясь вбок,

Ветер плавно и легко

Гонит бесстрашную ладью.

Так и жизнь безопасно меня

Средним пусть ведет путем.

(Перевод С. А. Ошерова)

38

Aubrey J. Brief Lives (1949). P. 14. Ф. Бэкон интересовался искусством памяти, о котором он, в частности, писал в «Новом Органоне»: «пусть исследуется память или то, что возбуждает память и помогает ей. Конститутивные примеры здесь суть порядок или распределение, которые явно помогают памяти, подобно местам в искусственной памяти, которые могут быть или местами в собственном смысле, как, например, дверь, угол, окно и тому подобное, или близкими и знакомыми лицами, или чем угодно (лишь бы они были расположены в порядке), как, например, животные, травы; так же и слова, буквы, исторические лица и другое; некоторые из них, конечно, более пригодны и удобны, другие – менее. Места этого рода значительно помогают памяти и возносят ее высоко над естественными силами» (Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 126). Подр. см.: Йейтс Ф. А. Искусство памяти.

39

Bacon F. Apophtegmes New and Old. Collected by the Right Honourable Francis Lo. Verulam Viscount St. Alban // Bacon F. The Works. Vol. 13. P. 325–387; P. 357.

40

Naunton R. Fragmenta regalia. P. 38.

41

В 1863 году в английском журнале Notes and Queries, куда каждый мог писать все, что угодно, появилась вздорная версия анонимного автора, будто шекспировский Полоний – это сатира на лорда Бёрли, а Клавдий – пародия на Николаса Бэкона ([С.] Shakspeare, Sidney, and Essex. P. 83).

42

Fuller Th. The history of the worthies of England. Vol. 1. P. 509.

43

Тускулум (Tusculum) – город в древнем Лации, в Альбанских горах, в кальдере потухшего вулкана. Там располагались виллы богатых римлян. Одно из произведений Цицерона называлось «Тускуланские беседы» (Tusculanae disputationes). Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 25.

44

Jewel J. An apologie or answere in defence of the Churche of Englande. – И. Д.

45

A way of reconciliation of a good and learned man. – И. Д.

46

Мортимер Я. Елизаветинская Англия. С. 88–89.

47

The gratulation of the mooste famous clerke M. Martin Bucer.

48

The Courtyer of Count Baldessar Castilio.

49

В начале 1553 года Дадли убедил серьезно больного Эдуарда VI изменить закон о престолонаследии от 1544 года с тем, чтобы преемницей на троне стала не католичка Мария, сестра Эдуарда, а внучатая племянница короля Генриха VIII, леди Джейн Грей. 21 мая 1553 года последняя была срочно выдана замуж за сына Дадли. Сестры, Мария и Елизавета, исключались из престолонаследия. 6 июля 1553 года король Эдуард VI скончался. Дадли тут же направил войска арестовать Марию, но опоздал, та успела бежать в Норфолк. В итоге 9 июля 1553 года леди Джейн Грей в Лондоне была объявлена королевой Англии, а на следующий день в Норфолке королевой была провозглашена Мария. Дадли с войском отправился в Норфолк, однако население Англии приняло сторону Марии и поход Дадли провалился. Регентский совет признал власть Марии Тюдор. Дадли был арестован (18 июля 1553 года), судим и 22 августа казнен. Позднее, в феврале 1554 года, были казнены его сын и Джейн Грей.

50

У. Сесил состоял на службе у Джона Дадли. С приходом к власти королевы Марии Сесил перешел из протестантизма в католичество и служил по дипломатическому ведомству.

51

Birch Th. Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth. Vol. 2. P. 218.

52

Calendar of State Papers relating to English affairs. P. 18.

53

Twyne Th. The Garlande of Godly Flowers. P. iijr.

54

Simpson A. The Wealth of the Gentry 1540–1660.

55

Ibid. P. 91–93. Сэр Николас справедливо полагал, что в экономически нестабильные времена удачно продуманный брак может обеспечить бо́льшую финансовую независимость, чем какие-либо коммерческие инвестиции. Это было моделью, к которой его сын Фрэнсис обратится в середине своей жизни, когда, столкнувшись с постоянными препятствиями своего продвижения по социальной лестнице, выберет себе в жены богатую наследницу.

56

Цит. по: Jardine L. Stewart A. Hostage to Fortune. P. 67.

57

Cressy D. Francis Bacon and the Advancement of Schooling. P. 73 n. 5.

58

Позднее, когда у Фрэнсиса появилось достаточно денег, чтобы удовлетворить свои запросы, его экстравагантность и нарочитое демонстрирование своих вкусов в одежде, служили источником многочисленных сплетен.

59

Застекленные окна в то время были роскошью.

60

Когда братья болели, им давали лекарства, вызывающие привыкание (в том числе опиаты).

61

Джон Донн. Пер. Г. Кружкова.

62

Bacon F. A Letter to the King (1612; черновой набросок рукой Бэкона) // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 4 (11). P. 281–282; P. 282. Во время пребывания Фрэнсиса во Франции его брат Энтони продолжал учебу в Грейс-Инн.

63

Э. Полет в 1580 году стал последним тюремщиком («хранителем») Марии Стюарт. Вот как писал о нем С. Цвейг: «Эмиас Паулет, твердокаменный пуританин, один из тех праведников, каких взыскует Библия, но Бог не приемлет, отнюдь не скрывает своих намерений превратить жизнь Марии Стюарт в сущий ад. С полным сознанием своего долга и даже с горделивой радостью берется он содержать свою узницу в строгости, лишить ее малейших послаблений… С холодной и трезвой методичностью, как человек долга, берется он охранять и полностью обезвредить свою узницу, как будто это – дело его жизни, завещанное ему Господом Богом. Отныне в его непреклонной душе живет одно честолюбивое стремление – стать тюремщиком не за страх, а за совесть; никакой соблазн не смутит этого Катона; ни разу у него не дрогнет сердце, и набежавшая волна теплой человечности ни на миг не растопит его постную, ледяную мину… Методически, пункт за пунктом, сам не нарадуясь на свою добросовестность, выполняет он обязанности надзирателя и с аккуратностью чиновника ежевечерне заносит свои наблюдения в особую книгу. И если всемирной истории и знакомы более жестокие, более злобные и несправедливые тюремщики, чем этот архиправедник, то вряд ли найдется среди них другой такой, кто умел бы с подобным сладострастием превращать свои обязанности в источник чиновничьего восторга» (Цвейг С. Мария Стюарт. С. 359–360).

64

Идеал воспитания дворянства в Европе XVII–XIX веков.

65

Письмо У. Сесила сэру Николасу Трокмортону (Sir Nicholas Trockmorton; 1515–1571), английскому послу во Франции, от 8 мая 1561 года. Цит. по: Read C. Mr. Secretary Cecil and Queen Elizabeth. P. 212. В статье Альбрехта Буркхардта «Истоки возникновения Grand Tour» в цитированном выше сборнике «Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX века» дан какой-то странный перевод, мало соответствующий оригиналу.

66

Подр. см.: Hamilton K., Langhorne R. The Practice of Diplomacy. Ch. 2.

67

Hotman J. The ambassador. P. B 5r-v.

68

Цит. по: Bevan B. The real Francis Bacon. P. 36–37.

69

Речь идет о цивилисте Джулиусе Цезаре (Sir Julius Caesar; 1557/1558 —1636), сыне врача королев Марии I и Елизаветы I итальянца Чезаре Эйдельмаре (Cesare Adelmare;?–1569). Впоследствии Ф. Бэкон организует замужество своей овдовевшей племянницы Анны Хоган (Anne Hogan), внучки его отца (дочери Анны Бэкон, по мужу – Вудхаус [Woodhouse], за Джулиуса Цезаря. По некоторым сведениям, Бэкон умер на руках у Д. Цезаря. – И. Д.).

70

Речь идет о сыне бывшего посла Елизаветы в Париже Н. Трокмортона Артуре, весьма распутном молодом человеке, да еще католике, которого Полет с радостью выпроводил в Англию спустя десять месяцев пребывания того в Париже. – И. Д.

71

Николас Хиллиард (Nicholas Hilliard; ок. 1547–1619) – английский художник, ювелир и иллюстратор манускриптов, прославившийся своими портретными миниатюрами, в том числе и Ф. Бэкона.

Ты знаешь, Хильярда единый штрих

Дороже, чем саженные полотна, —

писал о нем Джон Донн (пер. Г. Кружкова).

Хиллиард прибыл в Париж вместе со своей молодой женой Эйлис. Возможно, Елизавета просила художника сделать портрет Франциска герцога Алансонского, с 1574 года герцога Анжуйского (Hercule François de Valois, duc d’ Anjou et d’ Alençon; 1555–1584), которого она называла «своим лягушонком». Вопрос, действительно ли Елизавета I Тюдор всерьез рассматривала перспективу брака с герцогом Алансонским, остается спорным. – И. Д.

72

Public Record Office (The National Archives) E 407/73.

73

Public Record Office (The National Archives) SP 78/3/52.

74

Бэкон Ф. Опыты или наставления нравственные и политические (гл. 25 «О распорядительности») // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–482; С. 405. В приведенной цитате я немного изменил перевод З. Е. Александровой.

75

Calendar of State Papers, Foreign Series, 1574–1577. P. 420.

76

Фактически членом этой семьи в юном возрасте стал Н. Хиллиард.

77

Дмитриева О. В. «Полезный член государства». С. 89. Более точная ссылка на автобиографию Бодлея: The Life of Sir Thomas Bodley, the Honourable Founder of the Publique Library in the University of Oxford. Oxford: Bodleian Library, 1983 (факсимильная копия издания: Oxford: Henry Hall, 1647). 16 p.

78

Reliquiae Bodleiane: or some genuine remains of Sir Thomas Bodley. P. 364–369.

79

Bacon F. Historia Vitae et Mortis // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 327–502; P. 481.

80

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 81–524; С. 323.

81

Amias Paulet to Nicholas Bacon, 24 January 1578. Bodleian Library. Add. MS C.82, fos. 7b–8a.

82

Bacon F. Proposition to his Majesty by Sir Francis Bacon, Knight, his Majesty’s Attorney-General, and one of his Privy Council; touching the Compiling and Amendment of the Laws of England // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 61–71.

83

Copy-book of Sir Amias Poulet’s Letters. P. 247.

84

Ibid. P. 5.

85

Bacon F. Sylva Sylvarum: or A Natural History. In ten centuries // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 7–164; P. 155.

86

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Глава 6, XLIII.

87

Шекспир У. Гамлет. Действие IV. Сцена 4. Пер. Б. Пастернака.

88

Вордсворт У. В капелле королевского колледжа в Кембридже. Пер. Г. Кружкова.

89

В 1593 году мать графа Эссекса, Летиция Ноллис продала Лестер-хаус сыну и особняк стал называться Эссекс-хаус.

90

Public Record Office (The National Archives) SP 78/3, fol. 166a – b (art. 67).

91

Epstein J. J. Francis Bacon: a political biography. P. 25, 32 n. 7.

92

В обязанности ридера входило чтение лекций по отдельным правовым вопросам. Бэкон выбрал тему, касавшуюся правовых вопросов распределения церковью бенефиций.

93

Marwil J. The Trials of Counsel. P. 65.

94

Герцен А. И. Письма об изучении природы. Письмо седьмое. Бэкон и его школа в Англии // Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 3: Дилетантизм в науке. Письма об изучении природы. 1842–1846 (1954). С. 254.

95

Граф Дадли был помещен под домашний арест, а Летиция Ноллис, названная королевой «волчицей» (Елизавета любила зоологические образы), удалена от двора.

96

Ф. Сидни некоторое время служил английским послом при дворе императора Рудольфа II Австрийского. Он был автором пасторально-рыцарского романа в прозе и стихах «Аркадия», первого английского цикла сонетов «Астрофил и Стелла», а также трактата «Защита поэзии». В 1585 году Елизавета назначила его комендантом порта Флашинг в Нидерландах.

97

Цит. по: Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 233.

98

Несколько слов следует сказать о монополиях. Корона выдавала – чаще всего за деньги, но иногда дарила (отдельным лицам или кампаниям) так называемые letters patent (грамоты), дававшие получателю монопольное право на производство и продажу определенных товаров и оказание определенных услуг. Первый такой патент сроком на 20 лет был выдан Генрихом VI в 1449 году одному фламандцу на производство цветного стекла для Итон-колледжа. Кроме королевских монополий, связанных с горнорудным, металлургическим и иными производствами, например с изготовлением орудий, пороха и т. п., существовали десятки монополий, создание которых не имело ничего общего с «государственной пользой», но объяснялось исключительно фискальными соображениями двора и финансовыми интересами придворных. Со временем особо выгодные «монополии» стали получать лица, близкие к монарху (как, например, Бекингем и его родственники), при этом монополии охватывали наиболее важные товары (скажем, соль) и услуги (например, монополия на содержание постоялых дворов). Впервые монопольные патенты оказались в центре внимания палаты общин в последние годы правления Елизаветы. Борьба против монополий в парламентах Елизаветы достигла такого накала, что в 1601 году корона вынуждена была пойти на аннулирование многих патентов.

99

Martin J. Francis Bacon, the State and the Reform of Natural Philosophy. P. 48.

100

Lives and Letters of the Devereux, Earls of Essex. Vol. 2. P. 215–216.

101

Шекспир У. Как вам это понравится (Действие II. Сцена 7) / Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник, редакция 1937 // Шекспир У. Полное собрание сочинений. Т. 5 (1959). С. 47. (В оригинале: «Jealous in honour, sudden and quick in quarrel, Seeking the bubble reputation Even in the cannon’s mouth»).

102

Цит. по: Bevan B. The real Francis Bacon. P. 80. Перевод В. М. Карева (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: Политическая биография. С. 157).

103

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 233–234.

104

Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquess of Bath. Vol. 5: Talbot, Dudley and Devereux papers 1533–1659. P. 210.

105

Bacon F. Apology in Certain Imputations Concerning The Late Earl of Essex; in a letter to Lord Montjoy, now Earl of Devonshire // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 143.

106

Acts of the Privy Council of England. Vol. 16: 1588 (1897). P. 235–236 (Privy Council Register, 14 Aug. 1588).

107

Ibid. P. 417 (Privy Council Register, 27 Dec. 1588).

108

British Library Cotton MS Titus C: X.93; сам патент хранится в Лондоне, в Public Record Office (после слияния в 2003 году этого архивохранилища с Historical Manuscripts Commission была сформирована новая структура: The National Archives), SO 3/1 fol. 211b.

109

Bacon F. Advertisement Touching the Controversies of the Church of England // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 74–95.

110

Полное имя – Алонсо Перес де Гусман, 7-й герцог Медина-Сидония (Alonso Pérez de Guzmán; 1550–1619). Его бабка по отцовской линии – Ана Арагонская (Ana de Aragón y de Gurrea) – была дочерью незаконного сына испанского короля Фердинанда II Арагонского – Алонсо Арагонского, архиепископа Сарагоссы (Alonso de Aragón; 1470–1520), которому сан не помешал иметь семерых детей. Этот Алонсо приходится, таким образом, сводным братом законным детям Фердинанда II Арагонского и Изабеллы I Кастильской, в частности – Хуане Безумной (Juana la Loca; 1479–1555), матери императоров Карла V (1500–1558) и Фердинанда I (1503–1564), и Екатерине Арагонской (1485–1536) – первой жене Генриха VIII (с 1509 по 1533) и матери английской королевы Марии I (1516–1558), сводной сестры Елизаветы Тюдор.

111

В итоге решено было действовать в трех направлениях: созвать парламент, который должен санкционировать удвоение налогов, обратиться за помощью к голландцам и захватить испанское серебро. К моменту открытия парламента (февраль 1589 года) в Плимуте удалось собрать 6 кораблей, 60 зафрахтованных торговых судов, 60 голландских каперских судов и 20 пинасов в качестве вспомогательных судов. Всего 146 единиц под командованием Фрэнсиса Дрейка (Francis Drake; ок. 1540–1596) и Джона Норриса (Sir John Norris [Norreys]; ок. 1547–1597). Однако по ряду причин (отсутствие попутных ветров, недопоставки продовольствия и неудовлетворительное финансирование) отправка флота задержалась до 19 апреля, что дало испанскому королю Филиппу II время для восстановления флота. Уже в феврале 1589 года 11 самых больших испанских кораблей были переведены в Лиссабон на защиту конвоев. В результате поход «анти-Армады» кончился полным провалом, тогда как испанский флот к осени 1589 года был полностью восстановлен, а в следующем году увеличен по сравнению с прежним.

112

В 1590 году парламентарии потребовали от Елизаветы немедленно заключить мир с Испанией и заняться внутренними проблемами нищающей страны.

113

The Journals of All the Parliaments during the Reign of Queen Elizabeth. P. 431, 433–434.

114

Ibid. P. 430, 432, 433, 437–440.

115

Bacon F. Advancement of Learning // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 77–412; P. 347.

116

The Letters of Sir Francis Hastings (1574–1609). P. 39–40.

117

Letters and Memorials of State, in the Reigns of Queen Mary, Queen Elizabeth… Vol. I. P. 232 (Henry Lake to Sir Henry Sidney; 1591).

118

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 121.

119

Чтобы еще больше запутать читателя в родственных связях английской аристократии, добавлю, что Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс, был родным братом музы Ф. Сидни, Пенелопы Рич, в девичестве Пенелопы Деверё (Penelope Rich; 1563–1607). Пенелопе Рич посвящен цикл сонетов Сидни «Астрофил и Стелла». По материнской линии она приходилась внучкой Марии Болейн, сестры Анны Болейн, второй жены Генриха VIII и матери Елизаветы I. В браке с Робертом Ричем (Robert Rich, 3rd Baron Rich, позднее 1st Earl of Warwick) она, хоть и родила семерых детей, но счастлива не была и, чтобы не тосковать, в 1595 году завела любовника – Чарльза Блаунта (Charles Blount, 8th Baron Mountjoy, впоследствии 1st Earl of Devonshire; 1563–1606), друга своего брата. Муж был недоволен, но выражать свои чувства публично поостерегся, учитывая, что его шурин был фаворитом королевы. Но как только Эссекса казнили (1601), сэр Роберт немедленно выгнал неверную супругу, у которой к тому времени уже было трое детей от любовника. Таким образом, леди Рич наконец-то смогла переехать к Чарльзу Блаунту. При Якове I эта парочка оказалась в большой милости монарха, Пенелопа даже стала фрейлиной королевы Анны Датской. В 1605 году Роберт Рич подал на развод. Развод им дали, но в просьбе о втором браке и возможности узаконить детей от сэра Чарльза было отказано. Тогда Пенелопа и Чарльз устроили тайное бракосочетание, их обвенчал Уильям Лод, будущий архиепископ Кентерберийский. Однако, в силу того что брак был заключен вопреки церковному праву, король Яков I удалил их от двора.

120

У Фрэнсис и Эссекса было трое детей: Роберт Деверё, 3-й граф Эссекс (Robert Devereux, 3rd Earl of Essex; 1591–1646), Фрэнсис Сеймур (Frances Seymour (урожд. Devereux), Duchess of Somerset; 1599–1674) и леди Дороти Деверё (Dorothy Devereux; 1600–1636). – И. Д.

121

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 238.

122

Bacon F. Of masques and triumfs // Bacon F. The Essays or Counsels (1890). P. 271. Материал о турнирах взят мною из статьи: Нестеров А. В. Символическая политика.

123

Нестеров А. Символическая политика.

124

Цит. по: Budiansky S. Her Majesty’s Spymaster. P. 224.

125

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 272–273.

126

Вообще говоря, должность шталмейстера предполагала членство в Тайном совете, но Елизавета не торопилась вводить его туда, это произошло только в 1593 году.

127

Public Record Office, London. State Papers 12/238, f. 269r (art. 138).

128

Донн Дж. Генри Гудьеру, побуждая его отправиться за границу. Пер. Г. Кружкова.

129

F. Bacon to Lord Burghley // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 108–109; P. 108 («I was now somewhat ancient; one and thirty years is a great deal of sand in the hour-glass»).

130

Ibid. Это «my poor estate» в начале письма повторяется трижды.

131

«I see well the bar will be my bier, as I must and will use it, rather my poor estate or reputation shall decay» (Bacon F. The Works (1843). Vol. 2. P. 3).

132

F. Bacon to Lord Burghley // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 108.

133

Так в переводе А. Л. Субботина, который я воспроизвожу здесь с некоторыми изменениями (о чем см. следующую сноску). В оригинале – «auricular traditions and impostures», т. е. тайные (букв. переданные на ухо, приватно, от лат. auricularis – ушной) традиции и обманы. Видимо, Бэкон имеет здесь в виду практику алхимиков. – И. Д.

134

А. Л. Субботин перевел эту фразу иначе – «должность позволит распоряжаться с бо́льшим умом, нежели это может сделать человеческий ум сам по себе» (Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон. С. 18), а во вступительной статье к двухтомному изданию сочинений Бэкона, после приведенной цитаты следует такой комментарий: «для него [Бэкона] очевидно, что должность позволит распоряжаться с бо́льшим умом, чем это может сделать человеческий ум сам по себе. Сколько честолюбцев и до, и после него исходили в своих планах из той же очевидности!» (Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 5–53; С. 9). Оставляя в стороне вопрос о масштабах честолюбия Бэкона (на мой взгляд, несколько преувеличенных А. Л. Субботиным), замечу только, что приведенный перевод представляется мне не вполне точным. Получается, по А. Л. Субботину, что сам по себе человеческий ум не столь толково распоряжается чем бы то ни было, как тот же ум при должности и разумном начальственном благоволении, т. е. должность как бы добавляет человеку ума. Вот зачем, оказывается, Бэкон с таким старанием карабкался по крутым ступеням придворной служебной лестницы – чтобы ума набраться! Думаю, что английский философ все же хотел сказать иное, за его словами стоит убежденность, что здание новой науки следует строить коллективными усилиями и это должно быть делом государственной важности. – И. Д.

135

F. Bacon to Lord Burghley // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 108–109.

136

Rawley W. The Life of the Right Honourable Francis Bacon, Baron of Verulam, Viscount St. Alban // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 33–58; P. 40.

137

Elyot Th. Bibliotheca Eliotae = Eliotis librarie.

138

Проблески подобного подхода можно встретить на страницах «Advertisement Touching the Controversies of the Church of England» (1589) (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 74–95).

139

Henderson P. A Shared Passion. P. 99–120.

140

Pumfrey S., Dawbarn F. Science and patronage in England. P. 150.

141

Harkness D. E. The Jewel House. P. 142 et passim.

142

Исключения очень редки. Например, из королевской казны финансировалась реконструкция Дуврского порта в 1580-х годах (Ash E. H. Power, Knowledge, and Expertise. P. 55–86).

143

Harkness D. E. The Jewel House. P. 145.

144

Heal F., Holmes C. The Economic Patronage of William Cecil. P. 199–229.

145

Поначалу «никто не рассматривал Елизавету I как самостоятельную правительницу. Предполагалось, что она выйдет замуж и обеспечит страну наследником и мужем-государем. Даже Уильям Сесил, лучше других знавший способности Елизаветы I к управлению государством, молил, чтобы Бог „послал нашей королеве мужа, а со временем и сына, тогда мы могли бы надеяться, что наше следующее поколение будет жить при правителе-мужчине“ (Хейг К. Елизавета I Английская. С. 21). В целях поддержания общественного мнения королева готова была признать, что должна выйти замуж, „…если к этому будет вынуждать политическая необходимость и забота о благе государства“ (The Orations of the Commons-House. Vol. 1. P. 123). Однако, особенно после первого десятилетия правления, можно было говорить о том, что Елизавета Тюдор не стремилась к браку. Это можно объяснить причинами политического и личного характера. Выбор мужа из числа иностранных принцев мог привести к недовольству внутри страны, как в случае с ее сестрой, а в Англии подходящей кандидатуры не было. Кроме этого, будучи умной, образованной, амбициозной, она не желала появления человека, который бы ограничивал ее власть и распоряжался ее судьбой. Трагедия матери послужила ей хорошим уроком. Наличие необходимых для правителя качеств и осознание Елизаветой I своего божественного предназначения давало ей силы противостоять системе, в которой власть принадлежала мужчинам» (Журавель Н. А. Католическая фракция и политическая борьба при дворе Елизаветы I Тюдор. С. 189–190).

146

Sherman W. H. John Dee. P. 18–19.

147

Pumfrey S., Dawbarn F. Science and patronage in England. P. 140–141 et passim.

148

Pumfrey S., Dawbarn F. Science and patronage in England. P. 142–143 et passim.

149

См. описание этих торжеств в монографии: Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 209–214.

150

Скажем, Генрих VIII завел придворного художника, им стал Ганс Гольбейн мл., который написал несколько портретов Генриха, а также создал большое собрание рисунков, включавшее портреты его придворных.

151

В отличие от большинства монархов на континенте. К примеру, Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский дважды беседовали с Колумбом по поводу его проекта.

152

В 1565 году она была назначена главной камеристкой Личных апартаментов королевы. Тем самым Бланш Перри могла контролировать доступ к Елизавете и предназначенную для нее входящую информацию. Главная камеристка также могла в ряде случаев писать письма от имени Ее Величества. Кроме того, в обязанности леди Бланш входило наблюдение за личными драгоценностями, бумагами, книгами, одеждой и мехами Елизаветы.

153

Наибольшая активность изобретателей и инвесторов пришлась на 1560–1580 годы.

154

Акончо был, кроме того, юристом и теологом, проповедовавшим терпимость и согласие в христианстве. Свой трактат о толерантности он посвятил Елизавете Тюдор, в благодарность за все ее благодеяния (Aconcio I. Stratagematum Satanæ).

155

Select Charters of Trading Companies. P. lviii – lix.

156

Rabb T. K. Enterprise & Empire. P. 28–39.

157

Thirsk J. Economic Policy and Projects. P. 87.

158

Многие информаторы Сесила проживали в Сити, где было множество специалистов самого разного профиля.

159

Профессиональные осведомители использовались также для контроля исполнения «Статута о ремесленниках» (Statute of Artificers; 1563).

160

Harkness D. E. The Jewel House. P. 158–159; Adams R. «The Service I am Here for».

161

Ash E. H. Power, Knowledge, and Expertise. P. 1–18 et passim.

162

Определение местонахождения без помощи Солнца, звезд и Луны, по лагу, иногда – по лагу и компасу.

163

Ash E. H. Power, Knowledge, and Expertise. P. 8.

164

Собственно, слово expert в английском языке XVI века употреблялось как прилагательное (т. е. как being expert in a given art, но не как an expert in that art).

165

Цит. по: Ash E. H. Power, Knowledge, and Expertise. P. 10.

166

Ibid. P. 11.

167

Среди наиболее известных – Хуан Луис Вивес (Joan Lluís Vives; 1492–1540) и Томас Мор (Sir Thomas More; 1478–1535). Кроме того, в этой связи представляет интерес проект реформы университетов, предложенный Елизавете I Хэмфри Гилбертом (Humphrey Gilbert; 1539–1583), мореплавателем, единоутробным братом сэра Уолтера Рэйли (см. подр.: Ash E. H. Power, Knowledge, and Expertise. P. 13–15).

168

Long P. Openness, Secrecy, Authorship. P. 88.

169

«Quamobrem toto (quod aiunt) coelo erraverit, qui intentioni nostrae satisfieri existimaverit si artium experimenta colligantur, hujus rei solum gratia ut hoc modo artes singulae melius perficiantur» (Bacon F. Parasceve, ad historiam naturalem et experimentalem. Descriptio historiae naturalis et experimentalis qualis sufficiat et sit in ordine ad basin et fundamenta philosophiae verae // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–59; P. 53; Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории, или план естественной и экспериментальной истории, способной служить надлежащим основанием и базой истинной философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215–229; С. 224).

170

«Atque quemadmodum sectae conditores non sumus, ita nee operum particularium largitores aut promissores. Attamen possit aliquis hoc modo occurrere; quod nos, qui tam saepe operum mentionem faciamus et omnia eo trahamus, etiam operum aliquorum pignora exhibeamus. Verum via nostra et ratio (ut saepe perspicue diximus et adhuc dicere juvat) ea est; ut non opera ex operibus sive experimenta ex experimentis (ut empirici), sed ex operibus et experimentis causas et axiomata, atque ex causis et axiomatibus rursus nova opera et experimenta (ut legitimi Naturae Interpretes), extrahamus» (Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 322–323; Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 68).

171

Этот жанр придворной литературы был весьма популярен в ренессансной Европе. Примерами могут служить: «Institutio Principis Christiani: cum alijs nonnullis eodem pertinentibus, quorum catalogum in proxima reperies pagella» (Apvd Inclytam Basileam: Frobenivs, 1516) Эразма Роттердамского; «Libro llamado Relox de príncipes o Libro áureo del Emperador Marco Aurelio» (Valladolid: Nicolas tierri, 1529) францисканца Антонио де Гевары (Antonio de Guevara; ок. 1480–1545), английский перевод был сделан 1557 году («The diall of princes» [Anno. Imprinted at London: By Iohn Waylande, 1557]); «De l’ institution du prince: liure contenant plusieurs histoires, enseignements, & saiges dicts des anciens tant Grecs que Latins» (Imprimé à l’ Arriuour Abbaye dudict seigneur: Par Maistre Nicole Paris, 1547) Гийома Буде (Guillaume Budé; 1468–1540).

172

Bacon F. Of Tribute, or Giving what is due (1904). P. 1–27.

173

Как писал 17 ноября 1592 года один из друзей Энтони Бэкона, «зрелище в этот раз было более торжественным, чем когда-либо, и это благодаря милорду Эссексу, который против ожиданий всех лордов пришел утром ко двору в присутствии Ее Величества в collar of Esses (металлическая цепь из элементов в виде букв S. – И. Д.), вещи чрезвычайно редкой и неожиданной, но, правда, он тут же снял цепь к большому удовольствию и расположению Ее Величества» (цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 133). Почему королеву смутила цепь, сказать трудно. В принципе ее носили высокопоставленные лица и, возможно, Елизавета сочла, что это украшение Эссексу не по чину. Скажем, с такой цепью изображен лорд-канцлер Англии Томас Мор на известном портрете кисти Ганса Гольбейна мл. (Галерея Фрика, Нью-Йорк). Кроме того, такая цепь означала не только занимаемую должность (обычно юридическую), но и верность определенному лицу или дому. Ее использование восходит ко второй половине XIV века, и обычно это украшение указывало на принадлежность к дому Ланкастеров. Что означает буква «S», в точности неизвестно, на этот счет существуют разные версии – «Soverayne», «Spiritus Sanctus» и другие.

174

Bacon F. Of Tribute. P. 13.

175

Платон. Федон (66е–67b) (пер. С. П. Маркиша) // Платон. Сочинения. Т. 2 (2007). С. 11–96; С. 25–26.

176

Bacon F. Of Tribute. P. 13.

177

Ibid.

178

Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции. – И. Д.

179

Видимо, Бэкон опирается здесь на известный фрагмент из платоновского «Тимея»: «И тогда воскликнул один из жрецов, человек весьма преклонных лет: „Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!“» (Платон. Тимей (Перевод С. С. Аверинцева) (22b) // Платон. Сочинения. Т. 3. Часть 1 (2007). С. 495–588; С. 503). – И. Д.

180

Bacon F. Of Tribute. P. 14.

181

Bacon F. Of Tribute. P. 15. В другом сочинении начала 1590-х годов – «Advertisement touching the Controversies of the Church» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 74–95) – Бэкон, говоря о людях с «superficial understanding» (коих большинство), заметил «Pauci res ipsas sequuntur, plures nomina rerum, plurimi nomina magistrorum», т. е. «немногие следуют самим вещам, куда большее число [людей] – именам вещей и большинство – именам учителей» (P. 82).

182

Bacon F. Of Tribute. P. 15.

183

Ibid.

184

Следует заметить, что Бэкон в этой маске часто обращается к политическому словарю своего времени: «thrall», «governing», «commanding», «gaining power over the natural world» и т. д.

