Жан-Батист Дель Амо

Звериное царство

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Эта грязная земля

(1898–1914)

Весной и летом он каждый вечер садится на маленькую трухлявую, подбитую гвоздями скамейку с подкашивающимиcя ножками. Она стоит под освещенным окном комнаты, где разыгрывается театр теней. На массивном дубовом столе потрескивает и вздыхает масляная лампа, в очаге горит «вечный» огонь, играя суетливым силуэтом хозяйки, лепит его к стене, подбрасывает к потолочным балкам, ломает об угол, и этот желтый неверный свет увеличивает комнату в размерах, раздвигает границы мрака во дворе, и только неподвижная мужская фигура остается темной в некоем подобии контражура. В любое время года он ждет наступления ночи на деревянной скамейке, где когда-то сидел его отец. За много лет ножки покрылись мхом и вросли в землю, так что вставать с нее хозяину стало затруднительно, но ему и в голову не приходит поставить новую, пока у старушки цела хоть одна доска. Он убежден, что вещи должны как можно дольше сохраняться в первозданном виде, меняясь только под воздействием времени.

Он возвращается с поля, разувается на крыльце, опираясь о косяк, тщательно стряхивает грязь с ботинок, останавливается на пороге комнаты, втягивает воздух, влажный от дыхания животных, скучные запахи рагу и супа, от которых запотевают стекла, и вспоминает, как в детстве стоял у окна в ожидании, когда мать знаком позовет его к столу, а потом появится отец и даст ему дружеского тычка в плечо. Длинное худое тело мужчины сутулится, шея сгибается под необычным углом. Она так продубилась на солнце, что не светлеет и остается смуглой даже зимой. Первый позвонок, похожий на мозолистую кисту, торчит между плечами. Он снимает бесформенную шляпу, обнажает лысую голову и несколько секунд ощупывает ее ладонями, как будто пытается вспомнить, что делать дальше, или надеется услышать голос матери, давно проглоченной и переваренной землей: она всегда говорила ему, что делать. Жена упорно молчит, и он наконец решается – делает шаг, втаскивая за собой собственную вонь и животные запахи, идет к выгородке, где стоит супружеская кровать, и открывает дверь. Садится на край матраса, опирается на спинку с искусной резьбой, расстегивает грязную рубаху, то и дело заходясь кашлем. День подошел к концу, и силы иссякли. Болезнь не пощадила его плоть, тело стало легким, но ему трудно сохранять вертикальное положение, кажется, что он в любой момент может сломаться, сорваться вниз, как лист с ветки, планируя в спертом воздухе комнаты справа налево и слева направо, а потом бесшумно опуститься на пол или залететь под кровать.

Стоящий на огне чугунок согрелся, мать дала Элеоноре кувшин с холодной водой, и девочка медленно, торжественной поступью пошла к отцу. Вода, несмотря на все ее старания, льется через край ей на руки и закатанные рукава рубашки. Ребенок чувствует затылком недобрый взгляд матери. Та идет следом, рискуя обварить дочь кипятком, если та не поторопится. В полумраке отец напоминает большую птицу. Он сидит, уперев локти в колени, и созерцает сучки на дверях гардероба и фитилек свечи на туалетном столике. Отражаясь в висящем на стене овальном зеркале, она высвечивает комнату в гротескном, искаженном виде. Через отверстие в саманной стене на уровне человеческих глаз видны головы двух задумчиво вздыхающих коров. Жар от их тел и свежего навоза согревает людей. В синеватых зрачках животных можно разглядеть сценки, которые разыгрываются в комнате на фоне очага. При виде жены и дочери мужчина выныривает из задумчивости, овладевшей его чахлым телом с выступающими жилами. Он собирается с силами, встает, распрямляет бледную спину, заросшую седыми волосками, напоминающими сорняки в бороздах пашни. Живот, желтый от пламени свечи, втягивается, мужчина расслабляет руки с мозолистыми локтями и пробует улыбаться.

Мать наливает горячую воду в таз на туалетном столике. Забирает у Элеоноры кувшин, ставит его на полку и возвращается на кухню, даже не взглянув на мужа, как будто ей неприятен вид обнаженного до пояса тела, такого же истощенного, как у Спасителя на распятии в изножье кровати. Женщина обращается к Всевышнему в молитвах на сон грядущий при тусклом свете лампадки. Он напоминает ей мужа, лежащего рядом в кровати. Она с трудом выносит соседство с этим костлявым липко-потным телом, которое то и дело сотрясает кашель, но иногда ее посещает пугающая мысль: что, если, отворачиваясь от мужа, оплодотворявшего ее чрево, она отворачивается от Отца и Сына и предает веру? Движимая чувством вины, она бросает взгляд на супруга и в порыве внезапного озлобленного сострадания встает, чтобы вылить из тазика кровавые сгустки мокроты, готовит горчичник, смешивает питье из водки, тмина и меда. Больной тяжело приподнимается в подушках и, почти растроганный женской заботой, отхлебывает из чашки, стараясь не пить слишком быстро бесполезную горькую микстуру. Она стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу. Виде́ние распятого мужа успело растаять, унеся с собой чувство вины, и женщина хочет одного – вернуться поскорее в постель и раствориться, спрятаться во сне. Она отворачивается, ворчит, но так тихо, что он принимает ее слова за жалобы на его никудышное здоровье, на хроническое воспаление легких, привязавшееся к нему десять лет назад и превратившее крепкого мужчину в усталое нескладное существо, место которому в санатории. На самом деле она пеняет злой судьбе: за что ты так ополчилась на меня, разве мало того, что я долго ходила за лежачей матерью и хоронила родителей?

Когда отец наклоняется над тазиком, зачерпывает теплую воду и подносит ладони к лицу, Элеонора, стоя поодаль, внимательно следит за каждым его жестом, совершаемым ежевечерне в строго определенном порядке, в одном и том же ритме, в световом круге от лампы. Если мать велит ей сесть, она подчиняется, но косится на изгиб мужской спины, «четки» позвонков, намыленную рукавичку, трущую кожу и усталые мышцы, на чистую рубаху, которую он натягивает через голову. Пальцы застегивают пуговички, хрупкие и изящные, как лапки ночных бабочек «мертвая голова», выводящихся на картофельных полях. Потом отец садится за стол, мать занимает место рядом с ним, и он читает осипшим голосом молитву, соединив у лба ладони с шишковатыми суставами и чернотой под ногтями. Все принимаются за еду – жуют молча, скребут ложками по дну тарелок. Навязчиво жужжат мухи, и никто не гонит их от губ. Мать глотает с трудом, проталкивает в желудок застрявший в глотке «камень». Ее раздражают звуки, вылетающие изо рта мужа: он чавкает, причмокивает, хлюпает, лязгает зубами.

Прием пищи – самое ненавистное из занятий, связанных с физическими отправлениями. Мочится мать семейства стоя, задрав юбки, и делает это где попало – в поле, на улице, посреди двора на кучу навоза, и ее жидкость смешивается с испражнениями скотины, а чтобы облегчиться всерьез, заходит за колючий куст и присаживается. Ест она мало, нехотя, с брезгливым выражением на лице и почти сразу насыщается. Чужой аппетит внушает ей омерзение. Она укоряет мужа – за то, что ест, опустив глаза, с подозрением смотрит на дочь, а если отец умильно-жалобно просит еще стаканчик вина, напоминает ему о Ное, который спьяну заголился перед сыновьями, и Лоте, предавшемся блуду с дочерями. Она постится – днями, неделями, пьет только воду, если жажда становится нестерпимой. Летом она велит домочадцам делать припасы, а самим питаться ежевикой и фруктами из сада. Найдя червячка в сливе или в яблоке, она рассматривает поганца, показывает окружающим и… съедает. Говорит, что у него жертвенный вкус. Она усохла, превратилась в бледную безжизненную оболочку, натянутую на узловатые мышцы и выпирающие острые кости. Элеонора видит ее лицо счастливым только на воскресной мессе, после Евхаристии1 и принятого у подножия алтаря причастия. Она с восторженным исступлением «приобщается Тела и Крови Иисуса Христа»2 и с надменным видом возвращается к своей скамье, плотоядно косясь на дароносицу, в которой отец Антуан держит просфоры. Выйдя из церкви, она на несколько мгновений задерживается на паперти, стоит с важным видом, люди вокруг нее разговаривают, а ей вроде как требуется время, чтобы очнуться от грезы. А может, женщина воображает, что причащались все, но получила причастие только она, и это выделяет ее из толпы односельчан, придает значительности. Она осторожно, кончиком языка, отлепляет от неба последние кусочки просфоры и отправляется в обратный путь по холмам, не произнеся ни слова. Тащит дочь за руку, а отец семейства, воспользовавшись редкими «дозволенными» часами свободы, выпивает в кафе с другими мужчинами. Раз в год ее непреодолимо влечет паломничество в Каюзак, в Жимоэс, где она молится в храме Семи Скорбей Пресвятой Девы Марии. Ее статуя, найденная в Средние века одним фермером, по слухам творит чудеса. Женщина чувствует, что между ними существует таинственная связь. Но вот ведь странность: когда под Рождество девушки и парни стучат в дверь ее дома, чтобы спеть вместе гимн, который сулит счастье и здоровье, она не открывает, брюзжит, что, вот, мол, пустишь их – придется поить водкой, одаривать яйцами. Только она различает веру и суеверие. Встретив на рынке гадалку, разворачивается и волочет за собой дочь, едва не выворачивая ребенку плечо, а сама оглядывается на предсказательницу и обливает ее презрением, гневом и сожалением.

Доев, отец отодвигается от стола, встает с тяжелым вздохом, надевает пальто, выходит на улицу, устраивается на скамейке и раскуривает трубочку. Она высвечивает его крючковатый нос и темные, глубоко посаженные глаза. Элеонора выносит ему стаканчик глинтвейна, водки или арманьяка, потом садится рядом на маленькую скамеечку, вдыхает едкий запах табака, который смешивается в сумерках или темноте ночи с ароматами влажной земли, а если днем был ливень, то и воды, и обожженных солнцем кустарников. На закате с пастбища, звеня бубенчиками, возвращается стадо. Мать сидит у огня и прядет лен. Отец не произносит ни слова, но ему нравится, что Элеонора касается рукой его руки. Дочь разделяет отрешенность родителя, всматривается в ночь и спокойствие двора, пурпурную кулису небес, все еще лазоревых за черной линией черепичной крыши пристройки, макушки высоких дубов и каштанов. Домашний скот затихает в хлеву, похрюкивают в свинарнике свиньи, квохчут птицы. В конце лета, когда ночи становятся прохладными, а на величественном куполе прояснившегося неба появляются звезды, она зябко вздрагивает, подсовывает ноги под бок лежащей перед ними собаки и прижимается к отцу. Иногда он поднимает руку, и она прячет голову у него под мышкой.

Это тело ей чужое, как и живущий в нем человек, молчаливый болезненный отец, с которым она за всю свою жизнь вряд ли обменялась сотней слов, невзрачный крестьянин, надрывающийся на работе и как будто жаждущий приблизить свой конец, но – после жатвы, после сева, после пахоты, после… Мать пожимает плечами, вздыхает. Она говорит: «увидим», «если Господь пожелает», «да услышит тебя Всевышний и смилуется над нами». Женщина боится, что он уйдет раньше времени, и как ей тогда жить, сироте, на что растить ребенка? Она вспоминает тяжелые роды – ничего удивительного, старородящая была, двадцати восьми лет. А в довершение всех бед на свет вместо мальчика появилась девка. Сынок-то с юности стал бы подмогой отцу, человеку стойкому и упорному, но не честолюбивому. После него только и останется, что бугристая земля, семейная ферма, приносящая скудные урожаи. Раньше семья мужа владела виноградником, но филлоксера[1] не пощадила несколько раздробленных арпанов[2] каменистой земли, и предок – отец отца – угас от горя, быстро и тихо. Упал у ног своей коровы, которая так и щипала траву в овражке, куда притащила плуг, а хозяин лежал между кочками, сухой и сморщенный, как увядшая лоза. Сельскохозяйственный кризис и падение цен на зерно нанесли крестьянству непоправимый урон. Залежных земель становится все больше, молодежь уезжает, девушки хотят работать кормилицами или служанками в буржуазных семьях, парни идут работать на карьер или подряжаются строить: их натруженные на полевых работах руки хорошо «продаются». Мать иногда говорит, что они скоро останутся одни, будут до конца бороться с этой строптивой землей. Победа останется за ней.

Элеонора сидит неподвижно, она сосредоточена на отце, его дыхание пахнет табаком, камфарой и настойками, он вдыхает их, смочив носовой платок, который всегда лежит у него в кармане. Когда отец делает глубокий вдох или его одолевает тяжелый мокрый кашель, он отхаркивает густую мокроту, а ребра рвутся наружу. Девочка задремывает. Каменные строения оседают одно за другим, проваливается земля, и остаются она, отец и легавая у их ног. Влажная ночь становится плотнее, проникает через ноздри в легкие. Они одни. Висят в торжественном пространстве-времени. Голоса насекомых и хищных птиц доносятся из давно прошедших времен, как свет мертвых звезд над головой. Трубка гаснет, и отец, собрав последние силы, встает, берет на руки Элеонору, она обнимает его за шею, обхватывает ногами за талию и кладет подбородок ему на плечо. Он опускает ее на маленькую кровать, похожую на ларь, накрывает – так бережно и нежно, что наутро девочка не помнит, как оказалась в доме, и не знает, приснились ей вечерние посиделки или случились на самом деле.

Мать, сухопарая женщина с красной шеей и натруженными руками, не слишком опекает дочь, но обучает ее каждодневным умениям, необходимым всем женщинам. Малышка рано начала помогать по хозяйству, она подражает матери, копирует ее жесты и в свои пять лет держится по-крестьянски прямо и строго и крепко стоит на земле, уперев кулачки в худые бока. Она полощет белье, сбивает масло, ходит за водой на колодец или к источнику и не ждет ни благодарности, ни похвалы. До рождения Элеоноры мать беременела дважды, но скудные нерегулярные крови продолжали идти, и она не понимала, что носит ребенка, думала, просто поправилась на живот. Она и в детстве была толстопузой из-за увеличенных внутренних органов, зараженных паразитами. Трудно уберечься, если играешь в земле и навозе, ешь постное мясо, а лечит тебя не доктор, а мать – доморощенным чесночным настоем.

Как-то раз, октябрьским утром, она возится с рожающей свиноматкой и вдруг, перепоясанная болью, безмолвно падает на колени. От разбросанной по полу свинарника соломы в воздух поднимается бледная, остро пахнущая пыль. У нее отходят воды. Опоросившаяся свинья ходит вокруг хозяйки, тяжело вздыхая, ее огромный живот колышется, соски набухли молоком, вздувшаяся вульва разверста. Женщина рожает, сначала на коленях, потом на боку, как собака, как свинья – изнемогающая, багроволицая, со лба ручьями течет пот. Она ощупывает липкую массу, рвущую ее по живому, и, уцепившись за родничок, вытаскивает зародыша и отшвыривает его в сторону, подальше от себя, потом вытягивает за синюшную пуповину послед, и тот, чавкнув, шмякается на пол. Маленькое тельце покрыто зернистым глянцем и напоминает то ли желтушного червячка, то ли серую, с золотистым отливом личинку колорадского жука, вылупившуюся в жирной земле и оторванную от питавших ее корней. День просачивается в щели между досками, в кислую атмосферу мрака, пропитанного запахом бойни, касается лежащей на полу неподвижной и страшной массы. Женщина встает – и переламывается пополам от адской боли, трогает себя ладонью под юбкой, вздрагивает, выходит из загона и закрывает дверь на щеколду, бросив на поживу свинье свое мертворожденное дитя и плаценту. Она долго стоит у стены, пытаясь отдышаться. Перед глазами плавают расплывчатые цветные тени. Она покидает ферму и прихрамывая идет в Пюи-Ларок. Капли дождя стекают по ее вискам. Юбки потемнели от послеродовых выделений. Она пересекает площадь, ни на кого не глядя. Встречные подмечают и грязную юбку, зажатую в кулаке, и смертельно-бледное лицо, и губы, побелевшие, как старый шов. Темные, выбившиеся из-под платка волосы облепили щеки и шею. Она толкает дверь церкви, входит и падает на колени перед распятием.

Она возвращается под проливным дождем, бредет вдоль канав, и коровы провожают ее отрешенным взглядом томных глаз. Женщина двумя руками удерживает кофту на тощей груди, ее голова втянута в плечи, башмаки на деревянной подошве забрызганы грязью, губы шепчут молитву. Ave Maria… Войдя во двор фермы, она замечает вдалеке, у свинарника, силуэты двух мужчин и останавливается, парализованная животным страхом. Успокоившееся было сердце испуганно бьется в горле. Свинцово-серое небо стекает косым ливнем, воздух начинен миллионами иголок. Фигуры людей кажутся размытыми на фоне темно-коричневой стены, и в первый момент она не понимает, видят ее мужчины или нет. Она угадывает движение их рук, пар дыхания, прерывистый звук голосов и решается сделать шаг вперед, поднимает ногу, как во сне, или ведомая глубинной силой, потом забегает в дом, сдирает с себя одежду, бросает в огонь чулки и юбку, которые шипят на углях клубком змей и наконец загораются. Она ополаскивается водой, приготовленной для мытья посуды, подтирает между ног тряпкой и надевает чистую сухую одежду.

Садится на скамью у стола. Смотрит в окно на струи проливного дождя, которые бьются о землю, разбрызгивая грязь. В дверях появляются мужчины, и она узнает кривоногого Альбера Бризара – он нанимается на работу к фермерам, тем и живет. Женщина сжимает побелевшими пальцами четки и бубнит на латыни:

«…Господь Бог, Агнец Божий, Сын отца, Ты, который принимает грехи мира, внемли нашим мольбам. Ты, который восседаешь по правую руку от Отца, помилуй нас. Ибо ты один Свят, Ты один Господь, Ты один высочайший, о Иисус Христос вместе со Святым Духом во славу Бога Отца. Аминь…»

Дверь распахивается, она вскакивает и застывает, окаменев у алтаря. Порыв ветра залетает со двора в помещение, швыряет ей в лицо влагу и запах мужчин, те снимают габардиновые плащи, отдуваются.

– Вот ты где… – говорит ее муж.

Несколько мгновений они смотрят друг на друга сквозь влажный, продымленный сумрак, потом хозяин жестом приглашает Бризара к столу. Она идет к буфету, кладет четки, достает бутылку Арманьякской водки, две рюмки, ставит их перед мужчинами и наливает до краев. Стекло так сильно звенит о стекло, что ей приходится придерживать левой рукой запястье правой.

– Где ты была? – спрашивает фермер.

– Ходила в деревню.

– И оставила свинью пороситься одну?

– Я настелила сено, и времени было достаточно.

– Она их съела, ни одного не осталось, – сообщает мужчина.

– Да уж, – веско роняет Бризар и делает глоток, обмакнув пышные усы в рюмку.

Мужчины выпивают, она снова наливает; так повторяется еще два раза, потом бутылка отправляется назад в буфет. Женщина устраивается на ларе.

– И свинью твою тоже не спасти, – рыгнув, говорит Альбер Бризар. – Она опять это сделает, можешь быть уверен… И будет повторять снова и снова… Ей понравилось, понимаешь? Теперь это у нее в крови. Если пожалеешь ее, случишь и она опоросится, зараза передастся поросятам, и молодые свиноматки будут жрать приплод – в точности как мать. Это как порок, как изъян… Я такое видел своими глазами… Придется ее забить.

Он важно качает головой, вытирает нос тыльной стороной ладони (на коже остается склизкий след), подносит к губам пустую рюмку, запрокидывает назад голову в надежде насладиться последней каплей спиртного.

– Так-то вот…

– Но мы хорошо кормим скотину, – удивляется муж.

Бризар пожимает плечами.

– Может, животинка много крови потеряла, пока поросилась, вот и захотелось «свежатинки». Или настрадалась и отомстила… Нужно сразу забирать послед и менять солому, а как только малыши облегчат мать от первого молока, бояться будет нечего.

Бризар бросает взгляд через плечо и встает.

– Дождь вроде кончился. Пойду. Потом еще поговорим.

Хозяин дома согласно кивает и поднимается, чтобы проводить гостя до двери. Бризар одевается, отжимает берет на глянцево-серый булыжник двора, надевает его, кивает и уходит. Хмурый хозяин дома надевает кожаную накидку с прорезями для рук, обувает сабо и направляется к свинарнику. Женщина закрывает дверь. Она смотрит в спину этому еще крепкому мужчине, ее мужчине, который медленно, широкими шагами, движется к цели под небом, затянутым черными рваными тучами. Фермерша дрожит всем телом, поворачивается, бредет к кровати, ложится и сразу проваливается в сон.

Чуть позже, тем же вечером, случившееся отходит на задний план, остается лишь смутное воспоминание. Так, пробуждаясь, ощущаешь послевкусие сна; спусковым крючком становится незначительная деталь, содержащая в себе весь сюжет и память о нем, нить, которая распадается, как только женщина делает попытку вытянуть ее на поверхность сознания. Некоторое время особое физическое состояние бездонной пустоты еще живет в ней, но каждый новый день уносит прочь частицу воспоминания о родах на полу свинарника. Свинью-детоубийцу ставят на откорм и привозят с соседней фермы хряка, чтобы покрыть другую свиноматку. Спустя три месяца, три недели и три дня она поросится, и по совету Альбера Бризара поросят из предосторожности обмазывают декоктом из горькой тыквы и можжевельника. Печальное происшествие забыто.

В конце каждой недели, выкурив трубку, выпив рюмку водки или стаканчик горячего вина на трухлявой деревянной скамейке и насладившись зрелищем дня, угасающего над замшелыми крышами хозяйственных построек, где дремлет пара вяхирей, муж возвращается к супружескому ложу. Он раздевается при свете лампы, облачается в ночную рубашку, ложится под простыню, толкает створку двери и тянется обнять жену. Она лежит на животе и притворяется, что спит, или изображает враждебное забытье. Эта женщина не стремится к совокуплению, но терпит резкие движения мужа. Он торопливо тянет вверх ее рубашку, задирает свою, мнет маленькие груди жены, обнимает за плечи, шарит между ног, направляет рукой свой длинный твердый член, узловатый, как кость или одно из тех бычьих сухожилий, которые сушат на солнце, а потом пускают на тросточки. Она лежит молча с закрытыми глазами и слушает нелепый скрип кровати, которая грозит вот-вот развалиться.

Она терпит вес мужского тела, прикосновение его кожи, резкий запах прогорклого пота, земли и навоза, повторяющееся свирепое вторжение, тяжелое сопение и зловонное дыхание, прикосновение усов к щеке и – наконец-то! – гортанный стон в подушку. Так кричит в подлеске подбитый охотником заяц, бьется в агонии и замирает на боку. Женщина ждет, когда муж уснет, встает и уходит в помещение за кухней, чтобы подмыться над тазом, удалить со своего тела все следы холодного семени, потом опускается на колени в изножье кровати, прижимает сцепленные пальцы ко лбу и шепчет слова молитвы.

Увидев совокупляющихся собак, фермерша кидается на них – с метлой, вилами или дубиной – и яростно лупит кобеля по хребтине, пока тот не расцепляется с сукой. Иногда это получается не сразу, и перепуганная самка, убегая, ломает псу пенисную кость. Запыхавшаяся женщина утирает пот со лба. Она презирает всех (или почти всех) животных и оттаивает при виде ребенка, только если тот тащит за собой на веревке тощего, полузадушенного грязного щенка или подбрасывает в воздух голубя, привязанного за лапку. Альфонс, которому она чуть не сломала крестец, бегает от нее, как от чумы. Исключение составляют коровы. Она доит их, разминает сосцы, смазав сухие ладони маслом. Цель оправдывает средства, и женщина не берет в голову сладострастие скотины, обреченной на откорм или воспроизводство. Когда свинью, корову, молодую кобылу ведут на случку, она оценивает цвет, расширение и набухание вульвы; стимулирует, если нужно, производителя, зажимает в кулак препуциальный мешок, направляет во влагалище члены, закрученные спиралью, копьевидные или сигмовидные; осыпает упреками самку или фыркающего самца, стирает пучком соломы густую вязкую сперму с крупа животного и собственной юбки. Повсюду вокруг нее творится совокупление: селезни с извилистыми членами лихорадочно оплодотворяют уток со сложными вагинами; гусаки эякулируют в складчатые половые органы гусынь; павлин распускает хвост и топчет партнершу, изнемогающую под его весом. Сперма выступает каплями, льется, брызгает на перья, пух и шерсть; крики, кудахтанье и гоготание сопровождают желанный краткий миг наслаждения. Несколько мужчин наблюдают за случкой хряка и свиноматки. Альбер Бризар бросает тоном специалиста:

– Бывает, негодники сцепляются аж на полчаса.

И повторяет шепотом себе под нос:

– Полчаса…

Остальные медленно качают головами, не сводя глаз с неутомимого самца.

Спустя год после происшествия в свинарнике, удушающе жаркой летней ночью, насквозь пропахшей жирной овечьей шерстью и потом генетт – мелких лошадок испанской породы, – женщина просыпается от скорбного предчувствия. Садится на край кровати, кладет ладонь на живот и тревожно-слепым взглядом смотрит внутрь себя. Исследует загадочную плоть и подземные течения, которые зарождаются в этом словно бы чужом теле, проливаются на матрас, текут по ногам, капают на пол. Она встает, шатаясь, бредет в закуток за кухней, закрывает за собой дверь и выкидывает ребенка в таз, над которым каждую неделю смывает с себя полупрозрачное мужнино семя, пока он храпит в кровати за стенкой. Все происходит очень быстро и почти безболезненно. Тело – в полном согласии с хозяйкой – мгновенно избавляется от ноши. Женщина смотрит на безмолвный недвижимый груз, охваченная ужасом, стирающим из головы все мысли, потом закутывается в платок, берет таз, выходит из дома и растворяется в ночи рядом со свинарником, где под соломой и ореховыми ветками – будущим «гнездом» опороса – спят свиньи.

Назавтра, в тот же час, когда заря поднимает занавес над заморской синевой, выделяя далекую черную линию Пиренеев, женщина садится на велосипед, едет в деревню, пересекает тихую площадь, затененную бесконечно высокими каштанами. Распахивает двери церкви, пахнущей холодным камнем, миррой и ладаном. Сдвигает лавки и молельные скамеечки, подметает, потом, встав на колени, моет черным мылом пол в нефе. Натирает воском исповедальню, алтарь и деревянные панели стен. Стирает пыль со свечей и мерцающего перламутром тела Спасителя, чистит ярко-красную «рану» на правом подреберье. Взмокнув от усилий и старательности, она садится на ступени паперти. Небо над деревьями посветлело, день вступил в свои права, зубчатые листья кажутся вырезанными из зеленого фетра. Телята со смешными, непропорционально длинными задними ногами сосут молоко у трех шаролезок[3], их шкуры покрыты росой, они щиплют траву, мирно качая головами, и бубенчики весело позвякивают в унисон с воробьиным чириканьем. Густое дыхание животных пахнет рубцом и метаном, они регулярно отрыгивают и пускают газы, запахи смешиваются с ароматом дрожжей и свежего хлеба из пекарни. Женщина поднимается, превозмогая боль в суставах, идет через площадь к уличному фонтану, умывает вспотевшее лицо, вытирается полами блузки, зачерпывает в ладони воды и утоляет жажду. Следом за ней напиться мутной воды подходит корова с теленком, от которого пахнет молоком. Он смотрит на крестьянку мутным взглядом, в его зрачках она видит свое выгнутое отражение и площадь, где невозмутимо пасется все остальное стадо.

Когда муж заболевает в первый раз, она сначала надеется на передышку, но он удваивает усилия, подобно насекомым-однодневкам, которые, едва перевоплотившись, спариваются и откладывают яйца в пресных стоячих водах. Возможно, чувствуя серьезность положения, мужчина инстинктивно старается передать по наследству пороки своего рода и изъяны своей крови. Следующей весной его рвение увенчивается успехом, но женщина воспринимает прекращение месячных как награду Небес за аскетизм и бесконечное покаяние. Живот растет медленно, но утренняя тошнота терзает душу и тело. Она утешается мыслью о том, что этот ребенок – дитя человеческое, а не один из отпрысков Сатаны, извергнутых ее чревом. Сейчас она бы не поручилась за их реальность и все-таки чувствует отчуждение от себя самой, отстраненно взирает на то, как меняется тело, и терпит беременность, как суровое наказание.

Элеонора появляется на свет в морозный день. Земля заледенела, животные как неприкаянные души бродят по неприветливым ландам в поисках остатков пожухшей от холода травы. В очаге горит огонь, но отец ждет снаружи, сидит на своей скамеечке, закутавшись в несколько одеял. Ему хочется держаться подальше от повитух, снующих из закутка за кухней к кровати и обратно, заваривающих пахучий малиновый лист с гвоздикой, полощущих тряпки, подливающих горячей воды в медные тазы, покрикивающих на роженицу, приказывающих то тужиться, то закусить покрепче кусочек кожи. Они массируют умелыми руками не опроставшийся живот, выдавливая ребенка. Элеонора рождается с петлей пуповины, обвившейся вокруг шейки, синюшная, безгласная. Повитухи перерезают пуповину ножом, трясут девочку за ножки, она издает слабый крик утопленницы, ее моют, кладут на живот матери, та даже не пробует шевельнуться, только смотрит, как крошка ползет к ее груди. Одна из повитух выходит на двор поговорить с отцом, он тяжело распрямляется, встает в дверях, не решаясь перешагнуть порог. Снежинки тают у него на плечах, впитываются в мягкую ткань одеял. Он смотрит на жену и багрового младенца.

– Это девочка, – сообщает женщина. Он кивает. Говорит:

– Пойду кормить скотину… – и медленно удаляется в темноту… чтобы помочиться.

Повитухи развешивают простыни сушиться перед огнем, покрывают головы платками и, придерживая их рукой у подбородка, возвращаются в Пюи-Ларок. Роженица остается наедине с ребенком. Девочка такая тщедушная, что может уместиться на ладони, но, движимая предвосхищением жизни, сжимает кулачки и изо всех своих крохотных сил пытается извлечь из материнской груди молозиво. Малышка много недель существует в пеленках, как куколка в коконе. Когда ей удается вынырнуть из анемичного оцепенения, она смотрит серыми и словно бы невидящими глазами на отстраненное лицо родительницы, а та тщетно пытается просунуть коричневый сосок между ее бескровными губками.

Родители торопятся окрестить дочь, не веря, что она выживет. Мать чувствует себя оскверненной беременностью и родами, а потому отказывается выходить из дома, варить суп, носить воду из колодца и очень этим гордится. Женщина сидит – степенная, отгородившаяся от внешнего мира, Элеонора лежит у нее на коленях или в корзинке-колыбели, отец помешивает говядину с овощами или кукурузную кашу, которую приготовил под руководством жены. Соседи-фермеры приходят поздравить супругов с рождением дочери, преподносят подарки. Ни один ей не нравится. Священник проводит обряд в присутствии матери и отца, который надел свой лучший костюм, и ему явно не по себе в церкви. Элеонору в белом, вязанном крючком крестильном платьице с кружевами представляют Спасителю, взирающему на нее с распятия. Отец презирает религиозные чувства и ханжество жены. Крестьяне и моряки суеверны, в церковь они ходят, потому что «так полагается», но признают эстетическую красоту древнего культа. Отец стоит у крестильный чаши и отвечает на вопросы священника. Отец Антуан простужен, он то и дело сморкается в свой белый стихарь и проповедует на гасконском, чтобы быть понятым паствой:

– Вы отвергаете грех?

– Отвергаю.

– Вы отвергаете то, что привело ко злу?

– Отвергаю.

– Отрекаетесь ли вы от Сатаны, отца греха?

– Отрекаюсь.

– Веруете ли вы в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого?

– Да, верую.

Сельчане сидят в ряд, затянутые в потертые чиненые костюмы, блеклые платья с карманами, набитыми шариками нафталина, запах которого перекрывают аромат свечей и ладана. Они повторяют хором:

«Такова наша вера. Такова вера Церкви, которую мы с гордостью провозглашаем в Господе нашем Иисусе Христе».

С начала времен женщины ходят за скотиной, а мужчины возделывают землю и, когда подойдет срок, забивают животных. На рассвете, едва развиднеется, она выходит во двор. На одной руке несет корзину-колыбель с Элеонорой, в другой держит ведро с черствым хлебом и зерном. Ребенок досыпает в атмосфере смешанных ароматов птичьего помета и сенной трухи. Куры машут крыльями, поднимая жаркий ветерок, мать собирает теплые пахучие яйца и пристраивает рядом с дочерью, переходит в загон для свиней, подтягивает вверх подол юбки и придерживает пальцами ног сабо, утопающие в рыхлой земле. Свиноматка лежит на соломе, на боку, и тихо-мирно кормит выводок поросят. Едва появившись на свет, каждый отвоевал место у соска. Малыши пищат от удовольствия, пьют молоко, не открывая глаз, их ненасытные рыльца вымазаны белой пеной. Женщина долго их разглядывает, потом вспоминает старую сказку, которую и теперь еще рассказывают у камелька, берет одного поросенка, тот вырывается, визжит, но она кладет страдальца в корзину под одеялко, нагретое Элеонорой, и животинка в конце концов затихает. Мать укладывает дочь на сено, поближе к свинье, берет двумя пальцами сосок, вкладывает его в ротик девочки, и та начинает жадно сосать, цепляясь за «кормилицу» крошечными ручками, а поросята согревают маленькое красное гладкое тельце. Женщина быстро и ловко сворачивает шею поросенку-«отщепенцу», возвращается во двор и, подойдя к куче навоза, выкапывает ногой ямку и зарывает маленькое тельце.

Семейство держит двух свиней – больше им не прокормить. Одну оставляют себе, другая предназначена на продажу. Каждый год, в первый день мясного базара, они заталкивают в деревянную клетку животное, которое несколько дней очень плотно кормили, и водружают на телегу. Хозяйка сидит рядом и угощает свинью вареной картошкой через щели в досках, чтобы та не нервничала, как можно реже гадила и не теряла в весе. «Удачная» свинья потянет на двести килограммов, а иногда даже больше, выручить за нее можно тысячу, а то и полторы тысячи франков. На эти деньги через багроволицего типа покупают двух молодых подсвинков. Посредник одет в элегантное пальто, красный фетровый берет, бархатные брюки и кожаные сапоги. Он покупает свиней в разных местах (часто в Арьеже) и перепродает с изрядной выгодой для себя. Плохой год, когда выдается небогатый урожай зерна и клубневых, фермеры откармливают одну свинью и платят посреднику окороками. Потом из привезенных на продажу поросят, натертых уксусом и красной охрой для придания товарно-праздничного вида, выбирают на откорм следующего питомца. Так свинья уподобляется птице феникс, возрождающейся из пепла, хлев пустует не дольше двух-трех дней. В тучные годы свиноматка поросится, и молочных малышей сразу продают, чтобы не тратиться на корм. Такой порядок выгоден и крестьянам, и посреднику.

Наступает день благословения после родов[4]. Мать встает на рассвете и производит торжественное омовение при свете свечи. Расчесывает волосы щеткой, забирает их в пучок на затылке, наливает на ладони несколько капель масла и тщательно приглаживает виски, потом покрывается белым хлопковым платком и завязывает его узлом под подбородком. Надевает рубаху и шерстяное платье, смотрит в зеркало на утянутое платком лицо. С возрастом ее губы стали похожи на тонкий шрам, щеки провалились, скулы выдались вперед, как крылья, кожа огрубела и покрылась полупрозрачным пушком. Кажется, что она носит посмертную маску своей бедной матери, чьи кости покоятся на кладбище в соседней деревне – вперемежку с чужими останками, сгнившими досками и бархатными покровами. Она отводит взгляд от своего отражения, достает из ларя толстый ломоть хлеба, заворачивает его в чистую тряпицу, берет запеленутого ребенка и пристраивает в корзине рядом с хлебом. Когда мать идет по Пюи-Лароку, Венера еще мерцает на небе, но полоска дневного света уже раздвигает границы мира. Нутрии суетятся в зарослях тростника и остролистой осоки. Подол юбки женщины промок от росы. Чем дальше она уходит от фермы, тем легче у нее становится на сердце. Элеонора проснулась, но голоса не подает. Она смотрит снизу мутными глазками на длинное расплывчатое лицо матери и густую листву деревьев на темных ветках. Голод дает о себе знать, малышка хнычет, и женщина направляется к распятию, стоящему на цоколе, заросшем серебристыми лишайниками. Она ставит корзинку у подножия креста, расстегивает рубашку и дает дочери худую грудь, из которой та ухитряется добыть себе пропитание. Женщина сидит, окруженная влажным прохладным рассветом, дышит запахами мхов и платанов. Силуэты косуль плывут в тумане, покоящемся на полях. Она одна в целом мире. Мимо трусит отощавшая собака, держа в зубах что-то черное и бесформенное, наверное, дохлую ворону. От пса несет падалью. Позже, когда солнце начинает лениво подниматься между двумя ложбинами теплой земли, на дороге появляется двуколка, которой правит похожий на обезьянку мальчик, под носом у него застыли зеленые сопли, нижняя челюсть сильно выдается вперед. Она его знает, это сын Бернаров. Он сильно хлещет ореховым прутом своего мула, тот машет головой, пыхтит, вращает от натуги глазами и упорно тащит вперед по каменистой дороге груз – то ли свеклу, то ли картошку.

Элеонора задремывает, и мать снова укладывает ее, вытирает платком грудь, подбородок малышки и ее шейку в молочных потеках, встает и продолжает путь. Добравшись до церкви, она опускается на колени перед вратами, безразличная к снующим мимо женщинам, набирающим воду в кувшины у колонки, и мужчинам, которые пешком или на велосипеде отправляются на работу в поле. Они идут мимо, сплевывают на землю первую за день желтую струю табачной жижи. На приветствия женщина не отвечает и еще глубже погружается в молитву, ограждая себя от общения с окружающими. Она ждет долго, очень долго, не жалея мозолистых коленей, и дверь наконец открывается. Появляется отец Антуан. Он смотрит на нее, обводит взглядом пустую паперть.

– Ты пришла одна?

От священника пахнет церковным вином, лицо у него помятое, как после бессонной ночи.

Женщина поднимает глаза и кивает.

– А где же твоя товарка?

– Никто меня не сопровождает… – она поднимается, морщась от боли.

Отец Антуан возмущенно присвистывает и подзывает толстую дебелую молодую женщину:

– Иди-ка сюда, Сюзанна.

Та приближается, поднимается на три ступеньки, смотрит на женщину, на спящую малышку, переводит взгляд на отца Антуана.

– Пойди и принеси ей воды, – велит он.

Сюзанна следует за ним в церковь, тот широкими шагами, шурша белым стихарем, возвращается в неф, а девушка набирает в ладони святую воду и спешит выполнить поручение.

Линии жизни кажутся короткими и глубокими, как расщелины в скалах. Мать ставит корзину на пол, макает большой и указательный пальцы в эту естественную чашу и дважды осеняет себя крестным знамением. Сюзанна разводит ладони, и остаток воды проливается на носы сабо и шершавый камень паперти. Она крестится, вытирает руки о юбку и заходит внутрь. Лоб девушки блестит, капли святой воды стекают на курносый носик. Отец Антуан в расшитой золотой нитью епитрахили ждет у предела. Тощий мальчик-хорист, бледный и торжественный, как церковная свеча, стоит рядом. Кюре протягивает матери край епитрахили:

– Войди в храм Божий и поклонись Сыну Пречистой Девы, давшей тебе ребенка.

Мать падает на колени перед алтарем, прижимает сцепленные пальцы ко лбу и читает благодарственную молитву, которая перемежается поучениями священника:

– Смилуйся, Господь! Смилуйся, Христос! Смилуйся, Господь… Избави нас от искушения и защити ото зла. Смилуйся, Господь, и защити рабу свою, на Тебя уповаю, благослови, Господь, спаси и помоги…

Они молятся вместе. Сюзанна тоже бормочет, отец Антуан благословляет мать, и она вздрагивает, почувствовав на коже капли святой воды.

– Et benedictio Dei omnipotentis, Patris, et Filii, et Spiritus sancti, descendat super te, et maneat semper. Amen[5].

Священник благословляет хлеб, и женщина встает, торжественная и счастливая, задувает свечу, которую держала в руке, разламывает ломоть и протягивает кусочек хористу. Душу матери переполняет благодать, она хочет погладить мальчика по волосам, но он не дается.

Элеонора гонит двух свиней вдоль грунтовой дороги, подстегивает их прутиком к дубовой роще, опушенной последними листьями. За ней, не отставая, следует Альфонс. Она устраивается между мшистыми корнями упавшего дерева, свиньи жуют желуди, каштаны, которые очень ловко выковыривают из кожуры, попутно не брезгуя и улитками. Навозные жуки металлического сине-зеленого цвета заползают на шерстяные чулки девочки, галки размахивают радужными крыльями, пытаясь удержаться на верхушках деревьев. Птицы вскрикивают, взлетают в серо-стальное небо. Элеонора укладывается на мягкую подстилку из прелых листьев, от которой исходит пряно-землистый аромат лопнувших дождевиков.

Девочка наслаждается короткой передышкой вдали от фермы и вездесущего присутствия матери. Сеет мелкий дождичек, но Элеонора лежит неподвижно и смотрит, как облетают, закручиваясь по спирали, рыжие листья. Капельки падают ей на лицо и на платье, и она представляет, как исчезнет, зарастет лишайниками, покроется разными ползучими тварями, а кроты будут подкапываться под нее и рыть ходы, позволяя дышать, питаться и созерцать мир из своей минеральной неподвижности. Старый легавый пес сторожит покой хозяйки, погавкивая на свиней, если те отходят слишком далеко. Альфонс страдает от артрита и потому прихрамывает, ворошит лапами листья, где, как на кладбище близ поля битвы, лежат поваленные деревья, иссушенный временем сухостой, а между ними растут январские подснежники. Дни стали холоднее, и у Элеоноры онемели пальцы, застыли нос и уши, но она ни за что не пошевелится и не пойдет обратно раньше времени. Девочке нравится покой, царящий в дубовой роще, чувство глубинного одиночества, соседство со свиньями, их довольное хрюканье, крики и шорох крыльев невидимых птиц и силуэт часовни, которая видна ей сквозь заросли папоротника и кроны деревьев. Стена здания увита кудрявым плющом и бахромчатыми лианами.

Дождь усиливается, Элеонора торопится выйти на старую дорогу, прокладывает путь через колючие кусты. Свиньи бодро семенят впереди. Девочка поднимается на паперть. Одна из створок подгнивших деревянных дверей сорвалась с петель и лежит на каменных плитах, между которыми весной прорастают колоски из семян, принесенных ветром. Клирос устилают сухие листья, в них гнездятся многочисленные землеройки. Свиньи тут же начинают искать личинок в обломках, на которые гадили поколения голубей и хищных птиц. Разошедшиеся, продавленные доски старинных скамей покрыты толстым слоем помета, птицы пугаются, шумно взлетают под потолок, устраиваются на источенных долгоносиком балках, воркуют, переступают лапками, вниз сыплются опилки, на них льется свет через уцелевшие витражи. Цветные стекла замутнены пылью, растительным соком и пыльцой. В часовне стоит запах нанесенной земле раны – затхлый душок пещеры, кварца, глины и грязи. Когда день прорывается через переплетение ветвей, по обломкам скользят переливчатые отблески. Элеонора подбирает с пола клубки перьев, перемешанных с пометом. Дома она бросит их в теплую воду, выловит из тазика белые хрупкие косточки мелких грызунов и спрячет их в карман платья. Девочка возвращается на ферму в сопровождении фыркающих от сытости свиней. В хорошую погоду она выходит на дорогу нарезать на обочинах крапивы и чертополоха, перебирается на залежные земли и рвет дикий шпинат, лук, одуванчики, щавель, верхушки полыни и колокольчики (их цветки разжижают и горячат кровь скотины). Элеонора складывает «добычу» в подол платья и несет матери, та рубит зелень на кухонном столе и кидает в похлебку, предназначенную свиньям.

Первые годы проходят в заботах о скотине и скучных днях в классе коммунальной школы. Здание прилегает к мэрии и отапливается дровяной печью, окна смотрят на двор, который после первых же осенних дождей превращается в грязное месиво. Когда винодел устанавливает на деревенской площади перегонный аппарат, алкогольные пары окутывают школьный двор и на переменах пьянят учеников. K шести годам кожа рук и ног Элеоноры посинела и растрескалась, часто при свете свечи ей приходится вытаскивать иголкой камешки и травинки из кровоточащих ссадин. Больше всего на свете малышка любит чистить скребницей потный бок кобылы, а потом протирать его пучком соломы в тихом стойле пустого хлева, где по полу, вдоль балок, с писком носятся полевки. Элеонора обожает полутемное помещение за кухней, там пахнет вареной картошкой, ботвой и кислым молоком. Пожалуй, здесь ей уютнее, чем в школьном дворе под ореховыми деревьями, хотя там она играет с другими детьми, бросает на землю косточки летучих мышей или прыгает в классики с девочками в форме и сабо.

Однажды, ветреным днем, Элеонора идет по полю к отцу. Он пашет на двух волах – давит всем телом на обжи[6] и хлещет костлявые крупы палкой из остролиста. Девочка слышит обрывки фраз, которые выкрикивает отец, она спотыкается в пустых бороздах, ветер треплет и путает волосы, и они то и дело закрывают ей лицо. Отец останавливает животных, нагибается, поднимает ком жирной блестящей земли, долго принюхивается и бережно растирает его коричневыми пальцами. Сухие, охрового цвета почвенные крошки цепляются за волоски на тыльной стороне ладони. Девочка застывает в отдалении, чувствуя глубину связи, установившейся в этот момент между человеком и землей с ее загадочной чувственностью. Позже, после дождя, когда на поле уже никого, кроме нее, нет, она зачерпывает пальцами черную тягучую землю, лепит из нее некое подобие фаллоса, задирает юбку, присаживается и подносит его к обнаженным половым губам.