185

В английской политической традиции «экстраординарные» налоги трактовались как «„добровольный дар“ подданных монарху в случае чрезмерных расходов на общественные нужды, которые тот был не в состоянии покрыть из „собственных средств“. Как правило, то были затраты на оборону государства или ведение войны, вооружение армии и флота и поддержание в готовности береговых укреплений. Основаниями для „вспомоществления“ могли быть также признаны внутренняя опасность (подавление мятежей) или потребности военной колонизации и подавления сопротивления в соседней Ирландии. Утверждаемые парламентом налоги подразделялись на два вида. Традиционным средневековым сбором были так называемые „десятины“ и „пятнадцатины“. Однако в XVI в. на первый план вышел новый тип обложения, „субсидия“ – налог на движимое или недвижимое имущество (в зависимости от того, какое оценивалось выше)… Ни одно из сословий английского общества не было освобождено от парламентского налогообложения: в выплате субсидии участвовали представители аристократии, дворянство, горожане и крестьянство» (Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 210–213). Определенная специфика была связана с таксацией духовенства, но и в этом случае соблюдался принцип юридического верховенства парламентского статута.

186

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 217.

187

Хейг К. Елизавета I Английская. С. 191–193. Вопрос о представлениях парламентариев елизаветинской Англии о праве короны облагать налогами своих подданных, а также о праве подданных на обладание собственностью детально рассмотрен в первой главе докторской диссертации О. В. Дмитриевой (Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии).

188

В диссертации О. В. Дмитриевой (с. 216) допущена неточность. Следуя, по-видимому, монографии Дж. Элтона (Elton G. R. The Parliament of England. P. 155), она приводит ошибочную ссылку: Bacon F. Works / Ed. by J. Spedding. 7 vols. L., 1858. Vol. I. P. 179, которой соответствует страница латинского текста «Нового Органона». Правильная ссылка: Bacon F. A Letter to the King, advising Him to call a Parliament (1615) // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 176–190; P. 179.

189

Такие расходы были связаны с тем, что «период после отражения Армады можно было назвать мирным лишь условно. Англо-испанское противостояние продолжалось главным образом во Франции, где после убийства Генриха III Англия поддержала Генриха Бурбона, в то время как Испания выступила на стороне Парижской Лиги и вторглась в Бретань силами армии, расквартированной в Нидерландах. Военные действия разворачивались в опасной близости от английских берегов. В случае успеха испанцы могли снова обратить свой взор на Англию и бросить армию герцога Пармы через проливы… Наряду с вторжением войск герцога Пармского в Бретань Филипп инспирировал наступление своего зятя герцога Савойского на юге Франции – в Дофине и Провансе, а также активно пытался организовать восстание католиков в Шотландии, чтобы, овладев этим королевством, двинуться на Англию с севера» (Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 235). Естественно, правительство вынуждено было принимать меры для защиты от военной угрозы, что требовало денег, и немалых.

190

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. Раздел VII. 2: «Цена войны: финансовая проблема в парламентах 1593–1601 гг.», особ. с. 234–267.

191

Впрочем, он отметил, что и ситуация была экстраординарная, ибо в данный момент причины созыва парламента «более общие и более важные, нежели те, которые имели место в прежние времена, когда большие деньги были частной, а не главной темой» (Proceedings in the parliaments of Elizabeth I. Vol. 3: 1593–1601. P. 14; далее: Proceedings).

192

The Journals of All the Parliaments during the reign of Queen Elizabeth. P. 469 (далее: The Journals). См. также: Proccedings. P. 18.

193

The Journals. P. 458; Proceedings. P. 63–64.

194

The Journals. P. 458; Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 237.

195

Там же. С. 475.

196

The Journals. P. 469.

197

Proceedings. P. 21.

198

Ibid.

199

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 631.

200

Там же. С. 631–632; Proceedings. P. 76.

201

Детальней эта история изложена в диссертации О. В. Дмитриевой (С. 630–638).

202

The Journals. P. 471.

203

Дж. Фортескье с 1589 по 1603 год был канцлером казначейства (Chancellor of the Exchequer of England), кроме того, с 1601 года он был канцлером герцогства Ланкастер.

204

Дж. Уолли служил секретарем королевы, ведавшим делопроизводством на латыни (Latin Secretary), в 1589 году он стал канцлером ордена Подвязки. Кроме того, он был членом Тайного совета и с 1571 по год смерти – членом парламента.

205

The Journals. P. 473.

206

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 242 et passim.

207

Bacon F. Maxims of the Law. To Her Sacred Majesty // Bacon F. The Works. Vol. 14. P. 171–276; P. 175; посмертное издание: Bacon F. A Collection of Some Principall Rules and Maximes.

208

Грейиты – члены юридической корпорации Грейс-Инн. – И. Д.

209

Bacon F. Holiday occupations, grave and gay. Merry Christmas at Gray’s Inn. «Gesta Grayorum». The Prince of Purpoole in Council. Speeches of the Six Councillors // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 325–342; P. 339; посмертное издание: Gesta Grayorum: or, The History of the High and Mighty Prince. С наибольшей детальностью Бэкон изложил свои юридические взгляды в работе «Exemplum Tractatus de Justitia Universali, sive de Fontibus Juris, in uno titulo, per Aphorismos» (1623), которая является частью восьмой книги «De Augmentis Scientiarum» (Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 135–171). О Бэконе-юристе см.: Coquillette D. R. Francis Bacon.

210

The Journals. P. 473.

211

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 242.

212

«В Тюдоровский период встречи представителей двух палат были хорошо известным, хотя еще далеко не формализованным этапом законотворчества. Следует, однако, заметить, что термин „совместный комитет“ почти не встречается в источниках XVI в., чаще всего речь идет о „конференциях“ депутаций обеих палат. Понятие „конференции“ включало в себя и то, что теперь принято называть двусторонним комитетом, то есть группу людей, в течение некоторого времени работающих над неким биллем и согласовывающую позиции своих палат по его поводу. Тем не менее „конференции“ предполагали и другие виды активности: консультации, передачу информации от лордов общинам, обсуждение целесообразности петиции на имя короля или просьбы об аудиенции у него и т. д.» (Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 715).

213

Там же. С. 717.

214

The Journals. P. 483.

215

В интерпретации О. В. Дмитриевой, Бэкон первым привлек внимание коммонеров к «нарушению привилегии нижней палаты, представлявшей большинство налогоплательщиков» (Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 243–244). – И. Д.

216

The Journals. P. 483; Proceedings. P. 92.

217

Proceedings. P. 93.

218

Ibid. P. 94.

219

В диссертации О. В. Дмитриевой ошибочно – «к эпохе Генриха VIII» (С. 245).

220

Proceedings. P. 95; The Journals. P. 485; Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 245.

221

The Journals. P. 485.

222

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 246. О. В. Дмитриева ссылается при этом на «Proceedings… Vol. III. P. 95, 96», однако и в указанном ею источнике, и в The Journals (p. 486) приводятся другие цифры: за конференцию – 128 коммонеров, против – 217 («the number of them which were for the said Conference, and said I, went out of the said House, and were found to be in number but a hundred twenty eight, whereas those that were against the said Conference and said No, sate still in the House being in number two hundred and seventeen»).

223

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 246.

224

Томас Хинедж (Th. Heneage; 1532–1595) – видный придворный, казначей королевской палаты (Chamber), вице-камергер с 1587 года, с 1590 года – канцлер герцогства Ланкастер.

225

Г. Антон полагал, что следует «обсудить (confer) с лордами субсидии, но не получать в этом вопросе никакого их одобрения» (The Journals. P. 488). – И. Д.

226

«We should confer with the Lords about a Subsidy with them, but not conclude a Subsidy with them» (The Journals. P. 488). – И. Д.

227

Ibid. – И. Д.

228

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 248–249.

229

Перевод О. В. Дмитриевой. В оригинале: «the feet knew their strength as we know their oppression, they would not be bear as they do» (The Journals. P. 490).

230

The Journals. P. 490.

231

Впрочем, выражение «to skin them over» можно было бы перевести как «зарубцовывать их». Тогда фраза Бэкона обретает несколько иной, более глубокий смысл: «Что же касается нас, то мы здесь для того, чтобы обследовать раны королевства, а не зарубцовывать их», т. е. задача парламента – не затыкать финансовые прорехи экстраординарными налогами, но исследовать причины бедственного положения казны.

232

Данный перевод, фактически совпадающий с предложенным О. В. Дмитриевой (Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 255), соответствует английской фразе «of all Nations the English are noted to be subject, base, and taxable», приведенной в Proceedings (P. 110) (в диссертации О. В. Дмитриевой ошибочно указано: «P. 111»). Однако в The Journals (P. 493) дается иная редакция этого фрагмента: «of all Nations the English are not to be subject, base or taxable», и аналогично в: Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 223 («of all Nations the English care not to be subject, base, taxable»). Два последних варианта не соответствуют контексту речи Бэкона. – И. Д.

233

Proceedings. P. 109–110; The Journals. P. 493. Бэкон предлагал также ввести дополнительные акцизы на различные товары.

234

The Journals. P. 493–494.

235

Proceedings. P. 116.

236

Дмитриева О. В. Парламент и политическая культура в Англии. С. 259.

237

Там же. С. 260; Proceedings. P. 122.

238

Proceedings. P. 173–174.

239

Ibid. P. 173.

240

F. Bacon to Lord Burghley in Excuse of his Speech in Parliament against the Triple Subsidy // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 233–234.

241

Ibid. P. 234, n. 5.

242

Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 145.

243

Такая возможность в принципе была, поскольку 4 февраля 1593 года скончался хранитель свитков (т. е. начальник судебных архивов) Д. Джерард (G. Gerard;?–1593) и его место должен был занять Томас Эджертон (Th. Edgerton; 1540?–1617), исполнявший в то время обязанности генерального атторнея.

244

British Library, Lansdowne MS 89, folio 209; Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 236.

245

Sir Robert Cecil to F. Bacon, 7 May 1593 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 238.

246

Lambeth Palace Library (London) MS 649, art. 314.

247

Ibid. Art. 145; A. Bacon to his Mother // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 254.

248

A. Bacon to his Mother // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 254.

249

Елизавета в ряде случаев доверяла Эссексу военное командование, о чем не раз потом жалела, и удостоила звания маршала, но особой карьеры как государственный деятель он не сделал: в 1587 году Эссекс получил должность шталмейстера (Master of Horse), а в 1593-м введен в Тайный совет. Вот, собственно и все.

250

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 254–255.

251

Ibid. P. 255.

252

Sir Robert Cecil to F. Bacon, 27 September 1593 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 257.

253

Джон Пакеринг (J. Puckering; 1544–1596) – барристер юридической корпорации Линкольнс-Инн, с 1575 года – ее глава; с 1592 года – лорд-хранитель и член Тайного совета.

254

The Earl of Essex to A. Bacon // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 258–259; P. 258.

255

Джон Станден (J. Standen; ум. ок. 1615) – английский авантюрист и шпион, поначалу работавший на Марию Стюарт, но затем, в начале 1580-х годов, перешедший на службу ее непримиримому врагу сэру Фрэнсису Уолсингему. Станден стал одним из самых эффективных агентов последнего, от которого елизаветинский spymaster получал много ценной информации о подготовке «великой армады» и о планировавшихся антианглийских действиях католиков (особенно иезуитов) на континенте. Кроме того, Станден, работавший под именем Помпейо Пеллегрини (P. Pellegrini), сумел создать свою небольшую шпионскую сеть. В 1588 году ему была назначена королевой пенсия в размере 100 фунтов в год. Впрочем, Станден был двойным агентом, выполняя задания и снабжая ценной информацией не только Уолсингема, но и испанцев. Летом 1590 года испанский «шеф» Стандена отправил его с секретной миссией в Бордо под именем Андрэ Сандаля (André Sandal). Однако там Станден был арестован как испанский шпион и отправлен в тюрьму, где он узнал, что его патрон Ф. Уолсингем скончался еще в апреле. Таким образом, Станден остался и без своего английского покровителя, и без денег. И тут ему повезло. Каким-то образом Стандену удалось связаться с приехавшим в Бордо на лечение Энтони Бэконом. Э. Бэкон был не только тайным агентом Уолсингема, но и племянником лорда Бёрли, на которого было возложено руководство разведывательной деятельностью после смерти Уолсингема. Надежды Стандена оправдались полностью – новый друг не только помог ему выйти в 1591 году из тюрьмы, но и получить впоследствии патронат лорда-казначея.

Оказавшись на воле, Станден вернулся в Испанию под именем монсеньора Лафайя (Mons. La Faye) и вместе с другим английским католиком в изгнании – Энтони Ролстоном (A. Rolston) – стал собирать информацию для Э. Бэкона и лорда Бёрли, разумеется, не забывая делать то же самое и для своих испанских хозяев. Однако Э. Бэкон после своего возвращения в 1592 году в Англию поссорился с лордом Бёрли и перешел на сторону графа Эссекса.

В 1593 году испанцы послали Стандена во Фландрию. По каким-то причинам тот решил ненадолго посетить Англию, где не был уже двадцать восемь лет. Станден просил Э. Бэкона, чтобы его пребывание было тайным («in the most quiet and dissimuled sorte» (Lambeth Palace Library [London], MS. 649, fol. 483). Э. Бэкон разработал план визита Стандена, одобренный лордом Бёрли. Однако реализовать его не удалось. Фламандцы перехватили бумаги елизаветинского шпиона, которые тот отправил отдельно с посыльным, в результате чего его карьера в качестве тайного агента была закончена. Интерес королевы и лорда-казначея к нему быстро угас, и Стандену оставалось только пойти на службу Э. Бэкону и графу Эссексу, что тот и сделал. О Стандене см.: Hicks L. The Embassy of Sir Anthony Standen; Hammer P. E. J. An Elizabethan spy.

256

Lambeth Palace Library (London) MS 649, fol. 390r (art. 268).

257

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 262, n. 2.

258

Lambeth Palace Library (London) MS 649, art. 261, 295.

259

Ibid., fol. 425r, art. 294.

260

The Earl of Essex to F. Bacon, March 1594 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 289.

261

Martin J. Francis Bacon, the State and the Reform of Natural Philosophy. P. 98.

262

Фактически же, будучи лордом-хранителем, он также исполнял обязанности лорда-канцлера.

263

Правда, предусматривались две должности госсекретаря и на другую из них был назначен сорокапятилетний сэр У. Петер (W. Peter; 1505–1572).

264

Birch Th. Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth. Vol. 1. P. 154.

265

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 267.

266

Henry Gosnold to A. Bacon // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 268.

267

Реально Дэвисон занимал этот пост всего пять месяцев. После того как он передал трибуналу, судившему Марию Стюарт, приговор, подписанный королевой без ее личного на то указания, он навлек на себя ее гнев и был отправлен в Тауэр.

268

Видимо, речь идет о члене парламента и дипломате (Edward Stafford; 1552–1605).

269

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 153.

270

В 1580 году в Португалии начался династический кризис. Король из Ависского дома Себастьян I Желанный (Sebastião o Desejado; 1554–1578) 4 августа 1478 года погиб в «битве трех королей» близ Эль-Ксар-эль-Кебира (ныне Марокко). Поскольку наследников у него не было, власть перешла к его двоюродному деду Энрике Португальскому (Henrique I de Portugal; 1512–1580), пятому сыну короля Мануэля I и его второй жены Марии Арагонской. Поскольку Энрике был одним из младших братьев короля Жуана III, то шансов на престол у него, как полагали, практически не было, и потому он выбрал духовную карьеру. В 1554 году Энрике стал кардиналом, а позднее, в 1564 году – архиепископом Лиссабона и примасом Португалии. А поскольку Себастьяну I в день коронации было всего три года, Энрике назначили регентом при его внучатом племяннике. Когда после гибели Себастьяна Энрике получил португальский престол, он решил отказаться от духовных титулов и жениться для продолжения династии. Однако папа Григорий XIII, сторонник Габсбургов, воспрепятствовал этим замыслам короля-кардинала. Тогда было решено назначить регентский совет из пятерых фидалгу, которые после смерти короля должны будут править страной и решить вопрос о престолонаследии. Энрике скончался в январе 1580 года. Регентский совет выбрал королем Португалии испанского короля Филиппа II, который был племянником Энрике (сыном его сестры Изабеллы Португальской и императора Карла V).

Однако с этим решением согласились далеко не все. В частности, один из претендентов на престол, Антонио из Крату (Dom Antonio; 1531–1595), приор мальтийских рыцарей в Португалии и внебрачный сын инфанта Луиша 5-го герцога Бежа (сына короля Мануэла I) и крещеной еврейки Иоланды Гомес (Yolande Gomez) по прозвищу «La Pelicana», поднял в июле 1580 года мятеж и вошел победителем в Лиссабон. В ответ Филипп II послал на усмирение мятежа герцога Альбу и через двадцать дней восставшие были разгромлены в сражении при Алькантаре. Континентальная Португалия была присоединена к Испании, а дон Антонио бежал на Азорские острова, где некоторое время (до 1583 года) управлял островом Терсейра, а затем, после неудачной попытки вернуть себе трон с помощью французского флота, поселился под Парижем, после чего отправился в Англию. В 1589 году, после гибели «Непобедимой армады» в августе 1588 года, Елизавета I вспомнила о так называемом Виндзорском трактате. (Этот договор был подписан в Виндзоре 9 мая 1386 года при бракосочетании первого португальского короля Ависской династии Жуана I и Филиппы Ланкастерской, дочери Джона Гонта и внучки короля Эдуарда III. Англо-португальский альянс продолжался вплоть до мировых войн XX века.) Ссылаясь на этот документ, она в апреле 1589 года направила (отчасти поддавшись на уговоры Лопеса) на помощь дону Антонио и для уничтожения остатков испанской армады «Контрармаду» (около 150 судов и 10 000 солдат) под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка (в качестве адмирала) и сэра Джона Норриса (в качестве командующего войсками). (Впрочем, Елизавета вряд стала бы посылать Контрармаду только ради восстановления на престоле авантюриста Дона Антонио. Разумеется, она преследовала более важные цели: 1) уничтожение испанского Атлантического флота (остатков «Непобедимой армады»), располагавшегося на стоянке в портах Ла-Коруньи, Сан-Себастьяна и Сантандера; 2) изгнание испанских Габсбургов из Португалии; 3) создание постоянной базы английского флота на Азорских островах; 4) захват испанских «серебряных галионов», перевозивших золото и серебро из американских колоний в Кадис и, может быть, самое важное – 5) снятие торгового эмбарго путем восстановления независимости дружественной Англии Португальской империи, что дало бы возможность Англии вновь начать торговлю с Бразилией, Вест-Индией, Индией и Китаем). Эссекс также рвался принять участие в этой экспедиции, но Елизавета категорически запретила ему покидать Лондон и дала соответствующие указания Дрейку. Тогда граф тайно договорился с Роджером Уильямсом, капитаном «Суифтшюра» («Swiftsure»), одного из кораблей Контрармады, и отправился к иберийским берегам. Экспедиция завершилась полным провалом. Однако помощь дону Антонио со стороны английской короны после этого не прекратилась.

271

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 154.

272

Цит. по: Ibid. P. 155.

273

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 156.

274

Ibid.

275

Bacon F. A true report of the detestable treason, intended by Dr. Roderigo Lopez // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 274–287; P. 275.

276

A True report of sundry horrible conspiracies of late time detected to have (by barbarous murders) taken away the life of the Queenes Most Excellent Maiestie, whom Almighty God hath miraculously conserued against the treacheries of her rebelles, and the violences of her most puissant enemies. London: Printed by Charles Yetsweirt Esq., 1594.

277

Birch Th. Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth. Vol. 1. P. 152.

278

Birch Th. Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth. Vol. 1. P. 168–169.

279

The Earl of Essex to F. Bacon // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 297–298; P. 298.

280

F. Bacon to A. Bacon, 25 January 1594 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 347–349; P. 348.

281

F. Bacon to Sir Robert Cecil // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 350–351; P. 350.

282

F. Bacon to the Lord High Treasurer, 21 March 1594 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 357–358; P. 358.

283

Ibid.

284

Кружков Г. Лекарство от Фортуны. С. 262–263.

285

The Letters of Sir Walter Ralegh. P. 79.

286

Ibid.

287

Ibid. P. 80.

288

Донн Дж. Генри Гудьеру, побуждая его отправиться за границу. Пер. Г. Кружкова.

289

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 371.

290

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 371.

291

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 143–144.

292

F. Bacon to the Earl of Essex // Bacon F. The Letters and the Llife. Vol. 1 (8). P. 372–373; P. 273.

293

Ibid. P. 272.

294

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 237.

295

MacCaffrey W. T. Elizabeth I. P. 498.

296

Bacon F. to Essex, 4 October 1596 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 40–45; P. 40.

297

Ibid. P. 41.

298

Ibid.

299

К. Хаттон (Sir Christopher Hatton; 1540–1591) – политик, фаворит Елизаветы I, лорд-канцлер Англии в 1587–1591 годах.

300

Ibid. P. 42.

301

Bacon F. to Essex, 4 October 1596 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 42.

302

Ibid. P. 43.

303

Ibid. P. 44.

304

Ibid.

305

Ibid. P. 45.

306

Ibid.

307

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 243.

308

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические. 1597–1612 // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–481; C. 351. (Посвящение датировано 30 января 1597 года.)

309

A. Bacon to the Earl of Essex // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 288.

310

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 188.

311

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 145.

312

F. Bacon to Th. Egerton, n. d. [summer/autumn 1597] // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 60–64; P. 61.

313

Bacon F. Apophthegms, contained in the second edition of the Resuscitatio (1661), and not in the original collection // Bacon F. The Works. Vol. 13. P. 388–398; P. 393.

314

Донн Дж. Метемпсихоз, или Путь души. XLV. Пер. Г. Кружкова.

315

British Library, Additional MS, 74286, f. 133r.

316

Впрочем, этот инцидент можно рассмотреть и в более глубоком контексте, см., например, монографию: Gajda A. The Earl of Essex. P. 159–165.

317

Bacon to Essex (s/d) // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 104.

318

A Letter of Advice to the Earl of Essex, to take upon him the care of Irish causes, when Mr. Secretary Cecil was in France // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 94–96; P. 96.

319

Перевод Е. Бируковой.

320

Ему приписывают изобретение унитаза.

321

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 556, n. 6. В Дублине скончался (то ли от дизентерии, то ли от яда) отец Эссекса – Уолтер Деверё (Walter Devereux, 1st Earl of Essex; 1541–1576), граф-маршал Ирландии.

322

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 146.

323

Ibid.

324

Ibid.

325

Bacon F. A Letter of Advice to my Lord of Essex, immediately before his going into Ireland // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 129–149; P. 129. В действительности, это было весьма пространное письмо, хотя и вправду несколько сбивчивое. Однако оно ценно тем, что было написано непосредственно перед самым отъездом Эссекса в Ирландию после часовой беседы с графом, а не много позднее.

326

Bacon F. A Letter of Advice to my Lord of Essex, immediately before his going into Ireland // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 130.

327

Ibid. P. 131.

328

Ibid. P. 132.

329

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 248–249.

330

Дмитриева О. В. Заговор Эссекса в 1601 г. С. 87.

331

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 144. (Я воспользовался здесь переводом О. В. Дмитриевой, не отличающимся высокой точностью, но в целом передающим позицию Спеддинга.)

332

Мне не очень верится, что Эссекс сознательно «уводил свою армию от главной арены борьбы», поскольку такой «увод» и вообще «двойная игра», которую он якобы вел, стоили ему дороже прямого захвата Ольстера, что было ясно уже в самом начале похода. Впрочем, может быть, я недооцениваю бездарность графа.

333

Цит. по: Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 249–250.

334

Высшим должностным лицом королевского хаусхолда и всего двора был лорд-стюард (Lord Steward of the Royal Household), назначавшийся из числа пэров Англии лично монархом. В качестве символа власти он носил белый жезл. Граф Лестер в 1587 году, незадолго до смерти, был назначен лордом-стюардом. – И. Д.

335

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 147.

336

«Nubecula est, cito transibit» (Bacon F. to the Earl of Essex // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 150).

337

Ibid.

338

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 148.

339

Ibid. P. 146.

340

Ibid. P. 151.

341

F. Bacon to Lord Henry Howard // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 161. Надо отметить, что в целом Бэкон весьма высоко отзывался о Генри Ховарде, карьерный путь которого, как и карьера Фрэнсиса, быстро пошел вверх при Якове I. Именно Г. Ховарда Бэкон просил поднести королю «The Proficience» (1605).

342

The National Archives, London, The State Papers, 12/274/22, f. 34r (допрос Томаса Вуда [Thomas Wood]) в Тайном совете 20 января 1600 года. (Подр. см.: Gajda A. The Earl of Essex. P. 209–215 и особенно: 214–215.) Скорее всего, Вуд повторял ложь, намеренно распространявшуюся Тироном, чтобы вызвать панику и раздоры при английском дворе.

343

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 153.

344

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 253.

345

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 153–154.

346

Цит. по: Dickinson J. Court Politics and the Earl of Essex. P. 54.

347

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 154.

348

Letters and Memorials of State. Vol. 2. P. 199.

349

Ibid. P. 201.

350

Royal Commission on Historical Manuscripts. Vol. 2 (1934). P. 471.

351

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 230.

352

Laffleur de Kermaingant P. P. Mission de Jean de Thumery. Vol. 1. P. 497–498.

353

Ibid. Vol. 2. P. 158.

354

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 154–155.

355

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 155.

356

Ibid.

357

Только ночью 2 октября 1600 года граф возвратился в заброшенный Эссекс-хаус.

358

Ibid.

359

Bacon F. to the Earl Essex, 19 July 1600 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 190–191.

360

Ibid. P. 192.

361

Ibid. P. 193–196.

362

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 155–156.

363

Ibid. P. 156.

364

Ibid. P. 156–157.

365

Two Letters framed by Sir Francis Bacon, the one as in the name of Mr. Anthony Bacon, his brother, to the Earl of Essex; the other as the Earl’ s answer thereunto // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 197–201; P. 199.

366

Ibid. P. 201.

367

Johnson P. Elizabeth I. P. 403. Долги Эссекса составляли в то время (октябрь 1600 года) около 17 000 фунтов стерлингов, не считая его долга ростовщику. Монополия же давала ему ежегодный доход около 50 000 фунтов.

368

Camden W. Annals. P. 602–603.

369

Цит. по: Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 254.

370

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 156 (Essex to Elizabeth, 22 Sept 1600).

371

Loomis C. A Great Reckoning in a Little Room. P. 60.

372

Nugae Antiquae. Vol. 1. P. 179.

373

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 157.

374

Ibid. P. 157–158.

375

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 158.

376

Шекспир У. Гамлет. Действие IV. Сцена 4. Пер. Б. Пастернака.

377

Властный и влиятельный аристократ, в детстве и юности был подопечным лорда Бёрли. Многие биографы У. Шекспира полагают, что Саутгемптон был покровителем Великого Барда, который посвятил своему патрону поэмы «Венера и Адонис» (1593) и «Обесчещенная Лукреция» (1594).

378

«Отец английской колонизации Северной Америки», английский колониальный деятель, основатель провинции Мэн в 1622 году, хотя сам никогда не был в Новом Свете.

379

В 1578 году окончил Тринити-колледж (Оксфорд) и с 1590 по 1596 год преподавал там древнегреческий язык, затем стал секретарем Эссекса и сопровождал графа в военных экспедициях в Кадис и в Ирландию. Кроме того, Кафф был секретарем Энтони Бэкона и руководил агентурной сетью Эссекса в Европе.

380

Bacon F. A Declaration of the Practises.

381

Инфанта была старшей дочерью испанского короля Филиппа II и его третьей жены Елизаветы Валуа. Перед этим Филипп с 1554 по 1558 год был женат на английской королеве Марии I Тюдор, но их брак был бездетным. Подр. см.: De Lisle L. After Elizabeth.

382

Дмитриева О. В. Заговор Эссекса в 1601 г. С. 89.

383

См. о нем: Carrafiello M. L. Robert Parsons and English Catholicism.

384

MS 46/12/5. Jesuit Provincial Archives, Farm Street Church, London, UK. P. 1108–1109.

385

MS 90/150. Jesuit Provincial Archives, Farm Street Church, London, UK.

386

British Library, MS Additional 31022 (R), fols. 107r–108r.

387

Ibid.

388

Stopes C. C. The Life of Henry, Third Earl of Southampton. P. 170–171.

389

British Library, MS Sloane 756, fol. 8v.

390

Keevil J. J. Hamey the Stranger. P. 73.

391

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 255.

392

Hammer P. E. J. Shakespeare’s Richard II. P. 11.

393

Впрочем, нельзя исключать, что этот слух был умышленно сфабрикован тем же У. Рэли и доведен до Эссекса, чтобы подтолкнуть последнего к решительным действиям.

394

Шекспир У. Сонеты (35). Пер. С. Маршака.

395

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 158.

396

Подр. см.: Criminal Trials. Vol. 1. P. 277–388.

397

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 217.

398

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 222–223.

399

См.: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 246.

400

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 226.

401

Ibid.

402

Ibid. P. 226–227.

403

Ibid. P. 227.

404

Ibid. P. 229.

405

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 229–230.

406

Ibid. P. 237.

407

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 246.

408

Macaulay Th. B. Francis Bacon (July 1837) // Macaulay Th. B. Critical and Historical Essays. Vol. 2. P. 115–239.

409

Стрэчи Д. Л. Королева Елизавета и граф Эссекс. С. 213.

410

[Bacon F.] A Letter written out of England to an English Gentleman remaining in Padua // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 110–119.

411

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 254.

412

Bacon to Lord Burghley, 18 October 1580 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 13–15; P. 15.

413

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum. Liber primus // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–173; P. 119–120.

414

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 158–159.

415

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 158.

416

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. С. 258–259.

417

Calendar of state papers, Domestic series, of the reign of Elizabeth, 1601–1603. P. 15.

418

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 251.

419

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 159–160.

420

Acts of the Privy Council of England: A. D. 1542-[June 1631]. Vol. 32: 1601–1604 (1907). P. 149.

421

«The Queen hath done somewhat for me, though not in the proportion I hoped» (F. Bacon to Mr. Michael Hickes // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 14–15).

422

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Глава I, LIX.

423

A true remembrance of the abuse I received of Mr. Attorney General publicly in the Exchequer the first day of term; for the truth whereof I refer myself to all that were present // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 3. Фраза, которую Бэкон использовал в этом ответе, стала одной из его любимых, и он не забывал повторять ее при каждом удобном случае.

424

A Letter of Expostulation to The Attorney-General, Sir Edward Coke // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 4–5.

425

Speech on Bringing in a Bill against Abuses in Weights and Measures // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 17–20; P. 19.

426

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 260.

427

Dekker Th. The Wonderfull Yeare. P. B2r.

428

F. Bacon to Michael Hicks, 19 March 1603. British Library, Lansdowne MS 88, fol. 107.

429

British Library, Additional MS 5503, fol. 19.

430

Вознесенский А. Лед-69.

431

Полное название: «Защита от некоторых обвинений, касающихся покойного графа Эссекса». Сочинение написано в форме письма лорду Маунтджою, давнему любовнику сестры Эссекса Пенелопы Рич, который после коронации Якова стал герцогом Девонширским.

432

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 141.

433

Bacon F. An Offer of Service to his Majesty K. James upon his first coming in // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 62–63.

434

Bacon F. A Proclamation drawn for his Majesty’s First Coming in, prepared but not used // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 67–71; P. 67.

435

Теобальдс (Теобальдс-хаус), близ Чезента, графство Хертфордшир, неподалеку от Горхэмбери.

436

F. Bacon to the Earl of Northumberland // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 76–77.

437

Фригольд – свободное владение. – И. Д.

438

F. Bacon to R. Cecil, 3 July 1603 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 79–81; P. 80.

439

Их обвиняли в том, что они якобы намеревались свергнуть Якова и посадить на трон его двоюродную сестру леди Арабеллу Стюарт.

440

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32. Такой перевод заглавия предложил М. А. Киссель с оговоркой, что слово «masculus» имеет в данном случае не буквальный, но более широкий смысл (Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 5). А. Л. Субботин перевел этот заголовок как «Величайшее порождение времени» (Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон. С. 28).

441

F. Bacon to R. Cecil, 3 July 1603 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 79–81; P. 80.

442

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 196.

443

Bacon F. Certain Considerations touching the better Pacification and Edification of the Church of England // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 103–127.

444

«…It is good were turn unto the ancient bands of unity in the Church of God, which was, one faith, one baptism, and not, one hierarchy, one discipline; and that we observe the league of Christians, as it is penned by our Saviour Christ; which is in substance of doctrine this, He that is not with us, is against us; but in things in different and but of circumstance this, He that is not against us, is with us» (Ibid. P. 108).

445

Во время визита испанских дипломатов в августе 1604 года, когда заключался мирный договор с Испанией, Яков официально утвердил сэра Фрэнсиса в должности королевского советника, одновременно назначив ему содержание размером 60 фунтов в год. Сумма небольшая (по сравнению, скажем, с расходами на содержание Горхэмбери), но обнадеживающая.

446

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 166.

447

Королевских поставщиков обвиняли в том, что они заставляли других продавать товары по очень низким ценам и заказывали товаров больше, чем требовалось, возвращая избыток только за приличные суммы. Кстати, именно Ф. Бэкон передавал королю жалобу на притеснения со стороны поставщиков Его Величества, предварив ее сделанным от себя уверением, что лучшее имя, которое подходит Якову, – это имя Отца народа (father of your people).

448

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 278–279.

449

Cobbett’s Complete Collection. Vol. 2 (1809). Col. 111.

450

Bacon F. Valerius Terminus of the Interpretation of Nature: with annotations of Hermes Stella // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 25–76; P. 34–35.

451

Ibid. P. 32.

452

Ibid. P. 44.

453

Bacon F. A Brief Discourse touching the Happy Union of the Kingdoms of England and Scotland // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 90–99. В замечательной статье С. В. Кондратьева и Т. Н. Кондратьевой «Натурфилософские и политические аргументы в юнионистском дискурсе Фрэнсиса Бэкона» указано, что трактат этот был опубликован (С. 55), однако Дж. Спеддинг признал, что имел дело только с рукописью и «никогда не встречал» печатного экземпляра (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 89). Не думаю, что авторы русской публикации нашли-таки такой экземпляр.

454

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Натурфилософские и политические аргументы. С. 55–56. (Цит. из работы Бэкона: Bacon F. A Brief Discourse // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 90.)

455

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Натурфилософские и политические аргументы. С. 59.

456

Известная характеристика Якова как «самого умного дурака во всем христианском мире (the wisest fool in Christendom)», принадлежащая сэру Энтони Уэлдену (Sir Anthony Weldon; 1583–1648) (Stroud A. Stuart England. P. 27), была некоторым преувеличением.

457

Bacon F. Certain Considerations touching the better Pacification and Edification of the Church of England // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 103–127; P. 106.

458

Точная дата ее рождения неизвестна, но по сохранившимся документам Э. Сесил появилась на свет между 1574 и 1578 годами. Если верна последняя дата, то в день смерти второго мужа ей едва стукнуло 19.

459

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 2 (9). P. 55–56.

460

F. Bacon to Sir Robert Cecil, 3 July 1603 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 79–81. P. 80.

461

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 290.

462

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические (1597–1612) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 348–481; C. 368.

463

Bacon F. Essays or counsels civil and moral // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 81–280; P. 109 (я воспользовался переводом А. Нестерова).

464

F. Bacon to Lady Packington // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 4 (11). P. 14.

465

F. Bacon to Sir Thomas P. Hobby, 4 August 1606 // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 298–299; P. 298.

466

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 296.

467

F. Bacon to the Lord Chancellor // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 295–296.

468

Ibid. P. 297.

469

Ibid. P. 289.

470

Rowley W. The Life of the Right Honourable Francis Bacon, Baron of Verulam, Viscount St. Albans // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 35–58. P. 55.

471

Кроме того, в 1609 году вышло сочинение Бэкона «О мудрости древних (De Sapientia Veterum)», где было предложено оригинальное толкование античных мифов, а в 1612 году – второе, значительно расширенное издание «Опытов», и, по-видимому, в то же время им были закончены трактаты «Описание интеллектуального глобуса» (Bacon F. Descriptio Globi Intellectualis // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 285–343) и «Теория неба» (Bacon F. Thema Coeli // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 344–360).

472

Как мне представляется, точнее было бы перевести: «заново постигать вещи на лучших основаниях», в оригинале: «ut res de integro tentetur melioribus praesidiis». – И. Д.

473

«Utque fiat scientiarum et artium atque omnis humanae doctrinae in universum Instauratio» (Bacon F. Instauratio Magna. Franciscus de Verulamio sic cogitavit // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 195–196; P. 195. Русский перевод: Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Франциск Веруламский так мыслил // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 55–58. С. 57). Если, к примеру, Р. Декарт настаивал на ведущей роли индивидуальных познавательных усилий и исследований, то идеал Бэкона включал в себя представление о науке как коллективном предприятии.

474

Лучше было бы перевести как «связь», «отношение». – И. Д.

475

Там же.

476

Шекспир У. Укрощение строптивой. Действие I. Сцена 1. Перевод П. Мелковой.

477

Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum… Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 339–539; P. 536.

478

К числу наиболее важных исследований я бы отнес монографии: Gaukroger S. Francis Bacon and the transformation of early-modern philosophy; Pérez-Ramos A. Francis Bacon’s idea of science; Rossi P. Francis Bacon: From Magic to Science; статьи из сборника: The Cambridge Companion to Bacon. Вопрос о субъекте новой науки затрагивался мною в работе: Дмитриев И. С. Формирование субъекта современной рациональности.

479

«Ego enim bucinator tantum, pugnam non ineo» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–524. С. 239; Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1–6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 309–310).

480

«Princeps Imposturae» – так Бэкон назвал Аристотеля (Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 69).

481

Важнейшие из них: «Temporis Partus Masculus, sive Instauratio Magna Imperii Humani in Universum» (1602 или 1603) (Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32); предисловие (Proemium) к ненаписанному трактату «De Interpretatione Naturae» (1603) (Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 446–450); «Cogitata et Visa: De interpretatione naturæ, sive de scientia operative» (1607) (Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 101–143); «Redargutio philosophiarum» (1608) (Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95); «Valerius Terminus of the Interpretation of Nature with the Annotations of Hermes Stella» (1603) (Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 25–76). Рукопись последнего сочинения, написанного по-английски, была тщательно переписана одним из помощников Бэкона и содержит правку, сделанную рукой автора. Многие ее разделы остались незавершенными. В этой работе Бэкон воспользовался приемом, который затем использовал в «Новой Атлантиде»: произведение написано в форме рассказа вымышленного персонажа (правда, в отличие от «Новой Атлантиды» этот нарратив комментируется другим вымышленным персонажем).

482

В оригинале «sit denique alia scientias colendi, alia inveniendi ratio» (Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Praefacio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 233–238; P. 236). Я полагаю, что Бэкон использовал здесь латинский глагол colare в значении «почитать, уважать, оказывать внимание». Тогда фраза, особенно в контексте сказанного далее, становится осмысленней: «Одни из них пусть почитают науку, другие ее изобретают». Кстати, о существительном «ratio», употребленном Бэконом в этой фразе и во многих иных фрагментах его труда. Видимо, он использовал это слово не только как замену «scientia», но и с целью подчеркнуть, что речь идет не просто о совокупности отдельных фактичностей, но и о системе обоснованных и доказанных утверждений. – И. Д.

483

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 7–11; С. 9–10.

484

«Счастливый грабитель науки» (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum (Liber III, Cap. 4) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 266; рус. перевод Н. А. Федорова под ред. Г. Г. Майорова: Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга третья // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 199–238; С. 208).

485

«Philosophiam naturalem dialectica sua corrupit; quum mundum ex categoriis effecerit»; «Ille enim prius decreverat, neque experientiam ad constituenda decreta et axiomata rite consuluit; sed postquam pro arbitrio suo decrevisset, experientiam ad sua placita tortam circumducit et captivam» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 266–267). Рус. перевод С. Красильщикова под ред. Г. Г. Майорова: «Своей диалектикой [Аристотель] испортил естественную философию, так как построил мир из категорий»; «Ибо его решение принято заранее, и он не обратился к опыту, как должно, для установления своих мнений и аксиом; но, напротив, произвольно установив свои утверждения, он притягивает к своим мнениям искаженный опыт, как пленника» (Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 28–29).

486

Rawley W. Life of The Right Honourable Francis Bacon, Baron of Verulam // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 33–58; P. 37.

487

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 41.

488

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 60–68; С. 62 (Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 202).

489

Там же. С. 61 (Ibid. P. 201).

490

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Предисловие. С. 61 (Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 200). В принятом написании: effeta est.

491

Там же. С. 61 (Ibid. P. 201).

492

Там же. С. 64 (Ibid. P. 204).

493

Там же. С. 65 (Ibid. P. 205).

494

Schmitt C. B. Aristotle and the Renaissance. P. 14.

495

Schmitt C. B. John Case and Aristotelianism. P. 28. О различных коннотациях понятия «аристотелизм» в эпоху Бэкона см.: Ibid. P. 13–76.

496

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 26.

497

Ibid.

498

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 283.

499

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 26.

500

Ibid. P. 30.

501

Bacon F. De principiis atque originibus secundum fabulas Cupidinis et Coeli: sive Parmenidis, et Telesii, et praecipue Democriti philosophia, tractata in fabula de Cupidine // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 289–346; P. 295.

502

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 273.

503

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 63.

504

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 266.

505

Ibid. P. 308. Правда, то была похвала cum grano salis, поскольку далее Бэкон не без ехидства добавил, что «другие с бо́льшим прилежанием (хотя и с меньшим шумом [licet strepitu minore]) многое прибавили» к тексту Стагирита [Ibid].

506

Т. е. на родине Аристотеля.

507

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 61–62.

508

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum (Liber III, Cap. 4) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 266.

509

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 18–19.

510

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 62.

511

Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum… Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 339–539; P. 538.

512

Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 212–228; P. 226–227.

513

Ibid. P. 224.

514

Murray T. Theatrical Legitimation. P. 9.

515

Bacon F. Cogitata et Visa de Interpretatione Naturae, sive de Scientia Operativa // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 101–143; P. 141.

516

Термин «idols» («humanae mentis idola») для обозначения искаженных образов действительности, ложных представлений и понятий Бэкон, по-видимому, заимствовал у оксфордского философа и историка Джона Кейза (John Case; ум. ок. 1600), который использовал его как синоним «ill-formed abstractions» и «abstract phantasms» (Case J. Lapis philosophicus. P. 34, 202). Первые наброски учения об идолах можно обнаружить в текстовых фрагментах 1600-х годов (Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 17, 19–22, 24–28, 30–32; Bacon F. Valerius Terminus of the Interpretation of Nature: with annotations of Hermes Stella // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 25–76; P. 61–62, 66–67; Bacon F. Partis Instaurationis Secundae Delineatio et Argumentum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 33–55; P. 42–44, 47, 52; Bacon F. Cogitata et Visa de Interpretatione Naturae, sive de Scientia Operativa // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 101–143; P. 115, 120), а также в «The Proficience» (Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 85–170, 171–412; P. 212, 262). В «Valerius Terminus» упоминаются четыре типа идолов: рода, рынка (у Бэкона «Palace», но, видимо, это описка и он имел в виду «Place», т. е. «Market Place», хотя с «идолами дворца» ему приходилось сталкиваться постоянно, но в отдельную категорию он их не выделял), пещеры и театра (Bacon F. Valerius Terminus of the Interpretation of Nature: with annotations of Hermes Stella // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 25–76; P. 62, 66). В «The Proficience» Бэкон описывает также четыре типа тех же по сути идолов, хотя и не дает им специальных названий (Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 85–170; 171–412; P. 212, 262, 276, 278–279). Во фрагменте «Partis Instaurationis Secundae Delineatio et Argumentum» (ок. 1606–1607) Бэкон рассуждает о трех типах препятствий познанию мира, связанных, соответственно, с догмами философов, с порочными законами и методами доказательства, а также с самой природой человеческого ума («idola innata») (Bacon F. Partis Instaurationis Secundae Delineatio et Argumentum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 33–55; P. 43). Первые два препятствия носят по отношению к человеку внешний характер и потому в принципе устранимы, тогда как последнее, будучи врожденным человеческим качеством, может быть лишь частично ограничено в своем проявлении. В folio 1620 года (в «Новом Органоне») учение об идолах нашло полное выражение.

517

Bacon F. De interpretatione naturae sententiae CII // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 365–370; P. 366. Разумеется, разум человека поврежден первородным грехом. Но Бэкон говорит о большем: люди в массе своей не просто ограничены в своих познавательных способностях, но именно безумны, т. е. их интеллектуальное падение много глубже обусловленного peccatum originale, следствием которого является «удобопреклонность» ко греху и те бедствия, которыми Господь наказал человека за его «преслушание» (изнурительный труд, скорби, телесные немощи, тяжкая земная жизнь и телесная смерть).

518

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 13 (курсив мой. – И. Д.).

519

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 243.

520

Ibid. P. 247.

521

Ibid. P. 283.

522

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 139, 402.

523

Ahonen M. Mental Disorders. P. 103.

524

Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию. С. 71.

525

Там же. С. 222.

526

Цит. по: Нестеров А. Колесо фортуны. С. 480–483.

527

Шекспир У. Макбет. Акт V. Сцена 5. Пер. М. Лозинского.

528

О чем подр.: Barbour R. English Epicures and Stoics.

529

Подр. см.: Якимович А. К. Искусство непослушания.

530

«Мир был сведен с ума грехом, и… мудрецы, желая излечить его, вынуждены были говорить, действовать и жить, как сумасшедшие, хотя втайне они придерживались иного мнения, и безоружный интеллект древних мудрецов был подчинен оружию безумцев» (Campanella T. Selected Philosophical Poems. P. 66–67).

531

«Люди, которые якобы „изучают Природу“, на самом деле заняты тем, что насмерть сражаются за то, что хотел сказать некий Х или Y, а не за то, что есть в природе. И на это они тратят всю жизнь» (Sanches F. That nothing is known. P. 267).

532

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 19.

533

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 320.

534

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 17.

535

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук (VII, 3) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 404.

536

Rees G. Introduction // The Oxford Francis Bacon. Vol. XI: The Instauratio magna, Part II: Novum Organum and Associated Texts / Ed. by Graham Rees with Maria Wakely (2004). P. xix – cxxviii; P. liv.

537

Bacon F. Cogitata et Visa de Interpretatione Naturae, sive de Scientia Operativa // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 101–143; P. 141.

538

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68–80; С. 70, 73.

539

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 259.

540

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 256.

541

Ibid. P. 253.

542

Монтень М. Опыты. Книги первая и вторая. С. 32.

543

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 359.

544

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук (V, 1) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 278.

545

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 359.

546

Ibid. P. 360.

547

Ibid.

548

Bacon F. De Interpretatione Naturae Proaemium // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 446–450; P. 448.

549

Как поясняет Бэкон в другом сочинении – De sapientia veterum (1609), – «собственная и конечная цель истинной естественной философии – это власть над природными вещами, телами, лечебными средствами, машинами и бесконечным множеством других вещей, тогда как философия школы, довольствуясь тем, что она поучает, гордая своими разглагольствованиями, пренебрегает практикой, чуть ли не отвергая ее совершенно». Оригинал: «Verse enim philosophiae naturalis finis proprius et ultimus est, imperium in res naturales, corpora, medicinas, mechanica, alia infinita; licet Schola, oblatis contenta et sermonibus tumefacta, res et opera negligat et fere projiciat» (Bacon F. De sapientia veterum // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 419–454; Vol. 13. P. 9–65; P. 57; рус. перевод Н. А. Федорова под ред. Г. Г. Майорова: Бэкон Ф. О мудрости древних / Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 231–300; С. 293).

550

Х. Гарсия назвал эти сочинения «pseudo-autobiographies» (García J. M. R. Francis Bacon and Jacobean Legitimation. P. 168).

551

Bacon F. Partis Instaurationis Secundae. Delineatio et Argumentum, et Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 41–55; 55–95; P. 58.

552

Ibid.

553

Bacon F. De Interpretatione Naturae Proaemium // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 446–450; P. 449.

554

Ibid. P. 448–449.

555

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 20.

556

Bacon F. Partis Instaurationis Secundae. Delineatio et Argumentum, et Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 41–55, 55–95; P. 63–64; Farrington B. The Philosophy of Francis Bacon. P. 108–109.

557

Подытоживая изложение основ предлагаемой им новой методологии, Бэкон констатирует: «Таково то, что мы готовим в качестве светоча, который надо возжечь и внести в природу; и это само по себе было бы достаточно, если бы человеческий разум был ровен и подобен гладкой доске (tabula abrasa). Но так как умы людей настолько заполнены, что совершенно отсутствует гладкая и удобная почва для восприятия подлинных лучей вещей, то возникает необходимость подумать об изыскании средства и против этого (quae per se sufficere possent, si intellectus humanus aequs et instar tabulae abrasae esset. Sed cum mentes hominum miris modis adeo obsessae sint ut ad veros rerum radios excipiendos sincera et polita area prorsus desit, necessitas quaedam incumbit ut etiam huic rei remedium quaerendum esse putemus)» (Бэкон Ф. Великое восстановление. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68–80. С. 73; Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 212–228; P. 219).

558

Герцен А. И. Письма об изучении природы. Письмо седьмое. Бэкон и его школа в Англии // Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 253.

559

В русских переводах используется термин «афоризм», хотя подобная терминология не вполне совпадает с современным пониманием афоризма как оригинальной законченной мысли, выраженной в лаконичной запоминающейся форме. Некоторые «афоризмы» Бэкона занимают несколько страниц. Сам Бэкон пользовался как существительным «Aphorism», так и «Apophthegma» (калька с греч. άπόφθεγμα), понимая под обоими терминами не сжатое высказывание, краткий рассказ или меткое слово, но некое высказывание (изречение) вообще. Разумеется, афористическая форма организации текста не была его изобретением, она широко использовалась в литературе задолго до Бэкона.

560

Benjamin W. Origin of German Tragic Drama. P. 178.

561

Цит. по: Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук (VI, 2) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 330.

562

Bacon F. Prodromi sive anticipationes philosophiae secundae // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 182–184; P. 184.

563

О Рамусе Бэкон отзывался еще хуже, чем об Аристотеле: «Я ничего не имею общего с этим прибежищем невежества. Это мерзкий книжный червь, создатель кратких руководств, который любые факты заключает в оковы своего метода и терзает их, в результате чего они вскоре утрачивают всякую истину… после чего остается только собирать сухую, бесплодную ерунду (nugas)» (Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 19).

564

Bacon F. Maxmims of the Law. The Preface // Bacon F. The Works. Vol. 14. P. 179–185; P. 182.

565

Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 219.

566

Ibid. P. 431.

567

Кстати, слова «афоризм» и «горизонт» этимологически близки: др. – греч. ἀφορισμός от ἀφ-ορίζω – отделять, отграничивать, как и др. – греч. ὁρίζω (отделять, отграничивать; определять).

568

Ницше Ф. Сочинения. Т. 1. С. 591.

569

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Посвящение королю // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 58–59; С. 59.

570

Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215–229; С. 217.

571

Bacon F. Holiday occupations, grave and gay. Merry Christmas at Gray’s Inn. «Gesta Grayorum». The Prince of Purpoole in Council. Speeches of the Six Councillors // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 325–342; P. 334–335.

572

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга первая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 83–138; С. 85.

573

«Прежде всего значение науки мы будем искать в архетипе или образце, т. е. в атрибутах и деяниях Бога, насколько, разумеется, они раскрываются человеку и могут быть предметом трезвого исследования. Однако здесь название науки оказывается неподходящим, ибо всякая наука есть приобретенное знание, но в Боге никакое познание не является приобретенным, а изначально присуще ему. Поэтому следует найти другое название, а именно мудрость, как и указывает Священное писание. Дело обстоит так: мы обнаруживаем в деяниях творения двойную эманацию божественной силы, из которых одна является выражением могущества, другая – мудрости. Первая проявляется в создании всей громады материи, вторая – в красоте приданной ей формы… Материя представляется как бы созданной руками, введение же формы требует использования закона и декрета…» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга первая. С. 117).

574

«При выборе средств, которые Бог решил использовать для распространения веры, он сначала призвал людей совершенно неученых и необразованных, лишь вдохновленных Святым Духом, чтобы яснее проявить свою непосредственную силу и унизить всю человеческую мудрость. Но как только этот его замысел осуществился, он сразу же вслед за этим направил в мир свою божественную истину, дав ей в сопровождающие другие науки» (Там же. С. 121).

575

Там же. С. 84–85.

576

Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 85–170, 171–412; P. 180.

577

Bacon F. Instauratio Magna. Franciscus de Verulamio sic cogitavit // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 195–196; P. 195.

578

Bacon F. Instauratio Magna. Epistola dedicatoria // Bacon F. The Works. Vol. I. P. 197–198; P. 197.

579

Bacon F. Instauratio Magna. Epistola dedicatoria. P. 197.

580

Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 291.

581

F. Bacon to I. Casaubon // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 4 (11). P. 146–147; P. 146.

582

Aubrey J. Brief Lives (1949). P. 130.

583

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 329.

584

Bacon F. Instauratio Magna. Epistola dedicatoria // Bacon F. The Works. Vol. I. P. 197–198; P. 198.

585

F. Bacon to The King // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 119–120; P. 119.

586

The King to F. Bacon // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 122.

587

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 168. Король цитировал здесь слова из Библии (Фил. 4: 7).

588

F. Bacon to The King // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 130–131; P. 130.

589

Bacon F. The Works. Vol. I. P. 229.

590

Детальная история публикации этого сочинения приведена в вводной статье Г. Риса к современному оксфордскому изданию сочинений Ф. Бэкона: Rees G. Introduction // The Oxford Francis Bacon. Vol. XI: The Instauratio magna, Part II: Novum Organum and Associated Texts / Ed. by Graham Rees with Maria Wakely (2004). P. XIX–CXXVIII.

591

Возможно, Бэкон, используя в названии этого сочинения греческий термин Παρασκευή (приготовление), которым обозначалась пятница, опирался на его понимание в иудаистской традиции: день недели, посвященный подготовке к субботе (Шаббату), в который нужно сделать все дела, чтобы в субботу не работать, ибо это день отдохновения, когда Бог, создав мир, отдыхал.

592

Эта третья часть «Instauratio» была опубликована в 1623 году под названием «De Dignitate et Augmentis Scientiarum».

593

Bacon F. Parasceve // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–69; P. 59.

594

Bacon F. De sapientia veterum // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 403–454. В 1597 году вышли в свет «Опыты или наставления нравственные и политические (Essays or Counsels, Civil and Moral)» (в одном томе с «Meditationes sacrae») (Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 81–280). Однако вопросы методологии познания в этих сочинениях отражены в небольшой степени. Кроме того, Бэкон набросал несколько сочинений по естественной истории («De fluxu et refluxu maris»; «Historia densi et rari»; «Historia vitae et mortis» и др.), которые также должны были войти в полный текст «Instauratio».

595

Farrington B. Francis Bacon, Philosopher of Industrial Science. P. 98.

596

«…Два человеческих стремления – к знанию и могуществу – поистине совпадают в одном и том же; и неудача в практике более всего происходит от незнания причин» (Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68–80; С. 79).

597

«Postremo omnes in universum monitos volumus, ut scientiae veros fines cogitent; nec eam aut animi causa petant, aut ad contentionem, aut ut alios despiciant, aut ad commodum, aut ad famam, aut ad potentiam, aut hujusmodi inferiora; sed ad meritum et usus vitae» (Bacon F. Instauratio Magna. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 209–210. Русский перевод: «…Мы хотим предостеречь всех вообще, чтобы они помнили об истинных целях науки и устремились к ней не для развлечения и не из соревнования, не для того, чтобы высокомерно смотреть на других, не ради выгод, не ради славы или могущества, или тому подобных низших целей, но ради пользы для жизни и практики» (Бэкон Ф. Новый Органон. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 67). Существительное meritum имеет несколько значений: 1) заработок, вознаграждение; 2) возмездие, воздаяние, кара; 3) заслуга; гордость; 4) услуга, благодеяние; 5) ценность, важность, значение. По-видимому, Бэкон употребил его в значении «благо, выгода». Д. Спеддинг перевел «ad meritum» как «for the benefit» (Bacon F. The Works. Vol. 8. P. 36).

598

Box I. The Social Thought of Francis Bacon. P. 3.

599

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79. С. 27 (оригинал: «Nostra vero inveniendi scientias ea est ratio, ut non multum ingeniorum acumini et robori relinquatur; sed quae ingenia et intellectus fere exaequet» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 264).

600

Декарт Р. Правила для руководства ума (пер. с лат. М. А. Гарнцева) // Декарт Р. Сочинения. Т. 1. C. 77–153; С. 86.

601

Декарт Р. Разыскание истины посредством естественного света (пер. с фр. и лат. С. Я. Шейнман-Топштейн) // Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 154–178; С. 160.

602

Price D. J. de Solla. Science since Babylon. P. 53.

603

Декарт Р. Правила для руководства ума // Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 90.

604

Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215–229; С. 224. Оригинал: «tamen ea plane est mens nostra ut omnium experimentorum mechanicorum rivuli in philosophiae pelagus undequaque fluant» (Bacon F. Parasceve // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–69; P. 53–54).

605

Bacon F. Parasceve // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–69; P. 43.

606

Sargent R.-M. Bacon as an advocate for cooperative scientific research // The Cambridge Companion to Bacon. P. 146–171; P. 150.

607

Бэкон Ф. О мудрости древних. Прометей, или Статус человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 281–290; С. 289. Оригинал: «ut perfectio scientiarum a successione, non ab unius alicujus pernicitate aut facultate, expectetur» (Bacon F. De Sapientia Veterum. XXVI. Prometheus, sive status hominis // Bacon F. The Works. Vol. 13. P. 42–52; P. 52).

608

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 146–198; С. 151. Бэкон, употребляя в натурфилософском контексте термин «история» (history, historia, ιστορια), имел в виду его старый смысл – собрание частностей, фактов. Частным случаем так понимаемой истории является изучение прошлого как собрания отдельных фактов и обстоятельств.

609

Там же. С. 157–158.

610

Там же. С. 156.

611

Там же.

612

В XVI–XVII веках концептуальная основа, структурировавшая европейские подходы к изучению природы, заметно изменилась. Хотя бестиарии, гербарии и геологические коллекции были популярны в Средние века (особенно в позднее Средневековье), натуральная история как отдельная дисциплина – это феномен Нового времени. Укорененные в энциклопедической традиции, восходящей к Плинию Старшему (I век н. э.), натурфилософские практики XVI–XVII веков имели дело с res naturae, причем во всем многообразии этих rerum, в силу чего предметная область historia naturalis оказалась крайне обширной по своей тематике (ботаника, зоология, минералогия, космология, астрономия, география, метеорология и т. д.). Цель средневекового натурфилософа – не наблюдать и описывать природные реалии, но очищать и шлифовать универсальные (касающиеся общих и вечных отношений между человеком и природой) истины, почерпнутые из книг древних авторов. Натуралисты раннего Нового времени стали обращаться к изучению природных объектов как таковых, в результате чего их труды в большинстве своем представляли собой собрания частных фактов, никак не связанных скрепами теоретический объяснений.

613

Сапрыкин Д. Л. Regnum Hominis. С. 27.

614

Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. C. 215–229; С. 217–218.

615

Там же. С. 218.

616

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 7–11; С. 8–9.

617

Habermas J. Legitimation crisis.

618

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. P. 128; 172–180. См. также: Бурдье П. Поле науки (Перевод Е. Д. Вознесенской) // Бурдье П. Социальное пространство. С. 473–517.

619

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 58; английский перевод: Farrington B. The Philosophy of Francis Bacon. P. 104.

620

García J. M. R. Francis Bacon and Jacobean Legitimation. P. 165.

621

Curtis M. H. The Alienated Intellectuals.

622

Kearney H. F. Science and change.

623

Hill Chr. Intellectual origins of the English Revolution.

624

Kargon R. Atomism in England.

625

Bacon F. De Interpretatione Naturae Proaemium // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 446–450; P. 449. Латинскому выражению «…areas purgandas» отвечает английское «to purge the floors of…». Именно так оно было переведено в: Bacon F. Of the Interpretation of Nature. Proem // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 84–87; P. 87. Этот оборот использовался также в английских переводах Библии, например в King James Bible (Matthew 3:12: «he will thoroughly purge his floor»).

626

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 71.

627

Bacon F. Temporis partus masculus // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15–32; P. 26.

628

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 60–68; С. 62. Оригинал: «Neque ipse consensus ejusque diuturnitas magni prorsus aestimandus est. Utcunque enim varia sint genera politiarum, unicus est status scientiarum, isque semper fuit et mansurus est popularis. Atque apud populum plurimum vigent doctrinae aut contentiosae et pugnaces aut speciosae et inanes, quales videlicet assensum aut illaqueant aut demulcent» (Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 202).

629

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 40. Оригинал: «Pessimum enim omnium est augurum quod ex consensus capitur in rebus intellectualibus; exceptis divinis et politicis, in quibus suffragiorum jus est» (Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 283).

630

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 60–68; С. 63. Оригинал: «delectu autem popularia et authoribus ipsis suspecta, ideoque artificiis quibusdam munita et ostentata» (Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 203).

631

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 60–68; С. 62. Оригинал: «Itaque maxima ingenia proculdubio per singulas aetates vim passa sunt; dum viri captu et intellectu non vulgares, nihilo secius existimationi suae consulentes, temporis et multitudinis judicio se submiserint. Quamobrem altiores contemplationes si forte usquam emicuerint, opinionum vulgarium ventis subinde agitatae sunt et extinctae. Adeo ut Tempus, tanquam fluvius, levia et inflata ad nos devexerit, gravia et solida demerserit» (Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 202).

632

García J. M. R. Francis Bacon and Jacobean Legitimation. P. 168.

633

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 30.

634

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая. Посвящение королю // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 139–148; С. 140–141 (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri II. Ad Regem suum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 174–185; P. 175).

635

Термин этот не был придуман Бэконом. Его использовали многие авторы до него (Rossi P. Francis Bacon: From Magic to Science. P. 16). К примеру, это выражение употребил в своем знаменитом выступлении «Oratio de hominis dignitate» (1486) Дж. Пико делла Мирандола: «Прочитал, уважаемые отцы, в писаниях арабов, что, когда спросили Абдаллу Сарацина, что кажется ему самым удивительным в мире, он ответил: ничего нет более замечательного, чем человек. Этой мысли соответствуют и слова Меркурия: „О Асклепий, великое чудо есть человек!“ Когда я размышлял о значении этих изречений, меня не удовлетворяли многочисленные аргументы, приводимые многими в пользу превосходства человеческой природы: человек есть посредник между всеми созданиями, близкий к высшим и господин над низшими, истолкователь природы (esse hominem… naturae interpretem) в силу проницательности ума, ясности мышления и пытливости интеллекта, промежуток между неизменной вечностью и текущим временем, узы мира, как говорят персы, Гименей, стоящий немного ниже ангелов, по свидетельству Давида» (Пико делла Мирандола Дж. Речь о достоинстве человека (Перевод Л. Н. Брагиной) // Эстетика Ренессанса. Т. 1. С. 248–265; С. 248).

636

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 88; «…Super naturam datam primo facienda est comparentia ad Intellectum omnium Instantiarum notarum, quae in eadem natura conveniunt, per materias licet dissimillimas. Atque hujusmodi collectio facienda est historice, absque contemplatione praefestina, aut subtilitate aliqua majore» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 341–539; P. 354–355]).

637

Там же. С. 90 (Ibid. P. 358).

638

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 90. («Secundo, facienda est comparentia ad Intellectum Instantiarum quae natura data privantur: quia Forma (ut dictum est) non minus abesse debet ubi natura abest, quam adesse ubi adest. Hoc nero infinitum esset in omnibus. Itaque subjungenda sunt negativa affirmativis, et privations inspiciendae tantum in illis subjectis quae sunt maxime cognata illis alteris in quibus natura data inest et comparet. Hanc Tabulam Declinationis, sive Absentia; in proximo, appellare consuevimus, Instantice» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 358]). Например, первому положительному примеру в таблице присутствия для формы тепла («Солнечные лучи, особенно летом и в полдень» [Там же. С. 88; Ibid. P. 355]) соответствует отрицательный пример в таблице отклонения («Лучи Луны, звезд и комет не оказываются теплыми для осязания. Более того, в полнолуние обычно наблюдаются наиболее суровые холода. Но полагают, что большие неподвижные звезды увеличивают и усиливают жар Солнца, когда Солнце проходит под ними или приближается к ним, как это бывает, когда Солнце стоит в созвездии Льва и в дни Пса» (Там же. С. 90; Ibid. P. 358).