Мать связывает лапы кролика, которого только что прикончила, тюкнув по затылку, – пульс еще стучит. Она подвешивает тушку на вбитый в стену крюк над медным тазиком. В карем, с расширившимся зрачком глазу зверька попеременно отражаются блестящий лужами двор, низкое осеннее небо и сосредоточенное лицо женщины, которая точит нож о ствол ружья. Она делает короткое вращательное движение и вылущивает глаз, стараясь не повредить шкурку все еще содрогающегося животного, потом бросает его в пыль, а из пустой глазницы хлещет густая кровь. Капли с мерным звуком падают на дно посудины. Женщина убирает миску, и черные капли ударяют в потемневшую гранитную столешницу, растекаясь по ней, как по жертвенному камню. Хозяйка отрезает кролику лапки и резким «раздевающим» движением снимает шкурку. Мех будет сушиться на солнце вместе с хвостиками-амулетами. Хрящеватый позвонок сияет под закраиной белых волосков. Случается, кошки крадут эти обереги, чтобы сжевать в каком-нибудь укромном уголке, подальше от глаз людей. Женщина склонна к суевериям: увидев паука-крестовика с рисунком на спинке, она непременно крестится. Свиные мочевые пузыри вяляются на кухне под потолочной балкой, защищая всю ее семью от сглаза. Иногда из них делают фляги. В грозу из страха перед громом, который якобы может погубить урожай, она подкладывает под несушек старые подковы. Куры застывают в неподвижности в птичнике, сплетенном из веток и крытом дроком, а белые молнии погружают в оцепенение всю деревню. В августовскую жару животные держатся в тени деревьев и лениво отмахиваются хвостами от мух и слепней. Отец строит небольшой загон в стороне от свинарника. Молодой подсвинок жадно пьет воду из желоба, свиноматка готовится рожать у стены. Во время сбора желудей она «согрешила» с диким кабаном, и малыши рождаются с бархатистой шкуркой и полосками на спине. Если одна из свиноматок кормит поросят, Элеонора укладывается рядом на солому и сосет вместе с ними, упираясь лбом во влажную теплую шкуру, слегка пахнущую молоком. Перед продажей языки поросят осматривает специалист. Он должен выяснить, нет ли у них цистицеркоза, загадочной свинячей болезни, о которой мало кто знает что-то конкретное. Окруженный мальчишками и зеваками, под пристальными взглядами продавца и покупателя, в парке, кишащем розовыми малышами, «служитель культа» хватает поросенка за заднюю ногу и придавливает коленом к земле. Тот верещит, отбивается и… капитулирует! Специалист открывает ему рот под крики, ругательства и прочувствованные комментарии публики, отодвигает щипцами десны от клыков, вытягивает язык, ищет слизистые выделения и белые точки, свидетельствующие о присутствии паразитов. Иногда поросячий «арбитр» колеблется, медлит, цокает языком, усердствует, но в конце концов объявляет:

– Здоров.

Отпущенный «пациент» оживает, вскакивает и присоединяется к родне. Дело сделано.

Зимними вечерами лужи во дворе подмерзают, и их посыпают крупной солью. Элеонора любит посидеть у огня рядом с отцом. Она смотрит на его изможденное лицо, следит, как он ворошит поленья кочергой. Мужчина с рассеянным видом выхватывает из очага тлеющий уголек, подбрасывает его на ладони и кидает назад, чистит дочери каштаны, которые жарятся на дырявой сковороде, и воздух наполняется сладким ароматом. Мать готовит для отца травяные настои, накрывает ему голову полотенцем, и он дышит лечебным паром. Приезжает доктор. Раздевается. Открывает кожаный саквояж, и по комнате разносится запах эфира; отец расстегивает рубашку, сгибается, как тростник, подставив спину под стетоскоп, с трудом вдыхает и выдыхает. Свист, вырывающийся из трахеи, наводит на мысль о паразите, который угнездился между ребрами и дышит за него. Врач достает молоточек с резиновым набалдашником и начинает постукивать по узловатым суставам – у пациента дергается коленка, – потом берет шпатель и осматривает язык и горло. Мать сидит за столом, волосы у нее расчесаны на прямой пробор и покрыты платком, туго завязанным под подбородком. Она перебирает четки и наблюдает за врачом, ища смысл в каждом его слове, одобрительном бурчании, вздохах, взглядах в пол или в сторону каменной раковины (в этот момент он вслушивается в хрипы и свисты). Женщина спрашивает с напором, отвечает на незаданные вопросы, комментирует:

– Он кашляет – всю ночь, так что глаз не сомкнуть, – а утром харкает желтым и даже зеленым. Наверняка какая-то зараза. Жалуется на боли вот здесь и здесь (показывает на грудь и спину), ноги у него опухшие, и вены вон как выступили. А еще у него жар – весь день и всю ночь…

Отец сидит неподвижно. Каждая фраза жены парализует его, заставляет сгибаться все ниже, он как будто уклоняется от ударов. Доктор собирает инструменты, отец надевает рубаху, жилет и плотницкие штаны, подвязанные пеньковой веревкой. Женщина достает из буфета бутылку сливовой водки, наполняет стопку.

– Ему нужно дышать другим воздухом, лучше всего – уехать в горы, – говорит врач, опрокинув рюмку.

Мужчина и женщина не реагируют на его слова.

– Необходим отдых! – ставит точку врач и надевает шляпу.

Никакой реакции.

– Постарайтесь хотя бы не перегружаться. Наймите помощника.

Доктор берет пальто, женщина на мгновение исчезает в помещении за кухней и возвращается с горсткой мелочи. По лицу заметно, как тяжело ей расставаться с деньгами. Дверь за врачом закрывается, отец возвращается к очагу, а жена смотрит вслед запряженной гнедым мерином коляске, которая сворачивает за угол свинарника и исчезает из виду. В глазах у женщины плещется ярость.

Она оскорбляется, когда ей советуют позвать знахаря, и цитирует третью книгу Моисея – Левит: «И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Мое на ту душу и истреблю ее из народа ее»[7].

Она предлагает паломничество в Лурд, отец ворчливо отказывается: кто в их отсутствие позаботится о земле и скотине? Каждый вечер мать приказывает Элеоноре молиться за его выздоровление, расписывая в подробностях, на какие несчастья, лишения и муки обречет их уход главы семейства. И девочка падает на колени рядом с матерью и молит Господа о милосердии, а потом еще теснее прижимается к отцу на деревянной скамейке в час, когда козодои когтят воздушный простор и охотятся на пядениц.

Элеонора просовывает большой палец между губами лошади, в горячую едкую слюну, животное вздыхает, и она ловко заправляет мундштук. Лошадь переступает задними ногами, но покорно принимает упряжь. Отец поправляет лямку при свете большого фонаря, стоящего на одной из тумб колодца и золотящего шею кобылы. Тяжелые хлопья снега медленно опускаются на черные волоски гривы, задерживаются на кожаных шнурах и шлейках, тают на посиневших губах Элеоноры. Девочка пытается согреть окоченевшие пальцы в по-зимнему густой шерсти животного. Просмоленные деревянные сабо скрипят на снегу, выпавшем за ночь. Легавая резвится, наматывая вокруг людей широкие круги, а когда отец, одетый в шерстяную накидку, садится в тележку, щелкает лошадку кнутом и трогается с места, Элеонора с Альфонсом бегут следом, по колеям, оставленным колесами, обитыми металлическими обручами. Она кричит: «Папа! Папа!» – а он удаляется по каменистой дороге и наконец исчезает из виду. Задохнувшись, Элеонора останавливается, упирает кулачки в бока, поднимает угловатое личико и смотрит, как чернота ночи уступает место глубокой синеве, которая возвращает холмам материальность.

Девочка возвращается тем же путем, смотрит по сторонам, на смутные волнистые очертания косогоров, а по впадинам между долинами стелется недолговечный туман. Горизонт отделяется от заснеженной земли, как будто вдруг порождает свою противоположность, отрекается от грязного оттенка, набухает от ожидания, и небо выгибается, озарившись пурпурным сиянием на фоне стрельчатого свода, где еще блестит несколько звезд. Каждый глоток ледяного воздуха раздражает носовые пазухи и бронхи Элеоноры. Альфонс прыгает через скованные ледком канавы, с лаем гонится за кроликом – тот неожиданно, как черт из табакерки, появился в середине поля, – потом возвращается и подпрыгивает, пытаясь лизнуть сопливое личико хозяйки. По двору растекается бледно-серый дневной свет. Девочка придерживает пса за ошейник. Сквозь туманные стекла она видит, что в доме горят лампы и тень матери движется по обмазанным известью стенам. Элеонора ведет собаку к будке, уговаривает устроиться на «ложе» из соломы и старых рогожных мешков, а потом, то и дело украдкой оглядываясь через плечо, начинает подниматься по лестнице на сеновал. Ее сабо скользят на перекладинах, украшенных ледяными сталактитами.

Под балками висят карликовые нетопыри, закутавшиеся в хрупкие кожистые крылья. Домовые пауки неустанно плетут паутину, на которой оседают пыль от травы и опилок, хитин насекомых и полупрозрачные останки многих поколений арахнидов. В закутке, между двумя кучами сена, окотилась дикая кошка, и Элеонора подкармливает поздний выводок остатками из миски Альфонса и пахтой, «позаимствованной» на кухне по секрету от матери. Девочка осторожно ступает по разъехавшимся подгнившим доскам, под которыми просыпаются, встряхиваются, опорожняются животные. Кошка сначала рычит, готовая в любой момент сбежать, но, когда Элеонора ставит перед ней миску с едой, оставляет малышей, чтобы утолить голод. Девочка слышала, что котята и дети, появившиеся на свет в начале зимы (как она сама), отличаются хилым здоровьем. Она усаживается рядом с кошачьим гнездом, хватает одного за другим, новорожденных с гноящимися веками и круглыми животиками, из которых все еще торчат остатки сухой коричневой пуповины, подносит их на ладони к глазам. Каждый котенок рефлекторно пытается засосать кончик ее пальца; от теплой, вылизанной матерью шерстки пахнет слюной и молоком. Сеновал подобен слою гумуса и дубовых листьев, это закрытый параллельный мир, в котором Элеонора могла и хотела бы жить, но вырывается она сюда ценой самоотречения. Девочка осторожно спускается по шаткой лестнице и вздрагивает, оказавшись лицом к лицу с матерью: та стоит неподвижно, смотрит строго, недоверчиво.

– Что это ты там делала? – спрашивает она, и Элеонора чувствует дурной запах ее пустого беспокойного желудка.

Не дождавшись ответа – дочь стоит упрямо потупившись, – женщина говорит:

– Надеюсь, ты не повторяешь свои ошибки, не кормишь этих чертовых кошек? Иди в дом, пока не замерзла до смерти.

Она не двигается с места, так что малышка боязливо обходит ее по широкому кругу, оставив на снегу неверные следы маленьких ног. Крестьянка остается у подножия лестницы и не отрываясь смотрит наверх и прислушивается. Она все знает о проделках дочери, видит, что та упорствует в непослушании, хитрит, как все дети, и с самым невинным видом нарушает правила и запреты. Альфонса кормят остатками, все остальное идет скоту, который потом превращается в мясо, – и так до бесконечности. Хозяйка и помыслить не может о том, чтобы выбросить увядшую ботву от редиски или свеклы и уж тем более уделить половник пахты бродячим котам. Все должно доставаться свиньям. Даже содержимое горшков она рано утром выливает на навозную кучу – это доля земли-кормилицы, которой все пойдет впрок! Шагая назад к дому, мать раздосадованно качает головой: девчонка ластится к отцу и предпочитает его общество, как будто ждет, что он ее защитит и позволит передохнуть. С возрастом мать перестала относиться к Элеоноре как к чужой, привыкла к существованию ребенка, смирилась с мыслью о кровной связи, но между ними возникла враждебность. Они вместе начищают кастрюли, драят каменный пол, стирают белье рядом с соседками, кормят цыплят, ощипывают их, но Элеонора скрытничает, ведет себя, как детеныши хищных зверей: инстинкт добавляет им храбрости, они воруют еду у родителей, умеют предвидеть вспышки гнева старших и вовремя от них уклоняться.

Время в отсутствие отца – несколько дней кажутся ей неделями – проходит в атмосфере взаимного недоверия и привычного молчания, которое нарушают только шум ветра, крики животных и распоряжения матери, отданные приказным тоном. Женщина прекрасно видит, что Элеонора каждый день отирается рядом с чуланом, где готовится масло, а потом улучает момент, зачерпывает немного сливок и со всех ног несется на сеновал. Каждый вечер мать велит девочке читать вслух Священное Писание – ей важно, чтобы дочь была набожной и грамотной, – и Элеонора читает, ведет пальчиком по строке, спотыкаясь на слогах и словах. Мать закрывает глаза, складывает руки на груди и слушает, приобщаясь к тайне Книги. Между тем на исповедь ни она, ни Элеонора не ходят: мысли о том, чтобы доверить даже самые безобидные мысли и мелкие грешки падре Антуану, который не протрезвляется даже в праздник всех Святых, кажется ей нелепой. Между матерью и Богом нет посредников, себя же она полагает самым надежным проводником для слова Элеоноры к прощению Господа. Женщина уговаривает дочь довериться ей, покаяться, рассказать обо всех запретных мыслях. Девочка чувствует, что должна удовлетворить материнское любопытство и побыстрее с этим покончить, поэтому сочиняет истории: сквернословила, завидовала, привирала – совсем чуть-чуть. Мать упивается детскими сказками, негодует, а в конце приказывает Элеоноре произнести молитву:

«Боже мой, искренне раскаиваюсь во всех грехах, которыми я оскорбила Тебя. Я отвращаюсь от них, ибо грех Тебе противен, о Всеблагий и достойный любви Господи. Смиренно прошу Тебя: будь милостив ко мне, грешной, и прости меня. Помоги мне Твоей благодатью впредь не оскорблять Тебя и прославлять всей своей жизнью Твою святость. Аминь».

Однажды снежным утром Элеонора выскальзывает из дома, пока мать умывается, и бежит на сеновал. Холодные котята лежат на соломе, кошка вытянулась и застыла около миски с отравленными кусочками сала, рядом растекается лужица крови. Мертвые соски все еще полны молока… Элеонора прячет котят под платьем, пытаясь отогреть их у себя на животе и вернуть к жизни, а когда ничего не выходит, складывает все семейство в полотняный мешок, завязывает его веревочкой, убирает лестницу, идет на опушку рощи, выкапывает руками яму, укладывает туда мешок и засыпает землей, то и дело дуя на онемевшие грязные пальцы. Альфонс появляется в тот момент, когда она украшает холмик гладкими камнями и ветками остролиста взамен траурного венка. Пес поднимает голову, нюхает ледяной воздух и бежит по дороге в сторону деревни. Элеонора смотрит ему вслед, потом замечает вдалеке лошадь с повозкой. Она вытирает грязные ладошки о платье, начинает махать и вдруг замирает. Лошадью правит мужчина, и девочка решает, что это отец – кому же еще быть? – рядом лежит-трясется какая-то поклажа. Двуколка приближается, и оказывается, что вожжи держит незнакомец, а груда тряпья и есть отец. Он поворачивает к ней измученное посеревшее лицо, и она, преодолев оторопь, идет следом во двор. Незнакомец спрыгивает на землю, разбитый дорогой отец с трудом вылезает из двуколки, опираясь на руку крепкого парня, после чего тот распрягает лошадь и ведет ее в стойло, на которое устало махнул рукой фермер. Покрасневшее от холода лицо незнакомца, опушенное мягкой рыжей бородой, выглядит молодым, нижняя челюсть у него квадратная, руки сильные, с выступающими жилами. Маленькие, глубоко посаженные глаза зорко смотрят из-под бровей, зрачки едва различимы на фоне радужки глубокого карего цвета, волосы грязные, давно не стриженные. Отец знаком подзывает Элеонору к себе, и чужак подмечает, какие у нее шершавые руки с въевшейся под ногти грязью. Фермер касается ледяной ладонью головы дочери, чтобы приласкать ребенка (на большее он сейчас не способен), и произносит слабым голосом:

– Это кузен Марсель. Теперь он будет жить с нами. Покажешь ему, где лежат сено и дрова. Завтра я схожу за матрасом.

Дверь кухни открывается, и на порог, кутая шею в платок, выходит хозяйка. Отец доковылял до дома, и женщина молча посторонилась, пропуская его внутрь, смерила взглядом молодого человека и стоящую рядом с ним Элеонору, прячущую за спиной испачканные в земле руки. Марсель идет за девочкой, они заходят в кухню, где греется у огня отец. Мать кивает на дверь в старый свинарник, и Марсель с джутовым мешком на плече шагает через порог, наклонив голову. В квадратное помещение с земляным полом через отверстия в досках и балках просачивается серый день. Повсюду валяются ржавые косы, колесо от двуколки, мешки с древесным углем, стоят лохани с гниющей водой. Напротив каменного очага, похожего на глотку людоеда, – опускное окошко с видом на двор. Воняет крысиной мочой, трухлявым деревом и навозной жижей, затекающей из соседнего стойла. Марсель бросает взгляд на тощую чумазую девчонку. Она ведет его на сеновал, где он берет две большие охапки сена, раскладывает его ровным пухлым слоем, распаковывает пожитки, бросает поверх сена джутовую холстину, разгибается, довольно оглядывает дело своих рук и говорит:

– Принеси немного горячей воды, мне надо помыться.

Когда Элеонора возвращается с кувшином, голый по пояс Марсель стоит у разведенного огня. Девочка замирает. Она привыкла наблюдать за отцом, когда он моется, вернувшись с поля, но сейчас видит перед собой кряжистое тело с одеревеневшими от холода мускулами и идеально круглым, как глаз циклопа, пупком, окаймленным кожаной раковинкой. Низ живота покрыт рыжим пушком, исчезающим под потертым ремнем. Плечи, загривок и щеки Марселя усыпаны веснушками. Он опускает полотенце в тазик, отжимает воду в ладони. Струйки текут по рукам, капают с локтей на пол. Марсель энергично, докрасна, растирает лицо, грудь, подмышки, шею и бока, бросает посеревшее от грязи полотенце на дно посудины и протягивает ее девочке. Встретившись с ним взглядом, Элеонора краснеет, отворачивается и спешит уйти.

Марсель просыпается до рассвета. В комнате так холодно, что изо рта вырывается пар. Он потягивается, едва чувствуя онемевшее тело, нащупывает лежащие в изножье вещи – латаные полотняные штаны, майку, льняную рубаху, толстый шерстяной свитер – и одевается с открытыми, но еще не видящими глазами. По телу пробегает озноб, и Марсель идет босиком по ледяному полу к навесу над очагом, находит в золе пламенеющий уголек, дует на него, подкладывает охапку хвороста. Огонь разгорается – не сразу, нерешительно, тенью мечется по лицу человека и серым от золы рукам. В главной комнате, где еще спят родители и Элеонора, засиженная мухами масляная лампа отбрасывает на стену желтые круги. Со времени появления Марселя на ферме прошло уже много недель. Он съедает кашу, ломоть вымоченного в вине хлеба, пьет подогретый вчерашний кофе, проводит языком по неровным зубам (в щелях застряла гуща) и деснам, облизывает губы и вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставив на бороде пыльный след. Марсель выходит во двор, и его окружает ночь. Непроницаемая темнота заглушает все звуки. Ему чудится дыхание неведомого животного. Нет, это стучит в ушах его собственный пульс, а может, потрескивает фитиль лампы. Вот-вот пойдет снег, на небе ни звездочки, ледяной воздух кусает лицо, проникает в легкие. Марсель растирает окоченевшие пальцы, сжимает кулаки, подносит ко рту и согревает дыханием.

Подбегает Альфонс, обнюхивает человека, виляет хвостом, выражая приязнь. Запах мокрой псины смешивается с ароматами ночи. Собака бежит к хлеву, ведя Марселя за собой. Он поднимает деревянную щеколду, подпирает дверь камнем. Крысы улепетывают из кормушек, потревоженные светом большого фонаря, висящего на гвозде. Кобыла дремлет на левом боку, опустив голову и расслабив нижнюю губу. Марсель гладит теплое мускулистое тело, чувствует, как отзывается на ласку кожа лошади. Две коровы серо-переливчатой масти мирно жуют сено; на перекладинах, источенных древесным жучком, дремлют нахохлившиеся куры. Марсель вдыхает запахи хлева, продолжая ласкать круп кобылы, наслаждается колдовской атмосферой мира животных, которых предпочитает себе подобным, потом идет за водой к колодцу, ясно различимому в рассеянном сероватом свете зари. Когда-то очень давно мужчины, связанные с Марселем узами крови, выкопали колодец собственными руками в том месте, которое указал лозоход – искатель подземных ключей с гибкой рогатинкой, вырезанной из орешника. Шестьдесят дней подряд люди следовали путями слепых королей по подземным галереям, разрушая ходы с вкраплениями кварца. Марсель бросает в молчаливую глотку колодца деревянную бадью с железными обручами, и родовая память выталкивает на поверхность сознания яркий образ: заступ выворачивает пласт чернозема, выемка наполняется водой, мужчина поднимает лицо к небу и издает торжествующий вопль. Марсель тянет за веревку, осторожно подтаскивает ведро наверх, и изъеденный ржавчиной шкив тихонько поскрипывает. Схватившись за ручку, он ставит ведро на край колодца. Вода колышется, черная и густая, как сироп. Марсель опускает в нее руки, подносит их к лицу, умывается, снова зачерпывает, пьет, не обращая внимания на то, как стынут испорченные кариесом зубы. Марсель возвращается в хлев, проснувшиеся животные смотрят на него, он наливает воду в каменные поилки. Кричит петух.

Идет время, меняются сезоны, минует год, другой, вершится круговорот пахота – сев – жатва. По деревням ходит вожак медведя, уроженец Пиренеев. У зверя плешь и потертости от намордника. Обитатели Пюи-Ларока торопятся на площадь – поглазеть, как мишка ходит на задних лапах, сидит на стуле и танцует под каштанами в платье с оборками. Вожак аккомпанирует ему на свирели. В июле начинается сбор чеснока: его заплетают в косы и развешивают на гвоздях, вбитых в балки. Элеонора знает все укромные места вне курятника, где несутся куры, она собирает яйца и относит матери. Однажды в сковороду из скорлупы выпадает сформировавшийся цыпленок. В разгар лета воздух, напоенный запахами смоковниц и лошадей, пьянит Элеонору сильнее водки. Она лежит рядом с Альфонсом неподалеку от пасущихся свиней, прикрыв глаза ладошкой от солнца. Иногда она раздвигает пальцы, один за другим, как будто играет с лучами в прятки. Мать стоит коленями на соломе, зажав между ними гуся. Она вставила ему в горло воронку и сыплет через нее зерно. Подоткнутая юбка обнажила варикозные ноги: вены обвились вокруг голени, как змеи вокруг кадуцея[8]. Когда ноги болят слишком уж сильно, женщина заматывает их бинтами, нарезанными из старых простыней. Стоит Элеоноре пожаловаться на зубную боль, и мать ведет ее на рынок, к зубодеру, тот делает свое дело, и на обратном пути заплаканная девочка то и дело сплевывает кровь и трогает языком мягкую пустую лунку. В конце поста они отправляются в деревню смотреть на красавцев-быков, предназначенных для четвергового принесения в жертву, накануне Страстной пятницы. Фермеры горделиво проводят их по улицам. Жизнь течет своим чередом.

Уже в первые весенние дни отец больше не сидит на трухлявой деревянной скамейке, из кровати вылезает, чтобы поесть, выглядит страшно исхудавшим, почти прозрачным, и матери приходится поддерживать его локоть, когда он несет ко рту ложку с супом. Окаменевшие сгустки мокроты навечно застряли в его бороде, рубашки не отстирываются от множества разнообразных пятен. Каждый понедельник приезжает доктор и осматривает больного в молчаливом присутствии его жены. Женщина устала и разуверилась, поэтому сидит за столом и не вмешивается, а отец покорно открывает рот, кашляет и отхаркивается, когда велит врач. Наконец тот ставит на стол кожаный саквояж, пахнущий эфиром, привычными движениями собирает инструменты, повторяет одни и те же слова и предписания, иногда предлагает «вариации на тему» неэффективного лечения, выпивает стаканчик водки или муската, принимает от женщины несколько почерневших монет, кланяется, приподняв шляпу, и уходит, произнеся традиционное:

– Ну, до понедельника.

Они не говорят ни слова, пока коляска доктора не выезжает со двора, потом встают, как по команде, и каждый возвращается к своим занятиям. Женщина сдается и зовет костоправа из соседней деревни. Он знаменит тем, что ловко вправляет вывихи, снимает жар и выводит бородавки. Целитель кладет руки отцу на грудь, бормочет молитвы, чертит крест длинным, черным от грязи ногтем, потом поворачивается к женщине и кивает. Считается, что детишкам можно сбить температуру, приложив ко лбу рассеченную надвое голубку, и мать сворачивает шею белому голубю – авось сойдет! – взрезает грудину, раздвигает белоснежные перья и кладет птичку теплыми синеватыми внутренностями на лоб мужу. Он ворчит и пытается сбросить мертвое тельце, голова с открытым клювом касается его темени и падает в подушки.

Однажды сентябрьским утром Марсель берет Элеонору с собой. Они долго идут по полям, минуют карьер, где добывают бутовый камень и щебенку, пересекают залежные земли, огибают ложбину, заросшую кустами, среди которых виднеются осевшие останки старой риги. Как и каждое утро, паук-крестовик разрушает свою паутину и начинает плести ее заново с немыслимым для человека терпением. Небо посветлело, в воздухе летают отяжелевшие от пыльцы пчелы. Земля под ногами выгибается, как круп першерона. Время от времени Марсель и Элеонора останавливаются и задирают головы, чтобы полюбоваться полетом аэропланов. Их величественные тени медленно плывут над долиной. Отдохнув, мужчина и девочка поднимаются на лесистый холм, перешагивают через спутавшиеся, поросшие мхом ветки. Марсель идет впереди, прокладывает дорогу Элеоноре – сбивает посохом колючие ежевичные лианы, топчет пористые пеньки, рассыпающиеся в мелкую труху. Девочка проскальзывает вперед, обгоняет спутника на несколько шагов и тут же возвращается. Так в молчании доходят они до опушки рощицы, главенствующей над долиной. Вдалеке струит спокойную зеленоватую воду ручей, радуют глаз геометрически правильные прямоугольники пашни. В нескольких километрах от них кавалерийские дивизии и пехотные части направляются на позиции, чтобы начать большие маневры. Элеонора садится рядом с Марселем на поваленный ствол дерева. Она не знает, за чем они наблюдают, и не решается спросить, но ее сердце трепещет при виде вооруженных солдат. Они идут по склонам круглых холмов, сверкая кожаными сапогами, или едут верхом, вид у них потрепанный и какой-то нервный. Девочке кажется, что они сидят так уже много часов, Марсель наблюдает за выдвижением дивизий, идущих впереди всех армий, и западный ветер иногда доносит до них неразборчивые возгласы стрелков и гусар, обрывки команд или лошадиное ржание. Когда они наконец отправляются в обратный путь, Марсель выглядит задумчивым и мрачным. Элеонора осмеливается взять его за руку, он как будто не замечает этого, но сжимает ладошку девочки в своих загрубевших от работы пальцах. Мать читает отцу из газет, как разворачиваются маневры. Военный министр постоянно находится в департаменте. Толпа приветствует тяжелые 120-миллиметровые пушки системы Банжа из стали, окрашенной в защитный зеленый цвет. Женщина читает старательно, ведя по строчке грязным и словно бы граненым ногтем. Она покупает «Женский крест» или «Религиозную неделю», хотя фермер всегда предпочитал «Республику трудящихся», «Пробуждение коммун» и «Гасконскую независимость». Мать вырезает из газет и альманахов репродукции с изображениями святых и картин на религиозные сюжеты, а потом они желтеют и сморщиваются на стенах. Она комментирует статьи и новости, подтверждающие ее идею далекой, но неизбежной гибели мира. Фермерша проникается глубоким интересом к африканскому театру военных действий[9] и продвижению французских батальонов по враждебным территориям. Она внимательно рассматривает отретушированные фотографии безжалостной природы, портреты дикарей и адских чужеземных животных. Война на Балканах, сражения, мертвые тела пехотинцев в траншеях, священник у братской могилы… Все это будоражит ее воображение. В тот час, когда глаза отца подергиваются туманом, она с волнением вспоминает свидетелей, видевших мироточение бронзовой статуи папы Мартина V в церкви Сен-Жан-де-Лоран, этот знак предвещал скорую смерть Пия X.

Она читает вслух из приобретенного на рынке номера журнала «Иллюстрасьон» об ужасных испытаниях, которые выпали на долю болгарского гарнизона на острове Тунджа, где солдаты агонизируют и умирают под деревьями с корой, объеденной до высоты человеческого роста. «Вот он, истинный ад! Раздающиеся вокруг стоны и хрипы терзают вам слух, пробирают до дрожи. Назначенные в похоронные команды бойцы безустанно снуют туда-сюда с носилками, отыскивая мертвых. Одни – с бледной, обтягивающей скелет кожей, напоминают мумии, другие почернели и раздулись. Те, кто пока жив, лежат на воздухе, под чудным весенним солнцем, у готовых зазеленеть деревьев, на влажном песчаном берегу реки, и проточная вода разносит заразу дальше. Несчастные, впавшие в скотское состояние, источают из всех отверстий зловонные отходы жизнедеятельности. Немногие сохранившие достоинство и стыдливость ползут на четвереньках к клоаке, чтобы там, в полумраке, испустить последний вздох. Каждое утро она полна мертвецов, скончавшихся в страшнейших судорогах».

Женщина удовлетворенно качает головой, что, по-видимому, должно означать: «Сколько раз я предупреждала о том, что человек слаб и привержен злу? Вот вам и последствия, и заслуженная кара!»

Раньше мир вокруг фермы заполнял своим присутствием отец. Он делал привычную ежедневную работу, обрабатывая землю неподалеку от пасущегося скота. Теперь жизнь мужчины протекает в единственной комнате дома. Его присутствием пропитаны стены и мебель, в силу обстоятельств он все больше замыкается в себе, а работает Марсель, без которого семье теперь не обойтись. Мать господствует над умиранием мужа. Никто, даже дочь, не имеет права проявлять заботу. Со дня своей мрачной свадьбы женщина едва переносила присутствие супруга и была вечно раздражена. Первые признаки болезни не вызвали у нее ничего, кроме отвращения. Теперь же она сидит у изголовья кровати, ловит каждое движение, каждый стон умирающего и молится, молится, молится. Неизбежный скорый уход спутника жизни не переворачивает женщине душу, она слишком привержена собственным суевериям, но мир дрогнул, и она цепляется за него с упорством отчаявшегося: не дам ему умереть – удержу реальность от неотвратимых потрясений. Фермерша верит – да полно, верит ли? – что муж может пребывать в растительном состоянии до скончания времен, и, если она очень постарается, равновесие жизни на ферме, нарушенное появлением Марселя, восстановится. Она была против вторжения в их жизнь постороннего, считала, что парень (пусть даже он дальний – седьмая вода на киселе! – родственник) станет нахлебником, ведь муж будет работать сам, пока сможет. Ей пришлось смириться с присутствием Марселя, но его появление совпадает с угасанием отца, и она считает, что чужак питается жизненной силой старика, паразитирует на нем и ни в чем себе не отказывает, осваиваясь с хозяйством, скотиной и всем прочим. Фермерша не доверяет Марселю. Общаются они без слов. Фермерша ограничивается тем, что кладет ему еду в тарелку, подогревает воду для мытья да следит краем глаза, но никогда не смотрит в лицо. Ей и в голову не приходит распространить на Марселя свое влияние, она инстинктивно чувствует, что он не дастся, защищенный, как коконом, своей молчаливостью и одиноким рвением в работе. Женщина опасается того неназываемого, что зреет в чужаке и обязательно вызреет. Давным-давно, если рождался поросенок с рыжей шерсткой, его топили как «неправильного», «порченого». Пламенеющая шевелюра Марселя и его бледная кожа кажутся женщине дурным знаком. Ничего, скоро парню стукнет девятнадцать, и она не пожалеет денег на ботинки из бычьей кожи, лишь бы призывная комиссия забрала его на военную службу.

В холодные осенние дни, отмеченные медленным и мучительным угасанием отца, Элеонора бродит в окрестностях фермы. Держится в отдалении, в компании животных. Выполняет поручения матери: доит коров, ходит к булочнику, где стоит общинная печь, водит свиней на сбор желудей и сопровождает мать на рынок продавать поздний лук-порей, яйца, кроликов или птицу. Лишившись отцовской защиты, девочка сильнее, чем раньше, опасается тесного соседства с матерью, которой вынуждена подчиняться. Фермерша молится с удвоенным рвением и принуждает к тому же дочь. Колени Элеоноры стерлись о земляной пол, покрылись мозолями, стали нечувствительными к боли. Девочка исподтишка следит за матерью, дожидаясь, когда та соберется в церковь и нехотя поручит больного ее заботам. Элеонора ничем не выдает своего нетерпения, но, оставшись одна, бежит к отцу, обхватывает его длинные узловатые пальцы, гладит ладошкой вздувшиеся вены, потом откидывает льняные простыни, одеяло, берется за худющие ноги (бедра и лодыжки превратились в болтающиеся кожаные мешочки) и помогает фермеру подняться и сесть рядом. Она обнимает отца, чувствуя, как вздымаются от тяжелого дыхания ребра под ночной рубашкой. Если отец решается сделать несколько шагов, не отходя далеко от стола, девочка поддерживает его, и больной волочит за собой голые ноги, как мертвый груз. Элеонора снова усаживает отца на край кровати, набивает грелку крупными углями, кладет ее под простыни, чтобы согреть шерстяной матрас, достает из шкафа старый кожаный кисет и протягивает ему. Фермер нетерпеливо развязывает тесемки, набирает щепоть табаку, закладывает под нижнюю губу, ложится, вытягивает руки вдоль тела, закрывает глаза и наслаждается темной терпкой слюной, потом сплевывает в ладонь Элеоноре, а та бросает жвачку в огонь. Когда отцу хочется облегчиться, она послушно отворачивается, потом накрывает ночной горшок, подтыкает одеяло и ложится рядом, прижавшись к длинному исхудавшему телу. Его бьет дрожь, он смотрит на дочь огромными глазами, не отводя взгляда. К возвращению матери Элеонора сидит за столом, поглощенная чтением молитвенника. Крестьянка молча развязывает платок, обводит комнату подозрительным взглядом, щупает лоб задремавшего мужа, спрашивает «он сходил?». И, услышав тихое «да, мама», внимательно исследует цвет и плотность испражнений, иногда разгребает их длинной палочкой, как древние предсказательницы судьбы, и под любым предлогом отсылает дочь из комнаты. Элеонора идет к Марселю – он в каком-то смысле заменяет девочке отца и проявляет к ней искреннюю привязанность. Она сопровождает Марселя в поле, иногда помогает, чаще играет неподалеку. Они не разговаривают. Элеонора роется в земле, собирает червей для домашней птицы или бросает поноску Альфонсу. Взгляд Марселя, его улыбка утешают девочку, развеивают сердечную печаль. Элеоноре нравится работа Марселя, она следует за ним по пятам, когда он пашет и тяжело отдувается, крякая от натуги. Она вдыхает запах пота, идущий от свитера. Наверное, все дело в его белой коже и тайных складках тела… – решает она. Весной Элеонора видела, как в слоистых трещинах скал совокупляются гадюки: аспидовые переплетались, вибрировали, сливались в клубок. Марсель кажется ей таким же клубком, незнакомой силой, рождающей отклик у нее в животе.

По вечерам Марсель подтаскивает скамейку к изголовью кровати отца и во всех подробностях описывает, как прошел день. Говорит тихо, особым – почтительным – тоном. Объясняет, что, по его мнению, сейчас выгоднее выращивать скот: денег можно выручить больше, а рабочих рук нужно меньше. Иногда отец кивает, соглашаясь, но в обсуждение не вступает, как будто дела фермы его больше не волнуют. Патриарх больше не может самостоятельно совершить туалет, и Марсель помогает ему помыться.

Женщины отстранены от ритуала омовения. Марсель осторожно, даже нежно, раздевает отца, сажает его на табурет у очага, мочит в лохани с горячей водой мочалку и осторожно намыливает болезненно-бледную кожу, массирует одной рукой ослабевшие мускулы, другой растирает плечи, руки, лодыжки. Рукава его рубахи закатаны до локтя, по рукам течет серая пена. Отец отдается на волю молодого человека, забыв о стыдливости. Элеонора может лишь воображать себе творящееся действо, но аура ритуала окутывает Марселя тайной и возвышает его. Тело отца подобно кораблю-призраку, он едва дышит. Заботы членов семьи, каждый торжественный жест освящают умирающего, пародируя литургические обряды. Когда мать моет мужу ноги, чтобы взбодрить его, она на мгновение воображает себя грешницей, которая в доме фарисея омыла слезами ноги Сына Божия и умастила их благовониями. А Элеонора мысленно вкладывает в уста отца слова Спасителя: «Она сделала, что могла: заранее подготовила тело мое к погребению».

В свинарнике, в тесном выгороженном загоне, куда не проникает свет дня, содержится животное, предназначенное для откорма. Низкая дверь из толстых дубовых досок обеспечивает людям доступ к кормушке. Каждое утро и каждый вечер Элеонора выливает туда темную воду из-под вареной картошки, смешанную с остатками еды и черствым хлебом. Животное подрастает в полной темноте. Иногда в щель между досками проникают лучи света, и хряк забивается в угол. Элеонора поднимает щеколду, приоткрывает дверь и чувствует его горячее едкое дыхание, видит налившийся кровью глаз, рыло в пене и грязный, в коричневых корках, волосатый бок. Девочка торопливо выливает ведро, захлопывает и запирает дверцу, а животное накидывается на еду, чавкая и судорожно сглатывая. Элеонора хорошо знает свиней – лучше, чем любую другую домашнюю скотину (подсознание хранит память о том, как мать подложила ее к соску свиноматки), и никогда не забывает об их уме и коварстве, ненасытном аппетите и огромной силе. Свинья, которую откармливают, пряча от чужих глаз, овеяна для девочки ореолом загадочности. Зверь без имени, медленно увеличивающийся в размерах, существо из мифа или легенды, никогда не исчезающее окончательно, даже лишившись всей крови. Оно – порождение тьмы и снова и снова является в этот мир. Чтобы вычистить загон, животное выгоняют силой, иногда даже бьют, если оно упрямится. Свинья выскакивает на свет божий подобно сверчкам, которых Элеонора любит вспугивать жаркими летними днями. Она сует длинную соломинку в их подземные галереи или задирает юбку и писает на них, пока ошалевшие насекомые не выпрыгнут наружу. Нынешний хряк похож на предыдущих, но он куда как свирепее, как будто одичал и стал непредсказуемым. Элеонора ведет себя осторожно – прячется за спинами мужчин, а те орут на зверя и тычками удерживают его на месте. Отец зовет Альбера Бризара, чтобы выхолостить свинью на откорм, иначе она не будет толстеть и даже может скинуть за день нагулянное за месяц. Бризар вводит железную воронку в промежность животному и медленно сыплет внутрь охотничью дробь. Металлические зернышки врастают в матку и яичники – и дело в шляпе! Только Бризар умеет определять, какой способ холощения лучше подходит тому или иному животному. Иногда он загоняет свинью в деревянную клетку, между прутьями которой можно просунуть руку. Ставит у ног кожаный саквояж, достает острое лезвие, рассекает свинье бок, та верещит и отбивается, но тщетно. Мастер с искривленной ступней сует указательный палец в рану и шарит в брюшине, пока не нащупает раздувшиеся яичники, подтягивает их к выходному отверстию, надавливая большим пальцем на кожу. Вынимает моток проволоки, отрезает кусок и перевязывает артерию и овариальную вену, потом удаляет необходимое и зашивает живот.

Каждый год перед Днем Всех Святых животное забивают. Суета начинается рано утром. Мать, дочь и несколько женщин с соседних ферм – Лафабриха со снохой, молодая Ларок с выводком невыразительных детишек – кипятят воду, готовят тазы и большой ушат из просмоленного дерева. Бризар точит оселком нож. Взбодрившийся отец просит, чтобы ему помогли встать и одеться. Мать семейства протестует, но не может переупрямить его. Рубаха болтается на исхудавшем теле, брюки приходится подвязать веревкой, чтобы не упали. Отец напоминает флюгер на ветру, его шатает, он тяжело опирается на руку Элеоноры. Мужчина замирает на пороге. Стоит, подняв лицо к холодному солнцу. Вдыхает полной грудью привычный и такой утешительный запах навоза и медленно разлагающихся опавших листьев, которые улеглись на землю под голыми черными деревьями, что растут вокруг фермы. Дочь замечает, как по телу отца пробегает дрожь наслаждения. Шаркающими шагами он добирается до любимой трухлявой скамейки и усаживается на нее. В последний раз. Мать накидывает ему на плечи два толстых одеяла.

– Потом не жалуйся, я тебя предупредила…

Отец как будто не слышит. Он отворачивается, смотрит на подбежавшего Альфонса. Пес обнюхивает его. Человек протягивает руку, чтобы погладить легавую по седеющей голове, но Альфонс пятится от него, поджав хвост. Глаза отца наполняются слезами. Вскоре от свинарника доносится истошный визг. В центре двора крутится и громко лает пес. Бризар поднимается, сгоняет большим пальцем кровь с ножа. Появляется Марсель. Он изо всех сил тянет за собой на свет свинью на веревке, у нее спутаны ноги. Животное упирается, падает на бок, исходит белой пеной и не умолкая издает протяжные гортанные стоны. Мать держит таз, подходит кольщик[10], солнце, отразившись от лезвия ножа, освещает лицо Марселя, а животное вдруг сдается и замирает в кольце крепких рук. Его глаза смотрят в голубое небо с низкими белыми облачками тумана, дыхание замедляется, мочевой пузырь опорожняется. Отец наблюдает со скамейки, одобрительно кивает. Альбер Бризар погружает клинок в шею свиньи по самую рукоятку, перерезает артерию одним движением руки, выдергивает нож, и перекачиваемая сердцем кровь толчками льется в таз, прижатый к краям раны. Суровое лицо матери и верх ее белой блузки покрываются красными крапинками. Элеонора проскальзывает между взрослыми и кладет руку на спину агонизирующей свиньи. Мать разгибается, отдает таз соседкам, и те уносят его. Крестьянка и не думает стирать кровь с бровей и щек. Мужчины берут ставшую податливой тушу и поднимают ее, чтобы вылились остатки жидкости, потом кладут в деревянное корыто. Женщины приносят из закутка за кухней кипяток и льют его на тушу. В воздух поднимаются клубы горячего пара, фермерши вскрикивают и отскакивают. Мужчины, вооружившись скребками и ножами, быстро чистят ошпаренную шкуру – фррт, фррт, фррт, – и вот уже по поверхности мутно-серой воды плавает щетина, приставая к их запястьям. Чистую свинью затаскивают на приставную лестницу, растягивают ноги и привязывают бечевками к перекладинам. Бризар вставляет нож в рану и взрезает шею, обнажает и рубит трахею. В раскрытых дисках шейных позвонков виднеется красный костный мозг. Голоса становятся громче, двор заполняется детскими криками. Ребятне надоел спектакль, и они весело носятся среди кур. Свиные ножки с копытами отрублены, хрящи и сухожилия перерезаны, кости раздроблены. От внутренностей поднимается сладковатый парок. Альбер Бризар терпеливо освобождает желудок, вытаскивает кишки, отделяет анус, иссекает розоватый ливер, кромсает нервы и бросает липкую смердящую массу в чан. Женщины немедленно его уносят. Элеонора сидит рядом с отцом и смотрит на мать. Та выглядит непривычно приветливой, улыбается и вместе с соседками полощет внутренности. Руки женщин испачканы желчью и дерьмом, они ловко орудуют маленькими ножничками, и вот уже перед ними лежат длинные прозрачные фризы из плоти. Из свиной головы вылущили глаза, сварили ее до готовности и счистили все мясо – его пустят на паштет. Ножки тоже варят – с ароматными травами. Окорока солят и вешают сушиться под балками. Растопленный жир разлит по горшочкам. Дети вкусно хрустят кусочками жареной кожи, их рожицы и пальцы блестят от жира. На ферме пахнет экскрементами, едким дымом, металлом и кухней. Несколько часов спустя люди сидят за столом и угощаются горячей кровяной колбасой и гольем, томленным в соусе из вина пополам с кровью. Они макают в него толстые ломти хлеба, даже отец ест с удовольствием. Этой ночью Элеоноре снятся утес над Тивериадским озером и свиньи, тысячами бросающиеся с высоты в воду, их тела плавают на черной маслянистой поверхности и тонут в бездонной пучине.