639

Там же. С. 100–101. («Tertio facienda est Comparentia ad Intellectum instantiarum in quibus natura de qua fit inquisitio inest secundum magis et minus; sive facta comparatione incrementi et decrement! in eodem subjecto, sive facta comparatiqne ad invicem in subjectis diversis. Cum enim Forma rei sit ipsissima res; neque differat res a Forma, aliter quam differunt apparens et existens, aut exterius et interius, aut in ordine ad hominem et in ordine ad universum; omnino sequitur.ut non recipiatur aliqua natura pro vera Forma, nisi perpetuo decrescat quando natura ipsa decrescit, et similiter perpetuo augeatur quando natura ipsa augetur. Hanc itaque tabulam Tabulam Graduum sive Tabulam Comparatives appellare consuevimus» [Ibid. P. 371].)

640

Wilson Th. The Rule of Reason. P. H5r.

641

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 61. (Bacon F. Pars Secunda Operis, quae dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 312–313).

642

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 84.

643

Бэкон различал «опыт, который зовется случайным, если приходит сам (experientia mera, quae, si occurrat, casus… nominatur)» и эксперимент «если его отыскивают («si quaesita sit, experimentum nominator)» [Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 44; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 231–338; P. 289], т. е. «упорядоченный и систематический опыт (experientia ordinata et digesta)» (Там же. С. 45; Ibid.), специально и «целесообразно поставленный (experimenta idonea et apposite)» (Там же. С. 22; Ibid. P. 258).

644

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 13. («Subtilitas naturae subtilitatem sensus et intellectus multis partibus superat» [Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 231–338; P. 243].)

645

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–524. С. 207. «Attamen quandoquidem omnis solida et fructuosa Naturalis Philosophia duplicem adhibeat sealam, eamque diversam; Ascensoriam et Descensoriam; ab Experientia ad Axiomata, et ab Axiomatibus ad nova Inventa» (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum [Libri 1–6] // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 263).

646

Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 96.

647

В оригинале у Бэкона: «inter empiricam et rationalem facultatem… conjugium verum et legitimum», т. е. «истинный и законный брак между способностями опыта и разума» (Bacon F. Instauratio Magna. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 208). – И. Д.

648

М. А. Киссель имеет в виду следующий фрагмент «Нового Органона»: «Эмпирики, подобно муравью, только собирают и довольствуются собранным. Рационалисты, подобно пауку, производят ткань из самих себя. Пчела же избирает средний способ: она извлекает материал из садовых и полевых цветов, но располагает и изменяет его по своему умению. Не отличается от этого и подлинное дело философии. Ибо она не основывается только или преимущественно на силах ума и не откладывает в сознание нетронутым материал, извлекаемый из естественной истории и из механических опытов, но изменяет его и перерабатывает в разуме. Итак, следует возложить добрую надежду на более тесный и нерушимый (чего до сих пор не было) союз этих способностей – опыта и рассудка» («Empirici, formicae more, congerunt tantum et utuntur; Rationales, aranearum more, telas ex se conficiunt: apis vero ratio media est, quse materiam ex floribus horti et agri elicit, sed tamen earn propria facilitate vertit et digerit. Neque absimile philosophise verum opificium est; quod nee mentis viribus tantum aut prsecipue nititur, neque ex historia naturali et mechanicis experimentis prasbitam materiam, in memoria integram, sed in intellectu mutatam et subactam, reponit. Itaque ex harum facultatum (experimentalis scilicet et rationalis) arctiore et sanctiore foedere (quod adhuc factum non est) bene sperandum est» (Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 56; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 231–338; P. 306).

649

Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 103–104.

650

В принципе надо было бы остановиться и на третьем аспекте – эмпиризме, но об этом так много написано в историко-философской литературе, что я позволю себе обойти здесь этот хорошо изученный вопрос.

651

См. подр.: Дмитриев И. С. «Inquisitor de rerum natura».

652

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68–80; С. 70. («Nam huic nostrae scientiae finis proponitur, ut inveniantur non argumenta sed artes, nec principiis consentanea sed ipsa principia, nec rationes probabiles sed designationes et indicationes Operum. Itaque ex intentione diversa diversus sequitur effectus. Illic enim adversarius disputatione vincitur et constringitur; hic natura, opere» [Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 212–228; P. 214].)

653

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 118. («Si in aliquo corpore naturali poteris excitare motum ad se dilatandum aut expandendum; eumque motum ita reprimere et in se vertere, ut dilatatio illa non procedat aequaliter, sed partim obtineat, partim retrudatur; proculdubio generabis calidum» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 341–539; P. 398–399]).

654

Rockmore T. On constructivist epistemology.

655

Подр. см.: Perez-Ramos A. Francis Bacon’s Idea of Science. Chps. 10 and 13.

656

Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 55–80; С. 69. («Quae hucusque in artibus et scientiis inventa sunt, ea hujusmodi sunt ut usu, meditatione, observando, argumentando, reperiri potuerint; utpote quae sensibus propiora sint et communibus notionibus fere subjaceant» [Bacon F. Instauratio Magna // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 193–230; P. 206].)

657

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 14. («Quae adhuc inventa sunt in scientiis, ea hujusmodi sunt, ut notionibus vulgaribus fere subjaceant: ut vero ad interiora et remotiora naturae penetretur, necesse est ut tam notiones quam axiomata magis certa et munita via a rebus abstrahantur, atque omnino melior et certior intellectus adoperatio in usum veniat» [Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 231–338; P. 244–245]).

658

Там же. С. 43. («…Ut astronomia, optica, musica, plurimae artes mechanicae, atque ipsa medicina, atque (quod quis magis miretur) philosophia moralis et civilis, et scientiae logicae, nil fere habeant altitudinis in profundo: sed per superficiem et varietatem rerum tantum labantur» [Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 287].)

659

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–524; С. 211. («Exhibet similiter et Astronomia exteriora coelestium (astrorum dicimus numerum, situm, motus, periodos) tanquam pellem coeli pulcram, et in systemata fabre concinnatam; at viscera desunt, (Rationes nempe Physicae,) ex quibus (Hypothesibus Astronomicis adjunctis) eruatur theoria, non quae phaenomenis tantum satisfaciat (cujus generis complures ingeniose confingi possent), sed quae substantiam et motum et influxum coelestium, prout revera sunt, proponat» [Bacon F. De Dignitate et Augmentis scientiarum [Libri 1–6] // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 270].)

660

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 80. («At ex his causa finalis tantum abest ut prosit, ut etiam scientias corrumpat, nisi in hominis actionibus. Formae inventio habetur pro desperata. Efficiens vero, et materia (quales quaeruntur et recipiuntur, remotae scilicet, absque latenti processu ad formam) res perfunctoriae sunt, et superficiales, et nihili fere ad scientiam veram et activam» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 341–539; P. 342–343].) Курсив Бэкона.

661

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 70; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 231–338; P. 326.

662

Там же. С. 70 (Ibid. P. 325).

663

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 83; Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 341–539; P. 347.

664

Там же. С. 82. («Forma vera talis est, ut naturam datam ex fonte aliquot essentiae deducat quae inest pluribus, et notior est naturae (ut loquuntur) quam ipsa Forma» ([Ibid. P. 345].) Иными словами, источник сущности соответствует роду, тогда как форма оказывается differentia specifica, а конкретная природа (natura data) – видом (species), образуемым соединением рода и формы.

665

Там же. С. 110. («Nos enim quum de formis loquimur, nil aliud intelligimus, quam leges illas et determinationes actus puri, quae naturam aliquam simplicem ordinant et constituunt, ut calorem, lumen, pondus, in omnimoda materia et subjecto susceptibili. Itaque eadem res est forma calidi aut forma luminis, et lex calidi sive lex luminis; neque vero a rebus ipsis et parte operativa unquam nos abstrahimus aut recedimus» [Ibid. P. 385].) Впрочем, отождествление Бэконом понятий «форма» и «закон» требует далеко идущих оговорок, о чем подр. см.: Дмитриев И. С. От «номоса» к «фюсису» и обратно (концепция «закон природы» в философии Ф. Бэкона) // Эпистемология и философия науки. 2021. № 2. С. 170–194.

666

Там же. С. 87. («Inquisitio vero efficientis, et materiae, et latentis processus, et latentis schematismi (quae omnia cursum naturae communem et ordinarium, non leges fundamentales et aeternas respiciunt) constituat physicam» [Ibid. P. 353]).

667

Там же. С. 86. («Itaque facienda est corporum separatio et solutio; non per ignem certe, sed per rationem et inductionem veram, cum experimentis auxiliaribus; et per comparationem ad alia corpora, et reductionem ad naturas simplices et earum formas, quae in composito conveniunt et complicantur; et transeundum plane a Vulcano ad Minervam, si in animo sit veras corporum texturas et schematismos (unde omnis occulta atque, ut vocant, specifica proprietas et virtus in rebus pendet; unde etiam omnis potentis alterationis et transformationis norma educitur) in lucem protrahere» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 351].)

668

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 85. («Cum enim omnis actio naturalis per minima transigatur, aut saltem per illa quae sunt minora quam ut sensum feriant, nemo se naturam regere aut vertere posse speret, nisi illa debito modo comprehenderit et notaverit» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 341–539; P. 349].)

669

Этот подход был подхвачен некоторыми авторами в XIX столетии, к примеру Джоном Гершелем, который, в частности, писал: «The immediate object we propose to ourselves in physical theories is the analysis of phenomena, and the knowledge of the hidden processes of nature in their production, so far as they can be traced by us. An important part of this knowledge consists in a discovery of the actual structure or mechanism of the universe and its parts, through which, and by which, those processes arc executed; and of the agents which are concerned in their performance» (Herschel J. A Preliminary Discourse. P. 191).

670

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 61. («At inductio, quae ad inventionem et demonstrationem scientiarum et artium erit utilis, naturam separare debet, per rejectiones et exclusiones debitas; ac deinde, post negativas tot quot sufficiunt, super affirmativas concludere» [Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 231–338; P. 312–313].)

671

Гетерогенность причины и следствия (соответственно экспланаса и экспланандума теории) означает, что нельзя объяснять, скажем, причину горючести древесины тем, что в дереве есть начало (субстанциальная форма) горючести, ибо подобные объяснения не информативны, не говоря уж об их прочих пороках. Причина и следствие не должны быть логически эквивалентны друг другу, ибо если это так, то такие причины не смогут стать причинами никаких «других» следствий, о которых ранее не думали.

672

Bacon F. Valerius Terminus of the Interpretation of Nature, with the annotations of Hermes Stella // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 25–76; P. 62–63.

673

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 112. («Atque in exclusiva jacta sunt fundamenta inductionis verae, quae tamen non perficitur donec sistatur in affirmativa» [Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 341–539; P. 389].)

674

Там же. С. 112–113. («Neque vero ipsa exclusiva ullo modo perfecta est, neque adeo esse potest sub initiis. Est enim exclusiva (ut plane liquet) rejectio naturarum simplicium. Quod si non habeamus adhuc bonas et veras notiones naturarum simplicium, quomodo rectificari potest exclusiva?» [Ibid.].)

675

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–524; С. 298. («Idcirco, quo amplior et certior fuerit Anticipatio nostra, eo magis directa et compendiosa erit Investigatio» [Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum [Libri 1–6] // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 388]. Бэкон имеет в виду следующий фрагмент из диалога Платона «Менон»: «человек, знает он или не знает, все равно не может искать. Ни тот, кто знает, не станет искать: ведь он уже знает, и ему нет нужды в поисках; ни тот, кто не знает: ведь он не знает, что именно надо искать» (Платон. Менон // Платон. Сочинения. Т. 1. С. 375–420; С. 392 (80е–81). Заметим, что платоновский Сократ не согласен с приведенным доводом Менона. По мнению Сократа, «раз душа бессмертна, часто рождается и видела все и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого, чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчет добродетели, и насчет всего прочего она способна вспомнить то, что прежде ей было известно. И раз все в природе друг другу родственно, а душа все познала, ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно, – люди называют это познанием, – самому найти и все остальное, если только он будет мужествен и неутомим в поисках: ведь искать и познавать – это как раз и значит припоминать» [Там же. С. 393 (81c-d)]).

676

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–524; С. 299. («At certo sciant homines, Artes inveniendi solidas et veras adolescere et incrementa sumere cum ipsis inventis; adeo ut cum quis primum ad perscrutationem scientiae alicujus accesserit, possit habere Praecepta Inventivae nonnulla utilia; postquam autem ampliores in ipsa scientia progressus fecerit, possit etiam et debeat nova Inventionis Praecepta excogitare, quae ad ulteriora eum felicius deducant. Similis est sane haec res viae initae in planitie; postquam enim viae partem aliquam fuerimus emensi, non tantum hoc lucrati sumus ut ad exitum itineris propius accesserimus, verum etiam ut quod restat viae clarius prospiciamus. Eodem modo, in Scientiis, gradus itineris quisque, ea quae a tergo reliquit praetervectus, etiam illa quae supersunt propius dat in conspectum» [Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum {Libri 1–6} // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 389]; курсив Бэкона).

677

Ф. Бэкон. Жизнь (пер. А. Эппеля) // Книга песен. С. 371. По некоторым версиям, это стихотворение Ф. Бэкона является парафразой греческой эпиграммы неизвестного автора.

678

Шекспир У. Генрих IV. Часть II. Действие V. Сцена 5. Перевод Б. Пастернака.

679

W[eldon] A. Aulicus Coquinariæ. P. 267–268.

680

Цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 259.

681

Он был третьим сыном от второго брака отца.

682

После смерти первого мужа она еще дважды выходила замуж, поэтому ее часто именовали как леди Комптон (по третьему мужу).

683

Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 35.

684

Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 260.

685

Замок на юге Англии в графстве Сюррей (Surrey) был построен в 1138 году как резиденция епископов Винчестерских. Перестраивался в XII и XIII веках.

686

Цит. по: Norton R. Queen James and His Courtiers // The Great Queens of History. 8 January 2000, updated 16 February 2006 (http://rictornorton.co.uk/jamesi.htm; дата доступа: 25 апреля 2021).

687

«Казалось, его [Сомерсета] падению будет рада каждая собака в Лондоне», – писал современник (цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 260). Впрочем, антипатия к Сомерсету имела и свою политическую грань, поскольку он поддерживал Генри Ховарда (Henry Howard, 1st Earl of Northampton) и происпанскую партию при дворе, в силу чего у него сложились плохие отношения со многими влиятельными придворными, в частности с лордом-канцлером Эллисмером, который имел прочные связи с протестантами на континенте и в 1614 году сделал ставку на нового фаворита – Джорджа Вильерса.

688

По словам С. Е. Федорова, «ни одна английская семья не получила в первые годы правления Якова стольких пожалований и назначений, как старинный род Ховардов. Объяснение благосклонности монарха следует искать не столько в католической вере, которой Яков, как известно, втайне симпатизировал, сколько в том, что они стремились неизменно поддерживать его мать в годы гонений при Елизавете Тюдор. Один из самых известных представителей этого могущественного клана – герцог Норфолк сложил голову за шотладскую королеву. Его старший сын Филипп Ховард, граф Эрандел, был лишен всех наследственных титулов и земель и в принудительном порядке провел последние десять лет своей жизни в Тауэре.

Известно, что Яков, по его собственномым словам, сравнительно плохо помнил мать. Однако, ощущая свой долг перед ней и своими шотладскими предшественниками, стремился оберегать все, что было связано с ее именем. В этом смысле полная реабилитация Ховардов может быть истолкована как знак благодарности за последовательные усилия старого герцога Норфолка и его наследника» (Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 212).

При Якове Томас Ховард из Уолдена (Thomas Howard of Walden; 1561–1626), сын Томаса Ховарда, четвертого герцога Норфолка (Thomas Howard, 4th Duke of Norfolk; 1536–1572), был 6 апреля 1603 года назначен лордом-чемберленом (лордом-камергером; Lord Chamberlain), а на следующий день членом Тайного совета. В июле того же года лорд Ховард из Уолдена стал первым графом Саффолком (Earl of Suffolk) и затем занимал многие придворные и государственные должности, в частности с 1605 по 1614 год он был капитаном королевских гвардейцев (Captain of the Gentlemen Pensioners), с 1614 по 1618 год – лордом-казначеем (Lord High Treasurer). (Параллельно милости сыпались и на его родственников. Так, например, дядя Саффолка, сэр Генри, в 1603 году был введен в состав Тайного совета, 1 января 1604 года назначен лордом-инспектором ассоциации Пяти портов, 13 марта того же года – восстановлен в наследственном титуле баронов Ховардов из Марнхилла и в графском достоинстве Нортхемптонов (Earl of Northampton and Baron Marnhull, of Marnhull; графство Дорсет), 24 февраля 1605 года сэр Генри стал рыцарем ордена Подвязки и 29 апреля – лордом-хранителем малой печати [Lord Privy Seal]). Однако с 1615 года отношение короля в сэру Томасу сильно охладилось. Во-первых, при дворе появился новый фаворит – Дж. Вильерс. Во-вторых, Саффолка подозревали в причастности к так называемому «делу Сомерсета» и в попытке оказать давление на следствие. Правда, тогда все обошлось. В-третьих, Саффолк пытался привязать короля к другому фавориту, своему ставленнику, что вызвало незамедлительную реакцию Вильерса, к тому времени уже маркиза Бекингема. Якову было доложено о злоупотреблениях в казначействе и о том, что леди Саффолк вымогает взятки у кредиторов короны. В июле 1618 года графа Саффолка отстранили от руководства казначейством. (Кроме того, сэр Томас Лэйк, близкий родственник графа Саффолка, был освобожден от секретарской должности, а виконт Уоллингфорд – зять Саффолка – лишился должности генерального солиситора.) В октябре 1619 года Саффолк, его жена и их сообщник сэр Джон Бингли (J. Bingley), чиновник суда по делам казначейства, предстали перед судьями Звездной палаты по обвинению в коррупции. Обвинителем выступал Ф. Бэкон. В своей заключительной речи он сравнил леди Саффолк с владелицей магазина, а сэра Бингли со слугой-зазывалой, который кричал у дверей «Не угодно ли чего?» и «все при этом залезали в карман милорда», т. е. в королевскую казну (цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 430). Когда же супруги заявили в свое оправдание, что они не брали взяток, а только принимали подарки на Новый год, сэр Фрэнсис парировал: «новогодние подарки не дарят круглый год». Каждый день Бэкон сообщал о ходе процесса Бекингему, который в это время находился в Ройстоне с королем (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 50–55). Сэр Эдуард Кок предлагал наложить на виновных штраф в размере 100 000 фунтов стерлингов и заключить Саффолка и его жену в тюрьму на срок, который определит Его Величество. Бэкон не возражал, но полагал возможным снизить сумму штрафа до 30 000 фунтов, что в итоге и было принято судом. В ноябре 1619 года Саффолков отправили в Тауэр, где они провели 10 дней. Бекингем, убедившись, что теперь Саффолк ему не опасен, счел возможным проявить великодушие к супругам, устроил сэру Томасу аудиенцию у короля, который снизил сумму штрафа до 7000 фунтов. Спустя четыре года сын Саффолка, Эдуард, женился на племяннице Бекингема Мэри Ботлер (M. Boteler). Бэкон же по окончании процесса покинул Лондон, чтобы уединиться в сельской местности, объяснив свое желание тем, «что два с половиной месяца сильных наклонов слишком много для моей поясницы» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 68–69).

689

Цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 260.

690

Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 260.

691

Лорд Томас Грей из Уилтона (Thomas Grey, 15th Baron Grey de Wilton) за участие заговоре с 1603 года сидел в Тауэре, где и скончался 9 июля 1614 года. Это был заговор (так называемый «The Bye Plot» или заговор У. Уотсона [W. Watson]) английских католиков с целью низложения короля. Т. Грей был приговорен к смертной казни, которая была затем заменена тюремным заключением. Его земли были эвиктированы в пользу короны.

692

18 мая 1623 года маркиз Бекингем стал герцогом Бекингемом (вторая креация).

693

Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 260.

694

Цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 261.

695

Lockyer R. Buckingham. P. 34.

696

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 142.

697

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 13–56; P. 14.

698

Ibid.

699

Ibid. P. 17–25 и в более детальном изложении: p. 30–55.

700

Ibid. P. 55.

701

Gardiner S. R. On Four Letters from Lord Bacon to Christian. P. 225.

702

Цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 261.

703

Lockyer R. Buckingham. P. 68.

704

По поводу даты креации С. Е. Федоров замечает: «Надо отметить, что передача титула женщине в пожизненное пользование была непопулярной. Пэрское право рассматривало эту меру как исключительную и не почетную. О необычном характере патента, полученного графиней, свидетельствует его дата. Патент был помечен не августом, как следовало ожидать, а июлем. Это объяснялось тем, что с точки зрения порядка предпочтения леди Бомонт стремилась получить первенство перед женами только что „испеченных“ графов. Дело в том, что почти одновременно с леди Бомонт Яков пожаловал четырем известным к тому времени особам графские титулы. 2 августа Роберт Сидни, барон Сидни из Пенхарста стал графом Лестером, а Уильям Комптон (зять леди Бомонт) – графом Нортхемтоном, 6 августа – Роберт Рич – графом Уорвиком, а 7 августа – Уильям Кавендиш – графом Девонширом. Каждый из них был женат, и леди Бомонт не могла позволить их женам предшествовать ей на официальных церемониях… При всем этом сэр Томас Комптон (в оригинале ошибочно: Бомонт. – И. Д.), муж леди Бомонт по второму браку (точнее, третьему. – И. Д.) и отчим Вильерса, оставался только в рыцарском достоинстве» (Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 468, прим. 26).

705

Некоторое время отношения между Бэконом и леди Бомонт складывались самым лучшим образом. К примеру, 13 августа 1618 года новоиспеченная графиня Бекингем, по свидетельству Д. Чемберлена, «приехала в понедельник на обед к лорду-канцлеру в Горхэмбери (или Верулам), чтобы получить свой изготовленный патент с печатью» (Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 165–166). В ноябре того же года было объявлено, что графиня «преобретает себе дом неподалеку от Сент-Олбанса, чтобы быть как можно ближе ко двору и к лорду-канцлеру» (Ibid. P. 181).

706

После смерти в 1606 году первого мужа, Джорджа Вильерса, мать будущего фаворита дважды была замужем, сначала за сэром Уильямом Райнером (W. Rayner), а затем за сэром Томасом Комптоном (Th. Compton), братом графа Нортхемптона (Northampton).

707

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 130–168.

708

Calendar of State Papers, Domestic Series, of the reign of James I (1603–1610). P. 26.

709

Jardine D. (Police Magistrate.) A reading on the use of torture in the criminal law of England.

710

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 96.

711

Ibid.

712

В своем письме королю от 21 января 1615 года Бэкон не сформулировал своего предложения напрямую, он ограничился намеком, процитировав Библию, а именно слова апостола Павла, сказанные им центуриону: «Except these stay in the ship ye cannot be safe» [Деян. 27: 31] (в русском переводе, в более широком цитировании: «Когда же корабельщики хотели бежать с корабля и спускали на море лодку, делая вид, будто хотят бросить якорь с носа, Павел сказал сотнику и воинам: если они не останутся на корабле, то вы не можете спастись» [Деян. 27: 30–31]). Бэкон заверил Якова, что: «укрепился в своем мнении, благодаря некоторым записям (т. е. судебным прецедентам. – И. Д.), кои я обнаружил» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 96). В своей квалификации преступления Пичема Бэкон исходил из «древнего статута короля Эдуарда III», так называемого «Treason Act of 1351» (25 Ed III, stat. 5). Кок был с этим решительно не согласен, полагая, что этот прецедент – положения «Treason Act of 1351» – не может быть применен к делу Пичема.

713

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 100.

714

Ibid. P. 109.

715

Как, кстати, и коронные юристы.

716

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 105.

717

Ibid. P. 100.

718

Ibid. P. 100–101.

719

Ibid. P. 101.

720

Ibid. P. 107.

721

Ibid. P. 121 (письмо Бэкона королю от 14 февраля 1615 года).

722

Что же касается Пичема, то 24 февраля 1615 года последовало распоряжение отправить его в Сомерсетшир, где должен был состояться выездной суд, но на следующий день приказ был отменен. Однако в августе 1615 года судебное заседание состоялось (в Сомерсетшире, а не в Лондоне), Пичема признали виновным и приговорили к смерти. Однако по каким-то причинам казнь была отменена. 31 августа 1615 года его снова допросили и он подтвердил, что писал текст проповедей сам, но читать их публично или печатать не собирался. В течение семи месяцев Пичем сидел в тюрьме в замке Таунтон. 27 марта 1616 года Дж. Чемберлен сообщил своему корреспонденту: «Пичем, обвиненный священник, умер в тюрьме в Таунтоне, где, как говорят, он оставил самое злое и безрассудное письмо, хуже, чем то, за которое его обвинили» (Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 616).

723

Федоров К. Г., Лисневский Э. В. История государства и права. С. 142.

724

Цит. по: Holdsworth W. S. A History of English Law. Vol. 4 (1936). P. 226.

725

Цит. по: Ibid. Vol. 5 (1938). P. 503.

726

Sargent R.-M. The Diffident Naturalist. P. 46.

727

Цит. по: Ibid.

728

Hobbes Th. Dialogue between a Philosopher and a Student of the Common Law of England // Hobbes Th. The English Works. Vol. 6. P. 1–160; P. 4. Согласно А. Джулиани, система правового «искусственного разума» была в XV–XVI веках отвергнута во многих странах Западной Европы и заменена системой, основанной на «естественном разуме», опиравшемся, в свою очередь, на математику и логику. Но в английском common law, в частности благодаря усилиям Кока, М. Хейла и их единомышленников, привилегии «искусственного разума» были сохранены, несмотря на критику со стороны Гоббса и некоторых юристов (Giuliani A. The Influence of Rhetoric).

729

Четвертый Латеранский собор (1215) запретил священникам принимать участие в судебных «испытаниях огнем и водой», т. е. в пытках. Этот запрет заставил и светские власти принять новые процедуры судебного разбирательства для уголовных дел, хотя использование пыток продолжалось. Запрет поставил судей в затруднительное положение, поскольку ранее как бы сам Бог санкционировал судебное решение в зависимости от того, выдерживал ли обвиняемый «суд божий» или нет, теперь же решать должен был слабый человеческий рассудок. Чтобы преодолеть возникшие трудности, средневековыми юристами был придуман и получил распространение – сначала в XIII веке в Северной Италии, а затем, в XV–XVI столетиях, во Франции и Германии – своеобразный метод оценки вины подсудимого, своего рода «арифметика доказательств». Все доказательства делились на «жесткие», или прямые, улики (скажем, пятна крови на одежде обвиняемого), минимально необходимые свидетельства (например, показания одного свидетеля) и косвенные данные (к примеру, дрожание голоса ответчика). Все эти probabilites оценивались количественно, им приписывалось некоторое числовое значение от 0 до 1, а затем полученные величины суммировались. При такой количественной оценке, кроме характера улик и свидетельств, учитывались также возраст и пол свидетеля, его отношения с ответчиком. Так, свидетельства малолетних и женщин, при прочих равных условиях, оценивались в 1/2 или даже в 1/3 свидетельства мужчины. Такой метод просуществовал в некоторых странах до XVIII столетия. В Англии королевские суды заменили «божий суд» судебным следствием в присутствии присяжных, собрание которых стало называться «жюри» и которое уже в XII веке применялось при рассмотрении гражданских дел. Затем эта практика распространилась и на континенте.

730

Скажем, присяжные обязаны были установить сам факт убийства и убийцу, тогда как судья решал, было ли данное убийство умышленным или нет. Неслучайно присяжных называли также «judges of the fact».

731

Green Th. A. Verdict according to Conscience. P. 136.

732

Бэкон Ф. Опыты или наставления нравственные и политические (LVI. О правосудии) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 473 (я несколько изменил предложенный П. А. Бибиковым перевод раздела LVI, использованный в указанном издании).

733

Без совета с королем (лат.).

734

Т. е. судебные приказы по приостановлению юридических действий, предписания на совершения которых были выданы непредусмотрительно, без учета последствий.

735

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 221.

736

Ibid. P. 223.

737

В английском праве со времен Средневековья существует понятие юридического года (legal year), т. е. времени, когда судьи занимаются рассмотрением дел. Юридический год делится на четыре судебные сессии, приуроченные к религиозным праздникам: Michaelmas Term (с октября по декабрь), Hilary Term (с января по апрель), Easter Term (с апреля по май) и Trinity Term (с июня по июль). В промежутках между этими сессиями суды не работают.

738

Bacon F. The argument of Sir Francis Bacon, Knight, Attorney General in the King’s Bench, in the Case De Rege inconsulo between Brownlow and Michell // Bacon F. The Works. In 14 vols. Vol. 7. P. 687–725.

739

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 235 (письмо Бэкона королю от 27 января 1616 года).

740

Ibid.

741

Ibid. P. 236.

742

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 236.

743

При первых нормандских королях из королевского совета (curia regis), игравшего поначалу роль апелляционной инстанции для всех обыкновенных судов, выделяются (в лице отдельных членов совета) самостоятельные королевские суды, распространяющие постепенно свою юрисдикцию на дела, подсудные местным судам. Первым выделился суд казначейства (court of the Exchequer), который рассматривал дела фиска и доменов, а затем и тяжбы частных лиц. Позднее сформировался суд общих тяжб в Вестминстере (court of common pleas), первый «оседлый» суд, т. е. суд не следовавший за королем в его странствиях. Затем появился так называемый «суд королевской скамьи (Court of King’s Bench или просто King’s Bench)». Первоначально секретарь Королевского совета или канцлер выдавал частным лицам указы (writs) на разбор дела в одном из королевских судов, руководствуясь прецедентами, т. е. уже выданными ранее указами, касавшимися сходных дел. Но существующий запас writs не удовлетворял запросам к правосудию, поэтому канцлеру, как наиболее близкому к королю (источнику всякого правосудия) должностному лицу, приходилось принимать прошения (bills, petitions) о даровании монаршей милости и защиты. В результате, к XIV веку сложилась самостоятельная гражданская юрисдикция канцлера как противовес формализму норм common law. Прошение же, составленное в свободных выражениях, допускало всестороннее и свободное исследование дела. Кроме того, первые канцлеры, будучи лицами духовного звания, находились под большим воздействием норм и идей римского права, а не common law. Необходимо учесть также еще одно обстоятельство: суды общего права редко пользовались постановлением Вестминстерского статута о writs in consimili casu, т. е. о допущении формул по аналогии (по образцу римских actiones utiles) и не выдавали просителю writ, что вынуждало его прибегать к помощи канцлера. Со времени официального признания Канцлерского суда в конце XIV столетия его роль начинает расти, несмотря на протесты парламента и судов общего права. Особенно острая полемика шла по поводу так называемых writs sub poena, т. е. распоряжений канцлера предстать на его суд и подчиниться его решению под страхом ареста или штрафа. В результате Канцлерский суд мог парализовать практически любое решение суда common law, запрещая истцу приводить это решение в исполнение. В XVI веке противники Канцлерского суда указывали на то, что этот суд фактически санкционирует неподчинение законам королевства, ибо если какие-то законы плохи или устарели, их следует изменить или отменить, но не ставить Канцлерский суд выше других судов. Сторонники Канцлерского суда в свою очередь указывали на неподвижность форм common law, что препятствовало защите справедливых интересов подданных королевства (Канцлерский суд [High Court of Chancery] иначе назывался судом справедливости [court of equity]), а также на то, что совесть обязывает канцлера судить согласно законам божеским, законам разума и законам страны и что его решения реже оказываются ошибочными, чем решения судов common law, поскольку канцлеру не приходится путаться в юридических хитросплетениях, его принципы просты и ясны. При Якове I полемика, как видно из основного текста, коснулась права Канцлерского суда пересматривать дела, решенные в суде common law. Однако постепенно Канцлерский суд также стал опираться не столько на «божественный или естественный разум», сколько на формальные и твердые правила, признавая весомую роль прецедентов.

744

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 246.

745

The Statute of Praemunire (от лат. praemonere – предуведомлять) (1353), исключал любую прямую ссылку на нормы римского права по целому ряду дел.

746

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 247.

747

Ibid.

748

Ibid. P. 251.

749

Ibid. P. 249–254; P. 251.

750

Ibid. P. 252.

751

Ibid. P. 253.

752

Ibid.

753

Ibid. P. 252.

754

Ibid.

755

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 252.

756

Ibid. P. 255.

757

Ibid. P. 260.

758

Ibid. P. 260–261.

759

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 354.

760

Ibid. P. 363.

761

Ibid.

762

Ibid. P. 365.

763

Ibid. P. 369.

764

Кок оперировал со средневековыми судебными прецедентами для укрепления и систематизации английского common law. Его «Reports», составленные по древним «Year Books», – это своего рода юридические компендиумы, снабженные примечаниями и комментариями.

765

Кок действительно считал необходимым ограничить юрисдикцию Высокой комиссии (High Commission) и других церковных судов.

766

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 87–88.

767

Точнее, так называемого Learned Counsel, т. е. комиссии, состоящей из тайных советников короны, которые собрались для рассмотрения данного вопроса.

768

Ibid. P. 76–77.

769

Ibid. Vol. 5 (12). P. 257. Так, например, и в 1592, и в 1616 году Кок настаивал, что Тайный совет, вынося обвинение в чей-либо адрес, не должен излагать обвиняемому свои аргументы, но позднее, став членом парламента, Кок утверждал прямо противоположное (White S. D. Sir Edward Coke. P. 15, 148; Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 143). Не лучшим образом вел себя Кок и при обсуждении в парламенте 1621 года вопроса о монополиях (Ibid. P. 303).

770

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 78.

771

Ibid. P. 79–82.

772

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 229. Впрочем, и Кок в роли коронного юриста стяжал себе невыгодную репутацию властным, грубым и крайне резким обхождением. «Я полагаю, – писал секретарь Якова, сэр Эдуард Конвей (E. Conway), – что, если в течение семи лет ему [Коку] не удастся разрушить крупную личность, он умрет сам» (цит. по: Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 436).

773

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 105.

774

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 97.

775

Ibid. P. 95–96.

776

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 37.

777

Бэкон считал, что король не должен «охлаждать его [Кока] стараний в финансовых вопросах, что нацелит его на новое место [службы]». Кок, подчеркивал Бэкон, может оказаться очень полезным в том, что «касается ваших (т. е. королевских. – И. Д.) финансов и поправки вашего хозяйства (estate)», и если надежды Кока рухнули в одном отношении, то они «могут возродиться в другом» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 242, 252).

778

Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 198.

779

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 45.

780

В 1616 году Джон Вильерс был произведен в рыцари, затем стал пажом Королевской спальни и был назначен хранителем королевского платья. По мнению некоторых историков, он страдал маниакально-депрессивным психозом.

781

Подр. см.: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 400–415; Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 46–51.

782

Поговаривали, что, узнав о смерти Кока, леди Хаттон воскликнула: «Слава Господу, мы никогда больше его не увидим!»

783

Сам Кок происходил из богатой семьи, которая с XIII века владела обширными землями в Норфолке. После первой женитьбы на леди Бридгет Пастон (B. Paston) он получил в качестве приданого дом и имение Хантингсфилд (Huntingfield Hall, Suffolk), а также 30 000 фунтов наличными. Впоследствии Кок прикупил еще кое-какие поместья в Бекингемшире (Farnham Royal), в Дорсете, в Оксфордшире и в других местах плюс недвижимость в Лондоне. После смерти первой жены (27 июня 1598 года), от которой у него было, по одним данным, 7, а по другим – 10 или даже 11 детей, Кок вскоре женился на леди Хаттон. Брак, как уже было сказано, оказался неудачным, но, женившись на внучке лорда Бёрли, сэр Эдуард получил большое приданое, большее, чем после своей первой женитьбы.

784

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 54.

785

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 221.

786

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 64. (Цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 262–263.) Вообще-то в «словесных уловках» Кока были свои резоны – король не торопился ни с новым назначением, ни с баронским титулом, которого, заметим, сэр Эдуард так и не получил.

787

Письма леди Хаттон Бэкону от 12, 14, 16, 18 и 20 июня 1617 года см.: Letters of John Holles. Vol. I. P. 165–166; Vol. II. P. 168–169, 170.

788

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 223–224.

789

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 89.

790

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 225.

791

Замечу, что эта формулировка почти дословно совпадает с выражением, употребленным Бэконом в его частном письме Бекингему от 12 июля 1617 года, где сэр Фрэнсис говорит, что госсекретарь служит Бекингему «[rather] to make a faction, than out of great affection to your Lordship» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 224, 230).

792

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 89.

793

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 235.

794

Ibid. P. 232–234.

795

Ibid. P. 237.

796

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 238–242.

797

Ibid. P. 242–243.

798

Ibid. P. 245.

799

У. Рэли, когда тучи над ним начали сгущаться, перевел свое имение Шерборн на имя жены, а наследником назначил сына. Однако через несколько месяцев королевские юристы отыскали в документе такую ошибку, которая делала его недействительным. Рэли и его жена обращались к королю, но безрезультатно. В 1607 году Яков решил подарить поместье Рэли своему фавориту, что и сделал 10 января 1608 года. Леди Рэли получила в компенсацию некую сумму, которая, конечно, не соответствовала стоимости поместья. После падения Сомерсета король подарил это имение новому фавориту Д. Вильерсу.

800

Кроме того, Карр был введен в состав Тайного совета (1611), в 1612 году – после смерти лорда Солсбери – исполнял обязанности королевского секретаря, в декабре 1613 года он был назначен лордом-казначеем Шотландии и в 1614 году – лордом-чемберленом.

801

Церковная практика того времени допускала подобные детские браки, но поскольку даже во времена Якова I в Англии сохранялось кое-какое чувство приличия, молодых людей после бракосочетания разъединили, при этом юного Эссекса отправили в путешествие на континент, а еще более юная Фрэнсис осталась в Англии под присмотром родни.

802

Abbot G. The case of impotency.

803

Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 443.

804

Кроме того, перу Овербери принадлежит сборник афоризмов «Crumbs fal’ n from King James’s Table» («Крошки, упавшие со стола короля Якова»), в подражание «Опытам» Ф. Бэкона, а также книга «Characters», в подражание Феофрасту. Поэма «Жена» была издана посмертно в 1614 году и имела, как и «Характеры», большой успех: в течение года ее переиздавали пять раз и затем она стала одним из самых популярных произведений английской литературы XVII столетия.

805

Winwood R. Memorials of affairs of state in the reigns of Q. Elizabeth and K. James I. Vol. 3. P. 447, 453.

806

Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 443.

807

Gardiner S. R. History of England. Vol. 2: 1607–1616 (1895). P. 178–180.

808

Цит. по: Lee S. Overbury // The Dictionary of National Biography. Vol. XIV. P. 1271–1276; P. 1273.

809

Возможно – хотя свидетельства на этот счет весьма противоречивы – события развивались несколько иначе: Вестон так и не решился дать яд Овербери, но леди Эссекс он этого не сказал. Узнав, что Овербери все еще жив, она положила яд в пирожные и желе, которые были посланы в Тауэр Рочестером. Но съел ли сэр Томас эти пирожные – неизвестно, во всяком случае в ближайшие дни после их доставки он не умер. Неясным остается также вопрос о том, был ли Рочестер знаком с намерениями леди Эссекс (Gardiner S. R. History of England. Vol. 2. P. 186).

810

Впрочем, граф Нортхемптон на всякий случай распространил слух, будто Овербери вел в тюрьме невоздержанный образ жизни и заразился неизлечимой болезнью. Многие поверили этой басне. Д. Чемберлен писал 14 октября 1613 года: «Молва гласит, что причиной смерти Овербери стала ветряная оспа или нечто худшее. Он был невезучим, и его почти никто не жалеет, а его друзья говорят о нем с безразличием» (Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 478).

811

Ее девственность накануне была официально установлена специальной комиссией из шести акушерок и десяти благочестивых знатных матрон. Впрочем, обследуемая, по причине стыдливости, явилась под вуалью и это дало основание утверждать, что имела место подмена. Некоторые утверждали, что роль леди Фрэнсис сыграла дочь сэра Томаса Монсона. Эта история долгое время была темой пересудов и непристойных шуток среди придворных. Даже был сочинен стишок следующего содержания:

This Dame was inspected

But Fraud interjected

A maid of more perfection

Whom the midwives did handle

Whilst the knight held the candle

O, there was a clear inspection.

(Подр. см.: Haynes A. Sex in Elizabethan England. P. 130.)

812

The Maske of flowers: 1614.

813

Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 493.

814

Хотя король в ноябре 1614 года уверял, что у него нет намерения покинуть Сомерсета, тот продолжал ходить угрюмым. Яков, который привязывался к своим фаворитам также сильно, как мужчина привязывается к любимой женщине, был очень расстроен. В начале 1615 года король умолял Сомерсета восстановить их дружбу (Halliwell-Phillipps J. O. Letters of the Kings of England. Vol. 2. P. 126) и в апреле того же года дал фавориту очень важное и секретное дипломатическое поручение: вести (вместо сэра Джона Дигби, английского посла в Мадриде) начатые ранее переговоры с Испанией по поводу предполагавшегося брака принца Чарльза с инфантой Марией Анной. Противники Сомерсета, видя, что король продолжает оказывать знаки своего благоволения фавориту, убедили Якова (при поддержке королевы) назначить Вильерса джентльменом королевской спальни. После чего отношения между Яковом и Сомерсетом еще более испортились. Дело дошло до того, что в июле 1615 года король отказался встретиться с Сомерсетом и примерно в то же самое время послал ему письмо, в котором выразил свое неудовольствие поведением фаворита. «Ни мужское, ни женское влияние, – писал король, – не в состоянии вырвать вас из моих рук, при условии, что вы ведете себя подобающе. Но я не могу понять, каким образом вы разделяете наличие внутренней привязанности и ваш долг быть почтительным слугой. Небеса и Земля могут засвидетельствовать, что если вы сделаете хотя бы половину того, что вы должны делать по отношению ко мне, вы сможете вести себя со мной как и раньше, но только выражая любовь и уважение к вашему хозяину…» (Halliwell-Phillipps J. O. Letters of the Kings of England. Vol. 2. P. 133).

Между тем Сомерсет приказал сэру Роберту Коттону (R. Cotton) составить документ, согласно которому ему заранее прощались бы все его проступки, своего рода светскую индульгенцию (заведомую амнистию всяких преступлений, совершенных данным лицом), так называемый «full Pardon». Сомерсет мотивировал свою просьбу тем, что после смерти Якова враги станут его преследовать, выдвигая ложные обвинения. Однако сэр Генри Илвертон, тогда генеральный атторней, отказался скрепить бумагу большой государственной печатью. Сомерсет распорядился составить еще один аналогичный документ, более обширный. Но и Эллисмер, лорд-канцлер, отказался приложить к этому документу государственную печать. 20 июля 1615 года требование Сомерсета обсуждалось в Тайном совете в присутствии короля. Яков в конце обсуждения стал настаивать, чтобы Эллисмер таки скрепил документ государственной печатью. Но лорд-канцлер не уступил. Вскоре от госсекретаря пришло сообщение о том, что Овербери был отравлен, и о причастности к этому четы Сомерсетов.

815

Подр. об этой истории см.: Bellany A. The Politics of Court Scandal; King B. N. Hell Hath No Fury; Lindley D. The Trials of Frances Howard; Schama S. A History of Britain. Vol. 2; Somerset A. Unnatural Murder.

816

Граф Нортхемптон к тому времени уже умер.

817

Кроме того, Сомерсет, будучи под домашним арестом, просил сэра Роберта Коттона изменить дату писем, полученных им от Овербери и Нортхемптона, и послал адьютантов в дом Вестона, чтобы изъять там некоторые письма.

818

Letters of King James VI & I. P. 343–345.

819

Bergeron D. M. Royal family. P. 132.

820

Sir Francis Bacon. His accusation of Sir John Wentworth, Sir John Hollys and Mr. Lumsden (10 November 1615) // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 213–223.

821

Причем юридическим и моральным добродетелям Якова была посвящена почти половина этого выступления.

822

Ibid. P. 217.

823

Ibid. P. 218. Бэкон особо подчеркнул, что Овербери был убит не где-нибудь, а в главной тюрьме королевства: «в этом месте государство является, так сказать, ответственным за жизнь (a respondent to make good the body) заключенного. И если там с ним что-то случается, то это может (хотя и не в данном случае, но в некоторых других) бросить тень на… само государство» (Ibid. P. 216).

824

Ibid.

825

Ibid. P. 217.

826

Этот брак должен был, как надеялись в Мадриде, удержать Якова от помощи протестантским государям в их борьбе с Испанией и предотвратить английские атаки на испанские владения в Америке (подр. см.: Redworth G. The Prince and the Infanta). Испанцы предложили нуждавшемуся в деньгах Якову весьма приличное приданое – 500 000 фунтов (позднее сумма была увеличена до 600 000 фунтов). Это могло бы на некоторое время избавить короля от обращения за денежными субсидиями к парламенту, тем более что парламент 1614 года отказал ему в финансовой поддержке.

827

В 1617 году получившего титул графа Гондомара (Conde de Gondomar).

828

Испания платила жалованье (пенсии) ряду высших английских сановников за то, что те отстаивали испанские интересы при дворе Якова I и снабжали посла Сармиенто нужной ему информацией. В число pensioners входили госсекретарь Р. Сесил, представители клана Ховардов и многие другие особы, честность которых была, как считалось, выше подозрений (Carter Ch. H. Gondomar. P. 193, 195). Когда английский историк Самюэль Гардинер (1829–1902) ознакомился с некоторыми документами относительно «испанских выплат», он пришел в ужас. Однако Гардинер не знал всей правды. Только в начале 1940-х годов в Испании были опубликованы донесения, которые Д. Сармиенто посылал Филиппу III (Sarmiento de Acuña D. Conde Gondomar. Correspondencia Oficial). Из этих документов выяснилось, что к марту 1621 года, т. е. к моменту смерти испанского монарха, «пенсионы» выплачивались практически всем членам Тайного совета. И началось это сразу же после подписания мирного договора между Испанией и Англией летом 1604 года. Больше всех получал граф Саффолк, лорд-казначей (проходивший в посланиях Сармиенто под псевдонимом Dante) и его супруга (псевдоним – Amadis). Им испанский король отстегивал за ценную информацию по 3000 фунтов в год на двоих, но однажды леди Саффолк за особые заслуги получила единовременно 20 000 фунтов, граф Нортхемптон за два года заработал 40 000 фунтов, а лорд-адмирал сэр Уильям Монсон (W. Monson) – псевдоним Socrate – за верную службу (он сообщал о состоянии военно-морского флота Англии и о прохождении нидерландских и английских кораблей через Ла Манш [Channel]) был объявлен «привилегированным пенсионером». Однажды сэру Д. Дигби удалось перехватить кое-какие донесения испанского посла. Он попытался выяснить, кто скрывается под псевдонимами и кое в чем преуспел. В 1616 году Кок обнаружил донесение Дигби королю в бумагах Сомерсета и понял, что тут попахивает государственной изменой. Дальнейшее расследование, однако, вел Бэкон. Видимо, Коку знакомиться с подобными документами было не по чину. Но Бэкон, который, по его собственному признанию, «не испытывал тяги к секретам ([was] in no appetite for secrets)», решил, что главным испанским агентом при дворе был именно Сомерсет, известный своими происпанскими настроениями и обладавший, по характеристике сэра Фрэнсиса, «торгашеской душой (mecenary nature)» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 264–265). Действительно, Сомерсет (псевдоним – Apollo) получал «испанский пенсион» в размере 3000 фунтов в год, ровно столько же, сколько стал получать сменивший его в роли королевского фаворита Д. Вильерс. Только оказавшись в тюрьме, Сомерсет отказался от этих денег. Яков знал об этих выплатах, но относился к этому спокойно, «философски», как выразилась Н. Мэтьюз. А когда выяснилось, что наиболее расторопные из высших королевских чиновников, вроде Р. Сесила, умудрялись получать подобные вознаграждения еще и из других стран, то король удовлетворенно заметил: «Ну что ж, это избавляет меня от необходимости увеличивать им жалованье». Сам Яков, под псевдонимом Leonardo, как и Бэкон (псевдоним – Plato), фигурировал в одном из списков Сармиенто (от 1 июля 1619 года), но никаких денежных сумм напротив их имен не указано. Здесь необходимо заметить, что использование псевдонимов широко практиковалось в дипломатической переписке и не обязательно связано с какими-либо финансовыми операциями.

829

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 263.

830

Ibid.

831

Ibid.

832

Идея приобщения к титулу за деньги присутствовала в проектах Якова с самого начала его правления (Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 285). Возмущенный Д. Чемберлен писал по поводу этой практики: «Нынче баронеты ежедневно увеличивают свою численность, но не свою репутацию» (Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 302).

833

Младший брата коменданта Тауэра Томаса Монсона.

834

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 275–280; P. 276.

835

Действительно, вскоре после суда Яков подарил некоторые земли бывшего фаворита новому избраннику – Дж. Вильерсу.

836

9 декабря 1615 года леди Фрэнсис родила в Тауэре дочь Анну, которая впоследствии вышла замуж за Уильяма Рассела (W. Russell, 1st Duke of Bedford).

837

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 281–283; P. 282.

838

Lord High Stewart of England – председатель суда пэров Англии, специально назначаемый для рассмотрения какого-либо конкретного дела. – И. Д.

839

Ibid. P. 295.

840

Генри Фредерик Стюарт, принц Уэльский (Henry Frederick, Prince of Wales; 1594–1612) – старший сын Якова I, умер, согласно официальной версии, основанной на посмертном обследовании, от брюшного тифа. Тут же пошли слухи о том, что подававший большие надежды юный принц, любимец нации, был отравлен. О весьма напряженных отношениях Рочестера и принца Уэльского было хорошо известно, поэтому некоторые считали, что именно фаворит устранил соперника. Бэкон начиная с 1608 года часто бывал при дворе принца Генри, к которому относился с большим уважением. Сэр Фрэнсис посвятил Его Высочеству второе издание своих «Опытов» (1612).

841

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 295–296.

842

Ibid. P. 296.

843

Ibid. P. 297–298.

844

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 304.

845

Howell Th. B. A complete collection of state trials and proceedings. Vol. 2: 1603–1627, James I to Charles I. P. 957. См. также: Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 304.

846

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 5.

847

Ibid.

848

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 305.

849

Если бы Овербери согласился отправиться в качестве посла за границу («beyond sea»), то он мог бы сообщить комиссии свое мнение о леди Фрэнсис письменно, тогда как в Тауэре, охраняемый сообщниками графини, он не в состоянии был это сделать. Сомерсет же поначалу настаивал, чтобы его друг отправился послом, причем дело у них доходило до ссор. Вряд ли граф вел себя так, если б заранее сговорился с леди Эссекс убить Овербери в Тауэре. Что же касается отравления во время промывания желудка, то это вообще темная история, где доказать что-либо было невозможно.

850

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 312.

851

Ibid. P. 312–313.

852

Ibid. P. 313, n. 1.

853

Ibid. P. 314.

854

В одном из писем Яков жаловался, что Сомерсет «угрожал мне, бросая на меня тень, будто я был своего рода соучастником его преступлений» (Akrigg G. P. V. Jacobean pageant. P. 204).

855

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 313.

856

Ibid.

857

Ibid. P. 314.

858

Ibid. Таким образом, Бэкон упомянул о третьем потоке ненависти к Овербери, исходившем от умершего в 1614 году графа Нортхемптона.

859

Ibid. P. 317.

860

Ibid. P. 318.

861

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 336.

862

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 4–5.

863

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 42–48.

864

Ibid. P. 376–376.

865

MacElwee W. The Murder of Sir Thomas Overbury. London: Faber and Faber, 1952. P. 227, 245, 256; Irwin M. That great Lucifer: a portrait of Sir Walter Ralegh. London: Chatto & Windus, 1960; Le Comte E. S. The notorious Lady Essex. London: Hale, 1970. P. 56, 114, 153, 161, 178.

866

Campbell J., Baron Campbell. The Lives of the Lord Chancellors and Keepers. Vol. 3. The Life of Lord Bacon. P. 72–73. См. также: Amos A. The Great Oyer of Poisoning.

867

Carteret J., Earl Granville. Francis Bacon.

868

Montagu B. The life of Francis Bacon. P. clxxxv.

869

Поскольку Сомерсет, по словам Бэкона, «вникал в дела только за деньги» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 242).

870

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 317.

871

Возможно, Гарет Маттингли был прав, утверждая, что Сомерсет не планировал убить Овербери, но стал «соучастником после события преступления» (Mattingly G. Renaissance diplomacy).

872

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 278.

873

Р. Саббатини в романе «Фаворит короля» представил графа жертвой придворных интриг и предательства короля.

874

Шекспир У. Макбет. Действие I, сцена 7. Перевод Б. Пастернака.

875

Jonson B. Lord Bacon Birth-day // Jonson B. Works. Vol. 8: Poems; The Prose Works (1947). P. 225. О возможном эзотерическом смысле этих строк см.: Dodd A. Francis Bacon’s Personal Life-Story. P. 502–503.

876

Сент-Олбанс – город в Хертфордшире, расположен вблизи древнего римского поселения Verulamium. Ок. 795 года в Сент-Олбансе был сооружен бенедиктинский монастырь в честь умершего там святого Альбана, прах которого, по преданию, покоится в монастыре. То же предание говорит, что один из аббатов этого монастыря, Ульзиг или Ульзин, построил в 948 году новый город. В Сент-Олбансе, в церкви Св. Михаила, находится могила Ф. Бэкона, хотя ее точное местоположение там неизвестно.

877

Montagu B. The Life of Francis Bacon, Lord Chancellor of England // Bacon F. The Works (1825–1834). Vol. 16: Part I (1834). P. ccciii.

878

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 168.

879

Цит. по: Mathews N. Francis Bacon. P. 93.

880

Coke E. The Fourth Part of the Institutes of the Laws of England. P. 65.

881

В 1641 году Звездная палата была упразднена решением Долгого парламента.

882

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 128.

883

Ibid. P. 127.

884

Ibid. P. 128.

885

Ibid. Vol. 5 (12). P. 188.

886

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 6–36.

887

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 115–117.

888

Hammarström I. The «Price Revolution» of the Sixteenth Century.

889

American Treasure and the Price Revolution in Spain; Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. Vol. I. Part I (IV): Climate and History. P. 231–275.

890

Cipolla C. The So-Called «Price Revolution». P. 42–46.

891

О чем детальней см.: Miskimin H. Population Growth and the Price Revolution in England; De Vries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis. Chapter 1: «The Age of Crisis» and Chapter 2: «The Agrarian Economies on Divergent Paths» (P. 1–83, особ. p. 4–16); Grigg D. Population Growth and Agrarian Change. Chapter 8: «England in the Sixteenth and Seventeenth Centuries» (p. 83–101); Wrigley E. A., Schofield R. S. The Population History of England, 1541–1871. Особ. chapter 10 (p. 402–453); Flinn M. The European Demographic System, 1500–1820; Boserup E. Population and Technological Change; Palliser D. M. Tawney’s Century: Brave New World or Malthusian Trap?; Wrigley E. A. Urban Growth and Agricultural Change; Levine D. Reproducing Families; Stavins R. A Model of English Demographic Change, 1573–1873.

892

The General Crisis of the Seventeenth Century.

893

Сочетание стагнации и инфляции в экономике страны, т. е. состояние экономики, при котором одновременно происходит спад производства, рост цен и безработицы; сочетание экономического кризиса с инфляцией, с повышением стоимости жизни.

894

Calendar of State Papers and Manuscripts Relating to English Affairs. P. 494–495. Когда Яков в феврале 1619 года узнал о серьезном характере заболевания супруги, он забеспокоился, но не о здоровье королевы, а о том, что она не составила завещания и как бы ее драгоценности (в случае если завещание будет-таки составлено) не ушли в посторонние руки. Когда ранним утром 2 марта королеве стало плохо и она уже ничего не могла подписать, принц Чарльз наклонился над умирающей и задал ей вопрос государственной важности: «Your properties, Madame. Can I have those?», на что та прошептала – «Yea». Далее принц поинтересовался, может ли он взять на себя заботу о ее долгах (ок. 40 000 фунтов) и слугах, на что также последовал лапидарный утвердительный ответ (Williams E. C. Anne of Denmark. P. 198–202). Впрочем, Яков беспокоился о драгоценностях не зря, воровство среди слуг достигло таких высот, что еду из кухни приходилось доставлять к дверям королевской столовой в оловянных емкостях, а затем уже перекладывать в дорогую посуду.

895

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 232.

896

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 33.

897

Ibid. P. 110. В сентябре 1620 года государственный долг составил 611 525 фунтов стерлингов (Ibid.).

898

После отстранения графа Саффолка работой казначейства с июля 1618 года руководила специальная комиссия во главе с Джорджем Эбботом (G. Abbot; 1562–1633), архиепископом Кентерберийским, в состав которой входил и Бэкон. 14 декабря 1620 года лордом-казначеем стал Генри Монтагю (Henry Montagu, Baron Montagu of Kimbolton; Vicount Mandeville, впоследствии (1626) 1st Earl of Manchester; 1563–1642), а 29 сентября 1621 года – Лайонел Кранфилд (Lionel Cranfield, 1st Earl of Middlesex; 1575–1645).

899

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 149.

900

Шекспир У. Гамлет. Действие III. Сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

901

Цит. по: Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 1.

902

Neale J. E. Elizabeth I and Her Parliaments. P. 369.

903

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 338.

904

Gardiner S. R. History of England. Vol. IV: 1621–1623 (1883). P. 4–5, 42.

905

Цит. по: Барг М. А. Великая английская революция в портретах ее деятелей. С. 105. (Проф. М. А. Барг умудрился написать, а издательство «Мысль» – издать научную монографию без списка литературы и практически без литературных ссылок, при том что сочинение это начинается историографической главой.)

906

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 27.

907

Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография. С. 133–134.

908

См., например: Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 135; Vol. 5 (12). P. 355–356.

909

Все обвинения Бэкона Маколеем в том, что лорд-канцлер якобы недобросовестно исполнял свои обязанности королевского консультанта при решении вопроса о выдаче монопольных патентов, совершенно безосновательны. Яков упоминал по крайней мере о четырех важных патентах, выдачу которых остановил Бэкон.

910

Впрочем, поговаривали, что он делал это для того, чтобы король принял его отставку. Престарелый Эджертон несколько раз подавал прошение об отставке, ссылаясь на возраст и болезни, но только 5 марта 1617 года король, наконец, удовлетворил его ходатайство, предварительно (7 ноября 1616 года) сделав его виконтом Брэкли (Viscount Brackley). Леди Бомонт, мать Бекингема, внесла в историю отставки сэра Томаса свою лепту. Рассердившись на то, что тот не торопился подписывать патент для одного из ее сыновей, она подала в Звездную палату ряд исков против лорда-канцлера, но Эллисмер коварно разрушил все ее планы, скончавшись 15 марта 1617 года, спустя десять дней после своей отставки (Dixon W. H. The story of Lord Bacon’s life. P. 310–313).

911

Цит. по: Mathews N. Francis Bacon. P. 472, n. 25.

912

18 ноября 1616 года. – И. Д.

913

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 103.

914

Ibid. P. 49.

915

Mathews N. Francis Bacon. P. 113.

916

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 27–29.

917

Ремесленник-изобретатель, как правило, мог получить патент на свое изобретение только через небескорыстное посредничество кого-то при дворе.

918

Coke E. The Third Part of the Institutes of the Law of England. Cap. lxxxv. P. 181. См. также: Foster E. R. The Procedure of the House of Commons. P. 59.

919

Кок, напоминаю, был назначен на эту должность в 1593 году.

920

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 127.

921

В 1619 году Фридрих согласился принять предложенную ему богемскую корону, надеясь, в случае осложнения ситуации, на помощь тестя и протестантских князей. Однако осенью 1620 года войска Максимилиана Баварского под командованием И.-Ц. Тилли оттеснили армию Фридриха к Праге и 8 ноября 1620 года нанесли ей сокрушительное поражение в битве при Белой горе неподалеку от богемской столицы. Фридрих, потерявший в результате этого разгрома корону, свои владения и курфюршеское достоинство, бежал в Гаагу (см. также: Кривенкова О. С. Политика Якова I Стюарта в первые годы Тридцатилетней войны).

922

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 124–128.

923

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 124–128.

924

Ibid. P. 117–118.

925

Ibid. P. 128.

926

Ibid. P. 129.

927

Royal proclamations of King James I. P. 493–494.

928

Следует иметь в виду, что Яков шел на созыв парламента, подчиняясь острой необходимости, – тяжелое состояние казны еще более ухудшилось вследствие резкого обострения внешнеполитической обстановки: на континенте третий год продолжалась война, вошедшая в историю под названием Тридцатилетней. В вооруженное противоборство так или иначе оказались втянутыми многие государства Западной и Центральной Европы. К концу 1620 года обозначились заметные успехи Габсбургов и их союзников. «Протестантские кантоны Швейцарии были заняты испанскими войсками. Во Франции правительство Людовика XIII готовилось к новой кампании против гугенотов. Английское купечество и предпринимательские слои, несмотря на географическую удаленность Британских островов от непосредственного театра военных действий, болезненно реагировали на неудачи протестантского лагеря, и не только из-за общности религии. С германскими княжествами, объединившимися в 1608 году в Протестантскую унию, Англию связывали также торговые и политические интересы, подкрепленные династическими узами – дочь Якова Елизавета Стюарт была замужем за фактическим главой Протестантской унии, одним из наиболее влиятельных протестантских князей Фридрихом V Пфальцским, приходившимся к тому же племянником Морицу Оранскому» (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография. С. 132).

929

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 323.

930

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 446.

931

Корона выдавала частным лицам патент на выискивание старых, забытых государством долгов и утаиваемых земель. – И. Д.

932

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 146.

933

Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография. С. 133. Точнее, план Бэкона состоял в том, чтобы «некий влиятельный и рассудительный джентльмен из провинции… в нужное время» внес «некое скромное предложение», которое король, после надлежащих консультаций, сможет одобрить (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 146). И даже был найден подходящий «джентльмен из провинции», коим стал некий Эдуард Альфорд (Edward Alford), который (вместе с другом Бэкона сэром Эдуардом Саквиллом) и поднял вопрос о патентах на второй пленарной сессии палаты общин 6 февраля 1621 года. Однако, как будет видно из дальнейшего, события развернулись совсем не так, как предполагал сэр Фрэнсис.

934

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 145–148.

935

Ibid. P. 148.

936

Ibid. P. 149.

937

Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits. P. 287. Символ полученной Монтагю высокой должности – белая деревянная палочка («white staff») – был ему вручен Яковом в королевской резиденции в Ньюмаркете (Newmarket), что в 100 км к северу от Лондона. Об обстоятельствах получения Монтагю этой должности см.: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 294–295.

938

Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография. С. 133.

939

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 151. См. также: Zaller R. The Parliament of 1621. P. 24.

940

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 152.

941

Ibid. Избрание в парламент королевских советников, которое еще в 1614 году вызвало резкое недовольство нижней палаты, мало что могло изменить, хотя число их увеличилось с четырех до восьми (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография. С. 134).

942

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 331.

943

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 155.

944

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 19.

945

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 175–191. Возможно, он подготовил также проект организации Королевской академии наук.

946

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 2.

947

Ibid. Несколько иной вариант речи короля см.: Commons debates 1621. Vol. 6: From Historical Collections of Robert Horn. P. 365. Яков имел в виду фрагмент Евангелия от Луки (7: 32): «Они (т. е. фарисеи и книжники. – И. Д.) подобны детям, которые сидят на улице, кличут друг друга и говорят: „мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали“».

948

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 3.

949

Ibid. P. 12.

950

Вдвойне дает тот, кто дает быстро.

951

Ibid. P. 11.

952

Commons debates 1621. Vol. 6: From Historical Collections of Robert Horn. P. 372.

953

Ibid. Vol. 2. P. 7.

954

Эккл. 12: 11. – И. Д.

955

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 171. См. также: Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 13 или Commons debates 1621. Vol. 6: From Historical Collections of Robert Horn. P. 373–374.