В одно и то же время, в одном и том же месте рождаются, живут и умирают люди и животные: каким-то чудом или на свое несчастье, отец дотягивает до середины марта, потом наконец испускает дух. Дни напролет он лежит на кровати, из-за дверей, отгораживающих его от остального пространства комнаты, проникают гнилостные запахи агонии и непрерывные стоны, больше похожие на хныканье ребенка или скулеж попавшего в капкан животного. Временами на отца нападает жесточайший кашель, и на простыни летят густые кровянистые ошметки бронхов. От него остались кости да выступающие хрящи. За несколько дней тело в местах соприкосновения с кроватью покрылось пролежнями, сильнее всего пострадали ягодицы и пятки. Доктор вычищает мертвую плоть, дезинфицирует и накрывает корпией. Ураганная диарея совсем измучила фермера, но у него уже нет сил просить горшок. Он совсем ничего не ест, разве что несколько ложек супа, так что непонятно, что извергает тело. Его прогорклая моча пахнет лекарствами, он облегчается прямо в кровать, и мать все время меняет белье, стирает и кипятит простыни. После смерти отца на матрасе, набитом шерстью, останутся разводы неопределенного цвета, и крестьянка перевернет его на другую сторону. Воздух заражен невыносимой вонью испражнений. Мать, Марсель и Элеонора с трудом удерживают рвотные позывы, когда садятся за стол. Стоит отцу открыть рот и произнести нечто нечленораздельное, ужасный запах его дыхания открывает окружающим правду о творящейся внутри алхимии умирания. Поднять его с постели, чтобы помыть, невозможно – слишком велик риск переломать хрупкие кости, – и Марсель намыливает страдальца рукавичкой, бережно и нежно, но он все равно кричит от боли. Мать и дочь проявляют деликатность и отворачиваются, отец же совершенно утратил стыдливость и все время отбрасывает худыми забинтованными ногами одеяло, выставляя напоказ исхудавшее тело и сморщенный стручок среди все еще черных лобковых волос. Мать больше не отходит от кровати, жалуется на несправедливость судьбы и проклинает знахаря, не сумевшего обратить сглаз на тех, кто его наслал.

Элеонора выходит из дома, и Альфонс сопровождает ее, но ведет себя иначе, чем всегда: не прыгает в канаву с водой, а держится рядом, то и дело отряхивая промокшую под дождем шерсть. Девочка и пес бредут мимо опустевших полей, в сером «пузатом» небе над их головами летают луговые луни – они охотятся на крольчат и землероек, высматривают добычу, пикируют вниз и хватают зверьков. Те едва успевают издать предсмертной крик. На колючей проволоке изгороди висят клочки шерсти, насквозь промокшие овцы смотрят издалека на путников. Добравшись до деревни, Элеонора стучит в дверь дома священника, но в ответ слышит только эхо своих ударов. Она усаживается на ступеньку и опускает шерстяной платок пониже на лоб. Альфонс прижимается к боку маленькой хозяйки. Она обнимает пса, запускает пальцы во влажную горячую шерсть у него на животе и чувствует, как бьется под ребрами собачье сердце. Дождь и ноги людей и животных превращают площадь в грязную топь. Низ штанин и складки платьев заледенели от черной коросты. Шерсть местных собак свалялась до твердых, как камни, колтунов. Колеса двуколок и копыта скотины швыряют в лицо вонючую жижу, подобную той, что извергает организм отца. К Элеоноре подходят, задают вопросы, она отвечает, что мать прислала ее за священником. Люди понимают, что отец девочки вот-вот преставится и скоро придется служить заупокойную. На беду Элеоноры, отец Антуан отлучился в соседнюю деревню, а значит, сделав дело, обойдет все тамошние кафе и вернется не скоро. Девочка отклоняет приглашение зайти и подождать в теплой кухне, хотя из окна видны и дом священника, и главная дорога, ведущая к церкви. Сердобольная крестьянка выносит бедняжке кружку горячего молока, и Элеонора без аппетита съедает пенку, а угощение отдает Альфонсу. Пес так торопится, что обжигает губы и жалобно скулит. Время идет, бледный день угасает, подсинивая фасады домов. Верхушки каштанов теряются в предвечернем сумраке, когда наконец появляется отец Антуан верхом на ослике, которого ведет в поводу мальчик-хорист. Ребенок вымок до нитки, словно пережил Потоп, имени его кюре никак не запомнит и потому называет малышом или деткой – как и всех предыдущих служек, – но иногда гладит пухлой рукой по тонким волосам. Элеонора смотрит на старого толстого священника. Кюре напоминает бурдюк, дорога его укачала, и, когда ослик оступается в рытвине или натыкается на камень, он произносит неразборчивое ругательство или шепчет «мама», потом снова задремывает и просыпается только у паперти. Он слезает, ахая и охая, смотрит на девочку, отряхивает сутану, держась за шею ослика, чтобы не упасть, и поднимается на две ступени, пыхтит и отдувается, дыша свежим перегаром.

– Мать тебя прислала? – спрашивает он, роясь в карманах в поисках ключа.

Элеонора кивает, зубы у нее стучат от холода. Печальный мальчик привязывает к ограде смирившегося со своей участью мокрого ослика.

– Дело не может подождать? – жалобным тоном интересуется отец Антуан.

Элеонора молча качает головой. Кюре смотрит на тощее пугало, обреченно вздыхает, вставляет ключ в замочную скважину.

– Черт, черт, черт… Сходи за Раймоном Каррером и предупреди своих домашних, малыш, – велит он служке. Мальчик уходит. Отец Антуан наконец отпирает дверь и делает знак Элеоноре следовать за ним. Дом он снимает у мэрии за смешные деньги, в нем две узкие комнаты, прилегающие к ризнице. Здесь пахнет влажным камнем, деревянными скамьями, пыльными рассветами, а еще – развороченной несвежей постелью, устроенной в углу, между комодами, на которых стоят деревянные статуэтки, подсвечники и миска с остатками супа. Священник зажигает масляную лампу, оживляет огонь в чугунной печке, достает из ларя бутылку, наливает стаканчик и устраивается на сундуке, поставив локти на колени и подперев голову ладонями. С большого лысого черепа на пол капает вода. Элеонора смирно стоит у двери, Альфонс лежит у ее ног. Девочке кажется, что кюре заснул, но нет, он отдувается, кашляет, допивает рюмку до дна и выпрямляется.

– Да сядь же ты наконец! – прикрикивает он.

Элеонора не слушается, он окидывает ее взглядом и спрашивает утомленным голосом:

– Ты очень любила папу?

Девочка молчит, и он добавляет:

– Вот и славно, ты хорошая малышка, хорошая малышка, хорошая, очень хорошая… – на секунду клирик впадает в ступор, снова поднимает стаканчик и говорит назидательным тоном:

– Почитай отца твоего и мать твою, и Всевышний вознаградит тебя долгой жизнью!

В комнате тихо, только поленья потрескивают в печке да дождь выбивает дробь по покатой крыше дома. Наконец раздается стук в дверь и появляется церковный сторож Раймон Каррер в непромокаемой накидке.

– А где мальчик? – спрашивает кюре. Сторож разглядывает Элеонору.

– Его мать говорит, что в такую погоду даже пса своего на двор не пустит, а сынишка промок, замерз и наверняка заболеет, – объясняет он. Кюре реагирует на его слова кислой гримасой и раздраженно машет рукой. Каррер стягивает с головы берет и приветливо кивает Элеоноре, а отец Антуан тащится в ризницу, проводит там несколько минут и появляется в стихаре и пурпурной епитрахили, с приходским крестом под мышкой. В полотняную торбу он уложил священные масла, в руке держит бронзовый колокольчик.

– Вперед, вперед, – командует он, подталкивая Раймона и Элеонору в спины.

Процессия отправляется в путь. Первой идет Элеонора, худо-бедно освещая дорогу лампой. Другой рукой она звонит в колокольчик, но дождь заглушает звук. Альфонс бежит, петляя между лужами. Раймон Каррер несет крест на плече, поддерживая нижнюю часть левым локтем. Ливень струится по дереву, и траурный креп падает на растрескавшееся лицо Христа, глядящее в ночное небо, а его тело словно бы одето в саван. Крестьяне стоят у окон, освещенных теплым светом свечей, и смотрят, как двое мужчин и девочка шагают через площадь. Идущие навстречу женщины придерживают грязные юбки, но на колени не опускаются, только приседают и склоняют головы. Кузнец перестает бить молотом по наковальне и осеняет себя крестным знамением. В раскаленных углях лениво, как лава, мерцает подкова. Под амбарами и около винных складов сидят на цепи собаки. Учуяв Альфонса, они заходятся яростным лаем. Ребятишки прячутся от дождя под навесом, они тоже смотрят вслед молчаливой черной процессии, которая удаляется от деревни под хмурым усталым небом, обрушившим на землю потоки дождя. Скоро крики и лай стихают, Пюи-Ларок остается у путников за спиной, вокруг лишь глубокий наэлектризованный мрак и патина холмов, чьи очертания теряются в ночи.

Фазаньи курочки шебуршат в ежевичнике, какие-то маленькие голубые птички беззвучно прыгают по полю. Порыв ветра откидывает траурную ленту с лица Спасителя и уносит ее прочь. Кюре, церковный сторож и девочка застывают на месте и смотрят, как она летит в холодной ночи вдоль проселочной дороги, между падающими с деревьев листьями, возносится вверх и исчезает, стремительная и непредсказуемая, как вечерница[11]. Люди продолжают свой трудный путь. Отец Антуан пошатываясь идет по обочине, ступает по губчатой траве, то и дело поддергивая вверх сутану. Он что-то кричит, но до них доносятся только обрывки слов. Пурпурная пелерина хлещет его по лицу, и он замирает в странной позе – спина сгорблена, руки на бедрах. У придорожного распятия положено ненадолго задержаться, и священник присаживается, повторяя одышливым голосом:

– О Господи! О Господи! О Господи!

Кюре достает из торбы фляжку водки и делает глоток. Элеонора и сторож ждут, она неустанно звонит в колокольчик, он, насупившись, борется с ветром, который запутался в распятии, и тот больно давит ему на левое плечо. Пустую темноту ночи разрывает слабый свет лампы, зажатой в руке замерзшей девочки. Сверкнувшая молния высвечивает немую сцену – люди застыли, как испуганные лани, в ослепленных на мгновение глазах запечатлелся крест. Отец Антуан аккуратно убирает фляжку, сторож и девочка изо всех сил тянут его за руки, ставят на ноги, и скорбное путешествие продолжается. На огороженном лугу, под деревьями, стоят забытые невидимые коровы, только белки грустных глаз сверкают, когда мимо проплывает огонек лампы. На подходах к неразличимой пока ферме гром срывается с небес, ужасно напугав Альфонса, и пес улепетывает, не обращая внимания на крики Элеоноры. Молния ударяет в столетний кедр, и кюре бормочет блеющим голосом:

– И… если пойду я… долиной смертной тени… То не убоюсь… зла… ибо… Ты со мной… Твой посох… меня… защитит…

Очередной порыв ветра проносится над дорогой, и вымокший скользкий крест вырывается из рук Раймона и замирает стоймя, словно некая высшая сила сначала удерживает его в вертикальном положении, а потом перекидывает через канаву и укладывает плашмя на поле под паром. Отец Антуан и Элеонора застывают с разинутыми ртами, Раймон, «напробовавшийся» земли, с трудом поднимается на ноги, оскальзывается, снова падает, встает, сплевывает, утирает поцарапанное лицо. Толстяк-кюре и девочка молча переглядываются, Каррер вытаскивает крест из грязи, водружает на плечо и, перешагнув через канаву, возвращается на дорогу.

К тому моменту, когда они наконец добираются до дома, дождь успевает отмыть лица Спасителя и Раймона, и сторож со вздохом облегчения прислоняет распятие к стене фасада. Марсель открывает им дверь, они входят и замирают на пороге. Фермерша сидит рядом с телом мужа. Он умер без отпущения грехов. Руки и ноги покойника скрутила жестокая судорога, голова закинута назад, глаза смотрят в какую-то точку над спинкой кровати, рот приоткрылся, обнажив расшатавшиеся зубы, кадык едва не прорвал отощавшую шею, как будто он проглотил нечто большое и острое. Элеонора кидается к усопшему, обнимает еще теплое тело, целует в красивую серебристо-белую бороду.

На рассвете колокольный звон будит промокшую безмолвную деревню. Вдова закрыла простынями все зеркала, повернула лицом к стене единственную фотографию покойного мужа и подошла к кровати – нужно торопиться, пока тело не остыло. Женщина подсунула ладонь под затылок и положила голову на подушку идеально ровно, опустила мертвые веки, закрыла рот, подняв и подвязав нижнюю челюсть полоской марли (на висках наверняка останется ячеистый след). На столик рядом с изголовьем она ставит крест и блюдечко со святой водой, обмакивает в нее ветку букса. В полной тишине, со всем возможным почтением, вдова и Марсель обмывают покойника. Сквозь щели в закрытых ставнях просачивается голубой свет зари, зажженные свечи отбрасывают тени на лица живых. Они загасили огонь в очаге и вычистили золу. Марсель поднимает тело дяди, легкое, как вязанка хвороста. Мать протирает теплой водой каменеющую бледную плоть, встряхивает широкие простыни и разглаживает их ладонями. Они одевают фермера в парадный костюм, бывший на нем в день свадьбы и день крестин Элеоноры, теперь он делает его похожим на пугало. Марсель с силой разгибает мертвые руки, суставы щелкают, ломаются, и он укладывает их вдоль тела на саван, вдова не без труда вплетает в пальцы четки, расчесывает волосы и бороду, которые не перестанут расти до погребения. Она берет иглу и вычищает грязь из-под ногтей себе на ладонь. Осторожно отодвигает кутикулы. Закончив, женщина садится, открывает старый маленький молитвенник и тихо бормочет себе под нос псалмы. Вскоре появляется орда варваров-соседей: люди приходят пешком, приезжают на велосипедах или в двуколках, заполняют комнату. Вдова выглядит безутешной. Все по очереди подходят к кровати, крестятся, кропят покойному лоб святой водой, взяв веточку букса. Капли воды застывают на оплывшем лице. Крестьяне устраиваются на скамьях, стоящих вдоль стен, не знают, куда деть руки, и кладут их на узловатые колени.

Могильщик втыкает лопату между двумя могилами, выбрасывает первый ком мягкой земли с корешками. Маленькое сельское кладбище расположено на склоне холма. Чуть в стороне столяр Жослен Лагард обстругивает доски и сколачивает гроб, в которой положат тело отца. Удары молотка по шляпкам гвоздей слышны далеко за пределами Пюи-Ларока. «Ну вот он и умер, – думает вдова. – Наконец-то… И те, кого мы едва знаем и совсем не жаждали видеть в нашем доме при его жизни, толпятся теперь у смертного ложа. Зачем? Приятно убедиться, что смерть забрала кого-то другого, а они еще живы? Может, надеются прочесть на мертвом лице ответ на вечный вопрос? Зря надеются! Мертвец ускользает, уклоняется, и посторонним остается одно – созерцать огромную оболочку, в которой только что обреталась душа». Заботы и хлопоты матери пропали втуне – он все-таки умер! Вдова чувствует облегчение – больше не нужно без конца менять и стирать белье, не придется кормить агонизирующего мужа, – но она уже сознает, что теперь ее уделом станет пустота. Особенно после похорон. Перспектива жизни без мужа, во враждебной близости с Марселем и Элеонорой, не радует женщину. Она осталась без союзников, а эти двое как пить дать споются! Нет, муж тоже союзником не был, но хотя бы защищал ее от неминуемой кары за неправедные поступки. Вдова выдохлась. Ничто не стоит между ней и Элеонорой, она не справилась с воспитанием девчонки, а та только и делала, что копила злобу против матери. Копила и скопила! Фермерше стоит опасаться своей тощей, угрюмой одиннадцатилетней дочери, все знают, кто водится в тихом омуте.

Могильщик уже сделал половину работы, разбил старый гроб, подцепил на лопату и сбросил на грязный холм серые пористые кости: коренные зубы, как будто впившиеся в обрубленные заступом корни, фаланги пальцев, осколки черепа с неровными краями, вогнутые, как розетки из слоновой кости.

Элеонора сидит в углу, на сеновале, спрятав коленки под черное платье. Бродячий черный кот трется об нее блохастым боком. Выгнув спину и подняв хвост, он издает нечто среднее между мяуканьем и тарахтеньем. Со двора доносятся голоса, фырканье лошадей и звон сбруи. У девочки ужасно замерзли руки, и она зажимает их между ногами, чтобы согреть. Нечто внутри нее грозно пульсирует, но она остается неподвижной. Смотрит в пол, где в луче света мечутся серебряные рыбки-пылинки. Кот ходит туда-сюда, толкает лбом подол платья. Сначала Элеонора не реагирует. Потом ее взгляд перемещается на изголодавшееся, но дружелюбное животное с бледно-зелеными гноящимися глазами. Элеонора протягивает правую руку к коту, он становится на задние лапы, вытягивает передние, выгибает спину и толкает головой ладонь девочки. Из-под верхней губы, приподнятой стертыми резцами, падает на пол капля слюны. Элеонора хватает кота за шкирку и осторожно подтаскивает к себе, сжимая другой рукой шею животного. Сначала кот урчит, прикрыв от удовольствия глаза, потом судорожно сглатывает и высовывает кончик розового языка. Элеонора крепче стискивает пальцы, и кот вдруг начинает выворачиваться, судорожно отбивается лапами, выпускает когти, царапается. Девочка прижимает зверька ступней к полу и надавливает, шерсть у несчастного встает дыбом, он извивается, издает дикий мяв. Элеонора отпускает кота, он отпрыгивает вбок и мчится на другой конец сеновала, кашляет, разинув пасть, давится и наконец замирает. Запястья и тыльная сторона ладоней Элеоноры сильно изранены, тяжелые капли крови стекают по белой коже, и она подхватывает их языком, не сводя глаз с кота. Бедолага старательно вылизывается, но из поля зрения мучительницу не выпускает. Девочка зовет его, легонько похлопывая себя по бедру. Котяра замирает. Он колеблется, но все-таки решается – идет враскачку по деревянному настилу, уклоняется, когда видит протянутую руку, – а потом поддается, разрешает себя погладить. Элеонора кладет урчащего кота на колени, он несколько раз переворачивается, устраиваясь поудобнее, и оба засыпают.

Величественно-надменное тело усопшего весь день лежит на кровати за закрытой дверцей. Под белоснежным саваном простыни, разглаженной сухой ладонью вдовы, в «парадном» костюме, надетом на тело с выступившими трупными пятнами. Эта руина выставлена на всеобщее обозрение, но, тайно приходя в движение, готовится к метаморфозам. Безмолвная армия пробуждается в фекальной магме брюшной полости, патогенная флора начинает действовать, вскипает, превращает внутренности в первобытную грязь. Тело стыдливо «облегчается» в пеленки, предусмотрительно засунутые в брюки. На коже, на уровне подвздошной области, выступает большое зеленоватое пятно: там притаился зараженный глист из слепой кишки.

Поджелудочная железа превратилась в бесформенную лужу, растекающуюся между другими органами. Клетки разлагаются и пожирают друг друга. Стенки мембран стали проницаемыми и уничтожили границы. Тело теперь – одно большое вместилище, где благоденствуют микробы, прогуливаясь по высохшему лабиринту сосудов. Отец начинает пахнуть. Это не та едкая вонь, которая в последние, агональные, дни исходила из всех отверстий, а сладковатый тошнотворный аромат стоячей болотной воды, где плавает, запутавшись в водорослях, раздувшийся до неузнаваемости труп животного. К нему примешивается навязчивый запах чернозема, идущий от гниющих корней высохших деревьев.

Вдова, односельчане и Марсель хранят молчание, но иногда зажигают пучки сухого шалфея и деликатно откашливаются. В комнате холодно, как в склепе. Периодически со смертного ложа доносится неясный звук, и в воздухе распространяется зловоние. Горящие свечи отбрасывают на стены и лица людей желтовато-болезненные тени. На деревянном столе громоздятся глиняные кружки с кофейным осадком на дне, тарелки с сухим печеньем, вязанье – женщинам нужно занять руки, чтобы убить время и побороть оцепенение, в которое вгоняет бдение возле усопшего. Многие давно выплакали все слезы и состарились, жизнь и тяжелая работа на земле выжали из них все соки. Они разговаривают тихими голосами, встают, чтобы уступить место самой старой и усталой или помыть посуду, тяжело переставляют опухшие, с выступившими венами ноги в сабо, вымазанных мокрой землей.

Кто-то зовет ее по имени, издалека, непонятно откуда, и она просыпается, оцепеневшая от холода. Прошло всего несколько часов, но день подходит к концу, заходящее солнце воспламеняет верхушки холмов. Грачи, привлеченные запахом мертвечины, сидят на ветках, чистят перья с пурпурным отблеском и перекликаются. Хрустальный воздух разносит птичий грай по окрестностям. Могильщик давно покончил со своим делом, и яма, кажущаяся бездонной, заглатывает тени крестов. Из холмика выброшенной земли лезут черви и термиты, чтобы добраться до края могилы и спастись во тьме. Мастерская столяра опустела. Грубый, из шатких досок гроб сладко пахнет стружкой, сучки и прожилки дерева источают остатки живицы. На крышку гроба привинчено маленькое распятие. Чей-то голос снова кричит со двора:

– Элеонора!

Пока она спала, кот куда-то исчез, и, если бы не теплый отпечаток на бедре, не расцарапанные до крови руки, она бы усомнилась в его материальности. Она встает и сразу прислоняется к балке – ноги затекли и не желают слушаться, – потом начинает спускаться по лестнице. Марсель замечает ее, хватает за плечи, трясет и кричит:

– Мы черт знает сколько времени тебя ищем!

Он гладит ее по лицу, по затылку, берет за запястья и видит раны. Марсель впервые так к ней прикасается, проявляет заботу, ласкает. Заменяет отца.

– Откуда это?

Элеонора не знает, как все объяснить, и Марсель ведет ее к дому, обняв за плечи. Лицо отца заострилось, кожа обтянула череп. Воздух пропитался запахами мертвечины и кислого пота, парами алкоголя и супа (его подают, чтобы люди могли согреться). Крестьяне так надышали, что запотели все окна. Многие страдают язвой желудка, у всех не хватает зубов, так что изо ртов несет, как из помойки. Элеонора переступает порог, и бдящие смолкают. Девочка стоит неподвижно, во всклокоченных волосах торчат соломинки, черное платьице запылилось и помялось, руки вспухли багровыми царапинами.

– Она заснула на сеновале, – объясняет Марсель.

Крестьяне перешептываются – с облегчением и сочувствием. Вдова смотрит на дочь, встает, щелкнув суставами и хрустнув позвонками, осторожно укладывает на стул молитвенник в потертом переплете и пересекает комнату – так медленно, что каждый успевает проследить за ней взглядом и спросить себя, что движет этой женщиной. Мать с размаху, с оттяжкой бьет дочь по лицу. Элеонора отлетает к стене, задев стул, тот падает, и спинка разлетается в щепки. Марсель не успевает среагировать. Малышка встает на ноги, падает, не удержавшись, вновь поднимается. Вдова хватает ее за волосы, тащит к изголовью кровати, толкает на лавку, едва не свернув шею, после чего возвращается на свое место и снова открывает молитвенник. Кто-то поднимает стул, пытается починить спинку. Элеонора сидит, положив на колени трясущиеся руки и глядя в пол. Девочка прокусила язык, рану дергает в такт биению сердца. Она судорожно сглатывает густую, с металлическим привкусом кровь, решив, что ни за что не выдаст боли и обиды. Снова затевается разговор, и неловкость постепенно рассеивается. Элеонора чувствует присутствие Марселя на другом конце комнаты. Он смотрит на нее, но малышка не решается поднять глаза. Она боится встретить торжествующий взгляд матери, не хочет, чтобы та насладилась ее унижением.

В конце концов Элеонора распрямляется и видит черного кота. Проводник души в загробный мир? Вестник несчастья, которого видит только она? Взгляд его странно бледных глаз равнодушен и загадочен.

На исходе дня мужчины идут подышать на крыльцо. Они устали, всем хочется размяться и отвлечься, и начинается неспешный разговор о видах на урожай, скотине, прогнозе погоды, заморозках, жаре и засухе. Во дворе раздается стук колес, женщины встают со стульев, будят детишек, прикорнувших у них на коленях. Жослен Лагард выпрыгивает из двуколки. С ним приехали сельский полицейский и отец Антуан, которого терзают похмелье и головная боль. Трое парней подходят, коротко о чем-то переговариваются, берутся за гроб, несут его в дом, ставят на козлы рядом с кроватью, столяр и полицейский выражают соболезнования вдове и Марселю. От домовины пахнет свежеструганым деревом. За неимением шелка и тафты фермерша кладет внутрь простыни, присобирает их, чтобы придать объем. Она не хочет, чтобы помялся парадный костюм, боится, как бы локти и костистые пятки покойника не начали стучать в стенки гроба и не занозились. Плакальщики отдают последний поклон усопшему, кланяются родственникам и идут прочь по проселочной дороге, полной грудью вдыхая весенний воздух. Остаются Марсель, сельский полицейский, столяр, вдова, священник и девочка. Марсель и Жослен Лагард осторожно берут тело отца за плечи и лодыжки и укладывают его в последнее вместилище. С трупа на край кровати, земляной пол и правое запястье плотника капает коричневая жидкость, он сдерживает рвотный позыв и вытирает руку о брюки покойного. Вдова торопливо набрасывает простыню на грязный матрас, потом укрывает вышитым саваном тело – как младенца в колыбели, подкладывает под голову подушечку. Все как по команде окружают гроб, последний раз смотрят на мертвое серое лицо крестьянина, с которым вдова жаждет расстаться как можно скорее.

– Господи, яви ему Твой светлый лик и искупи все горести, выпавшие на его долю, – произносит кюре.

Они крестятся, и столяр закрывает гроб, ища взглядом одобрения у полицейского, и начинает заколачивать крышку. Некоторые гвозди отклоняются, и он поправляет их ударами молотка по плоским головкам. Во все стороны летят щепки. Окружающие молча следят за его действиями, вздрагивая от громких звуков, и наконец покойник остается один в кромешной темноте. Всю ночь в чашечке, стоящей на крышке, горит свеча, и расплавленный воск стекает через край на фигурку Христа на распятии. К рассвету фитиль гаснет и застывает в прозрачной лужице. По холодной комнате распространяется густой, как семя, дымок, но побежденные сном живые его не замечают.

На следующее утро они спозаранку отправляются в путь. Вдова и дочь идут за тележкой, которую тащит то и дело оступающаяся со сна кобыла. Марсель ведет ее в поводу, рядом сидит старуха, закутанная в серый шерстяной платок. Из-под колес летят ошметки грязи. Свет зари отражается в каплях росы на траве. Эхо колокольного звона кругами расходится в вибрирующем воздухе, отражается от стоячей воды болот и поилок. Умолкнувшие вороны наблюдают за похоронной процессией. На сельской площади отец Антуан распахивает двери церкви, перед ними толпятся крестьяне. Элеонора шагает рядом с матерью. Осунувшееся лицо вдовы прикрыто траурной вуалью, похожей на мантилью. На узкую спину женщина накинула черную шаль, худые ноги в черных шерстяных чулках упрямо несут ее вперед. Элеонора напряженно следит, чтобы рука матери не коснулась ее руки. Внезапно низ живота опоясывает дикая боль. Опоясывает и тут же отпускает. Девочка мысленно клянется уничтожить мать, а потом проводить ее на кладбище, как сегодня отца. Процессия движется мимо соседних ферм, к ней присоединяется несколько угрюмых молчаливых крестьян. Они переходят просеки, обходят заполненные водой канавы, провожают взглядом гроб, раскачивающийся на тележке. Время от времени из-под деревянного ящика летят на землю катышки сухого навоза и остатки сена.

В самом центре участка земли растет столетний дуб. По утрам тень его ветвей падает на ограду кладбища, а под землей змеятся могучие корни, и их лабиринт словно бы повторяет в контражуре силуэт кроны. Они, как щупальца, тянутся к минеральным пластам, горизонту грунтовых вод, из которых пьет дерево, подземным пейзажам, неведомым человеку. Они совершают путешествие в прошлое, к началу времен. Ствол дуба так огромен и толст, что все поколения детишек, когда-либо живших в Пюи-Лароке, обязательно строят живую цепь, прижимаются лицом к коре и воображают себя повелителями целого мира, скрытого внутри ствола и под их босыми ногами. В сердце дерева течет волшебный сок. Крошечные создания неустанно курсируют между камнями, ползают по серебристым лишайникам и коре. Дети подпрыгивают, хватаются за ветки и подтягиваются, чтобы улечься в развилках и отдохнуть под сенью тенистой кроны, сквозь которую на них льется золотой свет дня. Где-то там, уже почти на небе, ветер колышет верхушки деревьев.

Царственный дуб безразличен к судьбам людей, их жизнь и смерть кажутся ему ничтожными. Любовники обменивались соками у его подножия. Подвыпившие задиристые парни мочились на ствол. Губы шепотом делились секретами и давали клятвы, уткнувшись носом в кору. Мальчишки строили на ветках домики, вырастая, покидали их, и они распадались на части. Забитые гвозди ржавели и исчезали. Старики из деревни до сих пор прогуливаются до лужайки, чтобы отдохнуть в тени дуба. Они прожили жизнь с этим деревом, а он знал всех, кто касался его ладонью, ласкал ствол.

Отец Антуан машет кропилом над гробом, оставляя на дереве капли святой воды. Вдова подходит проститься с мужем, пока его не вынесли из церкви. Она с трудом опускается на колени, целует гроб и возвращается на скамью. Элеонора поспешно отводит взгляд, чтобы не видеть губ матери. Последний поцелуй кажется девочке до того непристойным, что к горлу подступает тошнота. Земляная насыпь на краю могилы оплыла под дождем, как сахарная голова. Мужчины подняли гроб на плечи, пересекли площадь и вошли в ворота кладбища, устроенного на южном склоне холма.

В ясном небе сияет солнце. Процессия спускается по ступеням, ведомая отцом Антуаном, который тяжело опирается на хрупкое плечо служки. Крестьянам совсем не хочется раньше времени присоединяться к лежащим под землей родичам, и они шагают осторожно, чтобы не оскользнуться на гладком камешке или глине. Люди собираются вокруг выкопанной могилы. Они угрюмо молчат, вдыхая аромат отяжелевших от воды кипарисов. Гроб опускают на землю. Он такой легкий, что кажется пустым. От досок и мха, растущего вокруг ямы, поднимается пар. Кюре стоит близко к краю, сложив руки на животе. На нем сутана, белый стихарь, пелерина и черная мантия. Он наблюдает за паствой, которая толчется за оградой кладбища и не торопится присоединиться к церемонии. Марсель стоит рядом с Элеонорой. Он в костюме, который ему одолжила мать парня, ушедшего на военную службу, в Ош. Брюки оказались коротки – видны щиколотки, заросшие рыжими волосами, и белые шерстяные носки, – но пиджак сидит хорошо, подчеркивая широкие плечи и тонкую талию. Марсель свежевыбрит, он намазал волосы маслом и тщательно расчесал на пробор. Он берет Элеонору за руку и, не глядя на девочку, сжимает ее своей сухой ладонью. Он не обращает внимания на то, как влажны детские пальцы, и не понимает, что давление его лапищи возбуждает Элеонору, заставляя сморщиться соски растущих грудей. Шквальный ветер взметнул с земли несколько чаек: они летают над кладбищем и окрестностями, то и дело издавая странные крики. Птицы на мгновение зависают в воздухе, становятся невидимыми на фоне солнца, снова появляются, и их тени ложатся на поднятые к небу лица людей. Маленькие дети, похожие на серых крыс в своих парадных костюмчиках, бегают между памятниками – играют в догонялки. Матери бросают на них недовольные взгляды, ловят, прижимают к юбкам, удерживают одной рукой за узенькие цыплячьи грудки.

Наконец все собираются вокруг могилы, отец Антуан откашливается, призывая всех успокоиться и внимать его словам, убирает платок в рукав стихаря и произносит:

«Ego sum resurectio et vita: qui credit in me, etiam si mortuus fuerit, vivet: et omnis qui vivit et credit in me, non morietur in æternum»[12].

Стенки могилы щерятся корешками и острыми камнями. За ночь ручейки, петляющие по камням между памятниками, размыли дно могилы, а ураганный ветер набросал в лужу листья и сломанные ветки. Теперь поверх них плавала жаба. Голод выгнал земноводное из зимнего укрытия между краем надгробной плиты и покинутой кротовой норой. Амфибия пучит бронзовые глаза, отталкивается задними лапками, смотрит на людей и время от времени царапает стенку бессильными пальчиками.

Кюре читает из Захарии, а жаба гребет брассом на другую сторону, оставляя круги на поверхности воды, и то и дело нарушает тишину противным кваканьем.

«Requiem æternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Kyrie eleison, Christe eleison, Kyrie eleison»[13], – произносит отец Антуан, и ему на своем языке вторит жаба. Толпа волнуется, люди отшатываются от края могилы, напуганные голосом «с того света», но любопытство побеждает: все хотят взглянуть на бесхвостую «хористку».

– По́лно! По́лно! – увещевает священник, призывая к порядку прихожан, которые возбужденно отпихивают друг друга локтями и топчут подол его сутаны.

Он заводит «Отче наш» и кропит гроб святой водой:

– …и избави нас от лукавого. Пусть душа его почит в мире. Аминь. Отец Наш Небесный, услышь мою молитву. Господь с вами и вашими душами. Помолимся.

Вдова вынырнула из благоговейной отрешенности, открыла глаза под траурной вуалью, сжала губы и приблизилась к краю могилы, сопровождаемая смешками и комментариями.

– Что это еще такое?

– Жаба?

– Где? Да где же?

Дети проталкиваются вперед, чтобы получше рассмотреть жабу, руки у них в глине. Мамаши кричат:

– Только попробуй вымазаться, чертенок!

– Отойди, Тереза, береги платье!

– Помолимся! – восклицает кюре, и несколько крестьян отвечают на его призыв. Без особого энтузиазма.

– Господи, окажи эту милость Твоему усопшему рабу. Он по зову сердца исполнял Твою волю, так избави же его от наказания. На земле его вера была крепка, будь же к нему милосерден на Небесах и позволь присоединиться к сонму ангелов твоих. Аминь. Пошли ему, Господи, вечный покой. Пусть узрит он свет вечный и покоится с миром! Аминь.

– Аминь, – вторит паства.

– Anima ejus et animae omnium fidelium defunctorum per misericordiam Dei requiescant in pace. Amen[14].

– Аминь, – бормочут сельчане, и кюре делает знак могильщикам. Они протягивают веревки под гробом, поднимают его и тащат к могиле. Гроб зависает над ямой. Отец Антуан машет руками, отгоняя прихожан, те не торопятся, жмутся друг к другу, кюре случайно задевает коленом девочку, барахтающуюся в грязи, и она хватается за юбки матери.

– Отойдите, да отойдите же!

Коричневые ладони могильщиков побелели от веревок. Они медленно, рывками, спускают гроб. Люди затаили дыхание – жабу больше не видно, тень от гроба скрывает ее.

– Они ее раздавят, мамочка?! – фальцетом вскрикивает белобрысый карапуз и тут же умолкает, получив увесистую затрещину.

Окружающие люди тянут шеи, смотрят, как гроб касается грязной воды, освободившиеся от груза веревки всплывают, и могильщики вытаскивают их наверх. Доски разошлись, и вода проникла внутрь, жидкая грязь до колен замарала тело. Люди умолкли, а дроздам все нипочем, они распевают, устроившись на крестах. На поверхность всплывает несколько ленивых пузырей. Вдова подавляет крик, прикрыв рот уголком платка. Жаба – живая и здоровая – карабкается на крышку гроба и застывает рядом с распятием, потом смахивает лапой травинку с головы. Раздается негодующее «А-ах!».

– Нельзя хоронить с этой тварью!

– Дурной знак!

– Она будет преследовать беднягу и после смерти.

– Раньше их распинали головой вниз.

– Дьявол! Это дьявол, а никакая не жаба!

– Чушь! Жаба – она жаба и есть!

Люди разбиваются на группки, шушукаются, спорят, у каждого свои предрассудки и собственное мнение. У вдовы закружилась голова, ее усадили на плиту на соседней могиле.

Для начала решают попытаться достать бородавчатую нарушительницу спокойствия, подцепив ее рогатиной. Мальчишек посылают за орудием спасения к подножию кипарисов, но там нужной ветки не находится, и они бегут за ограду, где растут большой дуб и орешник. Но и тут ничего подходящего нет. Звучат предложения о вилах, лопате. «Нельзя! – протестует Жанна Кадур (у нее бакалея на площади). – Вы можете поранить бедняжку, и кровь прольется на гроб, а это святотатство!» Отец Антуан пожимает плечами, хмурится и заявляет:

– Если не отступите от края сей же час, свалитесь в яму всем скопом, и тогда любой сможет спасти негодную тварь.

Крестьяне послушно делают шаг назад.

– Давайте я спущусь, – предлагает Марсель.

– И замараешь костюм?

– Как полагаешь, Жослен? Гроб на вид не слишком крепкий, а теперь еще и промок…

– Кто это там клевещет на мой гроб? Он еще какой надежный! Хочешь, чтобы тебя самого похоронили в луже? Ну надо же – скупердяй, а критикует! Придет время – изворачивайтесь сами как хотите!

– Замолчите оба, сейчас же! – вскипает священник. – Нечего богохульствовать на похоронах!

– Гробы не для того делаются, чтобы по ним ходить, – добавляет Жослен.

Крестьяне умолкают. Колокол в Пюи-Лароке отзванивает десять часов, и с башни взлетает стая голубей.

Вдова, на время всеми забытая, сползает с чужой могильной плиты, сдвинув худые колени, делает шаг и обрывает спор:

– Спустим кого-нибудь из детей…

Она смотрит на могильщика, тот презрительно сплевывает на землю, и отец Антуан по-женски взвизгивает от возмущения. Взгляды присутствующих обращаются на худенького малыша, играющего под деревом. Его мать заявляет: «Ни за что, он слабенький, какая уж тут могила!» – вытаскивает сына из грязной лужицы и уносит с кладбища.

Тогда вдова указывает пальцем на Элеонору, и этот жест жестоко ранит сердце девочки.

– Она. Поглядите на ее платье! Замарашка, да и только. Пусть постарается ради своего несчастного отца после того, как только и делала, что огорчала его.

Элеонора – она все это время держалась в сторонке – краснеет от стыда и начинает разглаживать ладошкой траурное платье, безуспешно пытаясь сбить грязь с одного сабо носком другого. Повисает неловкая пауза. Каждый думает: «А что, если за такое богохульство мстительный дух покойника будет являться ночами и терзать мою душу?»

Девочку обвязывают веревкой вокруг талии. Марсель и Бризар поднимают ее над ямой и медленно опускают на крышку. Из покачнувшегося гроба вырывается зловоние. Элеонора держится за испачканные глиной стенки, опускается на корточки и вдруг издает стон – низ живота снова пронзает резкая боль. Что-то горячее течет по ноге, она приподнимает мокрый подол и видит струйку крови. Одна капля, ярко-алая, похожая на купол, просачивается внутрь гроба. Девочка не раз видела, как мать с брезгливым выражением лица стирает свое коричневое исподнее, а потом выливает из тазика розоватую воду. Охваченная стыдом, Элеонора торопливо вытирается и смотрит на жабу, устроившуюся рядом с маленьким деревянным Христом. Амфибия тяжело дышит, смотрит на нее выпученными глазами, но ускакать не пытается – слишком устала, – и девочка берет ее в ладони и подносит к лицу. Она стоит на коленях и думает, что могла бы лечь на крышку, поднять глаза к небу и смотреть на чаек, а крестьяне засыплют их с отцом землей по приказу вдовы.

Марсель тянет за веревку, которая связывает Элеонору с миром живых, ставит ее на кладбищенскую землю, залитую светом белого солнца.

Одно долгое мгновение крестьяне смотрят на малышку, с ног до головы вымазанную в грязи и глине, она щурится, ослепленная ярким сиянием. В черных от земли пальцах Элеонора бережно держит жабу.

– Убить ее, что ли?

Никто не решается ответить.

Усталые, насытившиеся зрелищем крестьяне начинают расходиться, и могильщик кидает на гроб первую лопату земли. Элеонора пользуется безразличием взрослых и незаметно исчезает с кладбища, огибает ограду и углубляется в заросли кустов ниже на склоне, где у подножия огромного дуба течет ручеек. Дерево шелестит ветками, заглушая доносящиеся от могилы звуки. Птицы поют не умолкая. Элеонора устраивается на одном из корней. Боль не ушла, но стала глуше. Девочка отводит руку в сторону, смотрит в глаза спасенной зверушке, ища в них кроткий взгляд отца: вдруг в жабе сохранился малый отзвук души умершего? Наконец она отпускает бесхвостую амфибию. Та неподвижно стоит на коротких лапках, чувствуя, что опасности нет, а потом спокойно ускакивает в траву. Элеонора провожает жабу взглядом, прижимается к стволу дерева, как прижималась к отцу, и гладит корень, отполированный босыми ногами и деревянными сабо. На нее наваливается ужасная усталость. Чайки исчезли с полуденного неба. Ветви рассеивают свет, разбрызгивают его по стволу, земле и запрокинутому лицу Элеоноры. В свежескошенной траве и на подушечках мха лиловеют фиалки, пропитывая робким ароматом длинную тень дуба. Девочка съедает один цветок. Вокруг ствола, возбужденно цокая и щелкая, носятся шустрые рыжие белки. Грязь на платье высохла, усталость постепенно овладевает Элеонорой, глаза закрываются сами собой, и между ресницами проникают лишь изменчивые световые линии.

Ее будит чья-то рука. Она видит лицо Марселя. Обряд похорон завершен, отец обрел вечный покой. Он помогает малышке встать, говорит:

– Пошли домой.

Элеонора кивает, и они поднимаются к дороге, где их ждет вдова.

Вечером они надевают ночные рубашки, чтобы лечь спать, и тут фермерша замечает «ржавое» пятно на белье дочери. Она хватает трусики, обнюхивает их, дышит часто, по-собачьи, впитывая аромат первых месячных – неопровержимого доказательства полового созревания. Женщина медленно опускает руки, смотрит на Элеонору. Губы у нее дрожат.

– Отныне ты нечиста, – произносит она бесцветным голосом. – И будешь грешить.

– Нет, – возражает девочка, – нет, я…

– Замолчи. Не трать слова понапрасну. Ты станешь грешницей. Вспомни, как Ева поддалась на искус змея. Он и тебя уговорит. Не забывай – мы здесь по ее вине. И сказал Господь жене: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою.

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей.

Терния и волчцы[15] произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою.

В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься[16].

Вдова кладет руку на плечо дочери, надавливает что было сил, и вот уже обе стоят на коленях.

– Помолимся, – приказывает она. – За спасение ваших с отцом душ. Miserere mei, Deus: secundum magnam misericordiam tuam… Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня…[17]

После похорон они несколько дней чистят дом щелоком, чтобы справиться с живущими в нем невыносимыми запахами, стирают простыни, трут пол до пузырей на коленях и ладонях. Вдова открывает старый шкаф, его сделал и украсил резьбой ее дед. Это было давным-давно, когда она, одетая в свадебное платье, ехала в запряженной осликом тележке в церковь. Женщина достает одежду покойного мужа. В тот памятный день он сидел рядом с ней, гордый, как Артабан[18], одетый в тот самый костюм, в котором гниет теперь под землей на кладбище.

Фермерша раскладывает чиненые рубашки и брюки на две жалкие кучки. По молодости ее супруг был крепким и стройным, у них с Марселем был практически один размер, и вдова – она сильнее всего на свете ненавидит расточительство – могла бы отдать вещи племяннику и пополнить его скудный гардероб. У Марселя всего две рубашки и две фуфайки, он носит их по очереди и стирает, когда вещь начинает вонять и выглядит на его бледном теле, как слюнявчик грудничка. Вообще-то, в деревне считается хорошим тоном, если мужчина пахнет: по запаху определяют его достоинства и выносливость.

Вдова тем не менее несет вещи во двор, кладет в жестяное ведро несколько сухих веток, швыряет сверху одежду и поджигает. Она стоит неподвижно, как часовой, вдыхает вонючий черный дым и пристально смотрит на огонь, пока ветер не разносит в разные стороны золу.

Женщина возвращается в дом, разбирает свою выстиранную одежду, складывает в плетеную корзину платья, кофты и чулки не черного цвета.

Женщина без устали убирает дом, ухаживает за ягнятами, а в свободное от работы время сидит на стуле у ворот фермы, одетая в черное платье, и ждет, сложив руки на коленях, прямая и неподвижная, как сфинкс.

Несколько раз в год на деревенской площади останавливаются разъезжие торговцы и все утро предлагают крестьянам скобяные товары, галантерею и швейные изделия. Попутно они точат ножи и скупают старое тряпье. Женщины с нетерпением ждут их приезда. Они торопятся на площадь, щупают ткани, толкаются, только что не дерутся, упорно торгуются.

Фермерша, не желающая участвовать в суете и суматохе, караулит «купца» на своем наблюдательном посту, зорко глядя на дорогу в Пюи-Ларок. Вдалеке показывается телега, запряженная облезлым норовистым мулом. Очень скоро измученное жестоким обращением и непосильным трудом животное сдохнет прямо в пути, но останется стоять благодаря оглоблям, упряжи и тяжелому грузу. Хозяин не сразу поймет, что случилось, и продолжит хлестать его, ругаясь последними словами, а потом спрыгнет на землю и увидит вывалившийся язык и остекленевший полузакрытый глаз. Старое сердце сдало – никто не выдержал бы двадцатилетней каторги! Но случится это не сейчас…

Вдова машет рукой, зазывая торговца на ферму. Он передергивает поводья, резко откидывается назад, и телега останавливается посреди двора. Копыта у мула узкие, ноги разбитые, он жадно пьет воду из ведра, принесенного Элеонорой. «Коробейник» так мал ростом, что напоминает карлика, руки у него толстенькие, ноги кривые, поэтому ходит он враскачку, зато голова вполне подошла бы мужчине нормальной комплекции. Может, коротышке она досталась по ошибке? А вот одет заезжий коммерсант всегда элегантно – в костюм-тройку (правда, Элеонора думает, что изначально он принадлежал какому-нибудь девятилетнему городскому мальчишке из хорошей семьи) и бабочку, которая на жирной багровой шее напоминает скорее удавку. Крошечный рост компенсируется весом: малый не толстый – он жирный и напоминает деревянную или глиняную куклу, которую собирают из отдельных частей и насаживают на металлический стержень. Два-три раза в год человечек появляется в деревне, и Элеонора воображает, что у него вместо костей проволока, поэтому повернуть голову он может, а кивнуть нет. Карлик удивительно ловко спрыгивает на землю и стягивает клеенку со своей поклажи. На тележке стоят деревянные ящики и джутовые мешки со сковородками и мисками; стеклянная посуда пересыпана соломой; мелкие инструменты, шерсть, дубленая кожа, рулоны ткани и одежда радуют глаз разнообразием.