956

Впрочем, в рыцарское достоинство он был произведен позже, в марте 1621 года.

957

3 февраля продолжались некоторые официальные процедуры, в частности Ричардсон был представлен королю, а затем выступил перед палатой общин.

958

Коммонеры помнили, что в 1614 году четыре члена нижней палаты были отправлены в Тауэр за свои смелые, по понятиям высшей власти, высказывания.

959

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 60.

960

Commons debates 1621. Vol. 7: Appendix C: Miscellany. P. 576.

961

Commons debates 1621. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. P. 458–460.

962

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 71.

963

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 72.

964

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. P. 419–422.

965

После своей отставки Колверт в 1625 году перешел в католицизм.

966

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 74.

967

Эти слова Якова не означали ровным счетом ничего. Подобный билль парламент принимал еще при Елизавете, но та наложила на него вето.

968

Речь идет о заседании палаты общин на правах комитета для постатейного обсуждения сложного или спорного законопроекта или вопроса. Традиционно в палате общин придерживались следующего правила: «one speech to one subject per member», т. е. каждый коммонер мог выступать по данному вопросу один раз. В Комитете полного состава такого ограничения не было. Кроме того, в Комитете председательствовал не спикер палаты, а выбранный коммонер. В зависимости от того, с какой целью созывался Комитет полного состава, он мог иметь разные наименования, например: Committee for abuses in Courts of Justice.

969

Commons debates 1621. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. P. 465.

970

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 201, n. 53.

971

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 92.

972

Ibid. P. 92–93.

973

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 342.

974

Подр. см.: Supple B. E. Commercial Crisis and Change in England. P. 52–98.

975

Commons debates 1621. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. P. 429.

976

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 436–437; Commons debates 1621. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. P. 196.

977

Эдуард III (правл. 1327–1377) – английский король, большая часть правления которого прошла в войнах, поэтому за 50 лет пребывания на английском престоле он собирал палаты около 70 раз для получения субсидий на войну. При этом Эдуард вынужден был идти на уступки парламенту. При нем, в 1341 году, этот орган был разделен на две палаты: общин и лордов. В 1353 году Эдуард принял статут, лишавший короля права облагать пошлинами товары и шерсть без ведома палат. В 1354 году пэры получили важное право: их могли судить только пэры в парламенте. Тогда же палата общин получила право назначения контролеров для проверки расходовании королем парламентских субсидий. Было определено также, чтобы король советовался с лордами при назначении министров, а последние присягали в парламенте.

978

Цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621. P. 51.

979

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 92–93.

980

См. также: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 270–271.

981

Цит. по: Ruigh R. E. The Parliament of 1624. P. 325. Кранфилд стал лордом-казначеем в 1621 году.

982

Dixon W. H. Personal history of Lord Bacon. P. 261.

983

Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 49, 157, 456.

984

Цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621. P. 53.

985

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 399.

986

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 187. Говоря так, Бэкон вовсе не желал обидеть Кранфилда, сэр Фрэнсис просто констатировал факт, хотя и с известной долей снисходительности.

987

Хотя, возможно, Бэкон понимал, что по этой же причине финансовые дела самого сэра Кранфилда тоже заметно улучшились.

988

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 5 (12). P. 237, 258; Vol. 6 (13). P. 116, 269–273, 275.

989

Gardiner S. R. History of England. Vol. IV: 1621–1623 (1883). P. 46.

990

По данным Кранфилда, сорок монопольных патентов дают короне менее 400 фунтов дохода в год.

991

В отличие от Кранфилда, Кок полагал, что этому вопросу не следует уделять слишком большого внимания и создавать для его решения специальный комитет. Денег не хватает не потому, что оскудели источники, а потому, что происходит «утечка» монеты. И подобно тому как в случае протечки воды в трубе следует просто заделать трещину, так и для предотвращения утечки денег достаточно обычных административных мер («the ordinary charge and the ordinary receipt») (Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 19–20).

992

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 90.

993

Историки связывают нехватку серебра с ценовой ситуацией за пределами Англии, в частности в Польше и в других странах Балтийского региона. Этот вопрос детально рассмотрен в главе 4 («Currency Manipulation and the Crisis of the Early 1620’s») монографии Б. Саппла (Supple B. E. Commercial Crisis. P. 73–98).

994

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 165.

995

Ibid.

996

Более того, Эдуард Вильерс уговаривал Илвертона своею властью отправлять в тюрьму каждого, кто вздумает сопротивляться этой монополии.

997

Ibid. P. 166.

998

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 20.

999

Commons debates 1621. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. P. 258.

1000

Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 292–293.

1001

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 90.

1002

Соответствующий билль должен был пройти три чтения в каждой палате парламента и только потом отправлен на одобрение королю. Поэтому Якову пришлось ждать окончания процедуры до Пасхи.

1003

Russell C. Parliaments and English Politics. P. 104–105.

1004

Т. е. вожака стада, bellwether – баран с колокольчиком, который идет впереди.

1005

Т. е. трубы или рупора (см.: Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 345).

1006

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 178.

1007

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 66.

1008

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 184.

1009

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 79–81.

1010

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 185.

1011

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 185–186.

1012

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 186.

1013

Момпессон и сводный брат Бекингема Эдуард Вильерс были женаты на родных сестрах, дочерях знатного дворянина из Уилтшира сэра Джона Сент Джона. Кроме того, Момпессон был членом парламента.

1014

Палата общин могла лишь проводить расследование чьих-либо деяний.

1015

Генрих IV (правл. 1399–1413) – английский король, основатель Ланкастерской династии, внук Эдуарда III. При нем произошло заметное усиление роли парламента в жизни страны.

1016

Какую бы должность Кок ни занимал, какое бы поручение ни исполнял, он старался максимально расширить свои полномочия. Став членом Тайного совета, он претендовал там на наивысший (после королевского) статус и не терпел, чтобы чье-то мнение «весило» более его собственного. Став коммонером, он отождествлял свои полномочия с полномочиями нижней палаты как таковой. Но внешне это выглядело как борьба за повышение статуса того органа (будь то Тайный совет или палата общин, или суд общих тяжб), в котором Коку в данное время довелось служить.

1017

Clayton R. The Growth of Responsible Government. P. 22–41.

1018

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 147.

1019

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 187.

1020

Момпессон отметил, что, получив от короля его (Момпессона) прошение о выдаче патента, Бэкон ответил Его Величеству, что не желал бы решать этот вопрос единолично. Тогда король передал соответствующие бумаги лорду главному барону казначейства и др. особам (см. выше). Причем подтверждение законности патента было сделано в устной форме.

1021

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 108.

1022

Цит. по: Mathews N. Francis Bacon. P. 131.

1023

Правда, один положительный результат реализации проекта Кокейна все же был: в Англии увеличился выпуск полушерстяных тканей, так называемых «new draperies», но они экспортировались главным образом не в Нидерланды и в германские государства, а в страны Средиземноморья. К 1640 году этот экспорт достиг масштабов (в количественном и в стоимостном выражении) вывоза неотделанного сукна в 1613 году.

1024

Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 164–170, 178 и 188. См. также: Friis A. Alderman Cockayne’s project; Benson J. D. Changes and Expansion in the English Cloth Trade.

1025

Friis A. Alderman Cockayne’s project. P. 279–280.

1026

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 145.

1027

Несмотря на все принятые меры, изловить Момпессона так и не удалось. Но приговор ему лорды вынесли суровый: он лишался рыцарского достоинства, должен был уплатить штраф в размере 10 000 фунтов, проехать по Стрэнду сидя на лошади лицом к хвосту и провести всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Когда же выяснилось, что Момпессон находится за границей, лорды добавили к приговору еще одно наказание – пожизненное изгнание из Англии.

1028

Шекспир У. Гамлет. Акт II, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

1029

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 172; см. также: Mathews N. Francis Bacon. P. 130.

1030

Кто-то вспомнил даже фразу из Анналов Тацита: «Так уж было заведено у Тиберия – прикрывать древними формулами только что измышленные беззакония (Proprium id Tiberis fuit scelera nuper reperta priscis verbis obtegere)» (Кн. 4, глава 19).

1031

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 168. Zaller R. The Parliament of 1621. P. 64.

1032

Commons debates 1621. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. P. 272.

1033

В итоге Комитет по жалобам решил просить палату лордов расследовать действия referees.

1034

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 192.

1035

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 351.

1036

К сожалению, протокола состоявшейся 8 марта конференции не сохранилось (имеются лишь записи выступлений коммонеров – Диггеса, Кру, Х. Финча, Хэквилла, Сандиса и Кока (Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 179–198). Но некоторую информацию о характере полемики можно получить из протоколов заседания палаты общин 9 марта, когда коммонеры делились впечатлениями от встречи с лордами.

1037

«Coke is the Hercules and pillar of the House» (Commons debates 1621. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. P. 284).

1038

Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 547.

1039

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 67.

1040

Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 547; Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 201.

1041

Во время правления Карла I Р. Фелипс был одним из авторов идеи печально знаменитого налога, получившего название «корабельные деньги», а также «мыльной монополии», которая стала, по выражению Кларендона, «последним монументом его славы» (речь шла о производстве мыла, вызывавшего волдыри на руках прачек, но продававшегося дороже обычного мыла).

1042

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 196.

1043

Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 547.

1044

Возможно, и Кок поделился с ними кое-какими сведениями.

1045

«Bycause I am the giver of all patents, yt can not but reflect on mee». Существуют несколько записей выступления Якова в парламенте 10 марта 1621 года, текстологически отличающиеся друг от друга. В настоящей работе цитаты взяты из издания, подготовленного Ф. Рельфом: Notes of the debates in the House of Lords. P. 12. Другую запись речи Якова см.: The Hastings Journal of the Parliament of 1621. P. 26–31. См. также: Zaller R. The Parliament of 1621. P. 67–70.

1046

«Нижняя палата – это обвинители… Обвинители – хорошие информаторы (informers), но плохие судьи… Вы [коммонеры] являетесь протокольной палатой (House of Record, т. е. палатой, регистрирующей факты. – И. Д.), но сколь далеко простираются ваши привилегии наказывать – это еще вопрос» (Notes of the debates in the House of Lords. P. 14–15).

1047

Bowen C. D. Francis Bacon: the Temper of the Man. P. 183. Общий смысл высказываний Якова действительно такой, но в просмотренных мною протокольных записях речи короля (Notes of the debates in the House of Lords… The Hastings Journal of the Parliament of 1621, а также в Journals of the House of Lords) именно этих слов нет.

1048

«В былые времена король сидел в парламенте не по представительству, но как персона, как я ныне и поступаю… И в делах правления я неподотчетен никому, кроме Господа Бога и моего народа» (The Hastings Journal of the Parliament of 1621. P. 28).

1049

The Hastings Journal of the Parliament of 1621. P. 29.

1050

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 253.

1051

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 318.

1052

«As for the thinges objected against the Chancelor and the Treasurer, I leave them to answere for themselves and to stand and fall as they aquitt them selves, for it they cannot justifie themselves they are not worthe to hould and enjoy those places they have under me» (The Hastings Journal of the Parliament of 1621. P. 27). Замечу, что и лорд-канцлер, и лорд-казначей были подотчетны только королю, поэтому не вполне ясно, перед кем они должны были оправдываться.

1053

The Hastings Journal of the Parliament of 1621. P. 29.

1054

Ibid.

1055

«Subsidy Bill» был принят в понедельник 12 марта 1621 года.

1056

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 201. 25 февраля 1621 года доктор Мид (Mead) писал другу: «говорят, подготовлено множество биллей, направленных против милорда канцлера» (цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621. P. 62).

1057

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 161; Commons debates 1621. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. P. 303–304; Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 537.

1058

В письме от 7 марта 1621 года Бэкон писал Бекингему: «признаюсь, я склоняюсь к тому, чтобы вы сделали это, главным образом потому, что вам это хорошо удается, а если сказать по правде, то также и для нашего спокойствия (for our better countenance)» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 192). Бэкон считал полезным, если в сложившейся ситуации Бекингем ради спокойствия страны выкажет «больше братских чувств» к парламентариям, нежели к своему «natural brother» (Ibid.). Тем более что Эдуард Вильерс счел за лучшее покинуть на время Англию. Бэкон же заботился о том, чтобы парламент продолжал держаться «честного и разумного курса» (Ibid.).

1059

«Теперь я понял мудрость парламента и готов подчиняться ему как школьник», – заверил лордов и прибывших на конференцию коммонеров маркиз (Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 552 (пересказ Кока); в журнале палаты лордов о визите Бекингема вообще ни слова).

1060

Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 552.

1061

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 351.

1062

Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 221.

1063

Впоследствии он давал аналогичные советы по крайней мере дважды: Якову в 1624 году во время импичмента Л. Кранфилда («необходимость», сказал он, простит королю «непостоянство и жестокость») и Карлу I в 1641 году при импичменте Страффорда.

1064

Hacket J. Scrinia reserata. P. 49–50.

1065

Впрочем, С. Е. Федоров придерживается другого мнения о епископе Уильямсе. Отмечая стремительный карьерный взлет последнего, С. Е. Федоров замечает: «Гордый нрав и непреклонность способствовали столь же быстрому падению [Уильямса], закончившемуся ссылкой в родную [линкольнширскую] епархию в ноябре 1625 года (правда, с 1641 по 1650 год Уильямс был архиепископом Йоркским. – И. Д.). Его неоднократно лишали права сидеть в парламенте» (Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 279).

1066

Кстати, сам Бэкон, в упоминавшемся выше письме Бекингему от 7 марта 1621 года, высказался за целесообразность иного порядка, когда любые дела высших чиновников государства рассматривались бы «судами и сословными собраниями» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 192).

1067

The Hastings Journal of the Parliament of 1621. P. 30.

1068

Цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621. P. 72.

1069

Ibid. P. 72–73.

1070

Notes of the debates in the House of Lords. P. 14. (См. также: Mathews N. Francis Bacon. P. 136.)

1071

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 199.

1072

Бродский И. Второе письмо к Виктору Голышеву.

1073

Назначение на высшие чиновничьи должности в департаменте канцлера было прерогативой короны, помощник судебного распорядителя назначался самим судебным распорядителем (Registrar), клерки – начальником судебного архива (Master of the Rolls); см.: Dixon W. H. The Story of Lord Bacon’s Life. P. 338 ff.

1074

Это люди, пояснял Бэкон, «имеющие в запасе всевозможные ловкие и темные плутни и ухищрения, которые мешают прямому ходу правосудия и ведут его кривыми и запутанными путями» (Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические (LVI. О правосудии) // Ф. Бэкон. Сочинения. Т. 2. С. 475).

1075

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 205, 253.

1076

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 109–111.

1077

Commons debates 1621. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. P. 272–273, 292–295.

1078

По закону, парламент не мог проверять работу Канцлерского суда без специального разрешения лорда-канцлера.

1079

Цит по: Mathews N. Francis Bacon. P. 136–137.

1080

Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547–1629 [n. p.; n. d.]. P. 535.

1081

Mathews N. Francis Bacon. P. 130.

1082

Commons debates 1621. P. 65.

1083

Так называли иски душеприказчика или администратора наследства об определении порядка расчетов с кредиторами.

1084

White S. D. Sir Edward Coke and «the grievances of the Commonwealth». P. 61. 14 марта 1621 года Кранфилд сообщил парламенту, что, в частности, на основе bill of conformity сэр Генри Финч (H. Finch) избежал уплаты долгов. Тут же друг Кранфилда из Сити сэр Бернард Хикс (B. Hicks) стал жаловаться, что он сам как кредитор потерял от этих биллей 200 фунтов. Кранфилд прочувствованно выразил сожаление и обратился к присутствующим с риторическим вопросом: «если теперь кто-то захочет взять деньги в долг, то кто же их даст?» (Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 221–224).

1085

Уже после импичмента Бэкона, Кок пытался провести два новых билля, по которым судам common law предоставлялось право вето на любое решение суда справедливости, но король отклонил «такую ретроградную меру» (Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 302–306).

1086

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 355.

1087

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 355.

1088

21 февраля, в то время, когда началась атака на монополии, и Кранфилд (пока еще в общих выражениях) твердил о вине referees, Д. Черчиллю было предъявлено обвинение в подлогах и мошенничестве, и Кок получил распоряжение пригласить в Комитет палаты общин любого, кто может сообщить что-либо о суде Канцлера. 2 марта, когда Кранфилд перешел от обвинений в адрес Chancery к обвинениям против канцлера, Комитет нижней палаты пришел к выводу, что Черчилль злоупотреблял своим должностным положением и вымогал деньги у клиентов. Было решено немедленно подготовить билль о его наказании за мошенничество. Однако Черчилль не только не был наказан, но позднее, уже при новом лорде-канцлере, был восстановлен на своем посту, продолжая заниматься мошенничеством и вымогательством с еще большей наглостью. Только парламент 1624 года привлек его к суду. Вполне возможно, что в марте 1621 года Кок и/или Кранфилд пообещали «забыть» о пригрешениях помощника судебного распорядителя, если тот поможет следствию. Что же касается «свидетелей», то, как писал в жалобе королю некий Джон Лэмб (John Lambe), которого тоже вызывали в парламентский комитет для дачи показаний против Бэкона, «жалобы поощряются и используются в закулисных играх высокопоставленными лицами» (цит. по: Foster E. R. The Procedure of the House of Commons. P. 57–85; P. 66). Пройдет три года, и на следующем парламенте процедуру импичмента «запустят» по отрепетированному ранее сценарию уже против Кранфилда, который напишет королю: «Людей уговаривают и упрашивают (не буду говорить, что им обещают вознаграждение) обвинять меня» (Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts. P. 446).

1089

Шекспир У. Отелло. Акт I. Сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

1090

Noonan J. T., Jr. Bribes. P. 344. Вкратце история импичмента Бэкона рассмотрена в статье В. М. Карева (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография. С. 134–135). Но почему автор решил, что К. Обри и Э. Эджертон были членами комитета по расследованию злоупотреблений в судах (там же, с. 134), для меня остается загадкой. Ни тот ни другой вообще не были членами палаты общин и не могли входить ни в какие парламентские комитеты.

1091

Commons debates 1621. Vol. 7: Appendix B (Part I): Schedules of Grants. P. 387–389; Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 155.

1092

В документах фигурирует и второй советчик – некий мистер Дженкинс (Jenkins), юрист из Грейс-Инн, но, видимо, его роль в этом деле была незначительной (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 160).

1093

Бэкон долго требовал от Обри детальных разъяснений по ходатайству, но тот их не давал. И только когда сэр Фрэнсис заявил, что, если пояснения и дополнительные документы не будут представлены, он не будет пересматривать дело, Обри пошел навстречу лорду-канцлеру. Однако в итоге решение Бэкона, хотя и признававшее правоту Обри по некоторым пунктам, в целом оказалось не в пользу последнего.

1094

Цит. по: Mathews N. Francis Bacon. P. 141.

1095

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 160.

1096

Как выяснили коммонеры, дело было 1 июля 1618 года, а неблагоприятное для Обри решение («the killing order», как было сказано) Бэкон принял, судя по одним журналам заседаний палаты общин, 13 июля 1618 года (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 171), а согласно другим (Pym’s Diary) – 4 июля (Commons debates 1621. Vol. 5: The Belasyse Diary. P. 160) (см. также: Commons debates 1621. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. P. 66).

1097

Из заявления Гастингса 15 марта в палате общин (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 44).

1098

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 213.

1099

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 164.

1100

Ibid. P. 171.

1101

Ibid. P. 185.

1102

Кстати, именно Черчилль составил упомянутый выше, в сноске 2 на с. 417, «the killing order» против Обри, основываясь на заметках, полученных от служащих ведомства канцлера (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 173–174), что говорит о том, что он был в курсе всего этого дела.

1103

Так, по крайней мере, это сформулировал Р. Фелипс, видимо, со слов самого Гастингса (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 183).

1104

Commons debates 1621. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. P. 67.

1105

Mathews N. Francis Bacon. P. 143.

1106

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 171. См. также: Commons debates 1621. Vol. 5: The Belasyse Diary. P. 45.

1107

В сохранившихся документах не указано имя Финча, но запись: «Mr. Recorder Finch» (Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 241) указывает, что речь идет не о Джоне, но о Хинидже (Heneage) Финче, рекордере Лондона, самом образованном юристе в парламенте после Кока.

1108

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 241.

1109

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 354.

1110

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 238–239.

1111

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 195. К петиции Обри приложил копии своих писем Бэкону от 22 ноября, 21 июня и 19 июля 1620 года, в каждом из которых этот «несчастный человек» с «Anatomy of Gentleman» требовал пересмотреть его дело за деньги.

1112

Вполне возможно, что предположение Джона Финча о присвоении Гастингсом денег Обри соответствует истине.

1113

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 161.

1114

Commons debates 1621. Vol. 5: The Belasyse Diary. P. 45.

1115

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 168.

1116

Hawarde J. Les Reportes del Cases in Camera Stellata. P. 34.

1117

Но в разных эпизодах выступали разные свидетели.

1118

Р. Юнг проходил свидетелем по другому эпизоду, о котором речь пойдет далее.

1119

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 241. См. также: Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 187–188.

1120

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 242.

1121

Ibid.

1122

Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 168.

1123

До него оно использовалось в выступлении Д. Финча (15 марта) и сэра Джона Стрэнжвейса (J. Strangewayes) (17 марта, перед выступленем Кока), но в нейтральном контексте (Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 161; Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 186).

1124

Как заметила Н. Мэтьюз, «Кок был непревзойденным мастером в искусстве использования слов для предрешения исхода дела, и когда он заговорил о взятках, в то время как другие говорили о подарках, он знал, что делал» (Mathews N. Francis Bacon. P. 146).

1125

Macaulay Th. B. Francis Bacon (July 1837) // Macaulay Th. B. Critical and Historical Essays. Vol. 2. P. 115–239; P. 190.

1126

Соответствующие предписания были сделаны Бэконом 28 мая и 2 июня 1617 года. Впервые же с делом Эджертона сэр Фрэнсис столкнулся не позднее апреля 1616 года, т. е. еще будучи генеральным атторнеем.

1127

В других протокольных записях указана точная сумма того блюда (plate), которое Эджертон лично преподнес Бэкону – 52 фунта и 10 шиллингов (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 161). – И. Д.

1128

Согласно другому протоколу, «сэр Ричард Юнг сказал ему [Эджертону], что он доставил их [деньги] лорду-канцлеру» (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 161). – И. Д.

1129

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 225.

1130

Commons debates 1621. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. P. 64–65; Commons debates 1621. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. P. 298; Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 161. Затем, будучи допрошенным в ходе парламентского расследования, Шарпей заявил, что ни о каких деньгах он с Эджертоном никогда не говорил (Ibid. P. 165).

1131

По данным Pym’s Diary, передача денег состоялась 17 июня 1617 года в Уайтхолле, где тогда находилась резиденция лорда-хранителя (Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 160). Согласно другому протоколу, деньги были переданы «сразу после того, как [нынешний] лорд-канцлер стал лордом-хранителем» (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 161).

1132

Russel C. Parliament and English Politics. P. 37.

1133

В анонимном протоколе от 17 марта 1621 года после изложения арбитрарного решения Бэкона (июнь 1619 года) сказано: «about this time Mr. Egerton became acquainted with Dr. Field…» (Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 238).

1134

Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621. Vol. 1. P. 162.

1135

Поскольку парламент 1621 года не принял по делу Эджертона никакого решения, сэр Эдуард продолжал оказывать давление на следующих лордов-хранителей, но те оставили арбитрарное решение Бэкона без изменения.

1136

Шекспир У. Гамлет. Акт II. Сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

1137

Commons debates 1621. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. P. 306.

1138

Что касается прецедента, то последний раз лорды устраивали импичмент 172 года тому назад. Таким образом, в 1621 году у верхней палаты не было опыта проведения парламентского суда. Но не давность прецедента стала главной заботой обеих палат. Как отметил один коммонер, «нам следует тщательно обсудить дело здесь [в Лондоне] прежде, чем сведения о нем распространятся за границей» (Commons debates 1621. Vol. 4: Pym’s Diary. P. 167–168).

1139

Кстати, в случае дела Момпессона лорды потребовали, чтобы свидетели-коммонеры представили свои показания под присягой, что вызвало (16 марта) в нижней палате бурю негодования. И Кок только потому не выступил с протестом, что не хотел (в перспективе передачи в ближайшие дни в верхнюю палату дела Бэкона) портить отношения с лордами.

1140

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 242.

1141

Zaller R. The Parliament of 1621. P. 82.

1142

Commons debates 1621. Vol. 2: The anonymous journal. P. 244–245.

1143

Для многих пэров Бэкон был представителем «новой аристократии».

1144

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 215–216.

1145

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 453.

1146

В переводе А. Л. Субботина – «наиприятнейшим образом» (Субботин А. А. Фрэнсис Бэкон. С. 25).

1147

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 225–226.

1148

Rowse A. L. Shakespeare’s Southampton. P. 271–272.

1149

Dixon W. H. The story of Lord Bacon’s life. P. 407.

1150

Один из претендентов на вакантную после смерти Эллисмера должность лорда-канцлера предложил за нее 30 000 фунтов.

1151

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 128.

1152

Ibid. P. 242.

1153

Характерный пример – дело леди Уартон (Wharton), которая пыталась обвинить Бэкона в получении от нее взятки, но лорды, рассмотрев все обстоятельства, пришли к заключению о невиновности лорда-канцлера в этом случае (подр. см.: Mathews N. Francis Bacon. P. 155–158; Gardiner S. R. History of England. Vol. IV: 1621–1623 (1883). P. 75–81).

1154

Цит. по: Mathews N. Francis Bacon. P. 154.

1155

Точнее, 28 пунктов обвинения по 22 делам, по которым проходил 41 свидетель. Палата лордов ограничилась рассмотрением 24 пунктов обвинения, по большей части которых Ф. Бэкон был признан невиновным.

1156

Gardiner S. R. History of England. Vol. IV: 1621–1623 (1883). P. 75–81.

1157

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 356.

1158

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 232–234.

1159

Ibid.

1160

Об этом различии он впоследствии (22 апреля 1621 года) напомнит лордам: «И пусть не забудут ваши милости, что есть vitia temporis и есть vitia hominis» (Ibid. P. 244).

1161

Ibid. P. 235–236.

1162

Сохранились пять документов, имеющих отношение к этой встрече: две памятные записки Бэкона, в которых он набросал то, что собирался сказать королю; доклад лорда Мандевилля (главного казначея) верхней палате о беседе короля с лордом-канцлером, сделанное на следующий день после аудиенции, из которого ясно, что Бэкон сказал Его Величеству все, что намеревался; и два письма Бэкона королю, написанные в течение нескольких следующих дней, где упоминается об их беседе.

1163

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 240.

1164

Ibid. P. 242.

1165

То, что Бэкон назвал «потерей Печати» означало смещение его с должности лорда-канцлера. Учитывая, что лорд-канцлер был не только главой Chancery, но и председательствовал в Звездной палате и в палате лордов, смещение с такого поста уже было весьма серьезным наказанием.

1166

Ibid.

1167

Commons debates 1621. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. P. 86.

1168

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 228–229.

1169

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 230.

1170

Faction and Parliament. P. 211; Hurstfield J. Freedom, corruption, and government in Elizabethan England. P. 169.

1171

Baconiana, or Certain genuine remains of Sr. Francis Bacon. P. 69.

1172

Bushell Th. Abridgement of the Lord Chancellor Bacon’s Philosophical Theory in Mineral Prosecutions. Appendix. P. A3r. О Бушеле см.: Gough J. W. The superlative Prodigal.

1173

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 313. По-видимому, эти обещания были сделаны Бекингемом, когда он, во время работы комиссий верхней палаты, почти каждый день навещал больного Бэкона. Маркиз понимал: помочь сейчас Бэкону – значит помочь себе. Возможно, и Яков что-то пообещал лорду-канцлеру во время аудиенции 16 апреля. Об этом свидетельствует письмо Бэкона королю (конец 1622 года), где он напоминает Якову о неком «gracious and pious promise» Его Величества, а именно что он (Яков) не будет «вмешиваться в дела Бэкона», но «улучшит их» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 388).

1174

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 237.

1175

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 6 (13). P. 14.

1176

Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 272.

1177

Gardiner S. R. History of England. Vol. IV: 1621–1623 (1883). P. 92.

1178

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 242–245.

1179

Ibid. P. 248–249.

1180

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 459.

1181

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 252–262.

1182

Gardiner S. R. History of England. Vol. IV: 1621–1623 (1883). P. 99. Гардинер, в частности, показал (и в этом с ним согласились Спеддинг и Диксон), что десять обвинений из 28 практически не принимались лордами во внимание, поскольку они касались вполне законных вознаграждений Бэкону как судье, сделанных уже после вынесения приговора (например, дюжина пуговиц ценностью в 50 фунтов).

1183

Noonan J. T., Jr. Bribes.

1184

Hall C. Francis Bacon a «Landmark in the Law». P. 45; см. также: Hall C. G. Francis Bacon: A Fragment of a Life. Ch. 3.

1185

Как писал Бэкон Бекингему (уже после окончания суда), «хвала Всевышнему, я никогда не брал ни пенни ни в одном бенефиции или в церковном приходе, я никогда не брал ни пенни за то, чтобы снять запрет, который я наложил, я не взял ни пенни в качестве комиссионных или чего-либо подобного, я никогда не делился со слугами прибылью», а «что касается моих долгов, то я показал их вашей милости, когда вы смотрели мой маленький дом и галерею, кроме маленькой чащи и бесплодной земли, которых вы не видели. Если бы это было правдой (хотя радость кающегося грешника иногда больше радости невиновного), я не был бы тем, кто я есть» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 296).

1186

Хотя Бэкон, следуя желанию короля и Бекингема, формально признал все выдвинутые против него обвинения, он заявил лордам, что его нельзя рассматривать как алчного и скупого человека, т. к. его поместье было «таким убогим и бедным», что его главной заботой остается проблема уплаты долгов; и, что более важно, память о событиях слабеет, поскольку все действия, в которых он обвиняется, происходили свыше двух лет назад, тогда как люди действительно «склонные к коррупции, ведут себя из года в год все хуже и хуже» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 262).

1187

Matthew T. A Collection of Letters. P. 69–70.

1188

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 267–270.

1189

Ibid.

1190

Bushell Th. Abridgement of the Lord Chancellor Bacon’s Philosophical Theory in Mineral Prosecutions. Appendix. P. A3r.

1191

Aubrey J. Brief Lives (1960). P. 10.

1192

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 563–564.

1193

D’ Ewes S. Extracts. P. 25–26. Д’ Ивс упоминает также и о другом грехе лорда-канцлера: «Хотя после его осуждения его амбиции стали скромными, а гордость его была уязвлена… он не отказался от своего самого ужасного и тайного греха – содомии, оставив при себе юного Годриха, с очень женским лицом, который был его возлюбленным. После его падения люди стали обсуждать это его неестественное поведение, которое наблюдалось за ним много лет». Однако «он никогда не представал перед судом за это преступление; и даже не прекратил свой старый обычай делать своих слуг своими любовниками» (Ibid.). Д’ Ивс был не единственным, обвинявшим Бэкона в его гомосексуальных пристрастиях. Джон Обри утверждал, что имеет информацию из первых рук, от ассистента Бэкона Томаса Гоббса, о том, что Бэкон «имел своих Ганимедов и фаворитов» (Aubrey J. Brief Lives (1960). P. 11). Все это не было секретом. После падения Бэкона по Лондону даже ходил такой стишок:

Within this sty here now doth lie

A hog well fed with bribery

A pig, a hog, a boar, a bacon

Whom God hath left, and the devil taken

(В этом свинарнике сейчас лежат // Боров, хорошо накормленный взяткой, // Свинья, боров, кабан, бекон, // Которых Бог оставил, а дьявол взял»; см.: Marotti A. Manuscript, Print, and the English Renaissance Lyric. P. 105, n. 66).

Кто-то написал дополнительные строчки:

Whithin this sty a hog doth lie

That must be hanged for sodomy

(В этом свинарнике кабан лежит, // Которого надо повесить за содомию) и бросил листок с новым вариантом около Йорк-хауса на Стрэнде. (Д’ Ивс пояснил, что «кабан намекает и на фамилию, точнее, прозвище Бэкона и на омерзительный свинский грех» (D’ Ewes S. Extracts. P. 25–26.)

Анонимный автор популярной сатирической поэмы «Великий Верулам сильно хромает» («Great Verulam is very lame») даже назвал по именам некоторых сексуальных партнеров Бэкона из числа его слуг (включая и Т. Бушела) (Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 465). Гомосексуализм был весьма распространенным явлением в яковитской Англии (да и не только там и тогда). Об отношениях короля Якова I и Бекингема см.: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 41–46.

1194

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 466. Против Беннета было собрано такое количество свидетельских показаний, что у лордов не было времени рассмотреть их все до конца сессии. В итоге обе палаты потеряли интерес к этому делу, и приговор так и не был вынесен.

1195

Илвертон, в частности, заявил, что именно Бекингем стоит за всеми наиболее вредными для государства и незаконными монопольными патентами. Услышав это, лорды потребовали, чтобы Илвертона лишили слова, но тут вмешался Бекингем, заявив: «Пусть говорит! Те, кто хочет заставить его замолчать – это скорее мои враги, чем его!»

1196

Где, кстати, сам Саутгемптон просидел два года как соучастник бунта Эссекса.

1197

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 279.

1198

Scrinia Ceciliana. P. 2; Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 279.

1199

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 280.

1200

Ibid. P. 281.

1201

Ibid. P. 282–283.

1202

Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 467.

1203

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 383.

1204

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 291.

1205

Согласно А. Л. Субботину, «через два дня (после вынесения приговора. – И. Д.) он [Бэкон] был освобожден из заключения, а вскоре освобожден и от штрафа. Позже он добился и полного помилования – ему было разрешено являться ко двору, и в следующем парламенте (т. е. в парламенте, заседавшем с февраля по конец мая 1624 года. – И. Д.) он уже мог занять свое место в палате лордов» (Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон. С. 26). Если бы! Но, увы, все сказанное А. Л. Субботиным (повторявшим сказки Маколея) не имеет никакого отношения к действительности. Намерение дать Бэкону «full pardon» было, но соответствующая бумага так и осталась неподписанной, и в парламенте 1624 года Бэкон не заседал (см. подр.: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 493–497). Вообще же биографический очерк А. Л. Субботина – один из самых фактологически неточных в отечественной литературе о Ф. Бэконе.

1206

W[eldon] A. Aulicus Coquinariæ. P. 267–268.

1207

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт II. Сцена 1. Перевод М. Донского.

1208

Цит. по: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 99. В марте 1610 года Яков I, выступая перед парламентом, обратил внимание присутствующих на то, что в первые годы своего правления он произвел «сотни рыцарей и баронов». «Но теперь… – продолжал король, – я могу надеяться, все вы видите, что я не делаю этого… и впредь не буду совершать подобного» (цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 259). И действительно, Его Величество сдерживал рост титулованной знати (возможно, не без влияния своего фаворита – Роберта Карра, графа Сомерсета), но только до 1616 года. Затем его позиция стала меняться, что и встревожило лордов.

1209

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 4 (11). P. 378.

1210

Ibid. P. 381–382.

1211

Ibid.

1212

Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 481.

1213

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 4 (11). P. 391.

1214

В силу сказанного, оценка причин падения Бэкона, данная С. Е. Федоровым («удача отступила от него [Бэкона] сразу после того, как он развернул дискуссию о монополиях. Бекингем не простил ему вольнодумства и отвернулся от него» [Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия. С. 270]), представляется мне несколько односторонней. Ситуация была более сложной, не говоря уж о том, что Бэкон всеми силами старался предотвратить дискуссию о монополиях в парламенте и Бекингем (как и Яков) отвернулись от него в силу очерченного в предыдущих разделах комплекса разноплановых причин, а не потому, что лорд-канцлер проявил недопустимое «вольнодумство» в вопросе о монопольных патентах.

1215

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 285.

1216

Ibid. P. 297.

1217

Ibid. P. 298.

1218

Ibid. P. 299.

1219

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 308.

1220

Ibid. P. 305.

1221

Ibid. P. 316.

1222

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 327.

1223

Ibid. P. 315.

1224

Ibid. P. 321.

1225

Ibid. P. 343. Выражение «city-air» можно понимать двояко: и как «вид на город» (дом Фолкленда находился на возвышенности, с которой в то время открывался вид на столицу), и как «городской воздух».

1226

Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 282.

1227

Bacon F. The Letters and the Life. Vol 7 (14). P. 347.

1228

Ibid. P. 355. Этот дом находился дальше 12 миль от Уайтхолла, и Бэкон мог там жить, не нарушая условий парламентского приговора.

1229

Bacon F. The Historie of the Raigne of King Henry the Seuenth (Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII).

1230

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 430.

1231

Точнее, «королева в изгнании», поскольку, потеряв богемскую корону, она с весны 1621 года вынуждена была проживать в Гааге.

1232

Bacon F. The Letters and the Life. Vol 7 (14). P. 366.

1233

Под термином «historia» в данном случае следует понимать «исследование, изучение».

1234

Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 489.

1235

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 358.

1236

Ibid. P. 356.

1237

Лорд Фулк-Гревилль Брук (Fulke Greville, 1st Baron Brooke; 1554–1628) – английский поэт, драматург и писатель елизаветинской эпохи, член палаты общин, казначей военно-морского флота Великобритании, канцлер казначейства и комиссар казначейства. – И. Д.

1238

Aubrey J. Brief Lives (1960). P. 8.

1239

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 443–444.

1240

Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 291.

1241

Reports of cases decided by Francis Bacon. P. xxiv – xxv.

1242

Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 488.

1243

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 393.

1244

Ibid. P. 394. На письме Бекингема рукою Бэкона сделана надпись: «касательно моего оправдания и доступа (к королю. – И. Д.)».

1245

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 411–412.

1246

Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune. P. 490.

1247

Когда в 1618 году началось чешское восстание против императора Фердинанда II, мятежные чешские сословия предложили корону Чехии Фридриху V, курфюрсту Пфальца, на что он согласился. Его супруга Елизавета Стюарт, дочь Якова I, была коронована как королева Богемии в ноябре 1619 года. Однако Фридриху не повезло, его правление было недолгим. В 1620 году войска императора разбили чешскую армию в битве у Белой горы (8 ноября). (Поэтому Фридрих вошел в историю под именем «однозимний король».) После ряда поражений и оккупации Пфальца Фридрих V и Елизавета перебрались в Гаагу, где бывший чешский король скончался в 1632 году. Елизавета Стюарт осталась в Голландии, даже после того, как в 1648 году ее сын Карл I Людвиг был восстановлен на престоле курфюршества Пфальцского. Подр. см.: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 102–150.

1248

Дон Диего Сармьенто де Акун, граф Гондомар (Don Diego Sarmiento de Acuña, conde de Gondomar; 1567–1626) – считался одним из лучших дипломатов Испании, но почему-то считал, что Англию можно вернуть в лоно католицизма. Он был испанским послом при английском дворе с 1613 по 1618 и с 1619 по 1622 год.

1249

Цит. по: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 107.

1250

Цит. по: Там же. С. 109.

1251

Мотивация Гондомара понятна: завлечь английского принца в Мадрид и сделать его в известной мере заложником в ходе дальнейших переговоров. Мотивацией же Карла и Бекингема могла быть только глупость.

1252

Т. е. Анну Австрийскую (Anne d’ Autriche; 1601–1666), дочь испанского короля Филиппа III и сестру инфанты Марии. – И. Д.

1253

Гастона Орлеанского (Gaston Jean Baptiste de France, duc d’ Orléans); 1608–1660). Титул «Месье» давался родному брату короля Франции, следующему за ним по старшинству. – И. Д.

1254

Генриетту Марию Французскую (Henriette Marie de France; 1609–1669), младшую сестру короля Франции. Таким образом, Карл впервые увидел свою будущую жену и мать двух английских королей – Карла II и Якова II. – И. Д.

1255

Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 117–120.

1256

Там же. С. 154.

1257

29 августа он писал Бекингему: «Признаюсь вашей светлости, я был болен… и при этом одновременно отбивался от двух напастей – от собственной болезни и от своих докторов с их чудачествами» (Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 431).

1258

Цит. по: Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 304–305.

1259

Bacon F. Considerations Touching a War with Spain. To Prince // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 469–505. Фактически это была расширенная и переработанная версия его трактата 1619 года, тогда не опубликованного.

1260

Цит. по: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 177.

1261

Цит. по: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 237–238.

1262

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 408.

1263

История назначения ректора Итона детально описана в монографии: Peck L. L. Court Patronage and Corruption in Early Stuart England. P. 62–67.

1264

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 436.

1265

Bacon F. Apophthegms new and old, as originally published in 1625 // Bacon F. The Works. Vol. 13. P. 325–387.

1266

Bacon F. Apophthegmes, New and Old: Collected by the Right Honourable, Francis Lo. Verulam; Bacon F. The Translation of Certaine Psalmes into English verse.

1267

Chamberlain J. The Letters. Vol. 2. P. 592. (Цит. в переводе Ю. И. Жуковой по: Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 318.)

1268

Цит. по: Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 316.

1269

Bacon F. Apophthegms new and old, as originally published in 1625 // Bacon F. The Works. Vol. 13. P. 356. (Цит. в переводе Ю. И. Жуковой по: Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 317.)

1270

Коронация Карла I состоялась 2 февраля 1626 года. Генриетта Мария отказалась короноваться по англиканскому ритуалу. См. подр.: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 229–230.

1271

Цит. по: Дюшен М. Герцог Бекингем. С. 209–210.

1272

Там же. С. 211.

1273

Лорду-хранителю выступление против роспуска парламента стоило должности. 25 октября 1625 года Уильямсу было предложено сдать государственную печать и удалиться в свое линкольнское епископство.

1274

Там же. С. 216–217. Следует отметить, что вопросы о субсидиях и об отношении к католикам были не единственными, которые доставляли неприятности Карлу и Бекингему. Вообще, королю сильно досаждали парламентарии, французы и жена Генриетта Мария (о чем подр. см.: Там же. С. 206–232).

1275

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 530.

1276

Цит. по: Дюморье Д. Извилистые тропы. С. 325–326.

1277

Bacon F. The Essayes or Counsels, civill and morall. Первое издание «Опытов» включало 10 очерков, третье – 58.

1278

Цит. по: Jardine L. Stewart A. Hostage to Fortune. P. 498.

1279

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 527.

1280

Чарльз Вильерс, граф Ковентри прожил менее двух лет.

1281

Ibid. P. 538.

1282

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Гл. 6, строфа XXXI.

1283

Amboise P. Histoire naturelle de Mre François Bacon. P. 24–26.

1284

Aubrey J. Brief Lives (1960). P. 16.

1285

Да, на XVII век пришлась самая суровая фаза Малого ледникового периода, но в начале апреля температура была все же выше (или около) нуля (по Цельсию).

1286

The Last Will of Francis Bacon, Viscount St. Alban // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 539–545; P. 545.

1287

Howell J. Epistolae Ho-Elianae. Vol. 1. P. 298.

1288

F. Bacon to the Earl of Arundel // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 550.

1289

По разной нумерации его называют либо 1-м, либо 13-м, либо 20-м графом Эранделом, что связано со сложной историей этого титула.

1290

Бездетный Генри Ховард завещал Томасу семейный дом Эранделов в Лондоне, на Стрэнде.

1291

См. подр.: Sharpe K. The Earl of Arundel.

1292

Snow V. F. The Arundel Case, 1626.

1293

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 203–204.

1294

Bacon F. Sylva Sylvarum: or A Natural History. In ten centuries // Bacon F. The Works. Vol. 4. P. 151–478; P. 210–214.

1295

«Ad condensationem spirituum per fugam longe potentissimum et efficacissimum est opium; et deinde opiata» (Bacon F. Historia vitae et mortis // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 331–502; P. 412).

1296

Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 413.

1297

Ibid. P. 488.

1298

«Создание места» (выражение Св. Игнатия де Лойолы).

1299

Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 212–228; P. 214. (Почти буквально: «Пройдя вдоль берега старых искусств, мы подготовим человеческий ум к плаванию в открытых морях».)

1300

Рубцов А. В. До и после постмодерна. С. 154.

1301

Hayward J. The First Part of the Life and Reigne of King Henrie the IIII.

1302

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 149–150.

1303

Chamberlain J. The Letters. Vol. 1. P. 70.

1304

Bacon F. Apology // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 139–160; P. 150.

1305

Reynolds N. B., Schaalje G. B., Hilton J. L. Who wrote Bacon?

1306

Hilton J. L. Continuing development and testing of a nonparametric procedure; Hilton J. L., Jenkins K. W. On maximizing author identification by measuring 5000 word texts.

1307

Joliffe I. T. Principal Components Analysis.

1308

Многие из указанных трудов Ф. Бэкона не были переведены на русский язык, но это свидетельствует не об их вторичности, но о качестве отечественных историко-философских исследований. Вообще поражает полное несоответствие полиграфических успехов сочинений Ф. Бэкона в России убогости содержательного анализа его жизни и трудов в отечественной литературе.

1309

Reynolds N. B., Schaalje G. B., Hilton J. L. Who wrote Bacon? P. 417–418.

1310

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–522; С. 331.

1311

Aubrey J. Brief Lives (1949). P. 150.

1312

Ibid. P. 70.

1313

Ibid. P. 331. В какие именно годы Гоббс исполнял обязанности секретаря Бэкона, неизвестно, но в любом случае это было после 1618 года, а скорее всего – в период между 1621 и 1626 годами. Кроме того, по воспоминаниям одного из секретарей Бэкона, за обеденным столом, будь то в Горхэмбери или в Йорк-хаусе, гости часто доставали записные книжки, чтобы внести в них то, что говорил сэр Фрэнсис, хотя последний, по мнению секретаря, не был человеком, любившим порисоваться («was no dashing man») (Bowen C. D. Francis Bacon: the Temper of a Man. P. 228).

1314

Впрочем, некоторые знающие люди полагали, что это была скорее шутка и функции Е. М. Лифшица выходили далеко за рамки конспектирования идей и высказываний мэтра.

1315

Б. Л. Пастернак.

1316

Francis Bacon: A Critical Edition of the Major Works. P. 786–787. Правда, в другом издании главных работ Ф. Бэкона Б. Викерс приводит иную дату – 1626 год (Bacon F. The Major Works. P. 55).

1317

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 556; Langman A. P. «Beyond, both the Old World, and the New». P. 71.

1318

Box I. C. The Social Thought of Francis Bacon. P. 126.

1319

Davis J. C. Utopia and the Ideal Society. P. 122.

1320

Bacon F. Holiday occupations, grave and gay. Merry Christmas at Gray’s Inn. «Gesta Grayorum». The Prince of Purpoole in Council. Speeches of the Six Councillors // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 1 (8). P. 325–342; P. 334–335.

1321

Bacon F. Sylva Sylvarum: or a Naturall historie (раздельная пагинация). «New Atlantis» в этом издании имеет отдельный титульный лист. В Huntington Library (Los Angeles County in San Marino, California) из десяти экземпляров данного издания четыре имеют дату выпуска: 1626 год. Большая часть тиража имеет гравюру на титульном листе с надписью «Printed for W. Lee», на некоторых экземплярах надпись более информативна «Printed by J. H. For William Lee».

1322

Colclough D. «The Materialls for the Building».

1323

Bacon F. Resuscitatio. P. a4r.

1324

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Посвящение королю // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. C. 58–59; С. 59 (Bacon F. Instauratio Magna Scientiarum. Epistola dedicatoria // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 197–198; P. 198).

1325

Bacon F. Catalogus Historiarum Particularium, Secundum Capita // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 61–69.

1326

Bacon F. Parasceve // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–69.

1327

Bacon F. Sylva Sylvarum: or A Natural History. In ten centuries // Bacon F. The Works. Vol. 4. P. 151–478; P. 306. Почему Бэкон, говоря об искусственном изменении скоростей природных процессов, называет их чудесами природы? Думаю, это станет ясно из следующего фрагмента «Нового Органона»: «Люди обычно судят о новых вещах по примеру старых, следуя своему воображению, которое предубеждено и запятнано ими. Этот род суждения обманчив, поскольку многое из того, что ищут у источников вещей, не течет привычными ручейками. Например, если бы кто-либо до изобретения огнестрельного оружия описал эту вещь по тому, как она действует, и сказал бы следующим образом: „Сделано изобретение, посредством которого можно с далекого расстояния сотрясать и разрушать стены и укрепления, как бы ни были они велики“, то люди, конечно, стали бы делать много разнообразных догадок об увеличении сил метательных снарядов и орудий посредством грузов и колес и стенобитных средств этого рода. Но едва ли чьему-либо воображению и мысли представился бы столь внезапно и быстро распространяющийся и взрывающийся огненный ветер, ибо человек не видел вблизи примеров этого рода, кроме, может быть, землетрясения и молнии, а эти явления были бы тотчас исключены людьми как чудо природы (magnalia naturae), коему человек подражать не может» (Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 63 [афоризм CIX]).

1328

Термин «эксперимент» Бэкон понимал как некие действия или операции, совершенные с целью открытия некоторых неизвестных дотоле фактов, или же для проверки каких-либо гипотез или для иллюстрации уже известных утверждений.

1329

Maclean I. White Crows, Graying Hair, and Eyelashes; Blair A. Historia in Zwinger’s Theatrum humanae vitae.

1330

Правда, благодаря другому бывшему секретарю Бэкона, Томасу Бушелу, «New Atlantis» вышла отдельным изданием (Bacon F. Mr. Bushell’ s abridgment of the Lord Chancellor Bacon’s philosophical theory in mineral prosecutions). Бушел ловко использовал имя Бэкона для популяризации своих минералогических идей, отмечая, что они получили одобрение последнего и что сэр Фрэнсис якобы решил сделать его (Бушела) «наследником своих идей в минеральной философии» (P. A1v). В одном из разделов указанной публикации Бушел пишет, что Бэкон намеревался основать «Solomon’s House» в том виде «как он был описан в… Новой Атлантиде» (P. A1r).

1331

См. подр.: Corbett M., Lightbown R. W. The Comely Frontispiece. P. 184–189.

1332

Точнее, первого издания «Instauratio Magna Scientiarum» («Великого восстановления наук») ([Bacon F.] Franciscy de Verulamio, summi Angliæ cancellarij instauratio magna), которое включало в себя «Novum Organum Scientiarum» («Новый Органон наук»). Подр. об этой гравюре см. Приложение I.

1333

В латинском издании 1638 года (Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum. P. 353; далее: Bacon F. Operum moralium et civilium tomus) года добавлено: «pro more poetices» ([исполненный] в поэтической манере).

1334

В латинском издании 1638 года: «Librum de Legibus» (Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum // Bacon F. Operum moralium et civilium tomus. P. 353), т. е. Бэкон, если верить Роули, якобы намеревался включить в свою повесть раздел (книгу), касающийся законов Бенсалема. – И. Д.

1335

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 357. В латинском издании 1638 года добавлено: «и другие части „Instauratio“, включенные [в нее]». Видимо, речь шла о «De Dignitate et Augmentis Scientiarum», сочинении, изданном осенью 1623 года в качестве первой части «Instauratio Magna Scientiarum». – И. Д.

1336

В латинском издании уточнено: «aliumque instaurationis partium contexendarum» (Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum // Bacon F. Operum moralium et civilium tomus. P. 353), т. е. Бэкон, предпочел собрать воедино другие части Instauratio magna. – И. Д.

1337

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 357. В латинском издании вместо последнего абзаца Роули добавил: «Hic pedem fixit. Haec habui in Mandatis (Здесь он [Бэкон] остановился. Я все сделал по его указаниям)» (Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum // Bacon F. Operum moralium et civilium tomus. P. 353). Т. е. Роули еще более откровенно, чем ранее, представил себя как авторитетного издателя и хранителя наследия Бэкона.

1338

Эрлихсон И. М. «Новая Атлантида» Ф. Бэкона.

1339

Bacon F. New Atlantis: wherein is set forth a platform of monarchial government.

1340

Keynes G. A bibliography of Dr. Robert Hooke. P. xi, 2–4.

1341

Gibson R. W. Francis Bacon: A Bibliography. P. 263.

1342

[Hawkins R.] A Discourse of the Nationall Excellencies of England.

1343

Claeys G. Introduction. P. I–XXXVI; P. XXXIII.

1344

Heydon R. The Holy Guide.

1345

Glanvill J. Anti-fanatical Religion, and Free Philosophy. In a continuation of New Atlantis. Essay 7 // Glanvill J. Essays. P. 1–58.

1346

Последняя работа (точнее, ее первая часть: «История ветров [Historia Ventorum])» была опубликована осенью 1622 года: Bacon F. Francisci Baronis de Verulamio, Vice-Comitis Sancti Albani, Historia naturalis et experimentalis (Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 205–209). В январе 1623 года была издана вторая часть «Historia naturalis et experimentalis» – «История жизни и смерти» (Bacon F. Francisci Baronis de Verulamio, Vice-Comitis Sancti Albani, Historia vitae & mortis; см. также: Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 327–502). В октябре 1623 года выходит в свет едва ли не главный труд жизни Ф. Бэкона «О достоинстве и приумножении наук: в девяти книгах» (Bacon F. Opera Francisci Baronis de Verulamio: vice-comitis Sancti Albani, tomus primus: qui continet De dignitate & augmentis scientiarum libros IX; см. также: Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; Vol. 3. P. 7–186).

1347

Annecy, альпийский городок, в то время входивший в Савойское герцогство.

1348

Bacon F. to Father Redempt. Baranzano // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 375–377; P. 376.

1349

Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 149, 153–154.

1350

Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human. Book II // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 171–412; P. 387–388. В «De Augmentis»: «In hac parte igitur, tacere, aut (quod silentio proximum est) brevis admodum esse, decrevi (поэтому я решил хранить здесь молчание или (что ближе всего к молчанию) быть возможно более кратким)» (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri IX (VIII) // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 52–173; P. 53).

1351

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга восьмая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 418–512; С. 472; Bacon F. Of the Dignity and Advancement of Learning. Book 8 // Bacon F. The Works. Vol. 9. P. 231–344; P. 298; в лат. издании: «Verum, si quid circa Politicam posthac parturiet otium meum, erit fortasse proles aut abortiva aut posthuma» (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri IX (VIII) // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 52–173; P. 120).

1352

Farrington B. Francis Bacon. P. 55.

1353

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 507–508.

1354

F. Bacon to Mr. Tobie Matthew // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 428–429; P. 429.

1355

Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum // Bacon F. Operum moralium et civilium tomus. P. 349–386.

1356

«Читал я в одной вашей книге, описывающей некое воображаемое государство, что там вступающим в брак разрешается предварительно видеть друг друга нагими» (Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 507). Речь идет о главе «О рабах» книги Мора.

1357

Когда «утопия» стала литературным жанром, сказать трудно. По мнению Д. Клэя и А. Парвиса, этот жанр стал формироваться вскоре после публикации книги Мора (1516) (Clay D., Purvis A. Four Island Utopias. P. 1).

1358

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–482; С. 444.

1359

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 139–198; С. 148–149.

1360

Там же. С. 149; Bacon F. Of the Dignity and Advancement of Learning. Books 2 and 3 (Book 2) // Bacon F. The Works. Vol. 8. P. 395–469; P. 407. («Per Poёsim autem hoc loco intelligimus non aliud quam historiam confictam, sive fabulas» (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri IX (II) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 174–250; P. 186.)

1361

Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 88.

1362

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 139–198; С. 149; Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri IX (II) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 174–250; P. 187.

1363

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 176; Bacon F. Of the Dignity and Advancement of Learning. Books 2 and 3 (Book 2) // Bacon F. The Works. Vol. 8. P. 395–469; P. 440.

1364

Там же. С. 177; Ibid. P. 441.

1365

Там же. С. 176; Ibid. P. 440.

1366

Там же. С. 178; Ibid. P. 443.

1367

Там же. С. 170–172; Ibid. P. 433–435.

1368

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 46 (афоризм LXXXIV); Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 291.

1369

Gillies J. Shakespeare and the Geography of Difference. P. 223.

1370

Примером такой «параболической прозы» служит сочинение Ф. Бэкона «О мудрости древних (De Sapientia Veterum)» (1609) и вообще трактовки им древних мифов о Прометее, Пане, Купидоне и т. д., встречающиеся во многих его произведениях.

1371

Некоторые исследователи относят «New Atlantis» к смешанному жанру, скажем, травелог + утопия (Salzman P. Narrative Contexts for Bacon’s New Atlantis. P. 34–38), что тоже имеет свои основания.

1372

Выражение globus intellectualis не раз встречается в сочинениях Бэкона (см., например: Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 212–228; P. 213; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 291). Одна из его работ называется «Descriptio Globi Intellectualis» (1612) (Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 285–343).

1373

Bacon F. Descriptio Globi Intellectualis // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 285–343; P. 338. Здесь на память приходит известный факт, что театр У. Шекспира назывался «Глобус». Возможно, это название имеет более глубокие коннотации, чем принято считать. По сути, театры, и как здания, и как объекты перформанса, представляют собой пространственные и пространство-образующие объекты, подобные географическим картам. В частности, шекспировский «Глобус» – это, по удачному выражению Д. Джиллиса, своего рода «квазикартографический продукт космографического воображения того же типа, которое способствовало созданию карт мира Ортелиуса и Меркатора» (Gillies J. Shakespeare and the Geography of Difference. P. 70).

1374

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–482; С. 460.

1375

Colclough D. The Materialls For The Building. P. 181.

1376

Мор Т. Золотая книга. С. 43–44.

1377

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 485.

1378

Рэли У. Открытие обширной, богатой и прекрасной Гвианской империи. С. 43.

1379

Бунго – историческая провинция Японии на востоке острова Кюсю.

1380

Purchas S. Hakluytus Posthumus. P. 332.

1381

Memorials of the empire of Japon. P. 30.

1382

Всем подданным было приказано «зарегистрироваться» в буддистском либо в синтоистском храме. Голландцам и китайцам было разрешено пребывание, соответственно, на искусственном островке Дэдзима в гавани Нагасаки и в особом квартале Нагасаки.

1383

В ходе этой экспедиции были открыты ряд атоллов из архипелага Туамоту, острова Дафф, острова Эспириту-Санто (острова Святого Духа; Новые Гебриды), которые Кирос ошибочно принял за часть Австралии.

1384

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 518.

1385

Kennington R. Bacon’s Humanitarian Revision of Machiavelli. P. 65.

1386

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 495.

1387

Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 5–53; С. 47–48.

1388

Макиавелли Н. Государь (пер. Г. Д. Муравьевой) // Макиавелли Н. Сочинения исторические и политические. С. 58–135; С. 101; Machiavelli N. Il Principe // Machiavelli N. Tutte le Opere. P. 255–298; P. 280.

1389

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга седьмая. Глава 2 // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 393–403; С. 401.

1390

Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human. Book I and Book II // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 85–170, 171–412; P. 389.

1391

White H. Peace among the Willows. P. 133–134; Kennington R. Bacon’s Humanitarian Revision of Machiavelli. P. 57–77; Faulkner R. K. Francis Bacon and the Project of Progress. Chap. 3; Paterson T. The Politics of Baconian Science. P. 86–87.

1392

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 485.

1393

Во всех нижеследующих фрагментах сходные фразы подчеркнуты.

1394

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 485; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 359–360.

1395

Здесь и далее английские цитаты из Писания приводятся по «Библии Короля Якова I» (1611). Синодальный перевод: «23 Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, 24 видят дела Господа и чудеса Его в пучине: 25 Он речет, – и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его: 26 восходят до небес, нисходят до бездны; душа их истаевает в бедствии; 27 они кружатся и шатаются, как пьяные, и вся мудрость их исчезает. 28 Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он вывел их из бедствия их. 29 Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. 30 И веселятся, что они утихли, и Он приводит их к желаемой пристани» (Пс. 106).

1396

Синодальный перевод: «1 В начале сотворил Бог небо и землю. 2 Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. 3 И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. 4 И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. 5 И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. 6 И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. [И стало так.] 7 И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так» (Быт. 1).

1397

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 485; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 360.

1398

Синодальный перевод: «И сказал Господь Моисею: вот, Я приду к тебе в густом облаке, дабы слышал народ, как Я буду говорить с тобою, и поверил тебе навсегда» (Исх. 19: 9).

1399

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 485–486.

1400

Там же. С. 486.

1401

Там же. С. 485; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 359.

1402

Синодальный перевод: «[Бог] поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к древу жизни» (Быт. 3: 24).

1403

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 488.

1404

Там же.

1405

Там же. С. 487.

1406

Сорок дней и сорок ночей продолжалось наводнение, связанное со всемирным потопом (Быт. 7: 17); сорок лет было Исааку, когда он взял себе в жены Ревекку (Быт. 25: 20); странствование евреев по пустыне продолжалось сорок лет (Исх. 16: 35; Чис. 14: 33; Втор. 8: 2); на три сорокалетия делится жизнь пророка Моисея, продолжавшаяся сто двадцать лет; сорок дней и сорок ночей он провел на горе Синай (Исх. 24: 18, 34: 28); цари Давид и Соломон правили по сорок лет (2Цар. 5: 4, 15: 7; 3Цар. 2: 11; 3Цар. 11: 42); Христос 40 дней постился в Иудейской пустыне (Мф. 4: 2; Мк. 1: 13; Лк. 4: 2); до Вознесения воскресший Господь оставался на земле тоже 40 дней (Деян. 1: 3).

1407

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 490.

1408

Там же; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 385.

1409

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 385.

1410

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 501; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 385.

1411

Там же. С. 489; Ibid. P. 366.

1412

Там же. С. 490.

1413

Там же. С. 492.

1414

Там же. С. 492.

1415

Там же.

1416

King James the First. Daemonologie. P. 66.

1417

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 492.

1418

Там же. С. 493.

1419

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 371.

1420

Bacon F. Nova Atlantis. Fragmentorum alterum // Bacon F. Operum moralium et civilium tomus. P. 361.

1421

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–522; С. 177. («Atque sane verissimum est, et tanquam secretum quoddam naturae, hominum animos cum congregati sint, magis quam cum soli sint, affectibus et impressionibus patere» [Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri IX {II, 13} // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–409; P. 222–223].) Эти слова не вошли в английский перевод сочинения, латинское издание которого вышло в тот же год, что и первое фолио У. Шекспира (1623).

1422

Марк Антоний, «видя, что народ до крайности взволнован и увлечен его словами… к похвалам примешал горестные возгласы, выражал негодование происшедшим, а под конец, потрясая одеждой Цезаря, залитою кровью и изодранной мечами, назвал тех, кто это сделал, душегубами и подлыми убийцами» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. 2. С. 406).

1423

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 371.

1424

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 493; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 371.

1425

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 493.

1426

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 371.

1427

Ibid. P. 372.

1428

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 493. Более того, «в ту пору» (т. е. около 50 года н э.) сам библейский канон еще не сформировался.

1429

Там же. С. 494.

1430

В трактате «История ветров (Historia Ventorum)» Бэкон писал: «если человеческое усердие не пропадет даром (si humana non cesset diligentia), то ветры можно будет использовать для многих других целей, нежели мореплавание и вращение крыльев мельниц» (Bacon F. Historia Ventorum // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 215–298; P. 215).

1431

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 510.

1432

Там же. С. 511.

1433

Там же. С. 514.

1434

Там же.

1435

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 407.

1436

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 516.

1437

Название Рен-фуза, если интерпретировать его как кальку с греческого (ρήν-φύσις), означает «овцеподобный».

1438

Там же. С. 495; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 375.

1439

Бэкон часто использовал слово «превратности (vicissitudines)» (например, в выражении «saeculorum vicissitudines» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга девятая. Глава 1 // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 513–522; С. 520; Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum. Liber IX (Cap. 1) // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 174–186; P. 183). Последнее, пятьдесят восьмое эссе, появившееся в третьем английском издании (1625) его «Опытов», называлось «О превратностях вещей (Of Vicissitude of Things)» (Bacon F. Essays or counsels civil and moral // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 81–280; P. 273–280). В «New Atlantis» этого существительного нет, но Бэкон использовал близкое по смыслу выражение «a natural revolution of time» (Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 359–413; P. 380).

1440

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–482; С. 363; Bacon F. Essays or counsels civil and moral // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 81–280; P. 94.

1441

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 359–413; P. 376.

1442

Управитель упомянул о состоянии мореходства в регионе «about three thousand years ago» (Ibid. P. 375), но он не утверждал, что относительно более удаленных времен у бенсалемитов не сохранилось никаких записей.