Вдова обменивается с торговцем несколькими фразами, просит показать, что он привез, идет в дом. Человечек остается наедине с Элеонорой. Он улыбается, демонстрируя гнилые пеньки зубов на бледной десне.

– А ты выросла… – задумчиво, с непонятной интонацией, говорит он на гасконском, но с каким-то незнакомым акцентом, и девочка решает не отвечать. На всякий случай. Торговец косится на дом – где там хозяйка?

– Красоткой тебя не назовешь, но, если приоденешься…

Элеонора краснеет. Ей хочется сбежать, но мать велела остаться во дворе и наверняка разозлится, если она посмеет ослушаться. Торговец ухмыляется, отступает за мула, хватает себя за причинное место и начинает теребить.

– Ах, плутовка, – сюсюкает урод, – ты вроде не похожа на мамашу… Она тощая, как селедка, и соку в ней никакого.

Он не говорит – бурчит; расстегивает ширинку, достает свой вялый бледный стручок и начинает мастурбировать, облизывая губы сухим и черным от табака языком. Заметив на пороге вдову, прячет «хозяйство» со змеиной прытью.

Фермерша держит в руках стопку одежды, которую решила больше не надевать. Никогда. Она бросает взгляд на дочь и находит ее бледной уродиной. Девочка похожа на мать – не зря вдова избегает смотреться не только в единственное в доме овальное зеркало, но и в воду в тазу для умывания. «Ничего, – думает женщина, – бледнолицым идет черный цвет». Торговец придирчиво рассматривает каждую вещь.

– Много не дам, моя милая дама… – коротышка цокает языком.

Оскорбленная в лучших чувствах вдова делает шаг назад.

– Я всегда содержала свою одежду в порядке!

Человечек пожимает плечами, снова перебирает вещи и повторяет:

– Много не дам…

В этот момент мул задирает хвост и от души облегчается.

– Мне нужна вот эта материя. – Фермерша указывает на рулон.

Купчик раздумывает.

– Три-четыре меры, – добавляет вдова. – Теперь, после смерти мужа, я должна прилично выглядеть.

Торговец изображает сомнение, потом машет рукой: «А, ладно!» – и щедрой рукой отрезает ткань блестящими ножницами под надзором покупательницы, складывает и протягивает женщине кукольную ручку, сухую и серую.

– Ну вот, дело сделано!

Он подмигивает Элеоноре, дотрагивается до полей шляпы, забирается в тележку и щелкает кнутом. Вырванный из задумчивости мул всхрапывает и с трудом трогается с места.

Вдова и девочка смотрят вслед упряжке, потом крестьянка идет к дому, поглаживая ладонью отрез, из которого сошьет два платья и будет носить до последнего вздоха. Женщина всегда завидовала важной повадке вдов, траур ей сладок, она уже репетирует страдальческий вид, предполагающий неутолимую боль, живую рану, которая так возвышает. «Вдовье одеяние, – думает она, – поможет справиться с Элеонорой и Марселем…»

Дочь и племянник теперь отданы ей «на съедение»…

Элеонора осталась во дворе. Девочка чувствует себя запачканной, во рту остался гадкий привкус от непристойной сцены, разыгранной карликом. Альфонс лежит в пыли у ног маленькой хозяйки.

Впервые после смерти отца Элеонора осознает реальность разлуки с ним. Она теперь безнадежно одинока – если не считать темных сил, которые зарождаются у нее в душе, питая зловещие умыслы. Белое солнце заливает двор, но девочка дрожит, как попавшийся в силки зверек.

После мрака свет[19]

(1914–1917)

Земля гудит-пыхтит-шуршит, жизненные соки медленно и торжественно растекаются по стволам деревьев, под корой юных еще ветвей зреют почки. В слоях перегноя шевелятся перламутровые личинки, разбуженные потеплением, раскрываются с треском коричневые куколки. На сельском кладбище из склепа выползают ужи. Они устраиваются на могильном камне, среди папоротников, и наслаждаются первыми лучами солнца. Лед на пруду (в разгар зимы бесстрашные деревенские мальчишки носятся по нему туда-сюда) растаял, и водомерки бегают по поверхности, словно играют в догонялки. Весной женщины из Пюи-Ларока и с окрестных ферм встречаются на рассвете у пруда. Приходят пешком, приезжают на телегах, двуколках, верхом на мулах, с тачками или мешками из грубого холста, набитыми доверху. Стираются все раз в год, когда белье задубевает от пота, грязи и естественных отправлений людей и животных. Всю зиму они собирали золу из очага и хранили ее в мешках. Белье вываливают на влажную от росы ароматную траву, под утреннее солнце. Прачки набирают воду в лохани, растворяют в ней стружку черного мыла, и в воздухе постепенно распространяется его запах. Начинается перекличка петухов, мужчины точат косы, надевают шляпы и отправляются в путь под темно-синим небом, на котором еще мерцают звезды и молодой месяц. Они шагают, а следом бегут собаки. После смерти отца Альфонс признает только Марселя, но больше не обгоняет их с Элеонорой и не прыгает через канавы – просто сопровождает, понурив голову, и при первой же возможности ложится на землю, чтобы дать отдых уставшим задним лапам. Глаза Альфонса затянуты голубоватой пленкой, шерсть поседела.

Прачки опускают белье в мыльную воду, и она почти сразу становится черной. На фермах тихо и спокойно, и куры ковыляют к домам с распахнутыми дверями – их оставили открытыми, чтобы впустить утреннюю свежесть. Хохлатки взлетают на столы, клюют крошки, перебираются на спинки стульев, прыгают по кроватям – некоторым даже приходит в голову снести яйцо, и они насиживают их, пока не появляются хозяйки и не вышвыривают нахалок взмахом метлы. Прачки сидят в тени смоковниц, в которых бродят соки, и болтают. Время от времени кто-нибудь поднимается, чтобы перемешать замоченную на весь день стирку. Лезвия кос блестят на полуденном солнце, по полям скачут белые отсверки. Женщины в платках разбрасывают душистое сено. Самые маленькие дети лежат или сидят у подножия деревьев, под присмотром сестер, время от времени молодая мать ложится рядом с малышом, расстегивает рубашку и кормит его грудью. Воздух напитан мужским потом, скошенной травой и разомлевшими на жаре коровами. Крестьяне весело перекликаются с одного луга на другой. Сенокос удался и продлится до июля. Будет чем суровой зимой кормить скотину.

Элеонора издалека следит за Марселем. Промокшая от пота рубашка облегает длинные плоские мышцы его торса, сенная пыль покрыла красную шею. Он вытирает лоб тыльной стороной ладони, откидывает непокорную прядь. Движениями Марсель напоминает отца, разве что косит он чуть медленнее. Элеонора протягивает ему флягу с водой, и он умывается, отфыркиваясь, несколько капель попадает ей на щеки и губы.

Прачки перекладывают простыни в деревянные, окованные обручами ушаты, зачерпывают золу в мешках и сыплют под белье.

Однажды вечером, после сенокоса, Марсель наполняет колодезной водой бочку, в которой поздней осенью отмачивали забитую свинью. Он раздевается и складывает вещи на приступку, обнажив очень белое, по контрасту с шеей и предплечьями тело. Ноги Марселя покрыты густым рыжим волосом аж до больших пальцев, в промежности и на животе поросль темнее. «Я могла бы положить ладони ему на бедра, – думает Элеонора, – потом запустила бы пальцы в этот мех и добралась до упругого, белого, голого тела…»

Марсель залезает в бочку и зависает, обняв руками колени, его кожа покрывается мурашками, но быстро привыкает к температуре. Вода, мгновенно ставшая грязной, доходит ему до верхней губы и пузырится при каждом выдохе.

Элеонора собирает цветы на краю поля – дрок, маргаритки, васильки, – составляет букетики и укладывает их на могилу отца. Она вырывает колоски, покрывшие холмик охрового цвета. Металлический крест успел расшататься, хотя времени прошло не так много.

Прачки льют кипяток в лохани. Белье медленно впитывает воду и золу. Женщины повторяют процедуру снова и снова, потом берут крепкие деревянные палки и вытаскивают серые вещи, чтобы переложить их на решетчатые тачки и закатить в пруд. На третий день стирки ополоснутое белье всплывает. Женщины кладут его на землю, чтобы как следует отбить, становятся на колени и берутся за дело. Щеки у них пунцовеют, пот течет в три ручья, волосы вылезают из-под платков, руки покрыты клочьями белой пены (она похожа на слизь-слюну, которой личинки крепятся к травинкам).

Приходит день, когда воронята, похожие на черные пуховые шары, начинают познавать окружающий мир и то и дело вываливаются из гнезд. Марсель подбирает птенца, свалившегося с верхушки каштана, он ковыляет между корнями, волоча за собой сломанную ножку. Марсель устраивается в тени, расстегивает рубаху, кладет птенчика себе на потный живот и успокаивает, бормоча нежные слова. Он разгребает листья и старые каштановые скорлупки, выбирает гибкую веточку и счищает ножом кожицу. Держа птичку в горсти, Марсель приглаживает крылышки, переворачивает бедолагу на спину и накладывает шину.

Днем он приносит вороненка домой, сажает в маленькую самодельную клетку и ставит ее рядом со своей кроватью. Вдова от возмущения бледнеет, но не говорит ни слова, хотя внутри у нее все кипит: мало им бед и страданий, теперь вот придется терпеть эту грязную тварь, воровку, пожирательницу мертвечины! Был бы жив отец, ни за что бы не позволил ничего подобного, уж скорее вышвырнул бы племянника из дома вместе с вредной птицей.

Женщина творит апокриф о покойном муже, скорбит по «лучшему из людей», прибавляет ему достоинств, переписывает историю. Все как положено: она горюет о человеке, которого сильно любила, вспоминает, какое почтение внушал ей глава семьи, как охотно она подчинялась авторитету этого доброго и очень достойного человека.

Солнце высушило скошенную траву, и крестьяне метали сено в большие скирды. К вечеру их тени превращаются в золотистые горки.

– Каюсь перед Богом Всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом, блаженным Иоанном Крестителем, перед святыми Апостолами Петром и Павлом, всеми Святыми и перед тобою, отче, ибо много грешила в помыслах, словах и делах. Моя вина, моя вина, моя величайшая вина. Поэтому я молю блаженную Марию вечную Девственницу, блаженного Михаила Архангела, блаженного Иоанна Крестителя, святых Апостолов Петра и Павла, всех Святых и тебя, отче, молиться за меня перед нашим Господом Богом, – произносит Элеонора.

В своем черном платье вдова и впрямь напоминает исповедника в сутане. Она смотрит на опущенное долу лицо дочери и приказывает:

– Слушаю тебя, начинай.

Элеонора остается на ферме одна, снимает распятие, висящее на спинке кровати, кладет крест в поганое ведро, задирает подол, приседает и пускает струю на лицо Христа. Закончив, макает два пальца в ведро, вытаскивает оскверненный символ веры, вешает его на гвоздь и кропит мочой постель вдовы.

Несколько следующих дней она проводит в ожидании справедливой кары – ее даже подташнивает от страха, – но ничего не происходит. Подсиненное белье сохнет на веревках, натянутых между деревьями. Крестьяне перевозят сено на фермы и разбрасывают его на гумне. Вороненок прыгает Марселю на палец, мелкими шажками-подскоками добирается до плеча и с удовольствием заглатывает угощение – шарики хлебного мякиша. В день первого причастия Элеонора торжественно клянется себе стать бесчувственной и забыть о Боге. «Отступничество» проделывает в девочке крошечную трещину, дырочку, ранку – она не болит, но и не заживает. Солнце слепит глаза гордых первопричастников, держащих на паперти почти парадный строй.

Ранним утром первого дня лета отец Антуан рывком очнулся от сна, в котором маленькие хористы в белых одеждах целовали и ласкали его, прижимаясь горячими нежными телами. Кюре открыл глаза и увидел на оштукатуренной стене лицо одного из них. Тот висел на кресте, в терновом венце на гладком бледном лбу и в набедренной повязке на чреслах. Распятый пристально смотрел на священника, и тот снова отключился – упал в бездну, в бесконечную, беспросветную ночь.

Тело отца Антуана везут на дрогах к последнему приюту – семейному склепу, где покоятся его отец и умершая родами мать. К ней, незнакомой, мысленно взывал кюре, когда содрогался от мыслей о Страшном суде и оглушающем молчании Всевышнего.

Гроб, покрытый стихарем, медленно удаляется под взглядами собравшихся на площади сельчан, сворачивает за крепостную стену и исчезает.

Ite missa est…[20]

Язвительную шутку встречают взрывами хохота. Древние старухи-плакальщицы возмущенно поджимают губы и возвращаются на поля, стуча сабо.

Лето окончательно утвердилось в своих правах. Дождя не было много недель. Зерновые на полях желтеют, колосья шуршат, откликаясь на зов западного ветра. Земля трескается, воздух вибрирует и мерцает. Вдалеке, на дорогах и пустошах, возникают хрупкие трепещущие миражи. Куры клюют пыль в поисках хотя бы капли воды. Свинья валяется в испарившейся луже. На рассвете пугливые лесные зверушки появляются на опушке, выскакивают на поля, а потом весь день прячутся в норах или в кустах живой изгороди.

В липко-жарком хлеву вот-вот отелится одна из коров. Она лежит на соломе и тяжело вздыхает. Элеонора наблюдает за появлением круглого белого амниотического мешка[21], на секунду ей кажется, что корова сейчас снесет яйцо или огромную жемчужину, но тонкая стенка лопается, и на ноги и фартук вдовы льется полупрозрачная жидкость. Женщина мочит тряпки в горячей воде и прикладывает к бокам животного, щупает твердый живот, гладит по вспотевшему хребту. Она не умолкая говорит с коровой спокойным, тихим голосом. Элеонора держится в стороне, в углу: тон матери ее удивляет, кажется почти непристойным. Замерев, девочка смотрит на мать. Почему она ласкает не свою дочь, а не́тель[22]? Это нечестно! «И в утешениях я нуждаюсь сильнее!»

Вдова окунает руку в масло, сует ее во тьму утробы и «сдабривает» копытца и упрямую головку теленка, потом отсаживается подальше и ждет, отгоняя от лица мух. Она наблюдает за набухшим выменем коровы, движением ее головы при очередной схватке. Наконец появляется мордочка с мутными глазками, корова выталкивает детеныша на свет божий, одновременно освободив желудок от зеленой навозной жижи.

Фермерша встает, хватает теленка за лытки[23] и тянет что было сил, подстраиваясь под ритм схваток, и потеет так же обильно, как «роженица».

И вот уже малыш спокойно лежит на соломе, женщина кладет ему в рот три пальца, выковыривает слизь, вытирает руку о фартук, забрызганный кровью, околоплодными водами и испражнениями. Мухи жужжат и роятся вокруг теленка, а он дышит и созерцает замкнутый полутемный мир хлева, склонившееся к нему лицо женщины, голову матери. Корова уже поднялась на ноги и вылизывает липкую шкурку сына. Из красного разверстого влагалища вываливается послед. Вдова бросает его в ведро и уносит, прижимая к животу.

Оставшись одна, Элеонора скручивает пучок соломы и начинает растирать детеныша, тот вдруг встает на дрожащие ножки и, приняв пальцы девочки за материнское вымя, заглатывает ладошку целиком. Она чувствует горячее волнистое небо, мягкий язык лижет ее руку.

Через несколько дней после смерти отца Антуана его последний «любимчик» хорист Жан Ружас выходит теплой ночью из отцовского дома. Собаки облаивают мальчика, когда он идет по Пюи-Лароку в ночной рубашке с веревкой в руке.

На следующее утро его находят висящим на нижней ветке дуба. Хрупкое тело медленно раскачивается, и лицо то глядит на свет зари, то прячется во тьме ночи, затаившейся под деревом.

Жана хоронят в маленьком, сделанном по мерке гробу. Убитый горем, впавший в ярость отец решает нести его один, на спине. Из дома, где мертвый мальчик провел последнюю ночь с подвязанной челюстью, Ружас-старший идет прямо на кладбище. Двери церкви закрыты и глухи к его горю, деревянный ящик с останками сына натирает шею.

Марсель редко говорит о родителях и братьях. После смерти фермера он каждое последнее воскресенье месяца еще до рассвета запрягает лошадь и едет навестить своих. Ему ни разу не пришло в голову взять с собой Элеонору. Когда Марсель возвращается, она уже лежит в кровати. Вдова и хотела бы отослать племянника покойного мужа, но парень уж больно работящий – он копает, косит, роет, полет, а вечером падает на кровать и спит до зари. Оставшись один в своей комнате, Марсель иногда чувствует напряжение и «облегчает» себя, вспоминая тяжелые потные груди крестьянок, их крепкие ноги в шерстяных чулках. Впрочем, он не особенно склонен к фантазиям.

Марсель ни разу не потребовал у вдовы денег, которые платил ему дядя. Большую часть светового дня он проводит вне дома и возвращается только после того, как заснут животные и подаст голос сова в лесу. Ему нравится есть одному, при свете лампы, устроившись на краю кровати. Вороненок дремлет у него на плече, и это создает ощущение уюта. Марселя все устраивает – комната, обставленная по собственному вкусу, новые привычки, одиночество.

Марсель не жалуется, но и не угодничает, сохраняя молчаливое достоинство дикаря. У него нет друзей, и он никогда не напивается допьяна в бистро. Ему всего девятнадцать, но он серьезен и молчалив, как сорокалетний, у него тяжелая походка, и Элеоноре иногда кажется, что этот жилистый парень тащит на горбу тяжелый груз. Работа на земле изменила Марселя – сделала более нервным, но и помогла возмужать, он раздался в плечах и спине, шея и руки заматерели.

Даже челюсти у него стали мощнее из-за привычки стискивать зубы во время пахоты. Жилы натягиваются под кожей, как парашютные стропы.

Он часто ходит на кладбище, убирает могилу, потом устраивается в тени кипариса и сидит – недолго, – уперев локти в колени. Срывает травинку и тыкает в муравьев или рисует на песке. Встает и возвращается на ферму. С Элеонорой Марсель ведет себя мягче, не возражает против ее компании, иногда даже принимает помощь – если вдова дает девочке короткую передышку. Случается это редко – женщина зорко следит за дочерью и всегда находит ей занятия, чтобы держать подальше от Марселя.

Они идут по полям, днем спят под деревом или в тени стога, гонят коров и кобылу на луг, говорят о скотине и видах на урожай, иногда вспоминают отца. Их кожа покрывается загаром, глаза как будто выцветают. Вороненка, названного Угольком, они теперь пытаются выпустить на волю. Птенец неуверенно взлетает, следует за людьми с громким карканьем и быстро приземляется. Так повторяется несколько раз, пока кто-нибудь не протягивает руку, на которую он торопливо взгромождается. В День Рождества Иоанна Предтечи Марсель с несколькими соседями собирает хворост в подлеске и разжигает большой костер в нераспаханной ложбине. Траву выкашивают, в зарослях мака протаптывают тропинку. Обитатели Пюи-Ларока радуются, голоса звучат все громче, неугомонные детишки бегают друг за другом, весело галдят.

По улицам растекается аромат жарящегося на вертеле барана, в каждом доме хозяйка с утра стоит у плиты. С наступлением ночи веселая процессия покидает деревню, за людьми следуют собаки, вокруг фонариков летают ночные бабочки, мужчины несут бочонки с вином, женщины – корзины с едой. Заходящее солнце окрашивает колосья, заросли ежевики и кору деревьев в апельсиново-алый цвет. Увядшие лепестки белых акаций медленно планируют вниз и попадают в паутину агриопы – крупного ловчего паука-кругопряда. На лугу взятый от матери жеребенок толкает грудью изгородь, а из стойла его зовет кобыла со вздувшимися от молока сосками. Воздух пахнет сеном, диким луком, дроком и горячим камнем.

Костер разгорается, мужчины смотрят на трепещущее пламя. Искры выстреливают и исчезают за пурпурным занавесом небес. В золу закапывают картошку, пекут и едят руками, отколупывая черную корку и дуя на пальцы, блестящие от слюны и бараньего жира. Вино горячит головы, согревает желудки, течет за ворот расстегнутых рубах.

Деревенский скрипач играет ритурнель[24], мелодию подхватывает аккордеонист, мужчины и женщины заводят хоровод. Лица у всех красные, потные, смеющиеся. Марсель крепко держит Элеонору за руку. Она следует движениям его тела, чувствует его дыхание, запах винных паров и разгоряченных буйной пляской крестьян. Запах нищеты, болезненных, изнуренных людей, состарившихся в сорок лет. Эти телесные оболочки повреждены работой, болезнями, родами; они зобасты, обожжены солнцем, изувечены – кто косой, кто серпом. Никому не удается прожить жизнь, не потеряв руку, ногу, глаз, сына или жену, кусок плоти… Элеонора через платье чувствует, какая мозолистая у Марселя кожа на локтях и коленях. Даже дети остаются детьми всего на миг. Они приходят в этот мир, подобно детенышам животных, и только и успевают, что покопаться в пыли в поисках скудного пропитания, а потом угаснуть в печальном одиночестве.

Люди танцуют под пиликанье дрянной скрипки, пытаясь забыть, что умерли прежде своего рождения. Спиртное, музыка и сарабанда погружают их в сладкое оцепенение, навевают иллюзию жизни. Наступает момент, когда в сердце костра остаются только тлеющие угли, и расхрабрившиеся подростки прыгают через них, подбадривая себя громкими криками. Марсель участвует в общем веселье. Он смеется, обнимается с другими парнями, бросает взгляд на Элеонору, и девочка замечает в его светлых глазах последние отблески пламени.

Небо в бледном мареве, листья и колосья пшеницы шуршат от прикосновения ладони и осыпаются, как птичьи перья при линьке. Косы снова заточены, и мужчины возвращаются к работе, пользуясь предрассветной прохладой. Марсель косит весь день, прерываясь лишь на самые жаркие часы, когда от свирепого солнца кружится голова. Он отказывается от помощи соседей-фермеров и конюхов. В сумерках крестьяне идут по домам и видят, как он, раздетый до пояса, весь в пыли, машет косой. Плечи у него багровые, покрытые волдырями руки неумело перетянуты тряпками в пятнах засохшей крови и земли, пальцы в порезах от острой травы и колючих листьев. Он делает взмах косой, другой, третий, словно решив во что бы то ни стало подчинить себе этот кусок земли, сделать его своей собственностью.

Налитые кровью глаза Марселя лихорадочно блестят, делая шаг, он смотрит на следующий валок, который нужно победить, но никогда не видит всего поля целиком. Вперед, только вперед, оглядываться ни к чему, за спиной остается полоса пустой коричневой земли. Вдова и Элеонора вяжут ру́чни[25]. Марсель работает до поздней ночи, при свете луны и висящих на телеге фонарей. Кобыла делает несколько шагов, когда хозяин шлепает ее по крупу, потом снова задремывает, и ореолы фонарей блестят в темноте, как остывшие звезды далекой галактики.

В тишине пюи-ларокского кладбища возникает блуждающий огонек. Он взлетает, кружится и исчезает, бросив синий отблеск на могилу маленького хориста Жана Ружаса.

Они сушат снопы на солнцепеке, потом бьют цепами, и бешеный ритм разносится над полем. Вдова становится к веялке, и шум колеса заглушает удары. Элеонора опрокидывает зерно на мельничный насып. Пыль заполняет пространство амбара, оставляя во рту вкус земли и отрубей. До деревни доходит новость об убийстве эрцгерцога, 9-й, 88-й и 288-й полки расквартированы в Ажане и Оше, но Марсель и Элеонора иногда все еще чувствуют себя беззаботными и свободными. Ферма, правда, не отпускает их надолго, да и огромный, почти незнакомый, внешний мир напоминает о себе. Его конвульсии доходят до Гаскони легкими колебаниями, отзвуками, последним «блинчиком» на глади огромного озера, на берегах которого живут своей жизнью люди.

После смерти мужа фермерша перестала читать газеты, она не вырезает купоны, даже не интересуется разделом некрологов.

Лето гонит прочь мрачные чувства, завладевшие было сердцем Элеоноры. Ей кажется, что ничего страшного больше не случится, в разгар лета над ними витает обещание вечности и мирного счастья, подобное миражу на горизонте.

Первый день августа. Высокое и ясное небо. Яркое солнце. Удушающая жара, готовая, кажется, испепелить землю.

Они в поле. Неожиданно издалека доносится крик. Все останавливаются, опускают косы. По дороге мчится на велосипеде мальчишка. Это сын булочника Октав. Он бросает руль, складывает ладони рупором и что-то кричит. Крестьяне на полях переглядываются.

– Что он говорит? – спрашивает один из них.

Марсель пожимает плечами, хотя, похоже, все понял, и от локтей до кончиков пальцев побежали мурашки. Он медленно, почти торжественно направляется к краю луга. Рука крепко сжимает «древко» косы. Струйка пота стекает по спине за пояс брюк. Воздух пахнет горячим камнем, созревшими колосьями и хлевом. Марсель с новой остротой воспринимает суть каждой вещи, каждой детали, составляющей реальность момента, тайную связь между ними и их взаимодействие в едином и неразделимом целом: белый диск солнца и шум крови в ушах, вороний грай и стук сабо по сухой земле, стоящая поодаль Элеонора.

Октав бросил велосипед на обочине. Заднее колесо еще крутится на весу, а мальчик уже мчится через заросли ежевики. Мальчик перепрыгивает канавку, отделяющую дорогу от земель Жоржа Фрежана, что-то говорит ему, размахивает руками, указывает на деревню. Марсель подходит ближе и видит, как Фрежан кивает, положив руку на плечо гонца. Выражение лица у него сосредоточенно-строгое.

– Что происходит? – спрашивает Марсель.

Октав поворачивается к нему и произносит на выдохе:

– Война! Папа послал меня к вам! Сказал – пусть все идут к мэрии! Война началась!

Над Пюи-Лароком плывет набат. Природа замирает. Колокола звучат несколько бесконечно долгих минут, все растворяется в голосах металлических сфер, взывающих к пустым небесам. Звон прокатывается по холмам, отражается от скал и каменных стен, заполняет леса и сердца всех живых тварей.

В деревню стекается народ. Крестьяне возвращаются с полей, покидают дома и кафе, торговцы закрывают лавки и спешат к мэрии, чтобы прочесть или выслушать приказ о всеобщей мобилизации. Марсель, распихивая толпу локтями, пробирается следом за Элеонорой ближе к крыльцу. Над площадью, где пасется несколько коров, слышен недоумевающий гул голосов. Атмосфера напоминает поминальную службу:

«Все мужчины, от восемнадцати до сорока лет подлежат…»

– Но когда и куда они отправятся?

– …если Поля заберут, кто будет убирать урожай?

– Чертовы националисты, это они…

– …с твоим плоскостопием и сорванной спиной вряд ли…

– Они не могут сейчас просто взять и уйти…

– Да как же это, за что нам такая напасть?

– Проклятые боши! Снова они нам гадят!

– Пора задать им трепку и отбить желание…

– …ну, Эльзас и Лотарингию они уже забрали…

– Да что тебе за дело до Эльзаса с Лотарингией?

– Я не пойду, это дело парижан, пусть разбираются, а мы ни при чем…

– Станет при чем, когда враги заберут твою скотину, а заодно и жену…

– Если какой-нибудь бош согласится делать за него всю работу, а заодно и Луизу ублажать, он очень даже согласится!..

– …Дело затянется, если все пойдет, как в 1870-м[26]…

– …закончить жатву, потом распахать землю… И как мне справиться без сыновей?

– Да он совсем мальчик и ружья-то в руках не держал…

Люди горячатся, голоса становятся громче, но тут из ратуши выходит Жюльен Бейри, и страсти накаляются. Крестьяне забрасывают мэра вопросами, требуя немедленных ответов, он жестами призывает к спокойствию, понимает, что вежливо навести порядок не получится, и гаркает, приказав толпе заткнуться.

– Насколько мне известно, все закончится за несколько месяцев, – говорит он. – Пуанкаре[27] утверждает, что до войны может и не дойти. В любом случае она будет короткой.

– Так мы воюем или нет?

– Да откуда тебе знать, Бейри, сколько она продлится, эта война?!

– Отделаем их и еще до зимы вернемся.

– Тихо! Мэрия останется открытой всю ночь. С сегодняшнего вечера, с 20:00, все мужчины в возрасте от восемнадцати до сорока лет должны прийти и получить военный билет с предписанием, где будут указаны номер части или корпуса, время отправления и номер поезда, на который вы сядете в ближайшие дни.

– Когда точно?

– Да я за час соберусь, если понадобится!

– А зерно мое уберешь?

– Первые из вас отправятся послезавтра. У меня тоже есть сын, Казо, между прочим – ровесник твоего, так что я не радуюсь.

– А если не идти?

– Трус!

– Не пойдешь защищать народ, объявят дезертиром, будут судить и скорее всего расстреляют. Так-то вот…

Ошеломленные люди умолкают, и над площадью повисает тягостная тишина. В небе летят дикие гуси, и их тени плывут по людям, как вестники беды. Лицо у мэра стала мертвенно-бледное, глаза лихорадочно блестят, правая рука с телеграммами дрожит.

– Нужно спрятать наших мальчиков! – раздается сдавленный женский голос.

– Не выйдет, – качает головой Бейри. – За ними придут. И найдут. – Он уже взял себя в руки, распрямился и продолжает: – Мы защитим честь Франции! Пюи-Ларок поможет родине! Все, кто хочет помолиться, приходите в церковь, ее двери тоже будут открыты всю ночь. За дело!

Люди расходятся не сразу, пытаясь осознать обрушившуюся на их головы беду. Немногие помнят 1870-й, война для них – абстракция, пустое слово, головокружительное и возбуждающее, немцев они считают экзотическим варварским народом, фронт – таинственной территорией, где-то там, в лимбе[28], за убогим крестьянским горизонтом. Самые пылкие патриоты восклицают: «Мы идем воевать!» – и косятся на соседей, как необъезженные лошади. Они знают, что придется убивать. Знают – это свершившийся факт, уверенность, истина. Есть даже разумное обоснование: на войне нужно убивать, разве нет? Каждый перереза́л горло свинье, втыкал нож в глаз кролику. Стрелял оленей и кабанов. Топил котят. Все ставили капкан на лису, травили крыс, сворачивали головы гусям, уткам и курам. Они с первого дня жизни видят, как матери и отцы лишают жизни животных, они переняли эти жесты и научились их повторять, убивая зайцев, петухов, коров и голубей. Они проливали кровь, иногда пили ее. Им знаком ее запах и вкус. Но боши? Как убить бошей? Разве они не станут убийцами, воюя с бошами? Несколько задир и фанфаронов похваляются, что будут резать врагов, но большинство молчит. Скоро все расходятся по домам, чтобы собрать укладку – пару рубашек и несколько безделиц на память о лицах любимых людей и родных местах. Некоторые идут не домой, а на поля – война войной, а работа работой.

На площади Элеонора ищет взглядом Марселя, но он ушел, не дождавшись, когда закончится сельский сход. Подобрал косу, оставленную посреди луга (лезвие так нагрелось на солнце, что жжет руку), и продолжил косить с еще большим остервенением.

Элеонора бежит по пыльной дороге, придерживая рукой подол платья, и влетает на поле, совсем запыхавшись. Марсель стоит к ней спиной и правит косу, колосья ложатся широкими валками, стрекоча, как цикады. Девушка подкралась бесшумно, но он заметил ее тень и резко обернулся.

– Не видишь, я работаю?

– Ты не можешь уйти. Ты должен остаться, – выдыхает Элеонора.

– И как же я это сделаю? Хочешь помочь, не торчи тут. Я могу закончить. Успею до завтра. Даже до полуночи. Я могу… Ну же, беги домой! Не зли меня! Пошла отсюда!

Он машет рукой, перепугав стайку кормившихся на пашне воробьев. Элеонора отшатывается, как от пощечины, поворачивается и убегает, оступаясь на камнях.

У Марселя дрожат губы, он часто моргает и смотрит ей вслед. Несколько долгих минут он не может шевельнуться. Коса сверкает, воробьи, забыв страх, снова клюют зернышки в соломе у его ног. Ладно, работа ждать не будет…

Из открытых дверей церкви струится слабый свет. Женщины каждый час задувают свечи: внезапный прилив религиозных чувств случается у всех, всякий имеет собственные метафизические нужды, но, как известно, «пряников сладких всегда не хватает…» Люди идут мимо распятия, трутся друг об друга плечами, сидя на скамьях, пихаются локтями, молясь на маленьких табуреточках, опускают монетку в ящик для сбора пожертвований и уходят со спокойной душой и пыльными коленями.

Мужчины, получившие на призывном пункте предписание и солдатскую книжку, собираются в кафе, чтобы отвлечься, забыться. Старики угрюмы, как выбракованные животные, призывники озабочены и нетерпеливы. Один из них влезает на табурет и зачитывает статью из «Республики Трудящихся»:

– В этот судьбоносный час забыты все междоусобицы, осталась единственная партия, – и это Партия Франции, и один призыв: «К границе!»

Хор голосов скандирует: «К границе!», крестьяне выкидывают вверх сжатые кулаки, запевают «Марсельезу», потом они выпивают «по последней» при свете тусклых фонарей, отмахиваясь от мечущихся над головами летучих мышей. Все возвращаются по домам. Подтыкают одеяло ребенку, пробуют ладонью влажный лобик. Ложатся в постель – с женой, или устраиваются на сеновале – с любовницей. Заходят в конюшню или овчарню, смотрят на спящих животных, вдыхают их жаркий едкий запах, гладят по голове лошадь, касаются черного коровьего вымени, баюкают козленка, ложатся на сено, под бок кобыле. Они любуются спокойной ясной ночью, небом в россыпи созвездий, слушают голос совы и перебранку молодых куниц в лесу. Ими овладевает незнакомое и преждевременное чувство ностальгической печали. Некоторые с тяжелым сердцем вспоминают сонет Жоашена дю Белле[29], который учили в школе, а смысл постигли только сейчас:

Когда же те места я посетить сумею,

Где каждый камешек мне с детских лет знаком,

Увидеть комнату с уютным камельком,

Где целым княжеством, где царством я владею!

За это скромное наследие отцов

Я отдал бы весь блеск прославленных дворцов

И все их мраморы – за шифер кровли старой…[30]

Элеонора рано возвращается на ферму и застает в доме незнакомую женщину. Она садится за стол, смотрит на странное лицо гостьи, освещенное огоньком лампы. Крестьянка уродлива, но не так стара, как ей сначала показалось. У нее низкий лоб, слезящиеся глаза навыкате полуприкрыты складками век. Нос когда-то давно был сломан и теперь «косится» на багровую щеку в сеточке сосудов, переплетающихся, как подземные ручейки. Кожа под глазами висит пустыми мешочками, будто за всю свою трудную жизнь женщина не спала ни минуты. Ее волосы заплетены в косу, как у молоденькой девушки, раньше они были белыми, но пожелтели от грязи и кухонного жира, поэтому прическа держится без шпилек или ленты. Высохшее, изможденное тело женщины одето в грязную рубашку и юбку, сшитую, похоже, из старых тряпок. Кажется, ее можно переломить ударом каблука, как птичью клетку, и она сгорит быстрее вязанки хвороста. Короткие и странно широкие руки покрыты вздувшимися венами, жесткими, как медяни́цы[31].

На коленях у гостьи стоит плетеная корзинка, она обеими руками прижимает ее к животу. Ногти на пальцах черные, как личинки майских жуков, только что вылезших из земли. Смотрит она в стол и ничего не говорит. Вдова тоже молчит. Женщина о чем-то думает, время от времени пожимает плечами, словно отвечает на неведомый вопрос, коротко бормочет себе под нос, изредка посматривает на хозяйку дома исплаканными глазами в бахроме коротких ресниц. А потом вдруг протягивает руку и, глядя в пустоту, проводит кончиками пальцев по столешнице с сучками и засечками от ножа. Вдова даже не пытается скрыть презрительное отношение к посетительнице, на ее лице написана брезгливость, ведь крестьянка – еще более жалкое существо, чем она сама. Бедная уродина явилась из ада, населенного торговцами потрохами, шлюхами, сумасшедшими и нищенками. В стране слепых и одноглазый – король, любит повторять фермерша, встретив горожанку или человека выше себя по положению и различив высокомерное или, не приведи Господь, пренебрежительное к себе отношение.

Она по-своему понимает христианское милосердие, считая, что собственная бедность освобождает от чрезмерных проявлений этого чувства.

– Я бы попила чего-нибудь, дорога была долгая, – хриплым жалобным голосом произносит гостья, но вдова не реагирует.

Незнакомка пожимает плечами и возвращается к созерцанию стола, рассеянно собирает указательным пальцем крошки и машинальным жестом подносит их к губам. На плите булькает суп, заполняя комнату ароматным запахом, и у крестьянки начинает бурчать в животе.

Через отверстие в стене за тремя женщинами – они сейчас напоминают мойр – наблюдают коровы. С улицы доносится стук колес двуколки и лошадиное ржание. Вдова встает, поднимается и гостья, вцепившаяся мертвой хваткой в корзинку, прикрытую тряпицей. Лампа коптит, огонек колеблется. Она выходит во двор, навстречу сыну. Он бросает распрягать, крошечная старушка заговаривает с ним, протягивает корзину с прощальными подарками – рубашкой, куском сухой колбасы и несколькими банкнотами. Марсель берется за ручку, а она гладит его по щеке.

– Не питай иллюзий, малышка, – шипит фермерша в спину Элеоноре. – Он не вернется. Окажется на передовой и пойдет в бой вместе с другими новобранцами.

Элеонора не реагирует.

– Думаешь, я не замечаю, что ты крутишься вокруг него, как течная сука? – продолжает мать.

В комнату входит Марсель.

– Отвезу мамашу, – сообщает он дрогнувшим голосом. Вдова не удостаивает его ответом.

– Ладно… – произносит Марсель и отворачивается.

Элеонора догоняет его во дворе, хватает за локоть, говорит – нет, приказывает:

– Ты вернешься…

– Я не успею закончить жатву, – невпопад отвечает Марсель.

– Ты будешь писать?

– Конечно… – растерянно произносит он. – Обязательно.

Марсель опускает глаза на руку Элеоноры, смотрит на стоящую в дверях вдову, черную и суровую, как сарыч[32], готовый кинуться на добычу, потом переводит взгляд на свою хрупкую жалкую мать, ждущую рядом с двуколкой.

Отправление резервистов в Гасконский и 288-й пехотный полки проходит в обстановке всеобщего возбуждения и соперничества. Разве не должны они радоваться, что переживают исключительный момент, нечто такое, что изменит их заурядные жизни? Каждый день кто-то собирает вещи – две фланелевые рубашки, две пары кальсон, два носовых платка, две майки, свитер или пуловер, две пары шерстяных носков, фланелевый кушак, шерстяные перчатки и шерстяное одеяло – стоимость «солдатского приданого» будет немедленно возмещена по прибытии к месту назначения. Нехитрые пожитки кладут на телегу, которой правит отец или дед. Иногда их сопровождают сыновья, двое или трое. Они машут сестре, матери, любовнице, рыдающим на площади Пюи-Ларока. Односельчане приветствуют уходящих, ребятишки и собаки бегут следом, дети вопят, а псы лают, пока не устанут. И тогда на округу снисходит тишина – неизменная и равнодушная, только истошно кричат сороки и извечные птицы войны – вороны. По полю скачет заяц, в воздухе разливается аромат резеды, и доблестные сердца патриотов сжимаются от тоски. Они касаются друг друга плечами, коленями, локтями, и тактильный контакт успокаивает.

Жизнь в Пюи-Лароке замерла в недоумении. Мужчины уходят, исчезают из пейзажа, материальное ощущение пустоты рождает новые суеверия. Никто не смеет занять кресла, в которых они отдыхали, вернувшись с полей. Стол, вопреки здравому смыслу, накрывают по-прежнему – будто они дома, – чтобы отвести от отсутствующих несчастье. Проходя мимо закрытой двери кузницы (хозяин ушел на войну), люди крестятся, как на святилище. Одежда призванных, сохранившая, пусть и ненадолго, их запах, висит на стуле, а иногда лежит на кровати, как саван, и женщина засыпает, уткнувшись в нее лицом. Под навесом куры устраиваются на ночлег на механической косилке. Летучие мыши укрывают своих малышей сухими крыльями, их хрупкие силуэты качаются в тепле чердака. Скрипят ветки орешника, сорокопут[33] накалывает на шип боярышника добычу – тушку землеройки с серебристым животом. На исходе дня матери выходят на ступени крыльца и кричат, зазывая детей домой. Теплый ветер доносит издалека рев осиротевшего осла, запахи едкого дыма и супа, крик ребенка.

Печальный бесполезно-ничейный старик бродит по полям, тыкает палкой в обочину, вспугивает фазаньих курочек, которые прячутся в канавах и зарослях пыльного кустарника.

В первые после ухода солдат ночи по темным дорогам «плывут» огоньки. Женщины, вынырнувшие из беспокойного сна, щупают ладонью холодную постель, поднимаются, зажигают лампы и выходят на улицу – проверить, закрыты ли ворота хлева на щеколду и не исчезли ли вместе с мужчинами поля.

На смену хмурым вечерам под выжженными небесами неизбежно приходят нескончаемые утра. Крестьянки просыпаются, встают и одеваются в тот же час, когда это делали их мужья и сыновья. Они сами правят косы, вскидывают их на плечо и идут на поля. Косят, полют, вскапывают, проявляя вдвое больше стойкости и упорства, чем прежде. Женщины потеют и отхаркиваются в пыль – как мужчины, по-мужски толкают тачки, погоняют мулов и запрягают в телеги меринов. Они вяжут снопы и перекидывают солому. Засыпают в сумерках на простынях, которые штопают снова и снова, хотя глаза уже плохо видят игольное ушко.

Двадцатого августа, в день смерти папы Пия Х, у вдовы нет времени на «сантименты». Отсутствие мужчин сотворило иную реальность. Новые обязанности так утомительны, что женщины видят другую картину мира и других себя – свободных и ответственных. Пока это всего лишь ощущение, мимолетное неназываемое впечатление, рождающееся в ночи. Им снится возвращение мужчин с войны, вот только старый мир не возвращается, он исчез бесследно.

Они наблюдают за оставшимися в деревне стариками и подростками, поглядывают на горбуна, слепца, идиота, иногда чувствуют животное желание и забывают об уродстве и данных у алтаря обетах. Женщины соблазняют девственников, обрекают себя на быстрые свидания «без подготовки» в амбарах, кустах, на сеновале… Они задирают юбки и зорко следят за окрестностями, чтобы не попасться на глаза соседкам.

Оставшиеся без мужчин, они будут обнимать стариков, прижиматься к их дряблым обвисшим животам, работать руками и ртом, а потом прятать под бандажами растущие животы и рожать уродов в комнате без окон. Одни понадеются на зелье, которое избавит их от беременности, другие обратятся к «тем, кто умеет делать это». Немало и хранящих верность своим мужчинам, хотя даже фотографии остались не у всех. Коварная память изменит черты любимых людей, заставит их каждый день принимать иной облик. По воле настроения другими станут не только тела, но и характеры: пьяницы превратятся в бонвиванов, грубияны и драчуны – в страстных возлюбленных, скряги – в домовитых хозяев. Младшие услышат уважительные рассказы об отсутствующих отцах, братьях и дядьях, узнают, какие те храбрецы и сколько в них жертвенности. Война разъяла бездну, сместив понятия морали и здравого смысла. Обычные люди станут героями, убивая и умирая. Смерть всегда добавляет человеку достоинства, особенно если он встретил ее на фронте. Война оставит имена героев в Истории, даже если они исчезнут с мемориальной доски на кладбище в Пюи-Лароке. Существование павших сведется к одному-единственному, но возвышенному факту – он погиб как солдат.

Правительство, Государственный совет и Банк Франции переехали в Бордо. Газеты сообщают новости с фронта, и женщины постепенно свыкаются с возникшей пустотой. Вдова снова царит и правит на ферме. На следующий после расставания с Марселем день она отправила Элеонору печь хлеб, а сама пошла в закуток, где обретался племянник покойного мужа, и схватила вороненка, спавшего на ручке корзины, служившей ему гнездом. Она чувствует, как птица силится развернуть крылья, хочет клюнуть ее в палец. Женщина бросает взгляд на колоду, где отец и Марсель кололи дрова, потом резким движением швыряет Уголька вверх. Он кружит над двором и в конце концов приземляется в нескольких метрах от вдовы. Она наклоняется, подбирает с земли несколько камней и начинает кидать их в Уголька. Вороненок наблюдает за фермершей, склонив голову набок, потом «снаряд» попадает ему в клюв, и он взлетает на черепичную крышу и скользит по ней, отчаянно каркая. Вдова возвращается в дом, в комнату Марселя, скидывает на пол матрас, прислоняет его к стене, перетаскивает мебель в сарай и садится отдохнуть у саманной стены. Элеонора возвращается с хлебом, видит разоренное гнездо и как будто получает удар ножом в горло.

– Что ты сделала? – кричит она, и мать отвечает, не отрываясь от работы:

– Мне нужно место для дров на зиму. Лучше не лезь не в свое дело.

Голос звучит зло и сухо.

– А птица? Где птица?

Женщина резко поворачивается: дочь стоит в центре комнаты, она бледна, смотрит с вызовом, сжав кулаки. Что-то изменилось. Что-то, чего они обе не заметили, не осознали. Элеоноре тринадцать, но ростом она сравнялась с матерью, и та лишилась физического превосходства.

И все-таки женщина бьет дочь по лицу – несильно, кончиками пальцев, удар – беззвучный и формальный – приходится на подбородок. Элеонора не реагирует, и фермерша произносит с вызовом:

– Мне откуда знать? И смени тон!

Из уголка ее рта течет слюна, она спиной чувствует затаенную враждебность дочери, но продолжает мешать кашу, предназначенную для свиньи. Элеонора подходит – бесшумно, как в детстве, когда воровала сметану для котят, и хватает вдову за левое запястье, да так крепко, что деревянная ложка падает на пол. Женщина издает слабый крик.

– Слушай очень внимательно, мама… – голос Элеоноры звучит совершенно спокойно. – Еще раз поднимешь на меня руку, я тебя убью. Клянусь, что убью, ясно?

Мать смотрит на невозмутимое лицо дочери, пытается высвободить руку из цепкого захвата и говорит:

– Иди накорми скотину.

Элеонора разжимает пальцы, и вдова добавляет, поглаживая покрасневшую кожу:

– Время позднее…

Элеонора кивает, берет чан и выходит из дома.

Женщины продолжают жатву. Снопы букетами стоят в валках – сохнут под послеполуденным солнцем. Сарычи наматывают широкие круги в белом небе, караулят разбегающихся полевок, исчезают в солнечных лучах, вдруг появляются снова и пикируют на жертву. Женщины и дети топчут остатки соломы на жнивье, им помогает ослик с растрескавшимися копытами. Война забрала кузнеца, и животные «разуваются», теряя старые подковы, которые остаются ржаветь на дорогах.

Вскоре скошенные «под ноль» поля приобретают красно-коричневый, с золотистым отливом цвет. На излете дня собираются слоистые облака. Альфонс ищет спокойный уголок, подальше от людских глаз, ищет и находит – под доской, прислоненной к стене. Пес царапает лапами пыль, несколько раз оборачивается вокруг себя и укладывается с тяжелым вздохом. Мимо, по дороге на поля, проходит Элеонора, легавая узнает ее запах и виляет хвостом, но хозяйка не замечает, и собака умирает в одиночестве, не издав ни звука. Девушка находит Альфонса поздно вечером. Сначала она зовет его с крыльца, потом берет фонарь и идет искать. Белые глаза пса смотрят в ночь. Элеонора запускает руку в жесткую шерсть и тянет к себе одеревеневшее тело. Она садится на землю и обнимает мертвого друга, льет слезы на его тяжелую, как камень, голову, потом идет за двуколкой, кладет в нее труп и тянет «похоронные дроги», а вдова смотрит, стоя в проеме двери.

Элеонора роет могилу Альфонсу в каменистой земле, рядом с тем местом, где когда-то закопала убитых матерью котят, сваливает тело в яму и бросает первую лопату на закрытые веки собаки. На следующий день девушка делает из реек небольшой крест, втыкает его в холмик и придавливает гладкими камнями. Тучи сбиваются в пухлое, черное, как чернила, покрывало. Время от времени их освещают молнии сухой грозы, которая погружает окрестности в электрический сумрак. Воздух тяжел и влажен. Коровы замерли под деревьями. Поваленные сливы с покореженными стволами исходят крупными каплями сока. Ливень начинается в односекундье, гнет ветки деревьев, сбивает черепицу с крыш, загоняет птиц и животных в гнезда и норы, наполняет ручьи и поилки, колошматит по крупам смирных лошадок, пасущихся на выгоне. Промокшие дети играют в глубоких лужах, весело топают по воде, вызывая тучи брызг. Ива качает длинными волосами-ветками, разгоняя серый воздух.

Раз в неделю мессу служит старейший из приходских священников отец Бенуа: остальные кюре отправились на фронт – их берут санитарами, в том числе на передовую. Кюре слушают смертельно усталые женщины и молчаливые дети, и он без всякого вдохновения говорит, сколь почетен труд, как добра земля и всеведущ Господь:

– Велика мудрость Нашего Отца Небесного. Суждения Его непостижимы, пути Его неисповедимы.

Несчастье вдовства забыто, вытеснено. Фермерша притворяется, что страдает в разлуке с Марселем, и присоединяет свой голос к мольбам других женщин, она стонет, жалуется, взывает к Богу, укоряет его.

Скоро начинают приходить первые письма с фронта. Их читают и перечитывают, бережно хранят за корсажем, у самого сердца, так что чернильные буквы иногда отпечатываются на влажной коже. Каждый день Элеонора вместе со всеми ждет у кромки поля старого почтальона. Он медленно идет по деревне и отдает письма прямо в руки крестьянкам. Марсель не пишет. Элеонора смотрит на счастливиц, когда те дрожащими руками вскрывают конверты, разворачивают листок и отходят в сторонку, чтобы прочесть строчки, написанные мужской рукой. Некоторые зачеркнуты цензором, другие избежали этой участи. Жены и подруги шепотом читают себе вслух, чтобы сделать более реальными образы войны.

Вчера была очень хорошая погода… так долго шли, что кое-кто сбил ноги в кровь… не волнуйся… отправляемся в понедельник неизвестно куда… здорово выглядим в нашей красивой форме… мы точно пройдем через Шампань и поможем с жатвой… нужно привыкнуть спать в холоде на соломе, как свиньи… едим досыта и выпили на марше хорошего вина… дорогая жена… дорогой отец… ты закончил уборку… как себя чувствует моя милая мамаша… то, что мы увидели, будет теперь нам сниться до последней ночи жизни… мои дорогие родители, я… аэроплан летал над нами, как гигантская птица… поцелуй за меня нашего сына и скажи, что отец велит ему быть благоразумным и стойким… пишу тебе, лежа на лужайке… собрал букетик… спим вповалку друг на друге… несколько дней в траншеях, потом несколько – в резерве… за нами везут на телегах ящики с продовольствием… невозможно по-настоящему отдохнуть – то и дело просыпаешься рывком от страха: «А вдруг налетят и разбомбят?»… сообщаю тебе мою последнюю волю, перед тем как идти под пули… скоро получу отпуск и, наверное, приеду… нежная моя Сильвиана, не забывай, мы смотрим на одни и те же звезды… мне это помогает… а дождь все идет и идет… промокли до костей… Пальцы, белые и сморщенные, как у стариков… ну хоть грязь с одежды смоет… молись за нас… моли Бога, чтобы он избавил меня от этих страданий… пусть развиднеется… над этой незнакомой разоренной местностью царит тишина… кажется, что ничто другое не существует… как будто внезапно вернулся мир… долгое ожидание твоих писем… проходят бесконечные дни и месяцы… я думаю о тебе и отказываюсь говорить о печальном, чтобы потом не мучиться дурными воспоминаниями… часы страха и печали, физической усталости и моральных разочарований… а потом велишь себе встряхнуться… прощайте, дорогие родители… нежно вас обнимаю… ваш любящий сын…

Счастливицы пересказывают содержание писем тем, кто ничего не получил, чтобы они опосредованно пережили и перечувствовали страх и облегчение, все лучше, чем тихое отчаяние. Первые похоронки приходят по почте, письмом или телеграммой из части, мэру Пюи-Ларока:

Имею честь просить вас сообщить со всеми необходимыми предосторожностями и выбрав момент… Мэр отправляется выполнять свой долг, взяв с собой одного из муниципальных советников. Сентябрьским днем они идут по деревне, напоенной ароматом давленого инжира, а вокруг поют птицы, о гибели солдата Лагранжа Жана-Филиппа, личный номер 8656, 67-я пехотная дивизия, третья рота 288-го полка, произошедшей при следующих обстоятельствах… Они входят на залитый солнцем двор фермы, где поет петух, снимают береты, стучат в открытую дверь, буду очень Вам обязан, если передадите родным соболезнования господина военного министра. Сообщите мне, когда сделаете это.

Август подходит к концу, но школа в Пюи-Лароке не откроется в сентябре – учителя тоже обули подбитые гвоздями ботинки с обмотками. Всего в департаменте мобилизовали сто тридцать мужчин. Дети ходят с расцарапанными руками, их пальцы и губы стали ало-лиловыми от созревшей ежевики. Они беззаботно играют, и их звонкие крики оглашают округу. Подросший Уголек приземляется то на крышку колодца, то на край телеги, сидит на ветке, каркает, зовя Элеонору, – только на рассвете, но не приближается и исчезает совсем, завидев вдову. Девушка собирает в глиняный горшочек червей из навозной кучи и оставляет ворону угощение. Неподвижное пугало сторожит хлеба и початки кукурузы на хрупких коричневых стеблях. Собаки лаем отгоняют кабанов, которые прибегают из подлеска «разговеться» в крестьянских угодьях. Теплые вечера сменяются прохладными, но небо остается пунцовым, как будто его подогревает далекий адский огонь войны.

Мать и дочь ужинают кукурузной кашей или жареным гольем и хлебом с куриным бульоном, садятся у огня, и Элеонора продолжает вечное чтение Святого Писания. Чаще всего вдова выбирает Откровение Святого Иоанна Богослова.

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными[34].

Они выводят коров из хлева и впрягают их в ярмо. Вдова держит плуг за ручки и направляет деревянную соху. Элеонора тянет скотину вперед. Они движутся вдоль поля, объятые бледным туманом, под небом, которое так сильно выгнулось, что вот-вот коснется краями земли. Женщины видят всего на несколько метров перед собой. Природа затихла, только стучат по камням колеса плуга, шумно дышат коровы да глухо шуршит лемех. Лезвие срезает сухую, истощенную землю, сошник поднимает пласты, как трудолюбивый нос маленькой лодки подбрасывает вверх хлопья черной морской пены. Мать и дочь молчат. Их дыхание превращается в пар. Контуры неподвижного силуэта угадываются за завесой тумана, это лань, вот она принюхалась, а теперь улепетывает.

В первые дни удается вспахать всего несколько аров. Их поле расположено на склоне холма, что делает работу еще тяжелее. В дождь они следуют по распаханным бороздам, оскальзываясь в грязи, вымокшие до нитки.

Потом приходит черед бороны, она трясется и позвякивает, размалывая комья. Элеонора складывает в тачку вывернутые из земли камни и делает из них горки-пирамидки по краям поля. Женщины дышат землей, от которой идут запахи глины, супеси, влажного сланца, корешков, стоячей воды и дробленого камня. На дворе фермы лежит куча навоза, похожая на сказочного спящего мастодонта, то и дело пыхающего белыми дымками. Чудище переварило отходы жизнедеятельности людей и животных, трупики мелких зверюшек, отбросы. Элеонора с матерью берут лопаты и осторожно перекидывают в тачку черную, жирную, плодородную грязь, нашпигованную кольчатыми червями и копрофагами. Навозом удобряют проделанные сохой борозды, добавляют известь и рухляк, от которых щиплет в горле и носу, так что приходится то и дело высмаркивать на землю серую слизь. Стаи крикливых ворон дерутся за червей, пикируют вниз, как чайки на палубу рыбацкой шхуны. Карканье заглушает человеческие голоса, крылья с металлическим отливом громко хлопают. Элеонора в каждой птице узнает Уголька и воспринимает его «размноженное присутствие» как доказательство того, что Марсель жив.

В это самое мгновение солдаты гибнут под немецкими снарядами в Бертриксе, под Нефшато, в бельгийских Арденнах. Живые пишут домой об обстоятельствах разгрома, приказе отступать, ливне из огня и металла, разорванных на мелкие куски телах, изуродованной земле, называют фамилии погибших и попавших в плен. Над деревней разносится крик, люди выходят из домов, прислушиваются, бегут утешать. Собаки заходятся лаем. Очередная женщина – мать, жена – получила известие о гибели в бою своего мужчины, у нее отказывают ноги, и она падает на колени на твердую землю. Детишки, не помнящие солдата, иногда тоже плачут, подражая матери или бабке. Появление на улице мэра Бейри вызывает ужас, его проклинают, плюют вслед вестнику несчастья. Часто письмо однополчанина опережает официальное уведомление. Крестьянки устраивают погребальные бдения, ставят на стол фотографию в рамке, рядом кладут рубаху, пастуший посох или тесак, какую-нибудь вещицу, чтобы почтить память тех, кто гниет на полях боевой славы, разорванный на куски, ставший пищей для крыс, или его «приютил» ров, укрыв слоем гашеной извести. Некоторые женщины насыпают холмики, курганы, строят кенотафы или ставят простые кресты и ходят туда плакать. Угрюмый почтальон продолжает ходить по дорогам, тропинкам и улицам деревень. «Для тебя ничего, Леонора!» – кричит он, проходя мимо фермы. Потом становится все лаконичней: «Тебе пишут!», «Сегодня ничего…», «Извини!», а то и просто пожимает плечами и отворачивается.

Элеонора всегда долго смотрит в спину, прежде чем снова погрузиться в свое, населенное воспоминаниями одиночество. Молчание Марселя делает его отсутствие еще ужасней и загадочней. Образ его заполняет собой все пространство, каждую вещь, мир видится девушке сквозь призму его ухода. Чудовищная реальность меняет жизнь Элеоноры, любое место, каждая деталь напоминает о Марселе: дороги, по которым он ходил, произнесенные им слова, ведро – из него он пил, кобыла – ей он расчесывал гриву. Девушке чудится, что порыв ветра доносит издалека голос Марселя, но это только ветер, или хруст сломавшейся ветки, или кашель старого фермера, сзывающего стадо. Элеонора как наяву чувствует запах Марселя, примешавшийся к ароматам животных, их шкур, теплых складок, рогов, копыт и сладковатого пота. Встречая на улице любого мужчину, она закрывает глаза и принюхивается, пытаясь мысленно присоединить к нему лицо Марселя, далекое, почти забытое.

Она разговаривает с животными. Со свиньями – он считал, что у них красивые карие глаза в пушистых ресницах.

Элеонора цепляется за смутное воспоминание, оживляет его – дыханием другого, например белотелого парня, замеченного в поле. Она провожает глазами лугового луня – Марсель любил этих птиц, в подлеске обнимает дерево, гладит влажный холодный ствол, проводит пальцем по шелковистой шляпке гриба-трутовика. Она прижимается к нему щекой, потом ртом, размыкает губы, закрывает глаза и лижет кору. На небе остается горьковатый вкус танинов и мха – вкус дыхания Марселя.

У него был любимый серп с рукояткой в виде головы лошади, вырезанной ножом из орешника (а может, это была голова быка или свиньи?). Инструмент лежал в сарайчике. Элеонора прячет его между панцирной сеткой и шерстяным матрасом, а ночью, дождавшись, когда вдова заснет, вытаскивает и кладет под одеяло, себе на живот. Лезвие холодит кожу, и у Элеоноры перехватывает дыхание. Она видит Марселя в рубашке с закатанными рукавами (без рубашки?), он на поле, под палящим солнцем, жнет колосья и вяжет снопы.

Повинуясь темному, животному чувству, девушка засовывает рукоятку во влагалище, проталкивает вперед, нажимает и прикусывает щеку, чтобы не закричать, когда рвется девственная плева.

Элеонора живет во власти суеверий, она, конечно, молится, но эти молитвы больше напоминают торг с Небесами. Хорошими приметами становятся появление Уголька и просвет в тучах, она видит эзотерические знаки в форме деревьев и расположении камней на обочине дороги, в послевкусии сна, в произнесенном слове. Иногда смерть животного – трупик птицы, скелет коровы на лугу – воспринимается как зловещее предзнаменование, в другой раз оставляет ее равнодушной.

Точно так же реагирует Элеонора на смерть мужчин: известие о гибели парня из деревни повергает ее в отчаяние – та же участь грозит Марселю! – но и успокаивает – самым постыдным образом: Смерть может забрать только одного зараз!

Умирают люди и в деревне. Лошадь ударила мамашу Фабр в живот, у нее разорвалась печень, и она умерла от внутреннего кровотечения – в конюшне, одна, на заплесневелой соломе.

Элеонора знает, что пишут в газетах, она слушает, как женщины пересказывают и обсуждают письма с фронта, разглядывают фотографии, иногда подновленные и потому неестественные, но представляет себе ливень из серы и огня, падающий на Содом, дымящуюся Землю, по которой скачут всадники Апокалипсиса, звезды, падающие с небес под Трубный Глас, град, уничтожающий посевы, протухшие воды, раскаленные горы, море крови и вечную ночь.

Элеонора работает много и неустанно. Тяжелый труд помогает переносить разлуку с Марселем. У нее (как когда-то у него) лопаются мозоли на ладонях, и она бинтует пальцы чистыми тряпицами. Девушка готова терпеть боль и страдать – вместо Марселя, за него.

Одно зерно, посеянное осенью, даст пять ростков, пять стеблей, пять колосьев, против одного зерна, брошенного в землю на исходе зимы. Они сеют пшеницу пополам с рожью, из такой муки получается пеклеванный хлеб. Вдова и Элеонора расходятся на несколько метров друг от друга, вешают торбы на левую руку и, шагая в ногу, запускают правую руку внутрь, захватывают горсть зерна и бросают по дуге. Вдова время от времени останавливается, наклоняется и трогает землю пальцами, похожими на корешки. Она развязывает черный платок, обнажает шишковатую голову с редкими волосами, потом бежит по полю, кричит и размахивает платком, гоня прочь хищные стаи голубей, воробьев и зеленушек.

Женщины утаптывают рыхлую почву, уминают ее валком и смотрят на результат своей работы – черную блестящую бархатистую землю, на которую распахнутые небеса льют изменчивый свет. Вдова подбирает ветку, ломает ее и счищает землю с деревянных башмаков, следя, чтобы она падала на засеянное поле, потом передает палочку дочери. Они возвращаются на ферму медленным, тяжелым шагом, с трудом превозмогая судороги в спине и ногах. По небу, на фоне пылающего заката, летит стая диких уток.

Осень одерживает окончательную победу, и природа впадает в спячку. На ковре из пурпурных листьев валяются пустые «раковинки» каштанов, и ветер играет ими, разнося по сторонам. Белки скачут по обнажившимся веткам, мелькают рыжие шкурки и пышные хвосты – они собирают последние припасы. Нахохленные птицы прячутся в холодных серых кустах. Залежные луга порыжели, и очень скоро зверушки придут в дубравы за созревшими желудями. Перелетные птицы дают большое балетное представление: собираются в грозную подвижную массу, образуют величественные дуги, темные волны, синусоиды, потом рассыпаются и заполняют все небо. Пернатые щебечут, чирикают, пищат, на мгновение кажется, что это не птицы, а дрожащие листья. И вот они уже летят к другим широтам, и природа немеет и замирает.

Альбер Бризар погиб на Марне – получил пулю в лоб, и вороны выклевали ему глаза, теперь резать свиней приходится женщинам. Неверной рукой они вонзают затупившиеся ножи в жирные шеи связанных животных (те, кто посильнее, на всякий случай держат жертву).

В ноябре землю покрывает первая сверкающая изморозь. Вороны клюют твердую, как камень, землю, кабаны ищут в полях последние луковицы и коренья. С наступлением зимы надежда на возвращение мужчин и скорое окончание войны истаивает, как сон. Еще в конце сентября девяносто раненых солдат привезли в Ош и разместили во временном госпитале в городской богадельне и бывшей префектуре, но от Марселя новостей как не было, так и нет. Накануне семнадцать солдат-гасконцев из 23-й роты 288-го пехотного полка, которой командовал лейтенант Ален-Фурнье, были объявлены пропавшими без вести.

Погибших наскоро похоронили к югу от Вердена, в лесах Сен-Реми-ла-Колон, в залитой кровью, истоптанной сапогами земле.

В деревне, по предложению одной из набожных старух, организовалась молитвенная группа, и на воскресной службе церковь опять полна, несмотря на отсутствие мужчин. Война оживляет в женщинах увядшую было набожность. Они верят в Иисуса, как в Родину, склоняются к мистике, считают, что даже в тылу ведут крестовый поход, священную войну со Злом, которое угрожает им, Народу и земле. Война – Левиафан, его нужно победить раз и навсегда, значит, придется идти на жертвы.

Женщины придумывают новые верования и культы, жгут свечи, мастерят амулетики, целуют медальоны с изображениями святых, прикладываются к ex-voto[35]. Люди становятся анимистами, политеистами, некромантами, молятся Пречистой Деве, Святому Антонию, Жанне Д’Арк и Святой Терезе из Лизье.

Нужно верить. Солдаты умирают на фронте, как Христос на Голгофе, жертвенно, распятые осколками немецких снарядов и пулями маузеров. Моя смерть будет моей последней мессой, моя кровь соединится с кровью Спасителя, пролившейся на кресте. На стенах и комодах, в комнатах и кухнях появляются фотографии погибших солдат, похожие на маленьких божков в окружении распятия, реликвий, иконок, веночков, приношений. Ну чисто барочный алтарь… Отныне они властвуют из молчаливой вечности над печалью и тяжелым существованием своих семей, а память о них выходит за пределы рационального сознания.

Температура резко падает, от холода цепенеют мышцы, немеют лица. Крестьяне выкопали последние клубни, и земля замерзла. Звери прячутся в сухом коричневом подлеске. С раннего утра густой туман ложится на землю, застит перспективу. Вдова с дочерью выходят только за водой, покормить скотину и принести дров. На крюках над огнем весь день булькают котелки с кипятком, варится капустный суп, готовится овощное рагу и жаркое из зайца или косули. Элеонора тысячу раз собирается запрячь лошадь и навестить мать Марселя – вдруг та получила письмо или извещение? – но ничего не знает ни об этой женщине, ни о других его родственниках. Родители не поддерживали с ними отношений. Кроме того, неизвестность предпочтительнее в нынешнем «замороженном» состоянии.

Элеонора словно бы оцепенела, ум ее притупился, она не разговаривает, не реагирует даже на редкие окрики матери, мало ест и худеет, не чувствуя ни голода, ни жажды – только безрадостное упоение.

Во второй половине дня она покидает ферму и кружит по полям и дорогам, к вечеру возвращается, не помня, где была, что делала и сколько времени отсутствовала, усталая и замерзшая. Ее шатает от истощения, перед глазами стоит пелена. Вдова жалуется на поведение дочери, зовет ее сумасшедшей, вспоминает, что она родилась совсем слабенькой и ее поспешно крестили, пока не померла.

Элеонора не любит смотреться в зеркало, она узнает в своем отражении материнские черты.

Девушка продолжает бродить по окрестностям, глядя на мир исподлобья пустым мрачным взглядом. Она навещает могилы – отца и животных, – ухаживает за ними с одинаковым усердием, а вот почтальона больше не ждет. Встречаясь с девушкой на дороге в Пюи-Ларок, старик останавливается, слезает с велосипеда и долго смотрит ей вслед.

Элеонора больше не слушает чужих разговоров, хотя намеренно женщин не избегает. Все дни похожи один на другой, хмурое тусклое время тянется бесконечно долго, меняется только погода. Айвовые деревья гнутся под тяжестью плодов. Снегопад окутывает деревья, ветки ломаются с револьверным треском, и крестьянки вздрагивают во сне, пугаясь призрака войны. Снег накрывает поля, и животные напрасно ищут пропитание. Знакомый мир превращается в нечто бесформенное и искрящееся под лучами случайно проглянувшего солнца. В ясные ночи на небе мерцают электрические созвездия. Равнодушные звезды смотрят вниз, на притихшую белую землю, на клоаку фронта и траншеи близ Марны, в которых спят беспокойным сном солдаты, а луна светит и французам, и немцам, ей-то все равно…

Элеонора иногда выводит из стойла старую кобылу и ведет ее прогуляться, но у лошади разбиты ноги, подковы она потеряла еще осенью, и ни овес, ни одеяла, которыми девушка укрывает ее каждый вечер, не могут поддержать убывающие силы.

Скоро Элеонора начнет забывать, чем занималась в прошедшие недели и месяцы, не сумеет вспомнить логику событий, останется одно только ощущение сжатого, застывшего времени, подчиняющегося собственным законам.

Отец мертв тысячу лет, Марсель ушел вчера, но целую вечность назад. Забывчивость разъедает воспоминания, из памяти постепенно стираются места и события. Остаются детали, обрывочные образы. Элеонора снова и снова прокручивает их в голове, они едва заметно, но меняются, и она не уверена, что вспоминает знакомых людей. Пережитое возвращается обрывками сна. Боль стала глуше. Не исчезла совсем, нет, но уступила место холодной пустоте в душе, бездонной и мрачной. Тело каким-то чудом держится вокруг этой пустоты, и девушка исследует ее вслепую во время бесконечных мотаний по окрестностям.

А во внешнем мире меняются времена года, и упрямая жизнь вот-вот проклюнется сквозь ледяную коросту.

Год назад, в августе, установили твердые цены на продукты первой необходимости. В марте изъяли двух коров, телка́ и трех поросят-подростков по ценам, назначенным департаментской реквизиционной комиссией и утвержденным военными властями. Кобылу сочли слишком старой не только для службы в кавалерии, но даже для смерти на бойне. Большая часть лошадей, появившихся на свет во Франции, уже пролили кровь на фронте, и солдаты теперь воюют на американских мустангах, наскоро объезженных и брошенных под обстрел.

Вдова с дочерью видят, как во двор фермы заезжает грузовик с прицепом. Незнакомые люди в военной форме на ходу распахивают дверцы, спрыгивают на землю, оглядываются. Они курсируют между свинарником и хлевом, распугивая кур с цыплятами. С осевшей навозной кучи подает голос петух. Мужчины щупают скот, приподнимают веки, чтобы осмотреть белки глаз, обследуют десны. Разговаривают громко, не церемонясь. Достают веревки, путают ноги и стягивают рыла свиньям. Телка отчаянно мычит, зовя мать, которую уводят чужаки. Люди орут, пинками загоняют животных в прицеп, садятся в кабину, грохают дверцами. Из выхлопной трубы во двор извергается струя черного дыма, и женщины зажимают носы.

Элеонора никогда не видела мать плачущей, а сейчас ее лицо залито слезами. Она смотрит вслед грузовику, мнет в руках пачку денег и бон государственного казначейства на полгода с процентами[36].

Женщины остались одни с кхекающими в дыму курами. По низкому небу несутся клочья облаков. Мать и дочь вслушиваются в тишину. Ни звука. Никто не мычит, не хрюкает. Умолкла и телочка. По небу бесшумно летит журавль.

Животные смотрят через щели между досками прицепа, стоящего под разгрузкой на вокзале в Ажане. Скот загоняют в вагоны, зафрахтованные для транспортировки. Хрипло кричат люди, мычат коровы, блеют овцы, визжат свиньи, мучимые страхом и жаждой. Они остаются одни в вонючей темноте, куда не проникает свежий весенний воздух. Поезд трогается и покидает вокзал, окутав перрон запахами угля, серы и машинного масла. В вагонах нечем дышать, ноздри и пятачки отчаянно тычутся в неструганые доски. На следующей станции сопровождающие выходят, чтобы проветрить товарные вагоны и загнать внутрь следующую «порцию» коров, свиней и лошадей, которые брыкаются, лягаются и бьются о стены. Языки лижут воду, текущую по доскам и шеям друг друга. Молодая беременная нетель получает удар копытом в живот и рожает. Недоразвитый теленочек мгновенно погибает под копытами других коров и растоптанной жижей, проливается на шпалы. Наступает ночь, поезд идет вперед, колеса стучат на стыках, вагоны раскачиваются, локомотив пыхтит, как огромный кит. Некоторые животные поднимают головы, пытаясь глотнуть спертого воздуха, другие дремлют и вдруг пробуждаются, мучимые голодом и жаждой.

Путешествие через ночь и новый день не кончается, время течет странно, их выгружают, снова грузят, ведут холодным туманным утром к армейскому стаду, размещенному рядом с деревней, на сине-зеленой равнине. Животные последний раз видят свет, когда солнечный луч пробивается через облака. По приказу офицера-управленца и офицеров вспомогательного состава погонщики разбиваются на десятки и ведут скот к большим загонам, устроенным в нескольких километрах от фронта, в открытом поле. Все могло бы казаться удивительно мирным, если бы не адский «шепот», доносящийся из этой геенны: чихают и кашляют моторы, кричат люди и животные. Воздух пропитан острым железистым ароматом, в нем смешиваются запахи бойни, загона и оссуария[37]. Скопление животных превосходит разумные пределы. Экскременты насыщают землю, утоптанную копытами. Навозная жижа волнами фекальной лавы выплескивается за ограду. Раны, полученные при транспортировке, инфицируются и гноятся. Мухи и оводы тучами роятся в воздухе и как четвертая египетская казнь[38] обрушиваются на двуногих и четвероногих, впиваются в глаза, присасываются к порезам, обжираются по́том, кровью и навозом, когда коровы и свиньи утоляют жажду. Слабейшие, отчаянно вращая глазами, тщетно борются за право напиться. У скотины беспрестанно течет слюна, кровоточат ноздри. Чесотка[39] уродует ноги лошадей. Плоские мухи оккупируют промежности – даже люди выковыривают их из складок тела, подмышек и ягодиц, потом щелчком ногтя отрывают мерзавкам головы. В небе летают сотни ворон. Одуревший от шума ветеринар идет вдоль колючей проволоки и указывает на жертв: первыми становятся слабейшие. Ни одно животное не проводит в неволе больше двух дней. Единственное назначение загонов – поддерживать в стаде жизнь на отведенный ему срок. Фронтовое поголовье пополняется за счет тыла. Этих животных не откармливают, от них не ждут приплода. Они живут в наспех сколоченных выгородках, на лугах, превратившихся в грязное месиво, рядом с палатками, в которых работают пятнадцать команд мясников. Эти люди трудятся день и ночь, чтобы удовлетворить нужды офицеров-снабженцев. Часто они отправляют слишком много мяса, но, даже если лишнее успевают возвратить, на следующий день оно присоединяется к «свежатине». Или тухнет на послеполуденном солнце. Бродячие собаки с окровавленными пастями дерутся за длинные кишки, пока кто-нибудь не польет всю кучу бензином и не разожжет погребальный костер. Автомобили то и дело застревают в выбоинах, проделанных их же колесами, выхлопные трубы добавляют отравы в воздух. Каждый день в машины загружают по две тонны мяса для «прокорма» пехотного полка. Никто из забойщиков никогда не работал в подобном темпе, даже те, кто трудился на городских бойнях. Двух коров, теленка и свиней ведут к палатке, где их связывают, убивают, перерезают горло, буравят дырку в черепе, обескровливают и разделывают.

Любое животное сопротивляется до последнего, поэтому веревки берут самые прочные и вяжут крепко, несколько раз бьют кувалдой, чтобы размозжить кости черепа и превратить мозг в месиво, которое вываливается через ухо, когда жертва падает на бок и умирает в конвульсиях на куче еще теплых внутренностей. Топоры – ими рубят кости и сухожилия – приходится все время подтачивать. Ножи не режут, и мясники пилят. Ягнята плачут день и ночь, пока их матери со вспоротыми животами висят на крюках, медленно теряя жизнь вместе с вытекающей кровью. Внутренности подергиваются в ране, прежде чем тяжело рухнуть на землю и вздрогнуть последний раз. Мясники и все вокруг забрызганы экскрементами, желчью и кровью, глаза на грязных лицах лихорадочно блестят. Мужчины начинают ненавидеть животных, не желающих умирать смиренно, без сопротивления, и скотину бьют даже за то, что фыркает. Нужно заставить корову продвинуться вперед? Отлично, уколем ее ножичком! Раз, другой, третий… Мясники теряют свой инструмент в открытых ранах, забывают клещи в груде потрохов. Они засовывают руки по локоть в брюхо, поскальзываются и падают на туши. Кровь и дерьмо «выстреливают», стирая их кривые ухмылки, и застывают на прорезиненных стенках палаток. Парень лет двадцати заходится в рыданиях. На руках он держит тело козленка, которого только что забили: пока он нес малыша «на плаху», тот сосал мочку его уха, доверчиво прижимаясь головкой к шее. Вечером люди пытаются уснуть, но внутренняя тьма, окрашенная в цвет крови, не дает покоя. В ушах звучат крики жертв, во рту остался привкус смерти. Ополовиненное стадо перемещается вслед за воинскими частями. Люди и животные оставляют после себя грязный опустошенный пейзаж, в котором бродят оголодавшие собаки и мелкие стервятники.

Она уже тысячу лет сидит у огня, уставившись неподвижным взглядом на мерцающие в золе угли. Из задумчивости ее вырывает стук сабо. Элеонора видит, как мать встает и направляется к окну.

– Останься, – приказывает она, стискивает рукой платок на тощей шее и выходит из комнаты.

Девушка возвращается к созерцанию пламени. Жар сушит глаза, она смаргивает и проводит ладонями по лицу. Со двора доносятся голоса. Элеонора встает. Нужно стряхнуть оцепенение, размять затекшие ноги, согреть руки. Она перестала чувствовать время, но думает, что день тянется к концу. Вечера еще прохладные, свет меркнет быстро. Пустой хлев напоминает ледяную черную бездну. Она подходит к окну, отодвигает тыльной стороной ладони кружевную занавеску, связанную крючком, и видит тележку, запряженную серым осликом. На козлах сидит паренек, кажется, чуть моложе нее. Раньше Элеонора его не видела, но черты лица смутно знакомые. Стоящая спиной вдова заслоняет собеседницу. Она слушает, иногда кивает, ее прямая спина и чуть откинутая назад голова выражают враждебность. Разговор заканчивается, и вдова идет назад, а Элеонора узнает мать Марселя. Та вытирает глаза платком, потом опирается на руку младшего сына – только он один с ней и остался – и тот подсаживает ее в тележку.

Занавеска выскальзывает из пальцев девушки, когда мать проходит мимо двери, снимая платок. Она развязывает узел, приглаживает жидкие волосы, подбирает рукой каплю под носом, как ни в чем не бывало садится на стул и возвращается к штопке. Элеонора выскакивает во двор. Тележка уже выехала на дорогу. Ей хочется бежать следом, но ноги отказывают, приходится ухватиться за край колодца.

Вдова шьет, сидя у огня, и пламя бросает желтый отсвет на ее тонкий, как будто вырезанный серпом профиль.

– Это была его мать… – говорит Элеонора.

Фермерша не отвечает. Иголка скребет о наперсток.

– Это была его мать, – повторяет Элеонора, и вдова слегка пожимает плечами.

Девушка вырывает у нее работу и бросает в огонь. Ткань мгновенно скукоживается.

– Ты лишилась рассудка! – лепечет побледневшая женщина. – Твой Марсель умер. Погиб. Ну вот, теперь ты знаешь правду. Довольна? А я-то, дура, хотела тебя пощадить…

Элеонора отшатывается, больно ударяется бедром о стол и падает на скамью.

– Его убили – как всех остальных! Я тебя предупреждала. Он даже не написал ни разу! – в остервенении выкрикивает вдова. – Ну что, теперь перестанешь ждать? Поймешь, что остались только мы с тобой? Он мертв!

Элеонора сидит, обхватив руками живот, с открытым ртом, и не может выдохнуть. Мать стоит рядом – у нее перехватило горло. Она смотрит на дочь, не зная, что делать, наконец решается, протягивает руку и кладет ей на затылок холодную жесткую ладонь. В комнате повисает тишина. Потом женщина торжественным тоном цитирует из Екклесиаста:

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное[40].

Оглоушенная Элеонора долго бредет по хоженым-перехоженым дорогам. Чернеет вода в канавах у обочины и в каменной поилке. Тропинки пропахли дымом из растрескавшихся за зиму труб. Она вступает в тень бескрылой мельницы, делает шаг, другой. Каждый вдох дается с трудом, она хрипит, как первобытное животное, выброшенное на землю исконными водами, хватает ртом воздух, бьет себя ладонью по груди. Туфли Элеоноры остались в одной из луж, она падает, зацепившись ногой за корень, камни ранят колени и ладони, но она не чувствует боли. Поднимается и упрямо продолжает путь. Смеркается, на небе собираются тяжелые мраморные облака. Уже в темноте Элеонора выходит на деревенскую площадь и замирает, уронив руки. Мимо идут женщины. Дети пинают ногами комья земли. Кажется, девушку никто не замечает. Собаки обнюхивают ее голые, черные от земли ноги. Деревня нашептывает привычный мотив. На каштанах скоро распустятся почки, тень от веток ложится на землю причудливым узором. Три коровы возвращаются в черное душное стойло. Церковный колокол звонит шесть раз. Элеонора поднимает глаза на иглу колокольни, устремленную в пустое беззвездное небо глубокого синего цвета. Она подходит к паперти, тяжело поднимается по ступеням, оставляя на камне грязные следы. Девушка закрывает дверь, отрезав себя от голосов Пюи-Ларока. Хилые огоньки последних, не догоревших свечей отражаются в серых витражах. Кропильница полна стоячих «чернил». Элеонора наклоняется, выпускает в воду тягучую слюну, хватается за спинку скамьи первого ряда, опирается всем телом, нажимает и опрокидывает ее. Приподнимает следующую, отталкивает к стене, и она падает на ребро. Топчет каблуком плетеные сиденья молельных скамеечек. Вырывает страницы из молитвенников. Разбрасывает дароносицы, дискосы, подсвечники. Грязный гобелен с изображением не опознаваемой литургической сцены загорается, осветив темноту, притаившуюся в нишах стрельчатых арок. Элеонора срывает со стены большое распятие, роняет его на пол, и гипсовое лицо Христа разбивается вдребезги. Она не слышит, как за ее спиной открываются двери и вбегают привлеченные шумом женщины. Они затаптывают огонь, хватают еретичку за руки, плечи, запястья, пытаются утихомирить. Девушка не слышит ни увещеваний, ни криков. Она рычит, плюет на пол, на оскверненный крест, крестьянки тянут ее прочь, тащат к выходу, бросают у паперти и выливают на голову ведро холодной воды из колонки. Элеонора обнимает руками колени, прячет лицо, перекатывается в лужу и остается лежать на боку. Женщины берут ее в кольцо, одна из них бьет ее ногой по почкам. Град ударов прекращается с появлением вдовы – кто-то догадался предупредить ее. Она раздвигает молчаливую толпу и видит съежившуюся грязную Элеонору. Переводит взгляд на красных от гнева женщин. Слышит угрозы и обвинения: «Будь проклята ваша чертова семейка!» Она молча опускается на колени, сначала сажает дочь, потом поднимает ее на ноги, ведет прочь, придерживая отяжелевшее тело. С грехом пополам они добираются до фермы. Раны Элеоноры болят, по опухшим ногам течет кровь.

Фермерша разводит огонь и раздевает дочь, бросая на пол испачканные вещи, мочит мягкую тряпку в теплой воде и обтирает измученное тело девушки. Смотрит на порезы, синяки, кровоподтеки и говорит:

– Негоже доводить себя до такого.

Мать поднимает руки Элеоноры, сажает на табурет, велит вытянуть ноги. Дочь следит взглядом за ее быстрыми, уверенными движениями.

– Ты совершила святотатство.

В голосе вдовы нет гнева. Она смотрит на Элеонору с ужасом, но и с уважением, осторожно вытирает ее полотенцем, расчесывает волосы, безжалостно выдирает колтуны, придерживая голову ладонью. Замечает на виске седую прядь, делает шаг назад, шепчет, выпучив глаза:

– Да ты одержима…

Она встряхивает ночную рубашку, надевает на Элеонору, поправляет манжеты, обматывает запястье четками.

– Будешь каяться. Молись. Начинай.

Она садится на стул у огня, потом опускается на колени, берет руки дочери в свои и начинает читать молитву Господню, кивая, когда Элеонора шепчет бескровными губами:

…и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь[41].

Элеонора дрейфует по волнам вязкой апатии. Она перестала сопротивляться вдове, которую вполне устраивает поведение дочери. Скотины у них больше нет, и работа на ферме сведена к минимуму. Они наблюдают, как растет пшеница, опасаются заморозков. Чернозем напитался снегами, и на его гладкой поверхности появились первоцветы. Вдова с дочерью перекапывают огород. Сажают и сеют. Природа трепещет, выйдя из оцепенения. Распускаются нежные листочки, в ветвях щебечут и чирикают птицы. Жители деревни подметают кладбищенскую лестницу, убирают мусор с могил. С началом войны лесные опушки, края полей и канавы заросли крапивой, чертополохом и сорной травой.

Тело покойного отца Элеоноры лишилось плоти, кости в нескольких местах проткнули ткань костюма. Останки маленького хориста Жана Ружаса разморозились и медленно растворяются.

Оголодавшие за зиму обитатели леса покидают норы на заре и после наступления ночи. Барсуки и лисы ищут пропитание, олени-годки́ чешут рога о стволы деревьев, а потом сбрасывают их. Старую кобылу находят мертвой на выпасе, она лежит на спине, ноги торчат вверх, как колья. Обвальщиков туш[42] не осталось, а у вдовы с дочерью не хватает сил выкопать глубокую яму, и они оставляют труп разлагаться под открытым небом, отравляя воздух. Наконец из соседней деревни является старик с упряжкой, цепляет раздувшееся тело и тащит прочь, оставляя на дороге гнилостный черный след, кишащий паразитами. Потом случается неизбежное: одна из ног, привязанных к телеге, отрывается, и крестьянин предлагает сжечь останки на месте. Они забрасывают лошадь сеном и хворостом, обвязывают лица платками, вдова льет на кучу керосин и поджигает ее. Погребальный костер горит двое суток, выбрасывая в небо столб жирного дыма.

В детстве она часто размышляла, что есть жизнь животных: неподвижного клеща, который терпеливо ждет на травинке «хозяина»; поденки с кружевными крылышками, чье существование на земле длится всего несколько часов; болотной черепахи в панцире, позеленевшем от водорослей и мхов (старики утверждают, что видели, как она греется в оголившихся корнях ив, растущих по берегам водоема).

Элеонора больше не различает месяцы и времена года. Она делает что должна, но без особого усердия: кормит птицу, наливает воду кроликам. Мать больше не отдает распоряжений. Она следит, как призрак дочери совершает привычные движения и жесты, словно боится, что та исчезнет совсем.

Солнце освещает двор фермы в ясные дни осени и весной, когда цветочная пыльца золотит рассветы.

Начинают возвращаться мужчины. Они оставили на фронте руки и ноги, оторванные снарядами, погубленные гангреной, а теперь выходят на поля и привыкают управляться одной рукой, ковыляют по земле-кормилице на одной ноге. Их жены «приручают» культи, дотрагиваются кончиками пальцев до бледных швов, превозмогая отвращение.

Слизни подточили трухлявую скамейку, на которой первыми весенними вечерами сидел покойный отец. Теперь она наполовину засыпана землей, окружена крапивой и одуванчиками.

Однажды утром, в конце мая 1917 года, Элеонора останавливается взглянуть на останки скамьи. Прогнившая черная доска торчит из травы. Девушка берется за край, тянет и выламывает ее. В открывшейся яме, на том месте, которое составляло для фермера с дочерью целый мир, копошатся мокрицы и сколопендры, а между бледно-зелеными корешками сверкают полупрозрачные яйца улиток. Пахнет плесенью и грибницей. На мгновение Элеоноре чудится аромат отцовского трубочного табака. Нет, это тянет дымом с соседней фермы. Она больше не маленькая девочка, сидевшая на скамейке рядом с любимым папочкой и прижимавшаяся к его большому измученному телу. Элеонора не может поручиться за свою голову и не взялась бы пересказать события, случившиеся после смерти отца. В нее как будто вселилась чужая память. Она живет, таща за собой чьи-то – чьи? – воспоминания. Перед мысленным взором всплывают картины, и разум хочет, чтобы они неопровержимо подтверждали реальность прошедшего. Увы, все так хрупко, что начинает расслаиваться, испаряться, подобно сну или миражу, стоит попытаться уточнить контуры. Может, никакой маленькой девочки не было? Или она все тот же тощий угрюмый подросток, перетаскивающий себя из одного дня в другой, ничем не отличающийся от предыдущего?

Элеонора несет доску к задней стене фермы, что было сил швыряет ее в заросли и вслушивается в шуршание высокой травы. Вдалеке, по дороге, ведущей к ферме, едет машина. Дневной павлиний глаз[43] порхает над одуванчиками, а ветер играет его усиками. Бледные тени облаков гоняются друг за другом по земле. На конек крыши приземлилась ворона и раскаркалась, как безумная пророчица. Элеонора оборачивается, вытирает ладонь о юбку, идет вдоль глухой стены. В огороде фермерша обрезает увядшую ботву. Маленькая темная фигурка во вдовьем платке наделена хрупким изяществом, неожиданным в старой женщине, которую мучат боли в суставах. Дочь несколько секунд смотрит на мать, заворачивает за угол, направляется к дому и вдруг замечает мужчину. Солнце слепит глаза, и она приставляет ладонь козырьком ко лбу, чтобы яснее разглядеть силуэт в облаке пыли. Человек поворачивается, смотрит на мирный двор. Он в чистой форме и голубой шерстяной шинели, застегнутой до самого воротника френча. У ног стоит небольшая, явно легкая укладка. Его вогнутый силуэт отражается в вороньем глазу. Офицер, Элеонора, окружающий мир застыли. Время больше не агонизирует, этим ранним утром оно готово снова отправиться в путь. Наконец мужчина делает несколько шагов, солнечные лучи освещают его, и сердце Элеоноры взрывается. Как она его узнала? Как назвала заветным именем этого человека с «заштопанным» лицом, больше похожим на примитивную варварскую маску? У нее внутри разливается что-то густое и холодное, наверное, так бывает при ударе.

Марсель хватает ее за руку, прижимает к себе. До войны у него было детское лицо, теперь он и на человека-то не похож. Рыжая борода наполовину закрывает щеки, но левая сторона состоит из нагромождения келоидных рубцов, гладких и лаково-блестящих, обесцвеченных и вздувшихся. Развороченная скула стала впадиной под слепым глазом – пустой глазницей, накрытой пришитым веком. Щеку перечеркивает шрам, спускающийся на подбородок и шею. Он прерывисто дышит, угол рта судорожно дергается, когда из горла Элеоноры вырывается стон, гортанная жалоба, хриплый болезненный крик. Марсель вдавливает ее лицо в воротник шинели. Аромат сена, животных, женского пота перебивает смешанные запахи эфира, морфия, камфорного масла, холодного пепла и водки.