1443

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 37 (афоризм LXXII); Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1 (1857). P. 241–338; P. 278.

1444

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 495; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 359–413; P. 375.

1445

Я позволил себе слегка изменить это пушкинское выражение, убрав запятую.

1446

Бэкон придерживался точки зрения Хэмфри Гильберта (Humphrey Gilbert; 1539–1583), отождествлявшего Атлантиду Платона с Америкой. (См. также: Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические (LVIII. О превратностях вещей) // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–482; С. 478. – И. Д.)

1447

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 495–496.

1448

Там же. С. 496.

1449

По-видимому, под словом «каббала» здесь имеется в виду не тайное учение иудеев, но, в соответствии с исходным значение этого слова (הָלָּבַק – «получение, принятие, предание»), – преемственность, традиция.

1450

Бэкон использует греческий вариант названия города: «Hierusalem (‘Іεροσόλυμα)», а не латинский (Jerusalem). – И. Д.

1451

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 505.

1452

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 505.

1453

Там же. С. 504. Напомню, что первое письменное обращение островитян к путешественникам было написано на четырех языках: еврейском, греческом, латинском и испанском. Да и название острова, как уже было сказано, еврейского происхождения.

1454

Там же. С. 496.

1455

Там же. С. 496–497.

1456

Там же. С. 497.

1457

Там же.

1458

Там же. Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 359–413; P. 378.

1459

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 498.

1460

Примером может служить следующий фрагмент: «E debbesi pigliare questo per una regola generale: che mai o rado occorre che alcuna republica o regno sia, da principio, ordinato bene, o al tutto di nuovo, fuora degli ordini vecchi, riformato, se non è ordinato da uno; anzi è necessario che uno solo sia quello che dia il modo, e dalla cui mente dependa qualunque simile ordinazione» (Machiavelli N. Discorsi sopra la prima Deca di Tito Livio // Machiavelli N. Tutte le opere. P. 1–387; P. 34 [I, 9]) («Следует принять за общее правило следующее: никогда или почти никогда не случалось, чтобы республика или царство с самого начала получали хороший строй или же преобразовывались бы заново, отбрасывая старые порядки, если они не учреждались одним человеком. Напротив, совершенно необходимо, чтобы один-единственный человек создавал облик нового строя, и чтобы его разумом порождались все новые учреждения» [Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия {Перевод Р. Хлодовского} // Макиавелли Н. Избранные сочинения. С. 379–452; С. 398]).

1461

Кстати, в характеристике этого царя Бэкон ни разу не использовал эпитет «мудрый».

1462

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 498.

1463

Там же. С. 498–499.

1464

Платон. Законы (пер. А. Н. Егунова). Книга 3 // Платон. Сочинения: в 4 томах. Т. 3. Ч. 2. С. 89–513; С. 159 (679b-c).

1465

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 499.

1466

Там же; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 359–413; P. 381.

1467

Там же.

1468

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 349–482; С. 378.

1469

Там же. С. 377; Bacon F. Essays or counsels civil and moral // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 81–280; P. 118.

1470

Bacon F. Sermones Fideles // Bacon F. Operum moralium et civilium tomus. P. 153–263; P. 173.

1471

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 500.

1472

В сочинениях Бэкона имя библейского царя пишется как «Salomon», в соответствии с его написанием в Септуагинте (греч. Σαλωμών, Σολωμών) и в «Vulgata» (лат. Salomon). В издании 1627 года используется вариант «Salomon’s House» и также в латинских переводах, изданных в 1638 и 1648 годах, тогда как в изданиях 1658 и 1670 годов – «Solomon’s House», и также в редакторских комментариях в собрании сочинений Бэкона под редакцией Джеймса Спеддинга. – И. Д.

1473

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 499–500; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 359–413; P. 383.

1474

Нивёнер Ф. Естествознание в дни Мессии. С. 148.

1475

Видаль-Наке П. Атлантида. С. 74.

1476

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 382, 383.

1477

García J. M. R. Francis Bacon and Jacobean Legitimation Legitimation. P. 172.

1478

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 509; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 398.

1479

Bacon F. Redargutio Philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 83.

1480

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 515–516; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 409–413.

1481

Жители Бенсалема научились получать высокие и сверхвысокие температуры, прогнозировать погоду, землетрясения и болезни, создавать искусственный климат, оживлять животных и управлять их развитием, получать гарантированные урожаи путем (как бы мы сказали сейчас) мелиорации почвы. Они пользуются приборами, напоминающими современные радио, телевидение и звукозапись, летательные аппараты, подводные лодки и многое другое.

1482

Гайденко П. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. С. 179.

1483

Колониальные устремления оцениваются Бэконом как часть общей экспансии знания, и светоносного, и уж тем более плодоносного.

1484

Wheeler H. Francis Bacon’s New Atlantis. P. 293.

1485

Маркс К. Хронологические выписки // Архив Маркса и Энгельса: в 16 т. Т. 8 (1946). С. 95.

1486

«Untrammeled by the constraints imposed by the culture of courtly surveillance under the personal monarch’s paranoia-inducing gaze» (Archer J. H. Sovereignty and Intelligence. Ch. 5. P. 121–151; P. 139).

1487

«Мнимого (putative) абсолютизма» Якова I (Ibid. P. 145). Понятие «абсолютизм» стало предметом острой критики в работах некоторых современных историков, см., например: Хеншелл Н. Миф абсолютизма.

1488

См. также: Marwill J. The Trials of Counsel; Botwina R. English politics contra language.

1489

Я воспользовался известным афоризмом, приписываемым Г. Ф. Гегелю и процитированным К. Марксом: «Hegel bemerkte irgendwo, daß alle großen weltgeschichtlichen Tatsachen und Personen sich sozusagen zweimal ereignen. Er hat vergessen, hinzuzufügen: das eine Mal als Tragödie, das andere Mal als Farce» (Marx K. Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte // Marx K., Engels F. Werke. Band 8 [1972]. S. 111–127; S. 115). Однако ни Маркс, ни последующие комментаторы и историки не приводили точной ссылки на первоисточник.

1490

Разумеется, Бэкон осознавал, что составление естественной и экспериментальной истории, которая могла бы служить основанием для создания философии и которая охватывала бы надежный и богатый материал – дело «чрезвычайно сложное, требующее для своего выполнения огромных трудов и средств, нуждающееся в усилиях множества людей, и, как мы сказали в другом месте, труд поистине царский. Поэтому… не лишним будет попробовать, нельзя ли эту работу поручить еще кому-нибудь, с тем чтобы, пока мы сами станем осуществлять планомерно наше начинание, эта часть работы, столь сложная и трудоемкая, еще при нашей жизни (если будет угодно господу Богу) могла бы быть выполнена с помощью других людей, вместе с нами ревностно направляющих усилия к той же цели; тем более что силы наши, если бы мы стали заниматься этим в одиночестве, едва ли оказались бы достаточными для такого предприятия. Ведь в том, что касается самой работы мысли, то здесь мы, пожалуй, победим собственными силами. Но материал для мысли столь обширен, что его приходится собирать отовсюду, подобно тому как купцы со всего мира привозят свои товары» (Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215–229; С. 217; Bacon F. Parasceve // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–69; P. 43–44).

1491

Pérez-Ramos A. Francis Bacon’s idea of science.

1492

Бэкон прекрасно понимал, что создание новой организационной научно-исследовательской структуры потребует реформы образования. По его мнению, существующая система образования должна быть дополнена: наряду с традиционной ветвью (воспроизводство, сообщение и распространение уже имеющегося массива знания), должна быть создана новая, способствующая воспитанию у студентов нового отношения к знанию как тому, что требуется добывать и пересматривать, отношения, требующего от студентов способности работать на переднем крае науки, на границе расширяющегося массива новых знаний (подр. см.: Копылов Г. Г. Трансформация схем познания).

1493

Петров М. К. Язык. Знак. Культура. С. 276.

1494

Там же.

1495

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга седьмая. Глава 2 // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 393–403; С. 400.

1496

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга первая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 83–138; С. 83–84.

1497

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Посвящение королю // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 58–59; С. 59.

1498

Бэкон Ф. Великое восстановление. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68–80; С. 79.

1499

Основание для таких посулов Бэкон видел в сближении философии божественной (т. е. естественной теологии) с натуральной (поскольку аристотелевы конечные причины он отбросил, а причины формальные приравнял к действующим). Кроме того, по мысли Бэкона, «то, что Бог существует, что он управляет миром, что он всемогущ, что он мудр и знает все наперед, что он добр, что он воздает всем по заслугам и наказывает виновных, что он заслуживает поклонения, можно доказать лишь с помощью его творений; эти же творения могут раскрыть нам и многие удивительные тайны его атрибутов и еще в значительно большей степени – тайны его мудрого управления Вселенной». Однако из изучения природы невозможно вывести положения веры: «как мне кажется, весьма рискованно, опираясь на созерцание материального мира и принципы человеческого разума, рассуждать о таинствах веры, или убеждать кого-то более или менее настойчиво, или, наоборот, с любопытством исследовать все это и пытаться проникнуть в то, каким образом совершается это таинство» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга третья. Глава 2 // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 204–206; С. 204–205).

1500

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга первая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 83–138; С. 91.

1501

Герцен А. И. Письма об изучении природы. Письмо седьмое. Бэкон и его школа в Англии // Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 255–291; С. 259). Герцен приводит эти слова как цитату из Бэкона, не давая, однако, никакой ссылки. По-видимому, это весьма вольный перевод (точнее, пересказ) следующего фрагмента из «Valerius Terminus»: «That there is less reason of distrust in the course of interpretation now propounded than in any knowledge formerly delivered, because this course loth in sort equal men’s wits, and leaveth no great advantage or preeminence to the perfect and excellent motions of the spirit. That to draw a straight line or to make a circle perfect round by aim of hand only, there must be a great difference between an unsteady and unpractised hand and a steady and practised, but to do it by rule or compass it is much alike» (Bacon F. Valerius Terminus of the Interpretation of Nature // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 25–76; P. 73–74).

1502

Бэкон, замечу, не соглашался ни на какие паллиативы – «или это (реформу науки и образования. – И. Д.) нужно делать, или вообще отказаться от нашего предприятия» (Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории, или план естественной и экспериментальной истории, способной служить надлежащим основанием и базой истинной философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215–229; C. 218).

1503

Bacon F. Abecedarium novum naturae // The Oxford Francis Bacon. Vol. 13: The Instauratio magna: Last writings / Edited with introduction, notes, commentaries, and facing-page translations by Graham Rees (2000). P. 171–226; P. 173. (См. также: Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–522; С. 522.)

1504

Sargent R.-M. Bacon as an advocate for cooperative scientific research // The Cambridge Companion to Bacon. P. 146–171; P. 163.

1505

«Пока в государствах не будут царствовать философы, либо т. н. нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать, и это не сольется воедино – государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди – а их много, – которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор… государствам не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода человеческого и не увидит солнечного света то государственное устройство… Людям трудно признать, что иначе невозможно ни личное их, ни общественное благополучие» (Платон. Государство. Кн. 5 (пер. А. Н. Егунова) // Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 97–493; С. 298 [473d1–473e5]).

1506

Вернадский В. И. «Царство моих идей впереди…». С. 99. (Автор благодарит Г. П. Аксенова за указание на эту цитату.)

1507

Bacon F. Parasceve // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 43–69; P. 59. Русский перевод: Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215–229; С. 229.

1508

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81–522; С. 155 (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1–6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–498; P. 195). В английском издании 1605 года («The Advancement of Learning») этот фрагмент переведен так: «For like as a man’s disposition is never well known till he be crossed, nor Proteus ever changed shapes till he was straitened and held fast; so the passages and variations of nature cannot appear so fully in the liberty of nature, as in the trials and vexations of art» (Bacon F. The Works. Vol. 8. P. 415). Глагол «straiten» в XVII веке означал «to tighten a knot, cord, or bonds».

1509

Дмитриев И. С. «Inquisitor de rerum natura».

1510

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 501.

1511

Там же.

1512

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 43. Правда, вместо слова «цель» Бэкон воспользовался существительным «мета (meta)» («Meta autem scientiarum vera et legitima non alia est, quam ut dotetur vita humana novis inventis et copiis» [Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 287]), которое можно перевести и как «цель», и, что точнее, как «исходная и конечная точки».

1513

Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68–80; С. 75.

1514

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 139–198; С. 141.

1515

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 7–11; С. 10.

1516

Шекспир У. Буря. Действие V. Сцена 1. Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

1517

Ф. Бэкон о Бенсалеме и «Доме чужестранцев»: «вошли мы в удобную бухту, служившую гаванью красивому городу, не слишком большому, но отлично построенному и с моря выглядевшему весьма живописно» (Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 485); «Дом чужестранцев представляет собой отличное просторное здание, выстроенное из кирпича, имеющего, по сравнению с нашим, синеватый отлив, с красивыми окнами, из которых одни застеклены, другие затянуты промасленной льняной тканью» (Там же. С. 488).

Платон об Атлантиде: «Дворец [царский] они с самого начала выстроили там, где стояло обиталище бога и их предков, и затем, принимая его в наследство, один за другим все более его украшали, всякий раз силясь превзойти предшественника, пока в конце концов не создали поразительное по величине и красоте сооружение… Обиталище царей внутри акрополя было устроено следующим образом. В самом средоточии стоял недоступный святой храм Клейто и Посейдона, обнесенный золотой стеной… Был и храм, посвященный одному Посейдону, который имел стадий в длину, три плетра в ширину и соответственную этому высоту; в облике же постройки было нечто варварское. Всю внешнюю поверхность храма, кроме акротериев, они выложили серебром, акротерии же – золотом; внутри взгляду являлся потолок из слоновой кости, весь испещренный золотом, серебром и орихалком, а стены, столпы и полы сплошь были выложены орихалком. Поставили там и золотые изваяния: сам бог на колеснице, правящий шестью крылатыми конями, вокруг него – сто Нереид на дельфинах (ибо люди в те времена представляли себе их число таким), а также и много статуй, пожертвованных частными лицами. Снаружи вокруг храма стояли золотые изображения жен и всех тех, кто произошел от десяти царей, а также множество прочих дорогих приношений от царей и от частных лиц этого города и тех городов, которые были ему подвластны. Алтарь по величине и отделке был соразмерен этому богатству» и т. д. (Платон. Критий (пер. С. С. Аверинцева) // Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 589–608; С. 601–602 [115с5–117а5]).

1518

«Mighty and proud kingdom, in arms, shipping, and riches» (Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 377).

1519

Платон. Тимей (пер. С. С. Аверинцева) // Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 495–587; С. 503 [21e5–7].

1520

Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или истинные указания для истолкования природы. Книга I. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 72 (афоризм CXXII).

1521

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 518; В оригинале: «And when he had said this, he stood up; and I, as I had been taught, kneeled down; and he laid his right hand upon my head, and said: „God bless thee, my son, and God bless this relation which I have made. I give thee leave to publish it for the good of other nations; for we here are in God’ s bosom, a land unknown» (Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 413).

1522

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 483–518; С. 490; Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 367.

1523

Б. Л. Пастернак.

1524

Bacon F. New Atlantis // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 355–413; P. 381.

1525

Данное приложение написано совместно с В. П. Крепостновой и является частично переработанным вариантом более ранней публикации: Дмитриев И. С., Крепостнова В. П. Межи и горизонты познания // Дискурс. 2018. Т. 4. № 3. С. 26–39.

1526

Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 55–80; С. 60. («Quare sunt et suae scientiis columnae tanquam fatales; cum ad ulterius penetrandum homines nec desiderio nec spe excitentur» [Bacon F. Instauratio Magna. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 199–211; P. 199].)

1527

[Bacon F.] Franciscy de Verulamio, summi Angliæ cancellarij instauratio magna.

1528

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 525 (примечания к тексту Ф. Бэкона составлены А. Л. Субботиным и Н. А. Федоровым).

1529

«Британским Платоном» назвал Ф. Бэкона английский поэт и философ С. Т. Кольридж (S. T. Coleridge; 1772–1834) (Coleridge S. T. On the Constitution of the Church and State. P. 5).

1530

St. Paul’ s Cross («Powles Crosse») – место для проповедей под открытым небом около собора Святого Павла в Лондоне.

1531

«…as Solomon succeeding David (unto which two in Israel I compare these two in England for wisdome, piety, and love to Gods house) we have and shall have… the height and mighty, King James» (Hayward J. God’ s Universal Right Proclaimed. P. 133). – ссылка из цитируемой ниже статьи С. Е. Федорова.

1532

Федоров С. Е. Посмертные изображения монарха. С. 381.

1533

Williams J. Great Britains Salomon. P. 6–8.

1534

Parry G. The Golden Age restored. P. 26–30; Макарова Е. А. Визуализация образов власти в правление ранних Стюартов.

1535

Правда, по некоторым сведениям, «Соломоном, сыном Давида» будущего английского правителя назвал французский король Генрих IV, намекая, что отцом Якова был вовсе не Генри Стюарт, лорд Дарнли (Henry Stuart, Lord Darnley; 1545–1567), но придворный музыкант Давид Риччо (David Riccio или Davide Rizzio; ок. 1533–1566).

1536

Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Соч. Т. 2. С. 351–482; С. 460.

1537

Подробная информация о данном судебном процессе представлена в работах Марии Уэйкли (Wakely M. Printing and double-dealing in Jacobean England) и Генри Плоумера (Plomer H. The King’s Printing House Under the Stuarts).

1538

García de Céspedes A. Regimiento de Nauegación.

1539

Bacon F. Temporis Partus Masculus, sive de Interpretatione Naturae Lib. 3 // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 16–32. Иногда встречается иное название: Temporis partus maximus. Так, в письме венецианскому священнику и писателю Фульдженцо Миканцио (осень 1625 года) Бэкон вспоминал: «Как я помню, лет сорок тому назад я сочинил юношескую работу на эту тему, с которой я связывал большие надежды и которой я дал великолепное название – Величайшее рождение времени («Equidem memini me, quadraginta abhinc annis, juvenile opusculum circa has res confecisse, quod magna prorsus fiducia et magnifico titulo „Temporis Partum Maximum“ inscripsi»)» (Bacon F. Epistola ad Fulgentium (1625) // Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 7 (14). P. 531–533; P. 532).

1540

Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 5.

1541

Bacon F. Temporis Partus Masculus, sive Instauratio Magna Imperii Humani in Universum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 15.

1542

Примером может служить книга Т. Браге (T. Brahe; 1546–1601) «Приготовление к обновленной астрономии» (Brahe T. Astronomiae instauratae progymnasmata), которая, кстати, была посвящена Якову I (тогда еще шотландскому королю Якову VI).

1543

В синодальном переводе: «пошлешь дух Твой – созидаются, и Ты обновляешь лицо земли» (Псалтирь 103: 30).

1544

В синодальном переводе: «в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом» (Еф. 1: 10).

1545

Cooper Th. Thesaurus Linguae Romanae & Britannicae.

1546

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 17. (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 248 [Aph. 31]).

1547

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 78 (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 337 [Aph. 129]).

1548

Бэкон назвал Рабле «мастером насмешки» (Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Соч. Т. 2. С. 351–482; С. 358). Есть в трудах Бэкона и другое упоминание о французском сатирике, более интересное в нашем контексте: «Каждому, конечно, позволено, Ваше Величество, смеяться и шутить над самим собой и своими занятиями. Поэтому, кто знает, может быть, это наше сочинение списано с какой-нибудь старинной книги, найденной среди книг той достославнейшей библиотеки святого Виктора, каталог которой составил магистр Франсуа Рабле? Ведь там встречается книга, которая называется „Муравейник искусств“. И мы действительно собрали крохотную кучку мельчайшей пыли, под которой спрятали множество зерен наук и искусств для того, чтобы муравьи могли заползать туда и, немного отдохнув, вновь браться за свою работу. Мудрейший из царей (т. е. Соломон. – Авт.) обращает внимание всех ленивцев на пример муравьев; мы же считаем ленивыми тех, кому доставляет удовольствие лишь пользоваться уже достигнутым и кто не стремится к новым посевам и жатвам на ниве наук» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга шестая // Бэкон Ф. Соч. Т. 1. С. 315–384; С. 315).

1549

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. С. 168.

1550

Бэкон Ф. О мудрости древних // Бэкон Ф. Соч. Т. 2. С. 231–300; С. 259.

1551

Там же. С. 260. (Bacon F. De sapientia veterum // Bacon F. The Works. Vol. 12. P. 403–454; Vol. 13. P. 9–65; P. 13.)

1552

Bacon F. Historia Naturalis et Experimentalis ad condendam Philosophiam: sive Phaenomena Universi; quae est Instaurationis magnae pars tertia // Bacon F. The Works. Vol. 3. P. 199–209; P. 209.

1553

Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Соч. Т. 1. С. 55–80; С. 59.

1554

Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80–214; С. 214.

1555

«Многие пройдут и умножится знание».

1556

Цитируя Библию, Бэкон чаще всего обращался именно к указанным латинским переводам: Biblia sacra, sive Testamentum Vetus, ab Im. Tremmelio; Testamenti Veteris. Biblia sacra, sive, libri canonici priscæ Iudæorum Ecclesiæ à Deo traditi, Latini recèns ex Hebræo facti, brevibúsque scholiis illustrati ab Immanuele Tremellio & Francisco Junio.

1557

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 55.

1558

Бэкон Ф. О мудрости древних // Бэкон Ф. Соч. Т. 2. С. 231–300; С. 261.

1559

См.: Дмитриев И. С. Хромой, обгоняющий бегуна.

1560

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 46.

1561

Там же. С. 53.

1562

Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 310.

1563

Т. е. упрощенный вариант и без того небогатого украшениями, «мужского» римско-дорического ордера.

1564

Bacon F. Cogitata et Visa de Interpretatione Naturae, sive de Scientia Operativa // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 101–143; P. 105. В издании Исаака Грутера (Isaac Grüter (Gruterus); ум. ок. 1680) к приведенной фразе добавлено «et quasi fatales (и словно предопределенные судьбой)» (Francisci Baconi De Verulamio. Cogitata et Visa de Interpretations Naturae, sive de Inventione Rerum et Operum // Francisci Baconi de Verulamio. Scripta in naturali et universali philosophia. P. 1–61; P. 7).

1565

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая. Посвящение королю // Бэкон Ф. Соч. Т. 1. С. 139–148; С. 139 (Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human. Book 2 // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 171–412; P. 172).

1566

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга первая // Бэкон Ф. Соч. Т. 1. С. 83–138; С. 105–106. (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum/ Liber primus // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 97–173; P. 127; Bacon F. Of the Proficience and Advancement of Learning, Divine and Human // Bacon F. The Works. Vol. 6. P. 87–170; P. 121). Стоит отметить одну любопытную деталь. В латинском варианте абзац, из которого взята часть приведенной в основном тексте цитаты начинается словами: «Paulo sanius est aliud styli genus…», т. е. «для Св. Павла более основательным является стиль другого рода», тогда как в русском переводе отсылка к апостолу опущена: «несколько разумнее другой стиль».

1567

Apollodorus. The Library. Vol. 1. P. 212.

1568

Помпоний Мела. О положении земли. С. 183.

1569

Диодор Сицилийский. Греческая мифология. С. 32 (Кн. IV, 18, 4–5).

1570

Kretschmer K. Die Entdeckung Amerika’s in ihrer Bedeutung für die Geschichte des Weltbildes. S. 149–155.

1571

Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. С. 22, 122, 129. Гадир – совр. Кадис (Испания).

1572

Платон. Критий // Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 589–608. С. 595.

1573

Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae. P. 9–10. (Из этого сочинения У. Шекспир заимствовал сюжет «Троила и Крессиды».)

1574

Данте Алигьери. Божественная комедия (Ад, 26, 103–109). С. 171. (Курсив наш. – Авт.)

1575

Данте Алигьери. Божественная комедия (Рай, 27, 79–83). С. 597.

1576

Rosenthal E. Plus Ultra, Non Plus Ultra, and the Columnar Device of Emperor Charles V; Idem. The Invention of the Columnar Device of Emperor Charles V.

1577

Свет Я. М. В страну Офир.

1578

Sarmiento de Gamboa P. Historia de los Incas. P. 27–28.

1579

Desiderius Erasmus. Erasmi Roterodami Adagiorum Chiliades Tres, ac centuriae fere totidem. Fol. 212v.

1580

Horozco A. de. Historia de la ciudad de Cádiz. P. 8; Soto H. de. Emblemas Moralizadas. P. 40b.

1581

См., например: Mendez de Silva R. Catalogo real. Fols. 136–136v.

1582

Impresa включала в себя две части: изображение («тело») в сочетании с девизом motto («душой»). Она выражала особенности характера, идеи, принципы, цели или события жизни конкретного человека и служила средством его самовыражения (иногда одно и то же лицо использовало несколько импрес). Импресы получили первоначальное распространение в конце XIV века при французском и бургундском дворах. Их вышивали на одежде, коврах, покрывалах, изображали на портретах, описывали в литературных произведениях, вырезали на дереве, запечатлевали в металле и т. д.

1583

Giovio P. Dialogo dell’ imprese militari et amorose. P. 14.

1584

McKendrick S. The Great History of Troy.

1585

Jung M. R. Hercule dans la littérature française du XVIe siècle. P. 23–27.

1586

Lefèvre R. Le Recueil des histoires de Troyes. Livre II. Fol. 160v. См. также: Whitney Ch. Francis Bacon’s Instauratio.

1587

Цит. по: Rosenthal E. Plus Ultra, Non Plus Ultra. P. 219. См. также: Camus J. La première version française de l’«Enfer» de Dante. P. 70–71.

1588

Rosenthal E. Plus Ultra, Non Plus Ultra. P. 222.

1589

На некоторых медалях Карла V 1530 года имеется надпись «Plus outre».

1590

Ruscelli G. Le Imprese illustri con espositioni, et discorsi. P. 112–113, 218.

1591

Похожее выражение, однако не связанное с символикой Геркулесовых столпов, Бэкон использовал в других своих сочинениях, в частности в „Изучении плотности и разреженности»: «Est terminus, sive non ultra, densi et rari, sed non in ente aliquo nobis noto (есть граница, или non ultra, между плотным и разреженным [состоянием], но не в каком-либо известном нам сущем» (Bacon F. Historia densi et rari; necnon coitionis et expansionis materiae per spatial // Bacon F. The Works. Vol. 4. P. 29–117; P. 114). Иногда производные от «Non plus ultra» использовались в ироническом смысле. Например, когда Карл V не сумел после длительной осады взять Мец в 1552 году, ликующие жители изобразили императорского орла, прикованного к Геркулесовым столпам и добавили надпись: «NON ULTRA METAS», обыграв два смысла последнего слова – латинское название их города («Не дальше Меца») и meta – латинское слово, имеющее несколько значений: 1) пирамидальная фигура, пирамида; 2) место, которое должно пересечь, поворотный пункт; 3) цель, конец, предел. Да еще они выбили медаль с надписью «Haec tibi metas (здесь тебе граница)».

1592

Данте Алигьери. Божественная комедия (Ад, 22, 19). С. 144.

1593

Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 67.

1594

Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12–79; С. 55. («Sicut Columbus fecit, ante navigationem illam suam mirabilem maris Atlantici, cum rationes adduxerit cur ipse novas terras et continentes, praeter eas quae ante cognitae fuerunt, inveniri posse confideret: quae rationes, licet primo rejectae, postea tamen experiment probatae sunt et rerum maximarum causae et initia fuerunt» [Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 241–338; P. 304 {Aph. 92}]).

1595

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга вторая. Посвящение королю // Бэкон Ф. Соч. Т. 1. С. 139–148; С. 140. (Bacon F. De Dignitate et Augmentis Scientiarum Libri secundus, Ad Regem suum // Bacon F. The Works. Vol. 2. P. 174–185; P. 176).

1596

Bacon F. Redargutio philosophiarum // Bacon F. The Works. Vol. 7. P. 55–95; P. 93.

1597

Bacon F. Catalogus Historiarum Particularium, secundum Capita // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 61–69; P. 62.

1598

Kusukawa S. Bacon’s classification of knowledge // The Cambridge Companion to Bacon. P. 47–74; P. 70.

1599

В синодальном переводе: «Долго жила душа моя с ненавидящими мир» (Пс. 119: 6). Бэкон процитировал половину стиха, опустив текст, приведенный в квадратных скобках. Судя по контексту письма, он хотел сказать, что ему приходилось долго общаться с людьми ему чуждыми, его не понимающими и даже враждебно к нему настроенными.

1600

Bacon F. The Letters and the Life. Vol. 3 (10). P. 253.

1601

Пушкин А. С. К портрету Чаадаева // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 1: Стихотворения, 1813–1820 (1977). С. 371.

1602

Нарский И. С. Примечания к «Новому Органону» // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. C. 521–533; С. 527–529 (примечание 577).

1603

Видимо, речь идет о седиментации. В «Sylva Sylvarum» есть небольшой (десять строчек) параграф 768 под названием «Отдельный эксперимент, касающийся осветления (Experiment solitary touching clarification)», в котором, в частности, сказано: «В Египте готовят и осветляют воду Нила, помещая ее в огромные каменные чаны и перемешивая ее с дробленым миндалем… Было бы хорошо попробовать осветлить (to try this clarifying) с помощью миндаля молодое пиво…» (Bacon F. Sylva Sylvarum: or A Natural History. In ten centuries. Century VIII // Bacon F. The Works. Vol. 5. P. 7–62; P. 42–43). – И. Д.

Content

Игорь Дмитриев
Остров концентрированного счастья. Судьба Фрэнсиса Бэкона

От автора

Введение. Наука как venatio

«Пока мы лиц не обрели»

Средний путь Николаса Бэкона

Образованная зануда

В кембриджской тиши

«Чужбина тем, быть может, хороша, что вчуже ты глядишь на мир растленный»

«Другие, хладные мечты, другие, строгие заботы»

«Труд, отягченный мелочным расчетом»

«Нас уменьшает высота, как ястреба, взлетевшего за тучи»

Борьба за патент

Эксперты – посредники

«Человек есть то, что он знает»

Злосчастный парламент

Карьерные поиски

Дело Лопеса

«В страду грешна пустая сил растрата»

«Со временем шалун стал грубоват»

«И жизнью рад пожертвовать, а дело не стоит выеденного яйца»

«Защитником я прихожу на суд, чтобы служить враждебной стороне»

«Свободен, вновь ищу союза»

«Новой жизни радужный пузырь»

Сделка с Гименеем и первые карьерные радости

Хромой, обгоняющий бегуна (Instauratio Magna Scientiarum как проект создания эффективной институализованной науки)

«Эффективная наука» in statu nascendi

«Князь обмана»

Идолы безумия

Расчистка мозгов как рекламная акция

Интеллектуальная акупунктура Фрэнсиса Бэкона

Заинтересовать царственный ум

Машина науки

Крутой маршрут институализации науки (первые шаги)

Легитимация нового дискурса

Правильно организованное познание (рецепты лорда-канцлера)

«В глубь и в даль природы»

Виноград в терновнике (процесс над Фрэнсисом Бэконом)

Новая любовь короля

Дело Пичема

Rege inconsulto

«Благородный выбор». Король и его судьи

Погоня за невестой

Смерть поэта

«На отмели в безбрежном море лет»

Созыв парламента 1621 года

«Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех»

Болты и гвозди королевской мудрости

Страсти вокруг монополий

«Такие речи бьют наверняка»

«Дым, кажется, сильней огня»

«Наплел, наплел и отпустил с отказом»

«Все дело – соус, как подать»

«Начала мира – мята и тмин»

«Причин довольно, чтоб им друг на друга поднять мечи»

«Мне не дано с легкостью преодолевать трудности»

«Потух огонь на алтаре!»

«Compositio loci» : счастливый остров Бенсалем

Терзания стиля

«Грядущее на все изменит взгляд»

Имитация травелога

Остров концентрированного счастья

«Кто скрыт по милости творца»

Эффективная наука на отдельно взятом острове

«Средство легкое и верное»

«Еще вас чары острова смущают, и трудно вам в действительность поверить»

Приложение I Межи и горизонты познания (Фронтиспис «Instauratio magna» Ф. Бэкона)

Приложение II

Приложение III Ф. Бэкон. Чудеса природы, особенно в их отношении к человеческой пользе

Литература

Примечания