Вдова оставила нож на грядке, бросила увядшую зелень, и ветер разносит ее по двору фермы.

Марсель целует Элеонору в голову, вдыхает запах ее волос, замечает седую прядь. Солнце, проглянувшее между тучами, освещает его лицо с одним черным глазом.

Она ни о чем не спрашивает. Не пытается выяснить, как он вернулся с того света, потому что сама воскресла, ожила, когда почувствовала его руки у себя на плечах. Элеонора никогда не видела ничего ужаснее лица Марселя. Она успела забыть его черты, но сохранила ощущение если не красоты, то нежности. Война все уничтожила…

– Не хочу, чтобы ты на меня смотрела, – говорит он.

Элеонора отводит глаза. Отныне она если и взглянет на Марселя, то лишь украдкой. И увидит чудовищное веко-заплатку над пустотой, дырой. Она забудет о потерянном глазе, но не о тех невыразимых словами вещах, которые каждую ночь гонят его прочь из постели.

Ей кажется, что Марсель вернулся к ней, но пока не знает, что́ потеряла. На голове у него шляпа с широкими полями, она защищает его от чужих взглядов, а бледные шрамы – от солнца.

Они идут к дому. Марсель поворачивает голову к вдове, и Элеонора замечает, что кожа изуродованной половины лица движется по собственным законам. Изменились походка и манера держаться. Он принимает позы, скрывающие его от посторонних, уходит в тень, с которой научился сливаться. Переступив порог, Марсель мгновенно уклоняется от проникающего в комнату света, кладет вещи на лавку и направляется в свою бывшую комнату, из которой вдова устроила зимний дровяной склад. Элеонора потерянно стоит у него за спиной.

Марсель снимает френч, закатывает рукава рубашки и начинает таскать поленья в сарай. А вдова так и стоит в огороде, не решаясь присоединиться к ним.

Марсель ставит кровать на прежнее место, разжигает огонь в очаге и идет проверить хлев. Элеонора следует за ним тенью, как будто боится, что он снова исчезнет, закроет за собой дверь и больше не вернется. Она кусает щеку – проверяет, вдруг это сон или безумие? Она разговаривает с Марселем, чтобы прогнать страх. Рассказывает, как забирали животных – «всех, кроме старой кобылы, она сдохла на лугу», о смерти Альфонса – «я похоронила его рядом с остальными…».

Он ходит по унылому пустому хлеву, заглядывает в тихий свинарник, следует за Элеонорой к холмику из камней, где упокоился пес. Вокруг вырос ежевичник, и между корнями проглядывают кости и остатки шкуры старой гончей.

По примеру мужчин, вернувшихся раньше него, Марсель направляется к полям – хочет проверить состояние земли. Элеонора озирается и словно впервые видит окружающую природу. Там, где все дышало смертью, скукой и отчаянием, возрождается жизнь: летают в небе птицы, колышется пшеница, кричит осел, в воздухе разливается аромат трав, напоенных росой. Теплый ветер заглядывает девушке под юбку, ласкает голые ноги, наполняет легкие. Марсель достает из кармана пачку сигарет (новая привычка появилась на фронте), закуривает и останавливается на краю поля, где вкалывали мать и дочь, чтобы получить урожай не меньше прежнего. Элеоноре чудится зависть в единственном глазу Марселя. Или это удовлетворение? Он подносит сигарету к правому, не изуродованному углу рта, затягивается крепким табаком.

– Женщины Пюи-Ларока… Мы много работали, – говорит Элеонора.

Марсель коротко кивает, присаживается на корточки, зачерпывает горсть земли, разминает, взвешивает на ладони – так когда-то делал отец Элеоноры.

– Все в порядке… – шепчет он себе под нос, поднимается, щелкнув коленями, и идет по склону холма, назад к ферме. Элеонора шагает слева от него, изредка касаясь мужской руки тыльной стороной ладони.

Марсель возвращается на поле на следующий же день, работает со страстью, не жалея себя, будто хочет утвердить законные права на землю и восполнить потерянное время. Он стоит в центре поля, против света, Элеонора не видит его лица, но у нее возникает ощущение, что не было ни войны, ни разлуки, просто они пережили нескончаемый кошмар. Она возится на кухне. Открывает настежь окна, и на улицу летят тучи пыли, стирает и развешивает простыни. Подносит вещи Марселя к лицу, чтобы надышаться знакомым запахом, потом замачивает белье в тазу.

Как и все остальные женщины, Элеонора продолжает работать в поле. Демобилизованные мужчины удивляются, глядя, как матери, жены и сестры управляются с косами, как легко, одним движением, запрягают мулов. Это вызывает уважение.

Марселю все удается, он не покладая рук трудится от рассвета до заката, выжимая из себя все соки. Возводит рухнувшую в его отсутствие каменную стену, заделывает единственное отверстие, через которое из холодного хлева задувал в комнату ветер, заново мостит пол и меняет расколовшиеся черепицы.

Он косит траву на залежи, чистит канавы, заросшие камышом и ситником, а осенью впрягается в плуг и тянет его, хрипло рыча от натуги.

Марсель не рассказывает, где его лечили. Не называет имен товарищей по несчастью. Никогда не вспоминает, как воевал, и Элеонора может только воображать большие белые залы госпиталя, пропахшие эфиром, табаком и гниением; окна, выходящие в парк с идеально подстриженной травой и правильными рядами кустарника; металлические кровати, ширмы и кровавые бинты, отверстия с дренажными трубками, слизь, мокрота, санитарки в длинных халатах, суровое выражение их нежных лиц, за которым они скрывают ужас, внушаемый пациентами, этими обломками человечества.

Работа оживляет Марселя, изнуряет его грубо отесанное нервное тело, но наполняет новой таинственной силой, которая поднимает дух.

Как-то раз, следующим летом, Элеонора приносит Марселю флягу с водой, он поворачивается к ней спиной, прикладывает горлышко к правому углу рта – губы, как и пальцы, успели пожелтеть от табака. Вода проливается на подбородок и шею, капает на рубашку.

По вечерам он отказывается ужинать за общим столом и уносит тарелку в свою комнату, закрывает дверь и ест один, сидя на краю кровати. Марсель стесняется того, что приходится долго пережевывать пищу. Долго и ужасно некрасиво – из-за анкилоза челюстей. Крошки застревают в рыжей, с проседью, густой бороде, частично скрывающей рубцы и шрамы.

Элеонора оставляет накрытую крышкой тарелку у очага, ждет возвращения Марселя и наблюдает. Так поступают с дикой кошкой, которую хотят приручить и приманивают на крыльцо миской с молоком. Или предлагают бродячему псу вкусную косточку, угощение-то он схватит, но убежит и сгрызет подальше от человека. Девушка наливает воду в кувшин и ставит на комод рядом с хлебной корзинкой, а на следующее утро, когда Марсель уходит в поле, убирает остатки.

Как-то, наводя порядок, Элеонора замечает, что одна из пуховых подушек лежит выше другой, и любопытство берет верх над голосом разума. Она сует руку под подушку и достает расширитель для челюстей. Девушка не понимает его назначения, но предмет, сделанный из резины, металла и пружин, напоминает волчий капкан в миниатюре. Элеонора чувствует себя воровкой, пойманной на месте преступления, ей неловко, стыдно и страшно. Она кладет орудие пытки на место и убегает.

Они возвращаются к привычной повседневности. Жизнь идет своим чередом. Как-то раз Марсель приносит домой щенка. Он строит будку, устанавливает ее во дворе, и цуцик на некоторое время вносит разнообразие в обыденность, тявкая и прыгая вокруг них. Малыш следует за Марселем, как когда-то Альфонс, но он ни разу не приласкал собачонку, не погладил ее по голове.

Человеку очень быстро надоедают веселые приставания щенка, и он сажает его на цепь.

Сразу после возвращения Марселя их несколько недель навещает вороненок. Он летает над фермой, прыгает по земле у ног спасителя, а потом исчезает, разочарованный безразличием не только своего кумира, но и Элеоноры, которая совсем недавно усматривала добрые предзнаменования в «визитах» птицы.

И вот война закончилась. Ноябрьским утром зазвонили церковные колокола. Элеонора выходит на крыльцо, чтобы бежать к Марселю, видит его на другом конце двора, среди кур, клюющих зерно. Он резко распрямляется, опираясь обеими руками на черенок лопаты, снимает шляпу и склоняет голову. На одно короткое мгновение. И исчезает в сарае, не дожидаясь окончания благовеста.

Элеонора потрясена мистическим совпадением: четыре года назад был такой же холодный туманный день и с колокольни тоже звучал набат. В горе и радости…

Она закрывает дверь, достает из буфета бутылку арманьяка и три рюмки, ставит их на стол и караулит возвращение Марселя. Когда он наконец появляется, она вскакивает, встречает его растерянный взгляд и опускает глаза. Он забирает бутылку и оставляет Элеонору наедине с недоумевающей вдовой.

Марселя нет всю ночь. Из Пюи-Ларока до фермы долетают смех и ликующие крики. На рассвете следующего дня он проскальзывает в дом жалкой тенью человека и проходит мимо Элеоноры, как будто не видит ее. Он него пахнет потом, табаком и желчью. Он захлопывает за собой дверь и тяжело падает на кровать.

Некоторое время спустя на двуколке, запряженной тяжеловозами, доставляют гранитную стелу с именами пюи-ларокцев, погибших на фронте. Мужчины с трудом поднимают ее на постамент – место выбирали на специальном заседании муниципального совета.

Одетые в черное вдова и Элеонора выходят из дома и задерживаются у крыльца. Марсель рубит дрова, как робот, и словно не замечает их присутствия. Женщины удаляются по дороге под стук распадающихся поленьев.

Марсель не появляется и на поминальных службах. Жители деревни злословят – их оскорбляет его безразличие, эгоизм и высокомерие: почему этот человек думает, что пострадал сильнее других? Разве боль избавляет от обязанности проявлять солидарность?

За следующий год вдова сильно сдает. Сначала она умолкает, как будто на нее наложили заклятие. Часами сидит у огня или перед дверью и смотрит в одну точку, перебирая бусины четок. Она продолжает заниматься огородом, кормит кур и собирает яйца, но иногда останавливается посреди двора, озирается, как будто не понимает, где находится, и не знает, куда идти. Поднимает глаза к небу, щурится, приоткрыв беззубый рот, провожает взглядом медленно плывущие облака, опускает голову, моргает, ослепленная светом, и мелкими шажками возвращается в дом.

Старая фермерша почти все время что-то бормочет, а когда Элеонора окликает ее, испуганно вздрагивает и задумывается, прежде чем ответить ломким капризным голоском.

Состояние женщины ухудшается очень быстро: она идет на огород, но не полет, а стоит на коленях с лопаткой в руке или вырывает вместе с сорняками молодые ростки салата и душистых трав. Сначала Элеонора воспринимает забывчивость и «выпадения» матери как проявления дурного характера и мелкую мстительность. Увидев загубленную грядку, она бросает фартук, о который вытирала руки, коршуном кидается на вдову и начинает ее трясти.

– Да что с тобой такое, в конце-то концов?! – кричит она. – Решила отравлять мне жизнь до конца дней? Ну почему ты не можешь просто взять и спокойно сдохнуть, как все люди?!

Осевшая на землю женщина выглядит совершенно растерянной.

– Я хотела… хотела… – лепечет она и разражается рыданиями, спрятав лицо в почерневшие ладони.

Она забывает собирать яйца, и они тухнут на солнце, бродит с корзиной на руке, провожаемая флегматичными взглядами животных. Свернуть голову цыпленку и уж тем более зарезать его старушка не может. Птица вырывается, бегает по кругу, окропляет кровью двор под истеричное кудахтанье других кур.

Сталкиваясь с Марселем, она всякий раз испуганно вскрикивает.

– Старая ведьма… – цедит он сквозь зубы.

Женщина отшатывается, крестится, бормочет молитвы.

Она совсем исхудала, путает дни недели, месяцы, времена года. Элеонора моет мать, одевает, причесывает, и маленькое потерянное существо не сопротивляется. Свет масляной лампы отражается на полулысом черепе. В какой-то момент к несчастной возвращается речь, и она, когда-то скупая на слова, болтает не закрывая рта. Когда Элеонора ведет ее за руку по двору, она вдруг спрашивает:

– Простите, вы не видели мою дочку? Мою маленькую девочку?

– Я твоя дочь, – отвечает Элеонора.

Вдова вздергивает брови, хихикает:

– Ну да, ну да, конечно.

Марселя женщина иногда путает с покойным мужем.

– Вот и ты, – говорит она. – Где ты был? Береги грудь, сегодня холодно.

В другой раз, увидев Марселя без шляпы, она восклицает:

– Господь милосердный, что же они с тобой сделали?! – а если не узнает, шепчет: «Бедняга…» – и впадает в задумчивость. Пытается и не может связать ни петли.

Старая фермерша теперь часто теряется, когда бродит по окрестностям, ее приходится искать на соседних фермах. Иногда женщину приводят крестьяне – исцарапанную, с соломинками в волосах. Она разговаривает сама с собой, шепчет, бормочет, зовет мать, отца, мужа, как будто видит их в комнате. Рассказывает истории о святых, проклинает, поминает недобрым словом прожорливого хряка. Понять эти «вавилонские» разглагольствования невозможно.

Однажды зимой, ближе к вечеру, Элеонора чистит овощи за большим столом, вдова сидит у огня и как всегда о чем-то рассуждает:

– …ну конечно, я знаю, что он не погиб… сказала, что он сильно изуродован, но вернется… думает «слава Богу!», как все остальные… лучше хромой калека, чем мертвец… ноги его не будет в моем доме: никогда!

Элеонора медленно кладет нож на доску. В памяти всплывают лица матери Марселя и его брата (она тогда узнала в парне знакомые черты) и тихий разговор вдовы с незваной гостьей, после которого она вернулась в дом и снова взялась за шитье, цокая иголкой по наперстку. Его убили, как и всех остальных! Я предупреждала. Ну что, теперь ты перестанешь ждать?

– Что ты сейчас сказала? – задушенным голосом переспрашивает Элеонора.

Вдова поворачивает к дочери изможденное лицо. Кажется, она ее узнает.

– Повтори! – приказывает девушка.

Старуха с задумчивым видом качает головой.

– Он его сожрал… Зверь сожрал его с потрохами… Ни крошечки не оставил…

Боль дает Марселю редкие минуты передышки, но никогда не проходит совсем, притупляется, становится далеким эхом, звучит под сурдинку в такт пульсу в агонизирующих нервных окончаниях. Он чувствует ее даже во сне, как отдельное существо-паразита, которое то цепляется за собранную из осколков челюсть, то проникает в шейные позвонки или в сухожилия, потом перебирается в костный мозг и питается им, а когда затихает, оставляет в душе пустоту и ужасное послевкусие.

Марсель прислушивается к этой тошнотворной обезболенности, замечает первые признаки следующей смертоубийственной волны, готовой накрыть его. Боль представляется ему костлявым существом, этаким подобием кариеса, уничтожающим верхнюю челюсть и скуловую кость.

Марсель отказывается уступать боли жизненное пространство, не сдается, не желает становиться беспомощным калекой. Он расширяет пределы терпения, пашет, вскапывает, считая каждое физическое усилие ударом по врагу. Иногда – в поле или в сарае – он падает на колени и сдавливает ладонями готовую взорваться голову. Прижимает к виску молоток или лезвие серпа в надежде хоть на мгновение заморозить боль. Его слюнные железы плохо функционируют, это началось сразу после ранения и так и не наладилось, приходится глотать слюну литрами или все время сплевывать, даже ночью. Он ощупывает языком десны, припухлости, бугорки и шишки на пересаженной с ноги кости. Табак слегка обезболивает слизистую, и бывают дни, когда Марсель выкуривает по три пачки сигарет. Боль отравляет редкие часы отдыха, проникает в сны и всегда возвращает его в одни и те же места, в одни и те же минуты, насылает кошмарные видения. Он осторожно нажимает на щеку, тщетно уговаривает нервы и мышцы успокоиться, бьется затылком о спинку кровати, выбегает освежиться в ночь, достает из колодца ведро и опускает голову в воду. Марсель бродит по двору, по дорогам и полям, в шляпе и ночной рубахе, кое-как заправленной в штаны. Больше всего он напоминает буку, которым пугают детей. В темноте ему иногда встречаются другие фронтовики, они здороваются и расходятся: один – мучимый болью, другой – терзаемый призраками. Их одиночества предпочитают держаться на расстоянии друг от друга.

Алкоголь коварен: иногда опьянение утишает боль, но чаще усиливает страдания, скручивает, не дает дышать. Он засыпает под деревом, в собственной блевотине, с разбитыми в кровь костяшками пальцев (видимо, дубасил кулаками по коре). Военные хирурги удалили осколки коренных зубов, вычистили из десны кусочки эмали, вытащили корни. Иногда ему чудится, что зубы перемололи, слепили заново и вставили в развороченную глотку.

За закрытой дверью своей комнатенки Марсель грызет пряную гвоздику, и Элеонора, придя утром убираться, находит окровавленные черешки в миске под матрасом. Она садится, зажимает рот ладонью, чтобы не дать вырваться крику. В пять утра Марсель выходит из дома, будя петуха на жердочке, взваливает на плечо первый попавшийся инструмент и отправляется на свидание с землей. Зимой, выковырнув круглый промороженный голыш, он обтирает его о штаны, оглаживает, будто шлифует в ладони, кладет в рот между вялыми деснами и наслаждается секундами передышки.

Марселю не пришлось просить Элеонору избавиться от зеркал, она сама сняла их, завернула в полотенца и убрала в шкаф, на нижнюю полку. Себе она оставила совсем маленькое зеркальце, круглое, с потемневшей амальгамой, но и в нем она видит не семнадцатилетнюю девушку, а начинающую стареть сухопарую фермершу лет двадцати пяти с грубыми чертами лица.

Элеонора может рассмотреть себя обнаженной, только опустив глаза вниз на маленькие груди с широкими коричневыми сосками, на белоснежный живот, округляющийся ниже пупка, густые темные волосы на лобке, скрывающие неутоленное желание. Уродство Марселя не имеет значения, она еще сильнее любит его за изувеченную молодость. От религиозного воспитания в Элеоноре остались только тяга к самопожертвованию, чувство вины и верность безнадежному делу. В страдании заключается неиссякаемый источник ее самоотречения и преданности. Она принимает все – сломанное тело, непонимание, молчание.

Марсель теперь не бывает с Элеонорой нежен. Не берет ее за руку, отворачивается, проходя мимо. Они не разговаривают – обмениваются короткими сухими фразами. Она успокаивает себя – «мы так хорошо знаем друг друга, что слова ни к чему…»

Элеонора думает, что ее преданность сближает их, но в действительности заставляет Марселя держаться отстраненно, рабская покорность скорее раздражает его. Он презирает новую Элеонору. Часто, работая в поле, он бросает на нее короткий взгляд и впадает в беспричинную ярость. Слепую и всеобъемлющую. Его бесит все – манера двигаться, одежда как у оборванки, плоская фигура, упорство, крестьянская уважительность. Иногда он осознает, что охладел к ней: физическая боль убила все чувства, кроме безразличия, гнева и злобы.

Марсель был с одной женщиной и забыл ее. Белокурую проститутку, уроженку Эльзаса, парни «пользовали» поочередно, на фермерском сеновале. Там воняло крысиный мочой, стенку разворотил снаряд, повсюду валялась опрокинутая мебель, камни, доски и солома.

Когда подошла очередь Марселя, он полез наверх по лестнице с трухлявыми ступеньками. Дверцы хлопали на холодном ветру, Марсель шагнул на покрытый толстым слоем пыли пол и застыл, склонив голову к правому плечу: крыша оказалась слишком низкой, и он сразу задел макушкой паутину. Девица легла на сено, задрала платье, открыв крепкие, поросшие светлыми волосами ноги и белые ляжки в синяках всех цветов побежалости. Наверное, то и дело ударялась – об угол стола в трактире, о ручки плуга или пряжки солдатских ремней. Волосы на лобке цветом напоминают бледное золото созревшей пшеницы туманным утром или на исходе дня. Она обнажает тяжелые груди с пурпурными, в синеву, сосками, замерзшее, в мурашках, тело, и Марсель замечает, что она не стала снимать толстые шерстяные носки. Он устраивается рядом, на подгнившем сене, и эльзаска начинает раздевать его: расстегивает пуговицы на галифе, стягивает вниз грязные вонючие кальсоны, обнажает искусанные паразитами бедра, согревает дыханием свои ледяные пальцы, обхватывает вялый член и массирует его – долго, очень долго, молча глядя в глаза Марселю. В ее черных зрачках отражается перепуганное лицо молодого человека, доведенного до крайности людской жестокостью. С соседнего хутора доносятся собачий лай, голоса солдат, стрельба.

Усталая проститутка оседлывает Марселя, не без труда заталкивает в себя взбодренный предмет мужской гордости и принимается за дело. Она совершенно спокойна, не изображает никаких «чувств» – просто хочет доставить удовольствие грязному, измученному войной парню. Жизнь в нем держится на ниточке, отсрочка получена ненадолго.

Разрядка наступает постыдно механически. Девушка сразу отстраняется, вытирает пучком сена бесполезное семя и одевается. На улице собачий холод, недолго и простыть.

Марсель поднимается, оттолкнувшись лопатками и ягодицами от пола, оправляется. Он дрожит, у него стучат зубы. В голове бьется идиотская мысль: «Ну и обстановочку ты выбрал, чтобы потерять невинность – вокруг волки и страшнейший мороз…» Он уже не помнит, что до войны время от времени возбуждался и мастурбировал, не сомневаясь, что однажды все случится взаправду, с женщинами. Нет – с женщиной, одной-единственной.

Страх, боль, стыд и вид растерзанных тел на поле боя убили желание. Откуда взяться вожделению, если знаешь, чем набит человек? Повсюду вокруг него ходячие мешки из кожи, дымящихся потрохов – голубых, желтых, зеленых экскрементов, грязи и органических соков. Медсестра наклоняется, чтобы забинтовать ему лицо, касается грудью плеча. Сердце, бьющееся под ребрами, внушает отвращение, а собственное лицо в зеркале – ужас, а ведь его считают красавчиком среди тех, кто сохранил относительно человеческий облик. Остальные превратились в монстров, от которых остались зарубцевавшиеся раны, провалы и разломы, которые никогда не закроются, голосовые щели открыты, горло напоминает сфинктер, носовые пазухи зияют. За неимением лучшего способа врачи пытаются спрятать эти причудливые маски за гибкими протезами. Несчастным калекам пришлось научиться собственными руками лепить – каждый день! – лица-самоделки, но они плавятся на солнце и выцветают под дождем, а прикосновение «строительного материала» и клея к шрамам становится мучительно-непереносимым.

Хирург, взявший фрагмент кости с его ноги, чтобы воссоздать нижнюю челюсть, называл Марселя счастливчиком. Врач извлек загубленный левый глаз, достал из глазницы осколок кости, который почти наверняка принадлежал одному из солдат, размолотых в фарш и разбросанных по округе. Эти кости шрапнелью втыкались в тела живых. Для многих медики могли сделать еще меньше: они собирали руки-ноги-головы, кое-как соединяли, одевали в новую форму, раскладывали по гробам и отсылали родным. Не исключено – никто ведь не проверял! – что некоторым достались чужие… члены.

Марсель, конечно же, замечает, что она крутится вокруг него, хочет все время быть рядом, но не сразу понимает, чего Элеонора добивается. Почему так предупредительна, зачем то и дело касается его плеча, ладони, вдруг становится томно-расслабленной, забывает застегнуть верхние пуговицы рубашки, показывает острое плечо, ключицу, даже плоскую грудь. В разгар жаркого лета, в поле, она вытирает пот со лба, выставляя напоказ темную пахучую подмышку. Волосы девушка забирает в пучок на затылке, подтыкает платье над красными шершавыми коленями. Однажды он моется в баке, установленном в хлеву, и затылком чувствует чужое присутствие. Элеонора подглядывает через щель. Он оборачивается, и тень исчезает.

Марсель вспоминает последний предвоенный День Святого Иоанна, большой праздничный костер, разожженный рядом с пустошью. Он тогда увидел в Элеоноре не просто маленькую кузину, но нечто большее. Если ее нынешнее отношение не обычная жалость, то что тогда? Извращенное желание? Марсель нервничает, он раздражен и смотрит на Элеонору новыми глазами, заметив в ней женщину.

Однажды утром, в начале ноября, он копает на огороде топинамбур и картошку. Элеонора пересекает двор, заходит в пустующий свинарник, где теперь часто несутся куры, искоса смотрит на Марселя и исчезает. Он бросает тяпку, встает, вытирает грязные руки и торопится за девушкой.

Она ждет, сидя на заплесневелом сене, рядом с двумя свежими – еще теплыми – грязными яйцами. Несколько мгновений они смотрят друг на друга, потом Марсель приближается, а Элеонора ложится. Он помогает ей снять чулки и задрать юбку, пытается расстегнуть воротник блузки, пальцы не слушаются, и ему приходится дернуть. Пуговицы летят на подстилку.

Элеонора хочет приласкать Марселя, но он отталкивает руку, вдыхает запах ее груди, поднимает глаза и, встретившись с ней взглядом, грубо переворачивает на живот.

Элеонора чувствует на бедрах ледяные ладони Марселя. Он трется об нее, потом входит – так резко, что она вскрикивает от боли, скребет землю под тонким слоем сена, ломает ноготь. Все заканчивается быстро. Марсель содрогается, падает Элеоноре на спину, впервые прижимается к ее щеке изуродованной половиной лица. Она чувствует его дыхание, видит в приоткрытую дверь кусок двора. Паутина на потолке колышется от живых тел. Марсель встает на колени, видит ярко-алую кровь на своей бледной коже, кое-как заправляет рубашку в брюки – он так ее и не снял – и возвращается на огород. Элеонора одевается, медленно, с трудом. Собирает яйца. Несколько долгих мгновений стоит на коленях, приложив ладонь к животу, поднимается, держась за стену и корчась от боли.

Марсель курит у грядок. Он коротко машет ей рукой, она отвечает и поворачивает к дому.

Он устраивает в хлеву новую жемчужно-серую телочку, когда появляется Элеонора. Она терпеливо ждет на пороге, глядя, как хозяин подает сено мирно жующему животному.

– Чего молчишь? – спрашивает Марсель, глядя, как она теребит пальцами фартук. – Говори, что стряслось?

По нервному тону Элеонора понимает: он уже догадался.

– Думаю, я беременна. Вот.

Марсель отставляет вилы, поворачивается к девушке и несколько секунд смотрит из-под полей шляпы, потом делает шаг, берет ее руки в свои, и она едва не отшатывается от испуга.

– Ладно, значит, мы поженимся, – решает Марсель и спрашивает: – Почему ты дрожишь?

– Холодно… – Элеонора решает не говорить правду.

Церемония состоялась весной. Ярко светило солнце, дул сильный южный ветер. Подвенечное платье матери лежало в шкафу, упакованное в коробку, чтобы не съела моль. Элеонора пользуется отсутствием Марселя, достает одно из зеркал, ставит его на стул и примеряет наряд с помощью одной из соседок. Она смотрит на отражение, поправляет фату, разглаживает ладонями складки и пожелтевшие кружевные манжеты, показывается вдове, хвастается:

– Я выхожу замуж!

– Да уж вижу, вижу… – женщина бросает неодобрительный взгляд на округлившийся живот дочери и добавляет: – Бедняжечка моя, надеюсь, это будет мальчик!

Элеонора удивляется, когда Марсель решает венчаться не в форме с наградами, а в подержанном костюме, купленном по случаю. На вопрос «Почему?» он запальчиво бросает:

– А с чего бы мне надевать побрякушки? Из гордости? Из патриотизма? В благодарность за жалкую пенсию, которой откупилась от меня Великая Франция?

Многие выжившие верят, что обязаны спасением Божественному милосердию, о котором так страстно молили на фронте. Марсель после войны ни разу не был в церкви, и Элеонору одолевают сомнения: должна ли она считать возвращение Марселя доказательством отсутствия Бога или свидетельством Его снисходительности? Разорив Обитель Господа, она держится от нее подальше и не показывалась в деревне с тех пор, как женщины изваляли ее в грязи и побили на площади перед папертью. Она нарушила свой зарок только раз – когда открывали памятник павшим. В Пюи-Лароке сплетничают, подозревают, что она унаследовала от матери безумие – «Ну, та-то точно чокнутая!»

Марсель и Элеонора тем не менее обвенчались. Церковь была на три четверти пуста, присутствовали, помимо новобрачных, вдова в трауре, родители жениха (это была первая встреча с невестой), кузен, тетки, дядья и несколько дальних друзей семьи. В момент обмена кольцами (отцовского, которое тот не носил, боясь повредить во время работы в поле, и материнского – оно упало с пальца вдовы, когда Элеонора однажды вечером мыла ее перед очагом) Марсель не может совладать с дрожью, когда берет руку невесты. Он рычит: «Не смотри на меня!» – она видит слезы в единственном глазу молодого мужа и надеется, что теперь их семья обретет хоть немного покоя.

Они выходят на паперть, и Элеонора испытывает прилив счастья. Деревенские стоят в дверях домов или находят себе занятие во дворе: люди оскорблены – их не позвали на свадьбу, как велит обычай. Марсель подсаживает молодую жену в двуколку, ту самую, что везла венчаться родителей Элеоноры, а потом отца, к месту последнего упокоения. За неимением лошади запрягли телку, сбрую украсили лентами для придания праздничного вида. Вдова, как никогда жизнерадостная, устраивается рядом с дочерью. Похоже, она вспоминает собственную свадьбу, улыбается и машет окружающим рукой. Крестьяне ежатся, им неловко, они вполголоса обсуждают нелепый кортеж, а тот, трясясь и раскачиваясь, движется к холмам под стук копыт и скрип колес.

«Добрые» соседи злословят, комментируя сомнительный – почти кровосмесительный! – союз, беременность, которую молодая (ха-ха!) попыталась замаскировать старым платьем, и скупость этой семейки. Надо же быть такими скрягами, чтобы не устроить праздничный обед!

По дороге на ферму Элеонора любуется полями цвета абсента, поглядывая на правый, оставшийся невредимым профиль Марселя. Он придерживает шляпу, чтобы не улетела, и смотрит прямо перед собой, как будто видит далеко впереди цель и твердо знает, что добьется своего. Элеоноре она неизвестна, но ей все равно: рядом сидит мать, Марсель касается ее плечом на ухабах, остальное не имеет значения.

Двуколку обгоняет бегущий мальчишка. Радость испарилась, исчезла вместе с коршунами, парящими над головами людей по воле воздушных потоков.

Они переселяют вдову в комнату Марселя, убирают в сарай девичью кровать Элеоноры – она спала на ней в ночь перед свадьбой – и становятся законными хозяевами супружеского ложа.

Молодожены лежат рядом под одеялом, прислушиваются к дыханию друг друга и думают о великом множестве ночей, что ждут их в будущем. Во время коротких, «рывком», соитий она будет иногда – случайно – касаться его тела, чувствуя шрам на искалеченной ноге.

Марсель звереет, если ему только чудится намек на ласку. Несколько раз он отбрасывал руку Элеоноры, а однажды ночью ее будит жалобный стон. Возможно, его мучает боль или приснился кошмар, и она кладет ладонь на потный лоб, чтобы утешить, успокоить его, но он моментально просыпается, хватает ее за запястье и придавливает руку к одеялу.

– Это я, я! – шепчет она.

Марсель смотрит безумным взглядом, дышит тяжело, как загнанный охотниками олень, а наутро, заметив, что она массирует посиневшую руку, спрашивает:

– Откуда этот синяк?

– Не знаю… – Элеонора опускает рукав. – Ударилась где-то. Уже не больно.

Теперь она всегда настороже, караулит по ночам его состояние, но старается лечь подальше, на другом краю кровати.

За ночь Марсель спит всего несколько часов, потом садится, сжимает голову руками, иногда бьет кулаком в висок, встает, одевается и выходит из дома. Боль предупреждает его, какая будет погода. Он узнает о дожде, проведя двумя пальцами вдоль челюсти.

Живот Элеоноры растет, и Марсель все сильнее тревожится о ребенке. Что, если родится маленький уродец со ртом, как у Гуинплена, и мягким бесформенным черепом? Животный ужас лишает будущего отца сна и покоя.

Воспоминания неотвязны, как боль. Закрывая глаза, Марсель видит дорогу, идущих по ней мужчин, себя среди них. Они в красивых красных брюках и синих мундирах, им жарко под летним солнцем. Есть нечто нереальное и пьянящее в этом проходе мимо обывателей, почтительно машущих платками вслед армии. Небо безмятежно-голубое. Птицы заливаются песнями в кронах деревьев. Война, навстречу которой они движутся единым строем, кажется невозможной в этот ясный день.

Они печатают шаг в подбитых гвоздями ботинках, поднимая тучи пыли. От них пахнет новой кожей, сапожной мастерской и стадом. Тяжелое оружие успело оттянуть плечи, дорога кажется бесконечной, они идут вперед, хоть и не знают куда, минуют города и незнакомые деревни, топчут нескончаемые капустные и свекольные поля. Обгоняют другие полки, смотрят на телеграфные столбы, похожие на деревья, поваленные бурей поперек дороги.

Мужчины устали. Эйфория проводов проходит. Они отдыхают в тени высокого орешника. Вскоре появляются телеги беженцев. Попоны лошадей промокли от пота. Люди везут с собой мебель, матрасы, посуду в деревянных ящиках и отчаянно кудахтающих в клетках кур. Часто за обозом бежит собака, трусят мул и корова с теленком. Старики, женщины, дети, сидящие на телегах, смотрят на военных, и в их глазах плещутся страх и непонимание. В канаве, ногами к синему небу, лежит убитая лошадь: что-то взорвалось у нее внутри, и кишки разлетелись в разные стороны, повиснув на деревьях, как гирлянды на празднике в честь местного святого. Из раны в брюхе животного вылетают тучи мясных мух, в воздухе стоит невыносимое зловоние.

Люди больше не говорят друг с другом. В местах расположения войск их жизнь состоит из ожидания, терпения и страха. Фуры увозят окровавленные носилки с ранеными. Тысячи и тысячи ног людей и животных вкупе с колесами обозов превращают дороги в жидкое месиво. Солдаты маршируют по грязи, оскальзываясь в крови, которой пропиталась земля. Обмундирование задубело от пота, грязи, дождевой воды и в полдень, под солнцем, дымится на плечах и спине. Бородатые лица делают людей похожими на дикарей, особенно когда они чистят штыки. Издалека доносятся щелчки, словно кто-то ступает по сухому хворосту, – это передергивают затворы, а потом начинают свистеть пули, рвутся снаряды, строчат пулеметы.

Никто не понимает, куда идет. Они ползают под осколками, над головами трещат очереди, тени воздушных шаров, похожие на огромных флегматичных зверюг, перемещаются по полю битвы, и корректировщики огня наводят артиллеристов на цели. Граната попадает в кротовую нору, обезумевший от страха зверек хочет спастись бегством и погибает, раздавленный чьим-то сапогом. Солдаты смотрят на пустые, воняющие порохом небеса и пытаются поспать. Невдалеке горит большая ферма, освещая жарким пламенем ночь, еще держится из последних сил только почерневшая кровля. Холодно, курящие набивают трубки-носогрейки, но табак отсырел и еле тлеет. В обед кашевар разливает бульон с ошметками сала. Одному солдатику повезло, и он с упоением грызет мозговую кость, плотоядно облизывая жирные губы.

Дизентерия не щадит никого, приличия забыты, как и элементарная гигиена. Получив отпуск, фронтовики едут повидать кто сына, кто жену, кто мать.

Марсель стоит на перроне и не отрываясь смотрит на локомотив, пыхтящий, как загнанный вол.

Следующий сон перемещает его на передовую: он в траншее, ковыряет пальцами землю – пытается отрыть индивидуальное укрытие. Челюсти клацают, и он сплевывает на ладонь кусок щеки. На дне рва, в позе эмбрионов застыли однополчане, капеллан бродит по лабиринту окопов, его лицо покрыто коростой грязи, крови и нечистот. Дым выел ему глаза, он движется вслепую, вытянув перед собой руки, и невнятно бормочет молитву. Натыкается на стенку, она обваливается на труп солдата, священник падает сверху и теряет сознание, а может, засыпает. Да какая, к черту, разница?

Повсюду вповалку лежат трупы людей и лошадей, похожие на кентавров, присыпанных землей. Стрелки ползают в грязи под непохожим на себя небом: за облаками сумасшедших форм и цветов прячется солнце, уподобившееся сердцу преисподней.

По вечерам солдаты и офицеры играют в карты при свете ацетиленовой лампы и вычесывают вшей. Один солдатик приручил крысенка, и тот умывается, сидя у него на плече, а потом начинает прятать под воротником кусочки сухарей, которыми его угощают люди.

В небе расцветают огни осветительных ракет, и вдруг на людей обрушивается земляной град.

Утром, во время наступления, отделение Марселя выходит на маленькую поляну с жирной зеленой травой, яркими цветами и чистым ручейком: какое-то чудо уберегло ее от ужасов войны. Мужчины останавливаются, потрясенные этой странной красотой. Неужели они умерли и попали в райский сад, хотя руки у них в крови? Нет. Странность места определял цвет воды – она была красной. Красной от крови немецких солдат. Убитых солдат, спрятанных за кустами чуть выше по склону. Вверх взмывают стервятники, так сильно напугав живых криками, что у них заходятся сердца. Все смущены и посмеиваются, не глядя друг на друга.

Следующая картинка – постой на ферме, воздух пахнет кисло и остро. Марсель идет на запад и обнаруживает разломанные поваленные клетки с кроликами, подохшими от голода и жажды.

Тяжелораненым, страдающим от нестерпимой боли, дают опиум, и они стонут в искусственном сне, из которого большинству лучше бы не выходить. Ногу капрала пожирают гангрена и паразиты – он порезал себя сам ножом и натолкал в рану земли, чтобы попасть в лазарет.

Иногда Марсель вспоминает ферму. Думает о родных краях. Он знает, что Альбер Бризар пошел воевать, несмотря на плоскостопие. Сослуживцы часто обращаются к нему за помощью, и он накладывает швы тем, кто поранился, упав на ржавую железку, был покусан крысами, ранен пулей или осколком снаряда. Луи Бертран – накануне ему исполнилось девятнадцать – падает рядом с ним на колени, прошитый очередью из пулемета. Внутренности выпали ему на руки, он баюкает их, как мать только что народившегося младенца, и просит:

– Только посмотри на этот кошмар, Бризар, придется тебе штопать меня.

Бедняга безостановочно заталкивает кишки внутрь грязными пальцами, и Бризар достает из кожаного кошелька катушку ниток и набор иголок, которые, наверное, годятся для свиней, но никак не для людей. Он укладывает Луи Бертрана на спину, отрывает лоскут от рубахи и начинает зашивать открытую рану. В небо поднимаются желтые и черные дымы, комья земли взлетают в воздух.

– Я, кажется, обделался, – шепчет раненый.

– Успокойся, малыш, – отвечает Бризар, – мать потом подотрет тебя, как в старые добрые времена.

Солдатик хихикает и повторяет:

– Только посмотри на этот…

И умолкает. Альбер Бризар продолжает шить, хотя пальцы у него трясутся, они липкие от крови, жира, слизи и с трудом удерживают иголку. А потом он получает пулю между глаз и валится на Луи Бертрана.

Осколок снаряда отрывает голову солдату, но тело делает еще несколько шагов вперед – совсем как утка, которой хозяйка свернула шею, а она все равно бежит к лужице на задах фермы, как будто надеется напиться.

Немецкий стрелок высовывается из окопа, и Марсель берет его на мушку. Он думает: «Это все равно что убить животное, всего лишь животное, животное…» – и стреляет, но промахивается и попадает бошу в шею. Марсель ползет к нему на четвереньках и видит, что парень еще жив и зажимает пальцами рану. Ему не больше семнадцати, под темно-голубыми, в пушистых ресницах глазами залегли тени, на верхней губе растут усики, а вот щеки совсем гладкие и белые. Руки тоже нежные и мягкие. «Городской», – решает Марсель. Паренек пытается что-то сказать, размыкает губы, и на них вздуваются красные пузыри. Он что, просит прощения за то, как ужасно выглядит? Или за полную бездарность в искусстве войны? А может, жалеет Марселя, которому придется до конца дней помнить лицо умирающего врага. Немец тянет к Марселю руку, но тот не способен на ответный жест и стоит, не сводя с него глаз: неразборчивый шепот, взгляд помутнел и погас.

Июльским вечером 1921 года Элеонора производит на свет здоровенького мальчика. В честь покойного деда его называют Анри. Марсель смотрит на сына, лежащего на животе у матери. Повитуха вручает ему ребенка – нужно позаботиться о роженице, он отходит в сторонку, отворачивается и плачет от облегчения: левая щечка малыша совершенно гладкая. Приводят вдову, и она как будто узнает дочь. Смотрит на Анри и Элеонору, протягивает дрожащую узловатую ладонь и легонько касается лица внука. Она совсем сдала, путает имена, лица, времена, день и ночь. Голос у нее скрипит, дочь с зятем даже не пытаются ее понять, только задают простейшие вопросы, и она отвечает – то да, то нет, как придется. Ест старуха совсем мало, потому что ей трудно глотать. Она сгорбилась и стала меньше ростом, как будто земля притягивает ее, из-за недержания от нее вечно воняет мочой. Элеонора кормит, моет и переодевает мать – как Анри.

Она быстро поняла, что ей придется стать буфером между мужем и сыном. По ночам Анри часто плачет, и, если у Марселя сильные боли, он молит:

– Успокой же его, успокой, не то…

Она ходит по комнате с ребенком на плече и похлопывает мальчика по попке, массирует ему животик, трет пальцем десны, дает пососать морковку, но ничего не помогает. Марсель сидит за столом с рюмкой водки, заткнув пальцами уши. Детский визг вгрызается в виски, от него ломит зубы, как от скрипа железом по стеклу. Элеонора пытается уложить Анри, и тот заходится в крике. Марсель вскакивает, в три больших шага оказывается у колыбели, бьет ладонью по спинке и орет:

– ЗАТКНИ – ПРОКЛЯТОГО – МАЛЬЧИШКУ!

Элеонора склоняется над младенцем, отгораживает Анри от отца и долго стоит не шевелясь, а когда поднимает глаза, Марсель отшатывается. Видит сломанную спинку колыбели, съежившегося сына, побелевшее лицо жены. Он хватает куртку и выбегает на улицу.

Через несколько часов он заглядывает в окно, не решаясь переступить порог дома, Элеонора спит на кровати, прижав к себе ребенка, – и он уходит ночевать на сеновал.

Проходит год, и как-то раз, зимней ночью, вдова просыпается, встает, тихо идет по комнате, путаясь в длинной рубашке, останавливается, смотрит на Марселя с Элеонорой. В полуразрушенном мозгу всплывают, сменяя друг друга, воспоминания, и бедняжке кажется, что это она лежит в постели рядом с мужем, а в колыбели спит не внук Анри, а малышка Элеонора. Но почему вокруг все не так? Комната изменилась: стены́, открывавшейся в хлев, больше нет, мебель переставлена.

Вдова выходит во двор, оглядывается на ферму, странно-голубую в лунном свете, холод пробирает старую женщину до костей. Она обнимает себя руками за угловатые плечи, семенит босиком по промерзшей земле, оказывается у колодца, прислоняется к краю, чтобы передохнуть, и вдруг слышит из глубины нежный, мелодичный звук. Нет, это не ветер, это кто-то кричит. Вдова наклоняется, видит на неподвижной черной глади свое отражение и «узнает» голос: это муж зовет ее к себе через время и пространство. Она падает, бьется затылком о каменную кладку и умирает, не долетев до воды. Ветер уносит прочь все звуки, Луна снова смотрится в колодец, как в зеркало.

Исчезновение бабушки обнаруживают рано утром. После нескольких недавних «отлучек» ее состояние резко ухудшилось, и Марсель с Элеонорой не понимают, как она ухитрилась пересечь двор. Они ищут вокруг фермы, справляются у соседей – ничего. Элеонора оставляет Анри с мужем и отправляется в Пюи-Ларок, но вдову и там никто не видел. Тревога растет: женщина где-то бродит в одной ночной рубашке, в такой-то холод! К середине дня решают организовать коллективный поиск. Группы жителей деревни обыскивают пустыри, курятники, стойла, где могла найти укрытие беглянка. С наступлением темноты поиски прекращаются.

Элеонора, оставшаяся на ферме, ходит по дому с сыном на руках. Она понимает, что надежды найти мать живой больше нет, но когда возвращается Марсель и в ответ на ее взгляд качает головой, начинает глухо рыдать.

Еще несколько дней добровольцы во главе с сельским жандармом ищут вдову, понимая, что если и найдут, то замерзшей, в канаве или под кустом. Она как будто испарилась. Через неделю все возвращаются к работе. В деревне много говорят о загадочной пропаже, имя вдовы у всех на устах. Бакалейщица Жанна Кадур первой высказывается в том смысле, что «между прочим, могло случиться и кое-что другое…» Всего лишь намек, а дальше думайте сами.

Тайна раскрывается через двадцать один день. Элеонора дома, сидит рядом с колыбелью Анри и смотрит в окно на первые хлопья снега. Захотев пить, она встает, наливает стакан воды, подносит к губам и прежде вкуса чувствует запах. Душный, сладковатый, тошнотворный. Стакан падает на пол и разбивается, разбудив ребенка. Она бежит на двор.

Мужчины обвязывают Марселя веревкой и спускают в колодец до пояса. Он задыхается от вони, кашляет, рыгает в кулак, пытаясь на ощупь найти тело. Засучив рукава, он вылавливает мертвую тещу и пропускает веревку под мышками. Его вытаскивают наверх, дают отдышаться и все вместе тянут тяжеленный труп, бьющийся о внутреннюю кладку.

То, что лежит посреди двора под тусклым светом серого дня, похоже на тряпичную куклу, которую маленькая хозяйка забыла на улице, и она закончила свой век на чердаке. Голова сильно изуродована – за три предыдущие недели на нее много раз падало ведро. Тело «мариновалось» в колодце, а люди и животные пили взятую из него воду.

Широкая ночная рубашка покрылась плесенью и плотно облегает раздувшееся тело. Элеонора уносит Анри – ребенок, даже совсем маленький, не должен смотреть на мертвую бабушку!

Два дня спустя вдову предают земле, после того как жандарм выносит постановление «о смерти от несчастного случая». В эти два дня было так холодно, что тело в сосновом гробу, стоявшем в доме священника, совершенно проморозилось. Облачить покойницу как положено не получается, но Элеонора решает накрыть тело любимым траурным платьем матери, вкладывает ей в руку четки, кладет рядом любимый старенький молитвенник. Могильщик вскрывает яму с останками фермера, присыпает кости землей. Деревенские, забыв былую рознь и презрение к вдове, толпятся у ворот церкви, чтобы попасть на поминальную службу.

Отец Бенуа предлагает Элеоноре прочесть отрывок из первого послания святого апостола Павла к Коринфянам, она не отзывается, не поднимает глаз, сидит, как парализованная, и не реагирует ни на тычок локтем в бок от Марселя, ни на шепоток среди публики. Кюре открывает Библию и начинает читать:

– Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. Не всякая плоть такая же плоть; но иная плоть у человеков, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц. Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных. Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе. Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении…[44]

В церкви жарко, и гроб, окропленный святой водой, начинает подтекать уже на катафалке. С него капает, пока Марсель и еще трое жителей деревни выносят его на плечах на улицу и устанавливают на телегу. Кортеж трогается в путь, и Марсель приобнимает жену за спину, приглашая встать рядом с ним, поближе к гробу. Они пересекают площадь, и Элеонора вдруг слышит, как кто-то шипит ей в спину:

– Да уж, совесть у нее точно нечиста…

Она узнает голос Мари Контис, которая била ее ногами на этой самой площади и угрожала вдове.

Элеонора стискивает зубы, делает шаг в сторону, сует спящего сына Марселю и идет в конец процессии, стремительно разрезая толпу. Мари Контис обнаруживается в компании Жанны Кадур и еще нескольких кумушек. Она удивленно оглядывается на церковь – неужели Элеонора что-то забыла? – но та останавливается перед ней и с силой бьет по щеке. Кто-то испуганно вскрикивает, люди расступаются, образовав круг. Из носа Мари Контис капает кровь – на губу, на подбородок, на платье.

– Она меня ударила! Она меня ударила! – лепечет женщина и тянет окровавленные ладони к свидетельницам.

– Ты – подлая змея, – сквозь зубы цедит Элеонора. – Думаешь, я не слышала? Думаешь, я не знаю, кто льет на меня помои, мерзавка?! – Она оглядывается на жителей деревни. – Запомните хорошенько: если один из вас скажет еще хоть одно ядовитое слово обо мне, моей семье или моей покойной матери, сдохнет в колодце!

Мари Контис со стоном оседает на землю. Две женщины подхватывают ее под руки, вытирают платками кровь с лица. Никто не знает, что делать, пока не появляется Марсель. Он смотрит на жену, на ее обидчицу, на ошеломленных зевак и произносит одно-единственное слово:

– Пойдем.

Они возвращаются к дрогам, и процессия продолжает путь.

Гроб с телом вдовы ставят на холодную землю Пюи-Ларока, потом опускают в могилу, прямо на останки мужа. Элеонора долго смотрит, как могильщик кидает землю лопатой, потом подравнивает холмик.

Через несколько дней после похорон они освобождают шкаф, где вдова держала свои вещи. Элеонора находит одежду, покрытую тонким слоем опилок. Марсель светит внутрь лампой и обнаруживает пагубные следы деятельности жука-точильщика. Он снимает двери с петель.

– Придется их отшлифовать, обработать и заново натереть воском.

Они проверяют остальные полки и выясняют, что последняя держалась на угловом кронштейне предыдущей. Элеонора вытаскивает доску из задней стенки и видит темную нишу, где лежит проржавевшая жестянка из-под сахара.

Марсель и Элеонора молча смотрят на коробку, потом она протягивает руку и вытаскивает ее на свет божий. Внутри что-то звенит. Молодая женщина садится на стул, открывает крышку и видит золотые и серебряные монеты, медяки в марлевом узелке. Вдова сорок лет откладывала деньги на случай «трудных времен» – голода, холода, конца света. А может, ей просто нравилось экономить, ведь она даже во время войны не посягнула на богатство в «шерстяном чулке».

– Господь милосердный! – шепчет Марсель и закуривает.

На следующий день он едет к хозяину фермы, сговорчивому полуслепому старику, и убеждает того продать жилые помещения и семь гектаров пахотной земли – за пожизненную ренту и смешную сумму наличными. Вскоре на ферме снова поселяются животные. Они заводят мерина, приученного ходить в упряжке, нескольких тулузских гусей. В Мьелане[45], на свиной ярмарке, Марселя очаровывает большой хряк английской породы large white[46], и он не раздумывая покупает его и еще двух молодых свинок для откорма.

Стая

(1981)

Чем ты занимался, негодник, где так изгваздался? Давай-ка я тебя умою. Снимай футболку, протяни руки, нагнись. Куда ты опять бегал? Что делал, звереныш, животное, демон? Разве мало нам неприятностей? Не видишь, что там происходит? Конец наступает… Уже наступил. Зачем тебе в этом участвовать? Лучше бы спрятался в одной из нор, которые так любишь. Иди, маленький варвар, я вытру тебе лицо. Ты, похоже, постарел. Да-да, не вырос, а постарел – вдруг, как будто превратился в маленького старичка в теле ребенка. Со мной тоже так было: спать легла с темными волосами, а проснулась и увидела на голове длинную седую прядь. Я надеялась, они тебя пощадят. Не была уверена, но думала, что ты убережешься от всего этого безумия. Говорят же о блаженных духом, что их есть Царствие Небесное? Но с тобой все иначе. Ты меня не обманешь. Никогда не мог. Я за тобой смотрела и все видела. В твоей маленькой головке не все в порядке, одному Всевышнему известно, что там творится, но она уж точно не пустая. Может, совсем наоборот. Может, там много всего намешано, столько узлов завязано, столько поселилось странностей и прочих невообразимых вещей.

Ладно, садись. Садись, кому говорю, что еще ты можешь сделать? Ничего другого мы сделать не можем, ни ты, ни я. Только сидеть и ждать. Кто-нибудь придет… Дым, хаос, крики – люди не могут не заметить… Придут и увидят. Не знаю, что тогда будет. Я слишком устала, чтобы думать. Сейчас я знаю одно: мы должны ждать здесь, сидеть на диванчике и смотреть друг на друга. Ты, ребенок, и я, старуха, у которой нет ни желаний, ни надежды, ничего такого, что держит людей на плаву, разве что сердце, которое продолжает биться. Против моей воли, уж ты поверь… Я бы предпочла ничего этого не видеть и не знать… Но я тут, с тобой, я одна все еще держусь на ногах в этом аду. Только я знаю, что мы натворили, и вижу собственными глазами, к чему мы пришли. Я – беспомощная, бесполезная старуха и могу лишь смотреть, как наступает время сбора зловещего урожая. И я не удивлена. Ты не увидишь на моем лице признаков удивления – только страх. Страх слабой жалкой старухи, страх древней Элеоноры, не способной ни от кого защититься, даже от своей семьи. Твоя бабушка Элеонора давно все знает, с незапамятных времен, хотя иногда забывала. Со временем плохие и страшные вещи начинают казаться не такими и опасными. Когда угроза вызревает и становится очевидной, когда уже почти веришь, что приручил жестокость, старый враг показывает зубы. Кидается, в одно мгновение разрывает путы и цепи, сбрасывает намордники, которые ты надевал на его многочисленные зубастые пасти. И все летит к черту, разбивается в мелкие дребезги. Ломается даже печать молчания, а ведь она прочнее сургучной или свинцовой пломбы. Я чувствую страх, ужасный страх, но не удивление, потому что в глубине души всегда знала: нельзя безнаказанно сеять столько раздора, боли, тайн и ненависти… Я надеялась, что успею умереть и меня похоронят в земле Пюи-Ларока, в могиле, где давно лежат мои родители, давшие начало нашему роду.

Я держалась, противостояла всему, в том числе собственному желанию умереть молодой, потому что рано поняла, что мне остается одно – жить затворницей с моими котами, среди вас, но на расстоянии, в старой шкуре старой женщиной, которую кормят и опекают из чувства долга, мечтая, чтобы она поскорее отправилась на тот свет и избавила окружающих от зрелища своего упадка и дряхлой немощи. Да, я выживала все это время, сама не знаю зачем, по привычке, позволяла рутинному течению времени убаюкивать себя, хотя иногда мне казалось, что оно тянется невыносимо долго. Я молилась, чтобы смерть забрала меня во сне, чтобы завтра не настало, и… просыпалась с надеждой, что новый день может оказаться не самым плохим и его стоит прожить… Так продолжалось до нынешнего момента. До сегодняшнего дня, когда я сижу напротив тебя, моего правнука, и не знаю, что на самом деле творится за стенами, но мне это и не нужно. Я понимаю, что вещи – я имею в виду не только годы и события, но все вещи, детали, слова, жесты, самые незначительные моменты, о которых никто из нас ничего не помнит, – породили то, что должны были породить, привели нашу семью к гибели, а окружающий мир к крушению.

Я не удивляюсь, что все это смертоносное наследие соединилось в тебе, последыше стаи, замкнувшемся в молчании, непокорном грязнуле. Мне не странно, что множество ядовитых ручейков, растекавшихся по венам каждого поколения нашего рода, влилось в твои тонкие жилки, став еще смертоноснее. И заставили тебя совершить непоправимое, это неизвестно, что сделали детские руки, переставшие быть детскими, а может, никогда такими не бывшие, потому что в них нет ни капли невинности, и они замараны. В чем я могу тебя упрекнуть, за что могу осудить – я, старейшая из тех, кто за все в ответе? Я, с которой началось падение. Чтобы обвинить тебя, мне пришлось бы зарыться в грязь нашей памяти, в тягучий илистый омут нашей генеалогии, вытащить на свет божий корни, о которых я тебе рассказывала, такие же крепкие, как у дрока. Теперь не имеет значения, моя ли вина первородна или она лежит на тех, кто жил до нас. Сегодня здесь только я, готовая дать тебе отчет и ответить за сделанное. Я не жду отпущения грехов, не надеюсь, что ты простишь меня, станешь заботиться о бабушке. Просто единственное, что я могу сделать, – это воссоздать для тебя нашу, а значит, и твою историю. Для тебя, который ни о чем не спрашивал, чьими поступками руководила чья-то невидимая рука – почему бы не назвать ее судьбой, раз уж все было решено за тебя? Я попробую восстановить общую память, принадлежащую каждому из нас, но неуловимую и лживую.

И не важно, что ты можешь не понять: произнести эти слова громким голосом, вслух, перед тобой, будет справедливо. Вот сиди и слушай, как делал все эти дни и годы, когда приходил, садился на диван, и мы молчали, предопределив в каком-то смысле то, что должно было рано или поздно случиться. Я молчала и разрывалась на части. Молчала, но знала, что однажды придется заговорить – ради себя, во имя мое, но не только. Я была обязана поступить так ради всех остальных, ради многих и многих. Я знала, что будет день, когда ты постучишь в мою дверь, как сделал это сегодня, дав знать, что настал момент выпустить слова на свободу. И я исполню свой долг, а потом скорее всего умру или лишусь последних сил.

Бог весть, можно ли выжить после исповеди, которая и не исповедь вовсе, а скорее очистительная рвота. Повторяю: я ничего от тебя не жду – ни прощения, ни милости. Я надеюсь – очень слабо, – что эти слова смогут облегчить душу и прояснить мысли. Твои. Для меня слишком поздно. Не уверена, что справлюсь. Нет, рассказать-то я сумею, чего бы это ни стоило, потому что давно осознала беспомощность, в которую ввергли меня возраст и мужское главенство. Я была не способна изменить нашу роковую судьбу и решила экономить силы, вот они и истаяли, голос дрожит и ломается, теперь он похож на старушечье хныканье, слова слетают с губ, как капли воды из-под каменной осыпи.

Да, я сумею все рассказать – даже если это окажется бесполезным и потом меня снова постигнет немота. Но как восстановить историю, простую и банальную до вульгарности, запутанную и туманную? Как подать, сделать зримой и объемной саму суть истории, чтобы она не напоминала пунктирную линию? Попробую охватить все мгновения нашей жизни одним взглядом, как в твоем любимом калейдоскопе. Помню, как ты, едва встав на ножки, полюбил эту картонную игрушку, просыпался – и сразу тянул к ней ручки, все смотрел и смотрел, не мог насмотреться.

Может, что-то и получится, вылупится правдивая история о нас и о тебе. Клясться, что получится, не стану, ведь у меня есть только голос, дырявая старческая память и время. Его у нас полно.

То, что я задумала, заведомо обречено на провал, но вдруг ты поймешь и освободишься от тяжкой ноши? Тебе неведомо, что этот несносимый груз лежит на твоих хрупких плечах с самого рождения, потому что получил его как часть ужасного наследства.

Нам с тобой одно только и остается – надеяться, что хоть на краткий миг станет легче на душе. Вот тогда я решу, что моя печальная жизнь прошла не совсем даром.

Лунный луч закрутился в спираль на дне ложбинки, осветив склон холма, опушку дубовой рощи, ферму с прямой линией черепичной крыши и рыжей зернистой поверхностью фасада. На окнах, зияющих темными глазницами, колышатся серые льняные занавески. Раковина до самого верха заставлена немытыми тарелками из толстого фаянса. Мухи дремлют на липкой клеенке.

Плитки из асбестоцемента, которыми выложены стены основного здания свинарника, мерцают, как сине-зеленая вода. Слабо посверкивают слюдяные пятнышки на плоских черных камнях, наполовину утопленных в земле. Кремниевые отвалы взрезают перегной на опушке леса, во мху и торфе копошатся мокрицы и улитки. Между корнями и кустами ежевики пробирается лисица с окровавленным кроликом в зубах. Бока зверя нервно вздымаются, переливается рыжий мех, и охотница исчезает в норе под черным пнем.

По двору метнулась удлиненная тень поджарого пса. На верхушке дерева ухает сова-сипуха и вдруг бесшумно срывается и летит вверх.

Опаловая ночь не проникает в свинарник, и животные спокойно спят на решетчатом настиле. Свиньи лежат, тесно прижимаясь друг к другу грязными боками. Свистит ветер. Хряки дремлют каждый в своем загоне. Поросят согревают синей лампой, они повизгивают, не отрываясь от сосков матерей, которым больше всего на свете хочется заснуть крепким сном, но детеныши мешают, и глаза самок беспрестанно движутся под веками в пушистых ресницах. Беременные лежат в стороне от других, их животы существуют сами по себе, они видят во сне людей.

Жером выныривает из снов, населенных мифологическими змеями, ямами с черной водой, откуда он вылавливает насекомых с тонкими мохнатыми лапками. Зачерпывает их горстями, они царапаются, кусаются, уступают место рычащим хищникам и химерам, то и дело меняющим форму. Мальчик отбрасывает одеяло, садится на краю кровати, болтает ногами над полом. В своей комнате. Близнецы, его кузены, крепко спят. Тома дышит с присвистом – из-за астмы и заложенного носа. Пьер лежит тихо, вцепившись в серую детскую перинку, с которой никогда не расстается. Прежде чем уснуть, ребенок вытаскивает из нее очип гусиных перышек и щекочет себе нос и верхнюю губу.

Бодрствует один Жером. Он слушает стрекотание насекомых и пение хора жаб, наблюдает за близнецами. Когда мальчишки только родились, Жером любил гладить их по мягким головкам и выпуклым бархатистым лобикам. Они плакали, и мать в конце концов брала их на руки и давала грудь. Теперь Габриэль укладывает сыновей, целует их, гасит свет и уходит. Тома накрывается с головой и разговаривает сам с собой, то и дело сморкаясь в пододеяльник, а Пьер играет с перышками. Звуки, издаваемые братьями, принадлежат вечно молчаливой вселенной Жерома.

Он вслушивается в голоса дома, который по ночам показывает истинное лицо, приводит в движение свой остов старой шхуны, столетний трухлявый скелет. Множится число комнат, вытягивается ломаная конструкция, раскачиваются холодные сумрачные коридоры. Жером слышит биение собственного пульса в ушах, дыхание теплого ветра, скрип черепиц, стук брезента по крыше, бег каменной куницы на чердаке, писк детенышей коричневой крысы в гнезде, устроенном родителями из свиной щетины, стекловаты и соломы. Десяток розовых крысят сосут мать так жадно, как будто пытаются наесться на всю жизнь.

Мальчик соскальзывает босыми ногами на паркет, засыпанный песком, пылью, комочками земли, гравием и сеном. Все это они приносят в спальню на обуви, между пальцами ног, под слишком длинными ногтями, в волосах и отворотах брюк. Мусора полно и в постелях, поэтому перед сном каждый нетерпеливым движением сметает грязь с простыни.

Жером подбирает одежду, валяющуюся рядом с кроватью, надевает зеленые вельветовые шорты и растянутый свитер крупной вязки. Он быстро растет и время от времени вытягивает рукава любимый одежки, только чтобы не расставаться с ней.

С недавних пор его тело растет… рывками, что называется, ни в склад, ни в лад. Руки-ноги дергаются, нечто, обитающее внутри, скрытно переделывает кости и хрящи. Часто, стоя голым под душем или на берегу пруда, он замечает очередную крошечную перемену.

Он знает, куда наступать, чтобы паркетины не скрипнули, не опуская глаз видит каждое углубление в полу, пострадавшем от времени, каждую доску, набитую поверх, во избежание травм, кем-то из старших родственников. Жером подходит к окну, открывает створки, чтобы вдохнуть ароматы ночи и затхлый запах животных. Свежий ветерок обдувает кожу на его руках, ногах и шее. Мальчик проводит ладонями по бедрам, ощущая каждый крошечный волосок, потом сует руку под майку, гладит кончиками пальцев гладкий живот под ложечкой. Он вынырнул из оцепенения, и остатки снов летают над ним – где-то между потолком и макушкой. Жером снова ощущает привычную странность собственного тела в состоянии бодрствования.

Прямоугольник темноты из открытого окна отпечатывается на старых, отстающих от стен обоях с цветочным узором. Над кроватями летают долгоножки, они вьются вокруг Жерома, задевая то щеку, то ресницы.

Он идет к двери и замечает, что Пьер проснулся. Несколько мгновений они не моргая смотрят друг на друга.

Веки Пьера припухли, к подбородку прилипло перышко. Жером протягивает руку, касается влажного лба ребенка и завитков тонких темных волос на висках, чувствует запах ночного пота и грязного пододеяльника. Дыхание Пьера пахнет кипяченым молоком, которое мальчишки пьют по вечерам.

Жером снимает перо, подхватывает Пьера с липкой простыни и вспоминает ощущение родничка под пальцами, когда он гладил новорожденного по головке.

Каждый день Жюли-Мари или Габриэль развешивают выстиранное белье на веревках, натянутых на задах фермы.

Летом дети играют в лугах, собирают кашку, вырывают по одному лепестку-столбику и высасывают нектар. Жером находит едкий лютик, щекочет Пьера и Тома под подбородком, и их гладкая бледная кожа окрашивается в золотистый цвет, внушая ему уверенность, что в ближайшее время братья будут пи́саться в кровати, а старшая сестра продолжит стирать и вешать простыни под окнами его комнаты, и, когда она будет поправлять прищепки на нейлоновом шнуре, он увидит в рассеянном утреннем свете ее голые плечи и неприкрытую грудь.

Он бесшумно идет по коридору, останавливается перед дверью комнаты Жюли-Мари. Прислоняется лбом к притолоке, принюхивается, задерживает дыхание, карауля шорохи белья, сладковатый дух незастеленной кровати, но внутри тихо. Жером может уподобиться близнецам, которые иногда рано поутру вторгаются к сестре. Раньше он и сам так поступал, пока дед не запретил ему нырять под теплый бочок к Жюли-Мари, чтобы она обняла его за плечи тяжелой белой рукой и поцеловала в затылок. В такие моменты он чувствовал лопатками ее крепкие груди и упругий живот.

В просторной, прилегающей к гостиной кухне стоят газовая плита, массивный деревянный стол и пластиковый шкафчик. Вентиляционная решетка и стены неопределенного цвета как мхом обросли слоем жира, пыли и золы. Пахнет готовкой, мелкой живностью и мокрой собачьей шерстью. Ночью еще прохладно, и по дому гуляют сквозняки. В камине, устроенном в старом очаге, горит огонь.

Каждый вечер, возвращаясь из свинарника, отец и дядя раздеваются на пороге туалетной комнаты, где стоит ванна на ножках, а рядом висит треснувшая фаянсовая раковина. Мужчин не смущает нагота, так явно демонстрирующая разницу в их телосложении: один коренаст и приземист, другой огромен, но нездоров. Они по очереди намыливаются и моют голову за белой пластиковой шторкой, как делали в детстве под надзором отца. Он заменял сыновьям умершую мать. Потом братья поливают себя одеколоном, но не для того, чтобы отбить запах плесневелого зерна и навоза: это давний и почти забытый ритуал. Все – от близнецов до прабабушки – носят на себе и в себе мерзкую вонь, схожую с блевотиной. Сами они ничего не чувствуют, потому что сжились с «ароматом», поселившимся в одежде, ноздрях, волосах и даже в порах неровной шершавой кожи. Уже несколько поколений их семьи источают запах свиней. Воняют «по-свински».

Жером зачерпывает из низкой кастрюли половник холодного жирного бульона, подносит к губам, схлебывает. Набивает карманы кусками черствого хлеба. Обувает на босу ногу резиновые сапоги и осторожно отодвигает засов на входной двери.

Мальчик пересекает двор и заходит на псарню, примыкающую к навесу. Собаки спят, свернувшись клубком на подстилках. Некоторые, почуяв человека, приоткрывают один глаз. Их он угощает сухарями.

Вдоль утоптанной дороги с двумя глубокими колеями растут ежевичник и дрок, образуя тенистые обочины. Жером пьет аромат покрытых росой трав, смотрит на совокупляющихся в канавах лягушек, которые умолкают, услышав его шаги. Он движется, объятый тишиной, кажется, что его аура втягивает в себя и заглушает все шумы.

Жером удаляется, и вязкое безразмерное пространство у него за спиной взрывается хором голосов, как будто ночные создания торжествуют победу над человеком.

Мальчик совсем не боится темноты, ее обитателей, ее тайн и, пожалуй, чувствует себя увереннее вдали от глаз близких. Он ощущает каждый свой мускул и наслаждается движением. Ветер приносит запах навозной жижи. Где-то далеко и невнятно урчит мотор, и Жером вспоминает ночи, когда на полях разбрасывают удобрения. Обычно он сидит рядом с дядей, отцом или дедом и очень гордится, что взрослый пустил его в кабину, пропахшую бензином и удобрениями. Стекла запотели от их пота, дыхания и табачного дыма.

Дорога идет под уклон, тянется вдоль полей, зеленеющих молодыми колосьями пшеницы. Из-под ног Жерома разбегаются полевки, ночная влага оседает на цветах и траве, серебристой шкурке грызунов и коже мальчика. Мимо его лица бесшумно летают карликовые нетопыри. Пройдет несколько месяцев, и в зарослях кустарников выведутся светлячки, чтобы осветить ночи. Жером вспоминает сестру, ее гладкую кожу и упругий живот (жаль, что она больше не оголяется при нем).

Он предчувствует, нет – знает, не умея назвать словами, – что Жюли-Мари переходит в другое состояние, покидает мир детства. Мир, который они создали и любили. Мир, где они царствовали над фермой, природой и животными.

Жером движется на автопилоте. Черные, до предела расширившиеся зрачки, почти съевшие радужку, делают его похожим на зверя, почуявшего добычу. Он сворачивает на стоящий под паром луг на склоне холма и начинает подниматься к осиннику и зарослям черной бузины, где сам протоптал дорогу-туннель в колючей, почти непроходимой кустарниковой стене. За ней, обвитые плющом и буксом, находятся развалины старинной часовни, о которой забыли даже старики. По каким-то неясным причинам наследования, а может, из-за кадастрового деления луг никому не принадлежит. Ровесники Жерома давно не следуют за ним по пятам: им надоело его вечное молчание, непонятные игры, мерзкий запах, от которого спирает дыхание, манера переворачивать каждый камень, любую трухлявую ветку и выкапывать тварей одна другой отвратительнее. Хуже всего, что Идиот – иногда они в насмешку зовут его Счастливчиком – заталкивает насекомых в стеклянные баночки и носит их в кармане.

Жером останавливается перевести дух. Лежащая перед ним природа выглядит нереальной, застывшей в молочном лунном свете, прозрачно-бледной и очень тонкой. Холмы чередуются с темными низинам, откуда пахнет перегноем, напоенными водой растениями и навозом. Ребенок замер, он сейчас похож на маленького феодала, наслаждающегося видом своих владений. Еще миг – и он исчезает в зарослях.

* * *

Рассветное апрельское утро. Струится, волнуясь, зелень долины, змеится серая муниципальная дорога, похожая на медяницу1 во мхах. День только-только занимается, открывая миру сиреневое весеннее небо в редких облачках. Вдалеке, над крышей, тянется вверх припозднившийся дым, кое-где на ветвях деревьев еще клубится туман.

В мансарде просыпается Анри. Он упирается взглядом в потолочные балки, смотрит в окно на выступ крыши сарая, где сидят грачи. От их хриплых криков на душе становится еще тяжелее.

Уже много недель лихорадка не спадает. Субфебрильная и вполне переносимая вначале, теперь она терзает его днем и ночью. Сны стали расплывчатыми, превратились в нагромождение галлюцинаций, поток слов, мест, загадочных лиц. Анри так сильно потеет, что по утрам пижаму можно выжимать, и его все время мучает жажда. Он проводит ладонью по холодным влажным простыням, вздрагивает, ощупью находит на тумбочке ибупрофен, аспирин и парацетамол, которые принимает от головной боли. Тыльная сторона ладони касается рамки с маленькой черно-белой фотографией, с которой на него смотрит покойная жена Элиза. Бумага пожелтела, образовав вокруг ее фигуры подобие нимба.

Элиза одета в старенькое черное платье, она сидит на скамье под кудрявым бархатистым орешником, и дерево ласкает тенями ветвей ее обнаженные руки. Мимо пробегает их старший сын Серж. Руки Элизы – Анри помнит, что у нее всегда были короткие ногти, – лежат на округлившемся животе. Ему кажется, что он помнит то мгновение покоя в разгар лета, вес фотоаппарата в руках, давление ремешка на плечо, испарину на коже.

Фотография – последнее изображение жены, сохранившееся у Анри, один из немногих снимков, которые он сделал новеньким «Атофлексом» – ему тогда вдруг захотелось запечатлеть память о семье. Вещную память – кухню, раковину, подсвеченные солнцем и до невозможности прекрасные волосы Элизы, свет и тени мирной жизни. Он помнит насмешливую снисходительность жены – чем бы дитя ни тешилось… – ее смущение перед объективом, призванным обессмертить лицо, тело, мимику. Следующей осенью, когда она умерла родами Жоэля, их второго сына, Анри забросил фотоаппарат: мысль о том, что от живой женщины останется только несколько карточек размером 6 х 6, показалась ему невыносимой. И он засветил пленку.

У него нет ни одного снимка сыновей. Их общая, семейная история являет собой череду неуловимых мгновений, хранимых хрупкой, неверной памятью. Подновленный портрет отца в три четверти оборота хранится в сундуке у Элеоноры.

Анри обводит пальцем лицо Элизы на фотографии. В ее глазах тревога, но он не помнит, что беспокоило его жену. Ему шестьдесят, а Элиза осталась навечно двадцативосьмилетней. Знал ли он ее по-настоящему? Или живет с придуманными воспоминаниями, которые тем не менее неотступно его преследуют. Анри опрокидывает рамку лицом вниз.

Он садится на край кровати, прижимает два пальца к сонной артерии и считает пульс. Массирует лимфатические узлы, вылезшие за ночь под челюстью – они не болят, методично проверяет плотность остальных, идущих от паховой складки до середины бедра.

Анри дышит медленно, пытаясь разомкнуть объятия тоски и страха. В гардеробном зеркале отражается его крупное недоодетое тело. Борода – соль с перцем – закрывает щеки, руки по-прежнему крепки, но бицепсы сдулись, конечности лишились растительности, живот обвис. Предплечья, ягодицы и ноги расцарапаны ногтями – он все время чешется.

Анри сидит сгорбившись, опустив голову, упираясь кулаками в матрас, и слушает. Вороний грай. Скрип балок и половых досок. Тишину своего долгого одиночества. Он встает, заглядывает в детскую – дверь оставлена приоткрытой, чтобы близнецы засыпали при свете из коридора. Мальчишки сладко сопят, завернувшись в одеяла, как в уютные коконы.

Кровать Жерома пуста, простыня сброшена на пол. Одному Богу известно, куда он опять убежал.

Строптивым его не назовешь, но он не признает над собой ничьей воли, избегает общества взрослых, но и к детям не тянется. Анри никогда не испытывал нежных чувств к внуку, ребенок ему не нравится. Он жалкий, угрюмый, расчетливый и хитрый. Его немота провоцирует и обвиняет окружающих. Жером едва терпит кузенов и как тень или едва прирученный зверек таскается за сестрой. Только с ней он ищет контакта, у нее выпрашивает ласки.

Анри бесшумно закрывает дверь.

Он заходит в кухню и видит Сержа. Тот наливает виски в металлическую фляжку, сует ее в карман и торопливо убирает бутылку в один из шкафчиков. Отец и сын не здороваются. Серж успел зарядить гейзерную кофеварку, поставил ее на конфорку, чиркнул спичкой, зажег газ и сел за стол.

Вскоре появляется Жоэль. Вытаскивает из сушки чашку, отрезает ломоть хлеба от круглого каравая и занимает место на стуле. Мужчины ждут кофе в молчании. С улицы доносится петушиный крик. Жоэль уставился на клеенку и рассеянно собирает крошки подушечкой указательного пальца. Свистит кофеварка, Анри выключает газ, наливает себе кофе, устраивается в торце стола и ставит кофеварку перед собой. Он чувствует себя измотанным, ночь не принесла облегчения, лихорадка не дала отдохнуть. Нужно держаться, не показывать слабости. Братья замечают его бледность, круги под глазами, легкий тремор рук, но не смеют сказать ни слова.

Анри вытирает губы рукавом, ставит пиалу в раковину, и его сыновья поднимаются как по команде.

У двери они надевают куртки и обуваются, стоя рядом, равнодушные друг к другу. Анри выходит первым, сыновья следуют за ним. Свора собак – дюжина гасконских легавых – прыгают и лают за решетками псарни.

Жоэль держит в руке ведро объедков. Он пересекает двор, открывает дверь. Собаки привыкли к суровому обращению и почти всегда держатся на расстоянии от Анри и Сержа. Они нервно тявкают, пускают слюни, тычутся в ноги Жоэлю, тот гладит их по головам, чешет шею и тощие бока. Если сезон не охотничий, гончим приходится сидеть взаперти на грязной вонючей псарне, в лучшем случае их выпустят пробежаться по огороженному двору.

Жоэль вываливает содержимое ведра в старые каменные кормушки, когда-то предназначавшиеся для свиней. Гончие набрасываются на еду. Жоэль закуривает мятую сигарету, смотрит на Анри и Сержа. Те идут к свинарнику, держа руки в карманах, втянув головы в плечи. Их жесты и движения так слаженны, что Жоэль все чаще замечает поразительное сходство брата с отцом: то же выражение лица, те же интонации. Оба кряжисты и мускулисты, оба сыты по горло каждодневной работой на ферме.

За освещенным окном кухни угадывается силуэт Габи. На секунду они встречаются взглядом, потом Жоэль поднимает глаза к комнате Катрин. Ставни закрыты. Габриэль отворачивается.

Собаки облизываются. Насытившиеся, проскальзывают между ногами Жоэля и выбегают во двор, чтобы напиться воды из бидона, стоящего под водосточной трубой, а заодно обнюхать и пометить остовы машин и колеса трактора под навесом.

Жоэль замечает, что одна из сук затащила подстилку под машину и выкармливает щенков. Он опускается на колени, смотрит на ее испачканную отработанной смазкой шкуру, встречается с ней взглядом. Легавая нервно бьет хвостом по сухой земле, Жоэль осторожно протягивает к ней руку, держась другой за колесо трактора. Он щупает мокрых кутят, пересчитывает их. Мать лижет ему пальцы.

Жоэль докуривает, наблюдая, как мать обихаживает малышей.

– Я бы на твоем месте спрятал их получше, – советует он, сплевывает, поднимается на ноги, подзывает собак и запирает их на псарне. Далеко внизу его отец и брат идут по дороге, покрытой выбоинами от колес фермерской техники.

* * *

Жоэль присоединяется к Анри и Сержу. Как и каждое утро, они несколько минут курят под свесом оцинкованной крыши одного из низких длинных свинарников и молча наблюдают, как ночь истаивает над полями масличных культур.

Ничто не указывает на близкое присутствие животных, не предвещает грядущей суматохи. Каждый из них смотрит на землю у себя под ногами или в невидимую точку вдали, но никогда не встречается взглядом с остальными. Можно было бы предположить, что эти мужчины о чем-то глубоко задумались, если бы не их пустые от всякой мысли глаза. Потом Анри говорит: «Ну, пошли…» – и сыновья дружно затаптывают окурки. Они снимают одежду и обувь в примыкающей к зданию раздевалке и под ярким неоновым светом облачаются в синие хлопчатобумажные комбинезоны. Застегивают до самого верха молнии, откашливаются, прочищая горло, слушают дыхание друг друга и чавканье подошв резиновых сапог по цементному полу. Отец успевает первым и открывает дверь в свинарник. Жоэль и Серж ставят под силосный бункер тележки. Корм с ворчанием течет по желобам, и за тяжелыми дверями раздаются слившиеся в один вопль нестройные крики, как будто от векового сна пробудился мифологический зверь.

Анри раздвигает двери, и лица фермеров обдает густой кислый пар. С потолка на свиней льется бледный свет, они напирают на решетки загонов, встают копытцами на кормушки, карабкаются друг на друга, царапая спины и бока, бодаются головами и исходят голодной слюной. Братья толкают перед собой тележки, разойдясь по разным проходам, и окунаются в аммиачную вонь – запахи мочи, фекальных масс, щедро «сдобренных» желчью, и животного пота.

Серж и Жоэль с трудом вытаскивают ноги из навозной жижи, текущей по полу. Они то и дело останавливаются, зачерпывают ведрами корм и привычным движением высыпают в лотки. Животные набрасываются на еду, и очень скоро воздух становится непрозрачным, зерновая пыль липнет к потным лицам мужчин, к их волосатым предплечьям, забивается в носы, глотки, бронхи и припудривает тушки животных.

Постепенно крики уступают место довольному хрюканью и чавканью, но шум все равно стоит отчаянный. Братья молчат – их голосам не пробиться сквозь нескончаемый, буравящий виски визг-гвалт, призрак которого будит их каждую ночь.

А вот голос Анри, оставшегося у входа в свинарник, перекрывает крики животных. Он следит взглядом за работой сыновей, нервно шарит по карманам в поисках сигарет и, почувствовав внезапный приступ головокружения, прислоняется к стенке. Только бы Жоэль и Серж не заметили… Его лихорадит, глаза продергивает тик, и он кладет на веки влажные ладони. Визг свиней терзает слух, снова появляется зуд – на этот раз чешутся бедра, и он безуспешно скребет ногтями толстую ткань комбинезона.

Решив не закуривать, Анри входит в свинарник.

– Меняй солому, – командует он, не глядя, кто из сыновей выполнит приказ.

Серж и Жоэль одновременно толкают двери в конце проходов, наклоняются и выходят на задний двор. Неподвижно стоят метрах в десяти друг от друга, сморкаются, дышат полной грудью. Серж достает фляжку, делает несколько глотков. От навозной ямы поднимается пар, на черной неподвижной поверхности плавают ядовитые фрагменты.

Замкнувшиеся в себе братья идут вдоль стены свинарника к навесу, под которым хранятся тюки соломы. Загружают тачки и возвращаются в разогретое дыханием свиней помещение. Они бросают в каждый загон по охапке, и животные тотчас начинают топтаться на свежей, чистой соломе. Анри идет по одному из проходов, проверяет каждый загон под взглядом Жоэля, вдруг останавливается, перешагивает через решетку, наклоняется, оборачивается к сыну и подзывает его раздраженным жестом.

Жоэль подчиняется, заведомо смиренный, угодливый. На отца он не смотрит, сжатые в кулаки руки неподвижно висят вдоль тела.

– Может, объяснишь, что этот хряк делает среди самок? – язвительным тоном интересуется Анри.

Сын бросает взгляд на хряка, затесавшегося куда не надо и отчаянно пытающегося избежать контакта с Двуногими. Жоэль не оправдывается, это сугубо бессмысленное занятие – отец только сильнее разозлится.

– Ну нельзя же быть таким невнимательным… Что за наплевательское отношение? Или ты совсем безрукий и ни на что не годишься, а? Я что, о многом прошу? Так трудно проявлять бдительность? Черт возьми, у твоего брата получается… Качественная работа немыслима без сосредоточенности, понимаешь? Нет, конечно, не понимаешь… А я, идиот, надсаживаюсь, талдычу тебе одно и то же. Ты вполне доволен собственной посредственностью, хотя знаешь, что я этого не приемлю! Ведь знаешь? Ладно, убери отсюда эту скотинку, живо!

Лицо Анри заливается краской, он как будто давится словами, пытаясь не дать им вырваться. На виске и на шее судорожно бьется жилка. Приставляешь вот сюда лезвие и режешь – чисто, придавив животное коленом.

Жоэль дожидается ухода отца, чтобы вернуться к работе. Его сердце колотится в такт сердцам самок и молодого хряка – нарушителя порядка.

Габриэль видит в кухонное окно, как Жоэль кормит собак на псарне. Она как обычно задерживает на нем взгляд, и ей кажется, что он стал выше и сильно похудел, даже тонет в брюках. Она представляет, каким тихим и нескладным подростком он был, как вечно молчал при отце и старшем брате, став их тенью. Габриэль в который уже раз поражается моложавости его разрушающегося тела – он движется по грязи широким стремительным шагом.

Жоэль поднимает угловатое, в веснушках, лицо и смотрит на окна комнаты Катрин. Две глубокие морщины перечеркивают лоб над шрамом, который тянется от правого виска к надбровной дуге. Под глазами залегли лиловые тени.

Габи покидает кухню, заходит в детскую, осторожно гладит растрепанные головки мальчиков. Тома просыпается, смотрит на мать заспанными глазами.

– Знаете, куда пошел Жером? – спрашивает она, коснувшись пустой холодной кровати.

Близнецы мотают головами. Несколько котов прабабушки нашли прибежище в их кроватях и уютно тарахтят во сне.

Она возвращается в коридор, стучит к Жюли-Мари, выжидает, стучит еще раз и уже собирается войти, но тут слышит, что девочка проснулась. Габи берется за ручку двери комнаты Катрин, делает глубокий вдох, входит и открывает окно и ставни, впустив порыв спасительно свежего воздуха.

Старшая сестра жалобно стонет и закапывается в одеяла. Габриэль обводит взглядом комнату. На пыльном полу валяются одежда и грязные простыни. Мерно пощелкивает электрический обогреватель, стоящий у подножия кровати.

– Здесь просто пекло, – бормочет она и вытаскивает штепсель из розетки, идет в ванную, спускает воду в унитазе, зажигает свет, открывает горячую воду. Потерев беспомощным жестом затылок, Габи возвращается в комнату, чтобы подобрать с пола вещи. Катрин часто становится нестерпим контакт с одеждой, и она избавляется от нее, как меняющая кожу змея.

Габи садится на кровать, тянет на себя простыню, смотрит на изможденный профиль сестры, а та тщетно пытается спрятать лицо под подушку-валик. Габриэль встает, аккуратно складывает белье и одеяла, оставив Катрин лежать голой на матрасе, потом берет ее ноги и спускает их на пол, заставляя сесть, а сама устраивается рядом и обнимает ее за плечи, помогая держать спину прямо.

Катрин дрожит, сестра гладит ее по левой руке – осторожно, очень легко, зная, как болезненно каждое прикосновение. Катрин скалит зубы, обнажая бледные десны.

– Тихо, дорогая, – шепчет Габриэль. – Тихо, все будет хорошо, вот увидишь.

Она сует ладонь под влажно-холодную подмышку сестры, другой рукой опирается о матрас и встает, поднимая жалобно стонущую Катрин, которая не только ей не помогает, но и тянет назад. Они мелкими шажками пересекают комнату, входят в ванную, Габи сажает сестру на бортик, проверяет температуру воды и закручивает кран.

– Тебе придется мне помочь. Чуть-чуть.

Катрин в прострации, она медленно качает головой, шепчет:

– Не могу… Ничего я не могу… и не хочу ничего – только покоя.

Ей трудно говорить, она как-то странно вытягивает застывшую челюсть.

– Знаешь, какой сегодня день? – спрашивает Габриэль и, не получив ответа, сообщает: – Понедельник. Сегодня понедельник. И прекрасная погода.

Она поднимает ноги Катрин и бережно опускает ее в воду, встает, растирает занывшую поясницу, смотрит на белое тело сестры в сидячей ванне, маленькие груди с алыми сосками, длинные темные волосы с несколькими белыми прядями. Она присаживается на край, мочит в воде махровую рукавичку, проводит по ключицам, плечам, шее Катрин.

– Жером снова сбежал ночью.

Больная не отвечает, не сопротивляется, не отрываясь смотрит на капающий, в следах накипи кран.

– Я за него волнуюсь. Мальчик предоставлен себе, и это неправильно. Он не слушается, проводит все время вне дома. Мне трудно справляться с близнецами, с работой и всем остальным… Это слишком для одного человека, понимаешь?

Габриэль моет сестре голову, та поднимает на нее затуманенный взгляд, спрашивает:

– И что я могу сделать?

Габриэль бросает мочалку в раковину, говорит, качая головой:

– Ничего. Конечно же, ничего. Для начала ты должна хорошенько отдохнуть.

Габи намыливает сестру, массирует ей голову, спускает воду и садится на пол. Они молчат, слушая, как, причмокнув, срываются из крана капли.

– Схожу за полотенцем, – говорит Габриэль.

В комнате она достает из комода упаковки лекарств и раскрывает их на туалетном столике. Выдавливает на ладонь таблетки терциана[47], тералита 400[48] и анафранила[49]. Вынимает из другого ящика чистое банное полотенце и закрывает окно.

Габриэль прислоняется лбом к холодному стеклу, на секунду смеживает веки и возвращается к сестре. Та дремлет, опираясь затылком на кафельную стену. Габи помогает ей вылезти, вытирает, ведет в комнату, усаживает на стул и начинает стелить чистое белье.

Постель готова, и она выходит в коридор, где ждет Жюли-Мари.

– Можешь сменить меня? – спрашивает она и проводит ладонью по лицу, как будто хочет стряхнуть морок. – Одень ее и уложи, а я соберу малышей в школу.

Девочка кивает, входит к матери и закрывает за собой дверь.

* * *

Жюли-Мари смотрит на Катрин – та сидит на стуле рядом с кроватью и дрожит под накинутым на плечи полотенцем. Первый луч солнца освещает двор и южный фасад фермы, образует на полу комнаты светлый прямоугольник, над которым парят пылинки, проводит черту по колену Катрин над неподвижной бледной голенью. Жюли-Мари подходит к матери, разбирает влажные волосы на пряди, кладет ладонь на липкий, горячий крутой затылок.

Каждый день, прежде чем выйти из дома и сесть в автобус до колледжа, сменив замкнутый мир фермы на враждебный внешний мир, Жюли-Мари навещает мать: проверяет, как прошла ночь, что она принесла – облегчение или новые потравы. Все в семье называют внешний мир опасной территорией, чьи границы размыты. Как, впрочем, и границы их собственного мира, защищающие семью от других.

Рассвет карабкается на кровать, высвечивает лицо Катрин – прикрытые веками глаза, наморщенный лоб, – и дочь не понимает, наслаждается мать солнцем и покоем комнаты или в очередной раз переживает крестную муку.

– Нужно тебя одеть, – говорит она.

Катрин открывает глаза, поворачивает лицо к дочери. Этот взгляд ничего не выражает – она как будто не узнает девочку.

– Ночная рубашка… – Мозг Катрин одурманен лекарствами, и слова с трудом складываются в предложение. Она с усилием приподнимает руку и показывает на комод.

Жюли-Мари смотрит на суррогат родного лица матери, похожий на те, что населяли ее детские сны и были двойниками любимых людей. Пугающая странность этих персонажей таила в себе обман и угрозу.

Она идет к комоду, достает старенькую выцветшую ночнушку, встряхивает ее, надевает матери через голову, помогает просунуть вялые руки в рукава, расправляет складки на все еще крепкой высокой груди, спрашивая себя, что они с Жеромом впитали с больным материнским молоком.

Жюли-Мари узнает свое лицо в чертах Катрин, между ними существует безусловное сходство, а все остальное – рискованное стечение обстоятельств, генеалогические разветвления, доля случая, рок или логика, пожелавшие, чтобы дочь ходила за матерью, как за ребенком, одевала, причесывала, смотрела на обнаженное лоно, откуда вышла четырнадцать лет назад. И вот оно покоится на сиденье крестьянского соломенного стула, вдавливается в него ягодицами и влагалищем, так что остаются багровые следы.

Мать ложится, устраивает страдающее тело на кровати. Она не стесняется дочери, не пытается одернуть рубашку, и та собирается складками над животом с белыми растяжками, следами двух беременностей, изуродовавших чудесную фигуру Катрин. Может показаться, что девочке нравятся чувственные позы, которые бессознательно принимает мать, она словно бы видит свое будущее: вот до чего доведут ее опасности жизни и депрессия.

Жюли-Мари помогает матери сесть на кровать и надеть трусы. Приносит из ванной ножницы с короткими загнутыми лезвиями. Опускается на корточки и начинает стричь Катрин ногти, собирая в горсть прозрачные полумесяцы. Приступ слабеет, угнетенное состояние смягчается, и к женщине возвращается ее обычное простодушное обаяние. Вопреки всем печальным обстоятельствам она остается деревенской женщиной – иногда чересчур порывистой, неприхотливой в желаниях, – но природная мягкость привлекает окружающих, за ней кроются ранимость и непокорность. Надлом и безостановочное бурление сил в темном уголке души, сил высших и магнетических, не имеющих названия, когда-то привлекали к ней взгляды всех местных мужчин. Они не умели скрыть свое вожделение и отпускали сомнительные замечания, когда она шла мимо террасы бара на площади, держа за руку дочь. Похоть заставляла их обмениваться сальными шуточками.

Жюли-Мари иногда вспоминает, какой цветущей женщиной была мать до рождения Жерома, но ее ощущения неопределенны и, возможно, апокрифичны. Случается, ею овладевает печаль – предвестница кризиса, но очарованность миром не проходит. Наверное, им с матерью на роду написано не ведать невинной беспечности, и Жюли-Мари не знает, посылает ей память картинки собственного счастливого детства или хранит отпечаток радостных чувств Катрин.

Обрезки ногтей матери кажутся девочке бесценными, трогательными и тленными. Мгновение спустя они заставляют ее содрогнуться от отвращения, она видит их в истинной ипостаси: это обломки тела, капитулирующего перед болезнью, медленно, но неотвратимо тонущего в глубинах, где не слышны голоса родных. Сколько времени это длится? Жюли-Мари ссыпает обрезки с ладони на тумбочку. Несколько штук прилипает к коже, и она сбивает их указательным пальцем, а потом собирает в кучку на розовой мраморной столешнице – получается торжественно-безмолвный оссуарий для какого-нибудь насекомого или мышки, которая утащит в норку ноготь большого пальца и будет точить об него зубы. Жюли-Мари поддерживает мать под затылок, пока та ложится, накрывает простыней, подтыкает одеяло.

На небо набежала туча, занавесила солнце, прогнала свет со двора, и он растаял на влажном потолке.

Катрин проваливается в сон. Жюли-Мари сидит рядом, уперев локти в колени и сцепив пальцы. Она смотрит в окно. Девочка не может отвести взгляда от хмурого неба и напоминает детей, еще до рождения лишенных детства. У таких нет ни возраста, ни истории.

* * *

На повороте из ложбины, за крепостной стеной, обсаженной декоративным терном, появляется деревня. Нетерпеливые детишки рвут ягоды в июне, еще зелеными и с белой косточкой, жуют и выплевывают, корча рожи: «Фу, кислятина!»

Уже видна церковная колокольня с короткой в этот ранний час – до нижней ступени паперти – тенью. И вот наконец маленькая, засеянная травой площадь. На голых ветвях каштанов набухают красивые красно-коричневые, полные сока почки. Деревья растут на останках Жака Бейри, Альбера Бризара, Армана Казо, Клода Фуркада, Жоржа Фрежпона, Мориса Гранжана, Жослена Лагарда, Поля Лассера, Жан-Филиппа Монтегю, Ролана Пельфига, Жонатана Пюжоля, Патриса Ружаса и Раймона Топиака, отдавших жизнь за Родину в двух мировых войнах. Их тела покоятся рядом, плечом к плечу, под серой каменной стелой с белой мраморной доской, на которой выбиты имена павших.

В нескольких шагах от останков солдат, «добравшихся» сюда с кладбища под землей (их оплели корни каштанов, кроты прорыли рядом с ними ходы), на каменной скамье сидят деревенские старики в надвинутых на лоб черных беретах. Они напоминают часовых, караулящих покой мира. Когда мимо проходит Жером, каждый высказывается: так-так; гляди-ка; а вот и он; и куда это он снова собрался; бедняга; что-то с ним не того; что есть, то есть… Иногда они молча глядят ему вслед, не дав себе труда поприветствовать мальчишку: чего зря тратить слова, все равно не ответит. Кстати, мальцу плевать и на их комментарии…

Он выходит на дорогу, ведущую к тому месту между фахверковыми стенами и черепичными крышами, где в прежние времена женщины стирали белье. Скоро ласточки совьют гнезда и выведут птенцов. Жером держится за кованые перила и осторожно спускается по покатой лестнице. Ее скользкие ступеньки стерты ногами сотен жителей деревни, ушедших в небытие. Мальчик минует аркаду старинных укреплений замка Пюи-Ларок и направляется к петляющей ниже дороге.

Жером думает о теле малышки Эмили Сейлан, лежащей в тине на дне пруда. Водоросли позеленили ее платье, прирастили длинную бахрому к ресницам и волосам. Губы девочки немы, взгляд белых глаз устремлен вверх. Рыбаки выпустили в пруд несколько карпов и линей, чтобы проверить качество воды, но здесь все равно никто ничего не ловит, только утопленница Эмили то и дело убирает с синюшного лица траву или томным жестом вынимает изо рта рачка. Да, фантазия у мальчика богатая…

Жером спускается еще ниже. Над полями, пламенеющими в весеннем утреннем свете, открывается вид на увитую плющом кладбищенскую ограду.

Ворота закрыты на простой замок, на решетке висит двенадцатистраничный список фамилий «постояльцев» кладбища и выдержка из протокола, в которой мэр Пюи-Ларока «приглашает семьи усопших привести в должный вид нижеперечисленные захоронения, впредь содержать их в чистоте и вовремя реставрировать, дабы не наносить ущерба общественной безопасности. В противном случае коммуна не сможет продлить срок пользования землей…»

Вообще-то, семьи – или то, что от них осталось, – тоже лежат на одном из сельских кладбищ, в разбитых, расшатавшихся, полусгнивших гробах, а фамилии и даты исчезли с износившихся, поросших мхом надгробий, камни осели, вросли в землю, придавленные тяжелыми памятниками.

Служащий муниципалитета смазал машинным маслом петли, и калитка распахнулась бесшумно. Жером вошел, прикрыл ее за собой и обвел взглядом кладбище с идущей поперек него широкой бетонной лестницей. Через стену видны сосцы земли, в небе парят луговые луни, время от времени издающие протяжный крик. Вдалеке, на псарне одной из ферм, лают охотничьи собаки, мальчик с наслаждением дышит ароматом влажных после ночи полей, которые очень скоро высушит весеннее солнце.

Старые кипарисы окаймляют лестницу со ступенями, растрескавшимися из-за подвижек почвы. Местные усопшие волнуются, не находят покоя в земле Пюи-Ларока, крутятся туда-сюда в тесных гробах, всматриваются пустыми глазницами в темноту – глазные яблоки давно ссохлись и выпали. От деревьев веет ладаном и скипидаром. Голубые кипарисовые шишки покрывают землю, трескаются под ногами посетителей или чахнут на мраморных, липких от смолы надгробиях. Жером идет по лестнице, то и дело присаживается, разглядывает трещины, засовывает в них пальцы, нащупывает шершавые стенки, выковыривает серую землю и чешуйчатые лишайники. За ним с покосившихся распятий наблюдает Спаситель. Некоторые кресты повалились и лежат между могилами на выцветших похоронных венках. Гревшиеся на солнце ящерки убегают в щели между плитами. Хвосты у большинства короткие, заново отросшие – им удалось выжить только ценой аутотомии1. Сегодня они Жерома не интересуют. Он нащупывает во влажном торфе кладку яиц, перекатывает в ладонь одно из них – продолговатое, белое как мел, – осторожно берет его большим и указательным пальцами, поднимает к солнцу, прищуривает левый глаз и корчит рожи, разглядывая на просвет, потом бережно кладет на место и присыпает торфом.

Жером поднимается на ноги и медленно идет вдоль кладбищенской ограды. Приподнимает листы оцинкованного железа, разгребает глиняные черепки, роется в мусоре на южном углу кладбища – сюда выбрасывают увядшие живые цветы и потерявшие товарный вид пластиковые и бумажные. Мягкие почерневшие стебли и поролоновые венчики издают неприятный едкий запах.

При появлении человека в воздух взлетает туча мошек, уховертки и сколопендры бегут прочь, форсируя коричневый торфяной ручеек.

Жером сворачивает, пробирается между могилами, читает на надгробиях имена и фамилии – в том числе своих родственников: главы рода, женщины, чья фотография в рамке стоит на тумбочке у кровати Анри. Она всегда улыбается и машет рукой, когда деда нет в комнате, и тогда он садится и смотрит на нее. Никто из мужчин никогда о ней не говорит, а женщина подглядывает за миром живых через окошко рамки и радуется, если в солнечную погоду Жером поворачивает ее лицом к окну.

Мальчик знает, что ее звали Элиза: он прочел на мраморной доске золотые буквы и годы жизни: 1924–1953. Дед велел выбить на камне и свое имя «с открытой датой»: 1921—, ведь в этой яме будут лежать те члены семьи, кого похоронная служба опустит в лоно Пюи-Ларока.

Во время ливня наполняются все стоки, узкие места и дренажные канавы деревни. Вода течет по скользким ступеням под аркадой старинной ограды замка, омывает кладбищенскую лестницу, впитывается в жирную землю, добирается до гробов, и мертвые зябко ежатся. Их кости стучат друг об друга, и бедолаги кутаются в лохмотья саванов, прислоняются бледными лицами к обивке крышки, но в конце концов сдаются, и вода затопляет их, как камни на дне реки.

Чугунная дева Мария стоит лицом к воротам кладбища, склонив голову, ее лицо изрыто оспинами ржавчины, руки разведены в стороны. Кажется, она вот-вот произнесет: «Добро пожаловать!»

Мы были – а теперь нас нет, однажды вас постигнет та же участь.

От складок ее одеяния пахнет мелочью. Рядом с постаментом растет высокий чертополох. Жером протягивает руку, берет сброшенную ящерицей кожу, которую успела размягчить утренняя роса. Он бережно счищает остатки листьев, колючие стебли и камешки гравия (они придавливали шкурку в нескольких местах, чтобы не улетела), потом раскручивает и растягивает ее на краю колодца. Вокруг статуи деловито ползают муравьи и черви – у них как всегда много дел. Жером очень осторожно обращается с хрупкой просвечивающей оболочкой, достигающей в длину почти двух метров (он измерил ее, пройдя след в след от головы до хвоста). Мальчик решает погреться, садится на ступеньку и подставляет лицо солнцу.

К этому часу отец и дядя покончили с кормлением зверей. Жером любит бывать в свинарнике. Он проходит мимо загонов, смотрит на животных, наблюдает за работой старших. Иногда мальчик протягивает ладонь к прохладному влажному пятачку, и свинья тычется в нее, вдыхает запах человека, лижет ему пальцы. Жером в ответ гладит лоб животного, щетинистые бока, веки в густых ресницах. Ласка действует гипнотически – хрюшка замирает от счастья. Ребенок приносит с воли незнакомые ароматы свежескошенной травы, желудей, каштанов, земляного червяка или дохлого ежа.

Жерому случается нарушать строжайший запрет взрослых – «Никогда не заходи к беременным самкам!». Бывает, ему удается стянуть тельце поросенка, погибшего при родах, или задавленного братьями в борьбе за материнский сосок, или убитого дядей (головой об стену? об пол?). За неполноценность. Трупики с размозженными черепами и полумертвые новорожденные заканчивают земное существование в помойном ведре или в тачке, куда кидают отходы.

– В любом производстве бывают отходы…

Стоит взрослым отвернуться – и Жером сует в рюкзак или в безразмерные карманы штанов парочку трупиков.

– Эта красотка выдает слишком много брака, – говорит дядя, – переведем ее на откорм.

Анри не любит погребальных костров, он предпочитает поощрять мертвыми поросятами собак – подбрасывает их в воздух, а псы ловят, щелкая зубами.

– Помогает развить охотничий инстинкт.

Жером уносит тела в старую часовню.

* * *

Серж приставляет вилы к стене, достает сигарету, закуривает, смотрит невидящим взглядом на поросят. Они наелись и попискивают, сыто икают, трутся друг об друга, толкаются в борьбе за место в затхлом загоне. Мужчина опускает руку в карман комбинезона, касается металлической фляжки. Уже много лет Серж способен работать в свинарнике исключительно «под мухой». Он не напивается, но всегда ходит слегка поддатый, а вот заснуть может, только как следует приняв на грудь.

Под потолком трещат лампы дневного света, приглушенного рассеянной в воздухе пылью.

Шум в свинарнике стихает, и тогда появляются крысы. Вылезают из нор и путешествуют между свиньями, семеня по металлическим решеткам и перекрытиям. Их манят к себе кормушки с остатками полупережеванной пищи.

Самых наглых ждет закономерный конец: кто-нибудь из людей взмахивает лопатой, наносит удар и за хвост отправляет пасюка на навозную кучу. Но крысы все-таки царствуют в тайном мире свинарника. Они хитрые, очень осторожные и показываются только в темноте, когда закрытые двери отделяют внутреннее помещение от внешнего мира и свиньи засыпают. Время от времени люди уничтожают одну из крыс, но больше для проформы, по привычке: двуногие давно признали ночное превосходство серых хищников. Крысы выскакивают из самых неожиданных мест и дразнят людей, вышагивая вразвалочку у них на виду: серая шкурка, бледный живот, гордый хвост. По ночам на территории свинарника властвуют не люди и не свиньи – крысы.

Серж не замечает не только свиней, но и грызунов. Он отворачивается, выходит из здания, берет со стены свернутый шланг, вешает его на плечо и тащит в проход, где вооруженный колотушкой Жоэль уже перешагивает ограждение загона, куда пробрался молодой хряк. Серж кладет шланг на землю, берет доску, которая станет баррикадой для ослушника, и приближается.

– Не я его туда запустил, – говорит Жоэль.

– Меня можешь не убеждать. – Серж пожимает плечами и отодвигает щеколду.

Свиньи бегут, выпучив глаза, и собираются в углу. Жоэль колотит их по спинам, чтобы отделить самца от самок, оттесняет его к перегородкам, гонит к воротцам. Хряк появляется в проходе, наталкивается на доску в руках Сержа, бодает ее что было сил. Жоэль выходит из загона, закрывает за собой воротца, и братья криками и ударами заставляют животное двигаться в сторону его холостяцкого бокса. Хряк возмущенно визжит.

Серж уходит, а Жоэль, оставшись в одиночестве, предается наблюдению за нарушителем спокойствия. Тот прижимается к решетке, смотрит на человека горящими глазами. Жоэль кладет ладонь на спину животному и начинает дышать с ним в унисон, пока хряк не успокаивается, после чего идет в конец прохода за «Керхером». Струя воды под высоким давлением счищает с решетчатого настила и цементного пола засохшее дерьмо, выбивает навозную жижу из углов, смывает со стен брызги.

Свиньи гадят весь день в тесноте загонов, где едва можно повернуться. Они вынуждены ходить под себя и топтать собственное дерьмо, валяться в вонючей жиже. Диарея извергается из всех отверстий, фекалии пополам с мочой текут по наклонному полу, образуя густые черные лужи во впадинах и трещинах.

Каждый новый день фермеров начинается с борьбы с экскрементами. В начале каждой недели в ход идут шланги, щетки с жесткой щетиной и скребки. Они нужны, чтобы очистить бетон, иначе полы и все зацементированные поверхности рано или поздно погибнут. Фермеры то и дело латают свинарник, как старую шхуну с прохудившимся трюмом, которую моряки так любят, что готовы вычерпывать воду вручную.

Бетономешалки вращаются и выплевывают цемент в anus mundi[50], но свинарник непобедим: за ночь его обитатели успевают нагадить столько, что утром вонь сбивает людей с ног, резиновые сапоги влипают в экскременты, руки и лица мгновенно становятся грязными. Фермеры видят страшные сны: навозные волны подхватывают их, несут прочь, топят, фонтаны испражнений бьют из задниц, сочатся из других отверстий. Они словно бы живут собственной жизнью, единственная цель которой – обрести самостоятельность. Люди просыпаются рывком, цепляются за простыни, пытаясь удержаться на поверхности, не соскользнуть в бездонную отхожую яму. Отделаться от гнусного вкуса во рту невозможно, лбы влажны от пота, в ушах бьется крик свиней.

Жоэль как наяву слышит голос Анри: «Мы тут мясо производим, не дерьмо!» И он чистит, метет, скребет, выталкивает навозную жижу через сточные отверстия, тележками возит лучшее из удобрений к яме, а ненасытное чрево свиньи снова и снова переваривает корм и выдает отходы.

Так проходит очередной день фермера-свиновода.

Анри входит в узкую, как пенал, комнату, прилегающую к свинарнику. Этот бывший чулан без окон служит им офисом. Неоновая лампа заливает голубоватым светом ламинированный письменный стол, на стене висит производственный график, на стеллаже выстроились папки с надписанными корешками. Анри захлопывает за собой дверь, вдыхает знакомые запахи холодной пепельницы и зерновой пыли. Очень долго он один имел право работать здесь, сыновьям запрещалось переступать порог кабинета. Когда Серж достиг совершеннолетия, Анри начал вводить его в курс дел семейного предприятия.

– С твоим братом я поступлю иначе. Во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем, – говорит он сыну. – Считай это знаком доверия. Я на тебя рассчитываю, понимаешь? Пока что ты меня не разочаровывал. Надеюсь, так будет и впредь.

Анри подталкивает к Сержу подписанный им договор и откидывается на спинку кресла. Серж очень волнуется, и его подпись выглядит непривычно коряво, но отец делает вид, что не замечает состояния сына.

Анри уверен, что воспитывал сыновей жестко, но разумно, не терпел мягкотелости и трусости: для мужчины эти недостатки неприемлемы. В душе он гордится, что вырастил своих мальчиков один, пусть даже Жоэль не оправдал его ожиданий. После смерти Элизы ему помогала Элеонора, но характеры сыновей он формировал сам.

Анри садится в кресло у стола, закуривает сигарету. Да, он «лепил» их по собственному усмотрению, но можно ли быть совершенно уверенным в их преданности, верности делу и стремлении к успеху? Сыновья теперь взрослые, но удалось ли передать им главное – убежденность в нужности своего дела, веру в землю? Серж крепче и надежнее брата. В детстве он ходил за отцом по пятам, ловил каждое его слово, смотрел с почтительным восхищением, жаждал стать однажды таким же всевластным, а в юности всегда благодарил – энергично и недвусмысленно. Да, он верил в Сержа, во всяком случае, пока не появилась Катрин. Их жизнь, до той поры размеренная и четко организованная, изменилась: между братьями наметился окончательный разрыв.

Что он сумел передать сыновьям? Анри мог бы пересчитать по пальцам одной руки мгновения их общей если не истории, то моментов настоящей близости. Вот он наполняет для мальчиков ванну, зеркало над раковиной запотело, он снимает с них одежду и опускает в воду, садится рядом, смотрит, как они играют, и спрашивает себя: как сохранить нетронутой память о владеющем его душой обожании? Или он ничего подобного не ощущал, а сейчас пытается вообразить, что чувствовала бы Элиза, будь она жива? Он что, загадал желание: «Пусть я угадаю, какими она мечтала бы видеть сыновей, найду верные слова и жесты, сумею как можно дольше защищать их!» – не зная, что ограждать ребят придется от себя самого?

Дождливым весенним днем 1952 года даже небо и поля казались печальными и грязными. Он медленно шел за катафалком, держа за руку Сержа. Мальчику не было и трех лет. Его одели в серый траурный костюмчик, и он все время оттягивал слишком жестко накрахмаленный воротничок рубашки. В нескольких шагах за ними следовала Элеонора с Жоэлем на руках. Он был завернут в одеяльце, связанное матерью, умершей родами. В процессии участвовали члены семьи Элизы, все покашливали из-за выхлопных газов катафалка. Анри в последний раз видел свою тещу, они перестали общаться, а тогда она бросала на него ненавидящие взгляды и плакала, плакала, плакала… Под руку ее поддерживал старший из сыновей: узнав о смерти сестры, он напился, заявился на ферму и орал во дворе под окнами:

– Ты заплатишь, чертов идиот! Знал ведь, что она не выживет! Ты ее убил! Слышишь, сволочь? Выходи, сукин сын, выходи и дерись, как мужик!

Анри проводил шурина до машины, подталкивая дулом ружья в жирный живот.

– Садись в тачку и исчезни, или я тебя убью, клянусь ее могилой.

Он обернулся и заметил, что старший сын смотрит на него из окна кухни.

Анри вспоминает свинарник и науку отца. Смысл работы и напряжения сил, которым сам учил сыновей. В тот день Серж с гримасой боли на лице и стиснутыми зубами – только бы не заплакать! – показал ему ладони с лопнувшими мозолями, а он ответил: «Ты учишься ремеслу…» – и кивнул на другой загон, который следовало почистить.

Со временем он уверился, что свиньи образуют заслон между обитателями фермы и людьми из внешнего мира. Ухаживая за животными, совершаешь ритуал, и он дает доступ в их жилище. Так повторяется снова и снова, и это крайнее средство.

Он, конечно, хотел бы для сыновей иной судьбы, но какой? И кто знает, что за жизнь могла бы сложиться у семьи, не умри Элиза.

Раньше он бессчетное число раз на дню вызывал в памяти ее образ, слышал знакомые интонации, вспоминал, как она бормочет что-то себе под нос, разыгрывая очередную сценку. Потом ее голос стал стираться из подсознания и в конце концов растворился совсем. Теперь речь Элизы звучит только в исполнении его собственного – глухого, внешнего, неслышного – голоса.

Однажды она сообщила ему, что ждет ребенка. Он не помнит ни числа, ни места, ни времени суток. Они обрадовались? Пришли к согласию, решили: «Пусть ребенок живет – чего бы это ни стоило…» – или промолчали? Осталось одно мгновение, запечатленное на снимке: вторая половина дня, ореховое дерево, Элиза, плененная, как муха в янтаре.

Анри не сказал мальчикам, что срезал перочинным ножом прядь волос с головы умершей жены и спрятал в карман рубашки, а потом убрал в шкатулку для драгоценностей и больше не открывал. Почему? Поддался суеверию, испугался алхимии превращений: что, если годы превратили волосы покойницы в клубок змей, горстку пыли, крошечное посмертное изображение Элизы?

Звонок телефона застал его врасплох.

– Анри? Это Поль Видаль. Я получил последние результаты ваших анализов. Можете заехать? Думаю, придется провести дополнительные обследования…

Анри ощупывает карманы в поисках сигарет. Они с доктором хорошо знают друг друга: трусливый подлиза ходил в один класс с Сержем, а теперь его голос полон фальшивой снисходительности.

– Спасибо, но мне сейчас некогда.

Анри бросает взгляд на конверт из лаборатории, который так и лежал на столе нераспечатанным, потом открывает один из ящиков и прячет его под стопку бумаг. В трубке слышно, как врач кашляет в кулак.

– Э-э-э… Я бы предпочел не обсуждать это по телефону, но результаты, увы, подтверждают мои опасения. Необходимо взять биопсию лимфатического узла…

Анри закуривает очередную сигарету и на мгновение абстрагируется от голоса в трубке. Его взгляд скользит по полкам с папками. По одному цвету на год – синий, зеленый, желтый, черный, красный – сотни тысяч описанных свиных жизней.

Семь миллионов поросят – столько способны произвести на свет одна свинья и ее потомство.

– И биопсию мы делать не будем, – произносит он, выкашляв дым в потолок. – Не будем. Я, кажется, ясно выразился во время нашей последней встречи.

Когда усталость, зуд и лихорадка довели его до полного изнеможения, он назначил врачу встречу в его кабинете в соседней деревне. Решил, что сыновья не должны знать (они никогда не видели его страждущим; даже заболев гриппом или подхватив вирус, он работал, не щадя себя).

Он сидел в приемной рядом с другими пациентами, стараясь не обращать внимания на чужие взгляды исподтишка, на любезные слова – добрый день – до свидания – дамы и господа, – листал глупейшие журналы для домохозяек и не понимал ни слова. Потом в дверях появился врач. Пришлось встать и идти следом за ним в кабинет, где тот предложил ему сесть и перечислить все симптомы в деталях. Время от времени доктор кивал, а когда Анри закончил, попросил его раздеться. Он много лет не оголялся даже перед женщиной, а теперь пришлось снять всю одежду и сидеть в одних трусах на влажной холодной коже кушетки, доверив тело потным ледяным ладоням мужчины. Он передернулся от отвращения к себе и не сумел сдержать дрожь, когда врач решил послушать его и прикоснулся ледяным стетоскопом. Пришлось стерпеть и осмотр без трусов: доктор пальпировал воспаленные лимфатические узлы, озабоченно перебирал пальцами мошонку.

– Возможно, я недостаточно ясно выразился… Если мой предварительный диагноз подтвердится, а боюсь, что так и будет, придется начать лечение.

Анри затянулся сигаретой и мысленно усмехнулся: «Вот уж воистину ирония судьбы – я умру не от рака легких!»

– Не будет ни биопсии, ни лечения.

Пауза затянулась – врач собирался с мыслями, подбирал слова и аргументы.

– Давайте поступим следующим образом: вы все-таки придете, и мы еще раз все обсудим. Такие решения не принимают впопыхах, и я должен быть уверен, что вы хорошо понимаете, как…

– Я все прекрасно понимаю и при случае побываю у вас, но… буду благодарен, если вы не станете больше звонить. И еще, Поль: само собой разумеется, что информация ни в коем случае не должна дойти до моих сыновей.

Анри закончил разговор, не оставив врачу возможности возразить, раздавил окурок в пепельнице и тут же снова закурил.

Он думает об Элизе, о сыновьях. Помнит все – или почти все. Былые дни, счастливые моменты сплавляются воедино. «Вот, значит, что такое жизнь… – с досадой думает он. – Так мало и одновременно так много. Нет, все-таки мало. Что в сухом остатке? Капля мудрости, немного понимания сути вещей, да и то частичного?»

Анри ни в чем не уверен.

* * *

Каждый вечер, накормив животных и закрыв двери свинарника, мужчины совершают еще один непременный ритуал – наносят визит Элеоноре. Садятся за кухонный стол в бывшем стойле, давным-давно превращенном в отдельное жилье. Катрин и Габриэль неизвестно, о чем свекор с сыновьями беседуют со старухой.

Матриарх немногословна, привыкшие к одиночеству и самоизоляции мужчины тоже скупы на слова. Они приноровились, научились угадывать мысли друг друга. Элеонора поит их пивом или варит кофе, и они сообщают ей новости – о готовых опороситься матках, о случке и следующей отправке на бойню, о разделке туш нескольких животных, которых решили забить на месте, «хотя шкуры сдирать будет непросто». Элеонора слушает молча. Иногда – очень редко – Анри и Серж напоминают ей Марселя. Старуха мысленно возвращается к тому моменту, когда стало ясно: больше она не сможет защищать сына от яростных припадков отца. У Марселя все чаще случались «выпадения», они находили его мертвецки пьяным – под деревом, рядом с коровой, в огороде, на конюшне. Однажды муж заявил, что мальчик вырос и может начать работать на ферме. Она ужасно испугалась, почувствовала себя бессильной и не сумела удержать Анри при себе. На следующий день отец и сын исчезли в тумане, окутавшем поля.

* * *

Жером всегда знал Элеонору старой, слабой, пахнущей холодной золой и кошками. Хвостатые – числом без счета – занимают все удобные места возле очага: спинку и ручки дивана с темно-зеленой бархатной обивкой, подушки в связанных крючком наволочках. Ковры в «турецких огурцах» покрыты толстым слоем шерсти всех цветов и оттенков. Фермеры пытаются истреблять самцов, но один всегда ускользает и оплодотворяет какую-нибудь кошечку, а та рожает на сеновале или чердаке. Любимцы Элеоноры опасаются людей и собак, а потому живут при старухе, в трех вонючих комнатах, и наблюдают жизнь из-под гноящихся век, как маленькие невозмутимые божества.

Бойня, которую периодически устраивают фермеры, и отсутствие свежей крови приводят к появлению на свет чад кровосмешения. Жерому нравятся странные мордочки котят-мутантов. Как-то раз одна кошка родила белого двухголового малыша. Две его головы сосали по очереди, но маленькое чудовище оказалось нежизнеспособным, Жером похоронил его под глиняным горшком, рядом с муравейником, и каждый день проверял результат работы насекомых. Череп с четырьмя глазницами он хранит среди реликвий в своем святилище, завернутым в тонкий саван.

Рано утром Габриэль ставит поднос с завтраком под дверь комнаты Элеоноры и ведет близнецов в школу. Жюли-Мари уже отправилась в коллеж, а мужчины в свинарник. Жером входит в берлогу Элеоноры и устраивается напротив прабабки в кресле-качалке. Она пьет неизменный кофе с молоком, он раскачивается, смотрит на ее руки – узловатые вены под кожей живут отдельной жизнью, обвиваясь вокруг сухожилий и косточек, похожих на хворост. Иногда она позволяет кошкам слизывать масло со своего бутерброда, и мохнатые выгибают спины, трутся о ее локти. Близнецы ненавидят навещать Элеонору – они всегда выходят от нее с расцарапанными руками и ногами.

Каждый год, в самое жаркое время, полчища паразитов восстают к жизни в щелях деревянного пола, где их личинки терпеливо пережидали зиму, и мужчины прибегают к крайнему средству – окуриванию, – выгнав старуху с питомцами из дома. Много долгих часов Элеонора сидит на железной скамейке, которая пришла на смену прежней – деревянной, проеденной временем и жучком-древоточцем, – на которой с весны до первых заморозков сидел по вечерам ее отец. Нынешняя тоже пережиток архаичной цивилизации, всеми забытой и никому не нужной.

Жером не знает, почему его мать, когда еще вставала с постели, не бывала у Элеоноры.

Габриэль ограничивает общение с матриархом тем, что готовит и подает ей завтрак.

Что касается Жюли-Мари, их с прабабушкой объединяет взаимное безразличие.

Женщины сторонятся Элеоноры, хотя она по-прежнему руководит жизнью и всеми делами фермы наравне с мужчинами. Власть старухи зиждется на ее загадочности: она немногословна, но все время о чем-то напряженно размышляет.

Жером любит кошек. Ему нравится, как стучат друг об друга деревянные бусины шторки на выходящей во двор двери – этот звук почему-то напоминает ему удары капель во время ливня.

Полки расшатанного стеллажа забиты безделушками из серого фарфора и потерявшими форму вязаными фигурками. Обои во многих местах почернели от свечного нагара…

Не в привычке Элеоноры заласкивать мальчика, как это иногда делают деревенские старухи. Жером тоже не ищет тактильного контакта. Тощая, закутанная в миллион одежек прабабка выглядит очень странно, и ему бывает довольно побыть недолго со старой женщиной и стаей котов. Он догадывается, что они родственники, внести ясность в генеалогические связи способна только Элеонора.

* * *

Самок в хозяйстве обслуживают три хряка, в том числе Зверь, ставший венцом долгой селекционной работы и искусных скрещиваний. Никогда раньше фермерам не удавалось вырастить подобный образчик породы. Зверь весит сто семьдесят кило, в холке достигает почти полутора метров, в длину – четыре. Когда его водят вдоль загонов с самками, чтобы определить их готовность, огромная мошонка болтается слева направо – словно бы в насмешку над мужчинами, – и матки, чувствуя острое дыхание самца, истекают мочой. Зверь осознает свое физическое превосходство и возбуждается от их близости, его бесит насильственная изоляция и злит соперничество с другими производителями. Все вместе делает животные опасно-непредсказуемым. Как-то Зверю случилось запереть Анри в проходе свинарника: он прижал его к загородке и наверняка откусил бы кисть руки, не вмешайся вовремя Серж. Тем не менее животное остается фаворитом Анри – он с первого взгляда влюбился в поросенка, который при рождении весил вдвое больше братьев и сестер по помету (четверо оказались не жильцами и были отсеяны).

– Этого резать не будем, – говорит Анри, кивнув на самца.

Когда матери Зверя пришло время ехать на бойню, он взял у Жоэля доску сдерживания, как будто почитал за честь проводить ее, залез в прицеп, положил ладонь на хребет норовистой самки и заговорил с ней тихим голосом. Сыновья молча наблюдали, гадая, уж не обещает ли он животному быструю смерть, не благодарит ли свинью за то, что была отличной производительницей и родила Зверя, ведь благодаря ему они окажутся в числе первых свиноводов двух секций на будущем сельскохозяйственном салоне. Вообще-то Анри терпеть не мог ярмарки, не желал в них участвовать – «я не цирковой слон!» – говорил, что не станет выставляться, чтобы потешить праздных бездельников, с каждым годом ненавидя и презирая их все сильнее. Возможно, он представлял себя на месте животного, которое загоняют в фургон, везут, ставят на помост, щупают, обсуждают…

Анри уверен, что с помощью Зверя они снова выйдут на рынки Германии, Испании и Италии. В последние годы торги там проходили неудачно, что повлияло на рентабельность производства. Вот так же и река, слегка отклонившись от русла, меняет весь окрестный пейзаж: одному человеку не отследить изменений в ландшафте, понадобится долгая жизнь нескольких поколений.

Мать Зверя выслушала напутствия хозяина и осталась одна среди других, незнакомых и напуганных товарок по несчастью. Всех вывели из загонов, гнали по проходам на сортировку, потом они оказались на ярком свету, борт грузовика откинули и заставили их подняться в прицеп. Машина едет по национальному шоссе мимо коричневых и охровых полей и поросших травой лугов, останавливается на задах низкого серого молчаливого здания, пассажиров высаживают, и они сразу чуют запахи крови и смерти. Некоторые свиньи пытаются сбежать, но это попытка с негодными средствами: коридор узкий, а их слишком много, они налезают друг на друга, кусаются, люди кричат, бьют их. Основная масса слишком утомлена и покорно следует на встречу с забойщиками. Те одеты в глухие защитные халаты и вооружены пневматическими пистолетами. Как это ни странно, случаются и сердечные приступы: упавших и потерявших сознание животных извлекают из коридора и оттаскивают к транспортеру. Подходит очередь матери Зверя. Она была очень плодовита и обогатила своего хозяина, а теперь верховный жрец бойни представляет к ее голове оружие, стреляет – трижды! – и только после этого свинья падает на камни. Ее вешают на крюк, чтобы спустить кровь, и мясник говорит товарищам, качая головой:

– Вот ведь упрямая мерзавка, думал, она никогда не околеет!

Однажды в начале мая Серж забыл сигареты в кармане комбинезона. Пришлось возвращаться в свинарник, и слава богу, что пришлось – мигающая лампочка на пульте управления свидетельствовала, что свет в помещении, где содержатся хряки, остался невыключенным. Он потянулся к рубильнику, но передумал, влез в резиновые сапоги и мимо загонов с матками направился к самцам.

Анри стоял у загона своего любимца, положив руки на верх решетки. Отец не услышал, как он вошел, и не оглянулся, а Серж в первый момент не решился нарушить тишину – просто не мог вторгнуться в личное пространство отца, и все тут, потом поинтересовался:

– Все в порядке?

– Вроде того… – тихим голосом ответил Анри.

– Я забыл свое курево… И заметил непорядок со светом. – Серж ткнул большим пальцем себе за плечо.

Анри отвернулся и снова уставился на Зверя.

Серж нерешительным шагом подошел ближе. Хряк смотрел на людей, безразличный к их присутствию.

– Что-то случилось?

Анри покачал головой. Взял предложенную сыном сигарету. Огонек «Зиппо» осветил дубленую кожу лба, запах бутана на секунду перекрыл животный аромат Зверя.

– Заметил, что мы отражаемся в зрачках свиней? – спросил Анри. – Если приглядеться. Иногда я ничего другого не вижу, меня это потрясает. Как будто смотришь в бездонный колодец или старое зеркало. Видишь себя – но не только. Различаешь кое-что еще, нечто, шевелящееся внизу или за барьером, словно… Словно смотришь на себя глазами животного.

Серж молчит. Вообще-то Анри не склонен к философствованию и редко несет подобный вздор. Животное – всего лишь животное, а свинья – меньше чем животное. Так учил отец, и свинарник ежедневно подтверждает его правоту. Хряк, за которым они ухаживают, откармливают, случают, волен пялиться на них с высокомерием похотливого праздного императора, конец все равно будет один: его сдадут на бойню, как только снизится плодовитость. И тогда работу начнет выполнять один из отпрысков гиганта.

– Глаз был в могиле той, на Каина смотрел[51], – произносит Анри.

Серж вежливо хмыкает.

– Я, пожалуй, вернусь, мне что-то неспокойно… – говорит он и уходит, оставив отца наедине со Зверем.

На улице он сразу закуривает. Дальние поля впитывают остатки рыжевато-пламенеющего неба. Что за странные отношения у старика с этим животным?

Он уходит, унося с собой дыхание свинарника и едкую отрыжку скотины, въевшуюся в волосы и кожу, несмотря на рабочий комбинезон. Иногда он забывает о запахе. Временами тот исчезает. Но всегда возвращается. Чаще – во сне, под аккомпанемент воплей животных, слившихся в единую массу, которая содрогается в диких конвульсиях, недоступная взгляду, где-то там, в сердце теней. Так бывает с людьми, ослепшими в результате болезни или несчастного случая: они часто «видят» во сне простейшие изображения.

Серж неизменно узнает запах: тот хватает его за горло, придя из скрытых миров, как из «прорехи» в земле, в памяти, во времени. Это запах грязи, ила, магмы архейской эры, ископаемых горизонтов, супесей, тошнотворно-сладких жильных пород.

Наяву Серж чувствует реальный – физический – запах свиней ослабленным, разбавленным. Его приносит западный ветер. Вживе запах внушает то же стойкое отвращение, тот же глухой страх. Иногда Сержу дает убежище алкоголь, избавляя от ночных кошмаров, и он с благодарностью терпит ужасы похмелья.

Он идет по грязным лужам к ферме, серому монолиту, наполовину вросшему в склон ложбины. Он напоминает севший на мель корабль с вздутыми ветром парусами, но это всего лишь брезент, который они с Жоэлем растянули прошлой осенью, чтобы прикрыть ползущую вниз черепичную крышу.

Серж приближается к зданию, и его лицо замыкается, он смотрит в землю, стыд давит на плечи, напоминает о себе, стоит Сержу заметить закрытые ставни на окнах Катрин.

Все строения на ферме приходят в упадок. Все, кроме свинарника, который, следуя новой сельскохозяйственной политике коммуны, был вынесен за пределы фермы, и его требуется подновлять, модернизировать, подгонять под современные стандарты. Раньше свиноводы работали в самом что ни на есть простецком здании и на двадцати гектарах примыкающего луга, где на свежем воздухе набирали вес двадцать свиней. Заем, который взял Анри, призван был гарантировать подъем хозяйственной деятельности, но первые годы, то есть переходный период, не приносили прибыли, несмотря на все усилия. Анри то и дело повторял, что свиноводство в целом подразумевает серьезные риски. Сыновья не имеют права голоса касательно трат и вложений, это сугубая юрисдикция отца. Деньги упоминаются только в связи с тратами на корма и воду, уход за животными, ремонт машин, материалы, удобрения, пестициды и семена. Расход средств считается законным, только если в будущем подразумевает прибыль, пусть даже потенциальную и непрямую.

Серж растирает левую руку, в ней часто возникает дергающая боль, или в самый неподходящий момент начинается тремор. Фляжка давно опустела, а потребность в спиртном дает о себе знать. Его терзают не только вонь и нечистая совесть. Ему все чаще приходит в голову мысль о неправильном устройстве жизни и непорядке в хозяйстве. Серж уверен, что ферму ждет упадок, закат, но не может обозначить точку отсчета, когда все покачнулось. Пришлось бы вернуться к самому началу – к Закону, преподанному отцом. Слова, возможно, забылись, но глухой отзвук остался. После смерти Элизы начался медленный дрейф, расползание, загнивание тела фермы, а вот свинарник процветал, темпы производства росли благодаря затраченным усилиям и точно отмеренной жестокости.

Свинью нужно укрощать. Никогда не забывай показывать, кто в доме хозяин.

Серж считает дело, которым они занимаются, смертельно опасным. Оно подобно адскому пламени, может в любой момент взорваться, как Везувий, и похоронить их всех под пеплом. Свинарник устроен таким образом, что не вмещает в свои пределы то, что необходимо потреблять и срыгивать в режиме нон-стоп. Свинарник – сам себе вселенная, причем постоянно расширяющаяся, и они надсаживаются, пытаясь укротить ее. Что до воспоминания о прежних временах, она подобна хрупкой, ломкой коже, которая, само собой разумеется, со временем выцветает.

Серж не может не думать, что Зверь, олицетворяющий для отца непреложный успех хозяйства, в действительности выступает в роли камня преткновения. Свинарник – как и Зверь – перерос их, стал главнее. Контролируют ли они дело, или оно подавляет их? Анри одержим Зверем и без конца говорит о расширении, строительстве новых зданий, увеличении поголовья, отделении самок от самцов – во имя эффективности и производительности… Серж останавливается на дороге, оборачивается и долго смотрит на свинарник.

Мужчины ушли, собаки умолкли, и Катрин погрузилась в тишину пустого дома. Может, Жером приоткроет дверь, войдет и попытается залезть к ней под одеяло? Если нет, она услышит, как он нерешительно топчется на пороге, переминается с ноги на ногу, опускает ручку, трогает ключ, но все-таки решает послушаться Сержа или Габриэль и отправляется к прабабушке, которая должна присматривать за ним в отсутствие взрослых. Катрин ничего не знает об отношениях мальчика с Элеонорой. Старуха напоминает ей паука, плетущего на темном чердаке паутину, из которой не вырваться. Такие сети вечны, они висят в одном и том же углу год, десять, сто лет, становясь все толще и опасней.

Элеонора наверняка не может простить Катрин, что та выгнала ее из укрытия, откуда она, единственная женщина семьи, бдила за своими мужчинами. Выгнала и переселила вместе со всем барахлом в крошечную пристройку. Катрин тщетно предостерегает Жерома от общения со старой гарпией – он слушает, но не слышит, и одному Богу известно, что творится в его бедной голове.

Кажется, Элеонора с незапамятных времен живет в доме, полном гадких кошек, и правит фермой на манер королевы-матери. Ей всего семьдесят восемь, и она может проскрипеть еще лет тридцать, а то и больше… Впрочем, что это меняет? Ничего. Умри матриарх сию секунду, все останется как есть. Вред причинен и давно укоренился в них, как они – на земле Пюи-Ларока, а Катрин попала в капкан корней, влипла в паутину и чем сильнее дергается, тем глубже увязает. Ею часто овладевает одно-единственное желание – не думать и не помнить. Забыть ошибки, былые мечты, прежние надежды, засунуть все в один мешок и утопить в грязи, в которую превратился ее мозг.

Катрин заболела так давно – задолго до первого сильного припадка, – что ей кажется, будто они «сожительствуют» тысячу лет. Сколько она себя помнит, сначала был этакий «белый шум». Ей приходилось все время настраивать свой мозг, как приемник, чтобы воспринимать мир без тревоги, но тогда она еще ощущала скрытые возможности, верила, что может прожить сотни разных жизней – достаточно только захотеть. Катрин родилась в деревне и мечтала сбежать. Не получилось, здесь она и умрет. Катрин помнит 14 июля 1967 года. Эстраду, выстроенную на сельской площади Пюи-Ларока, гирлянды, развешанные на каштанах, буфет рядом с памятником павшим, бочонки вина и пива, мешки с углем, который мужчины насыпали в жестяные бидоны на подставках, как для барбекю… Клубы едкого черного дыма улетали вверх и лохмотьями повисали на церковной колокольне.

В семнадцать лет она больше всего на свете жаждала уйти из дома, от до смерти скучных родителей. Отец таскал мешки с цементом на стройках или нанимался разнорабочим на сельскохозяйственные предприятия, мать боролась со скукой перед телевизором. Чтобы купить этот новенький Sonolor, они долго экономили и так им гордились, что усадили на диван всех членов семьи, когда отец начал его настраивать. Во время рекламных пауз все дружно кивали.

За рулем этого четырехцилиндрового «Рено Дофин» вы сразу почувствуете себя спокойно, в мире нет машины женственнее, водить ее – легче легкого! Какой старт! Какой разгон! Какая безопасность!

В тот вечер они сидели за стойкой и растерянно озирались, как будто спрашивали себя: «Какого черта мы здесь делаем?» Серж, коренастый брюнет, злой задира. Жоэль, сдержанный (а может, безликий), с покатыми плечами, его рыжие волосы блестели от бриллиантина. Лампочки раскачивались, и на лицах братьев танцевали разноцветные пятна. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга, как будто никогда раньше не встречались и случайно пересеклись тем вечером, пропахшим жареным мясом, табачным дымом и дешевым лосьоном после бритья. Катрин кажется, что это ее и соблазнило: их странность, разность, недоверчивость к окружающему миру. Она тоже свысока относилась к танцулькам в Пюи-Лароке и мечтала напиться. Летучие мыши носились между ветвями каштанов, пожирая тучи однодневок, привлеченных светом гирлянд.

Серж встал, подошел к ней, наклонился, собираясь что-то сказать, и она почувствовала густой запах пота из расстегнутой на смуглой груди рубашки.

– Мне бы следовало бежать от тебя и твоих родственничков, как от чумы, – сказала она, – и мне дали бы приз за самое правильное решение в жизни…

Да, лучше бы она тогда сделала ноги, оставив недопитый стакан, друзей, оркестр и опасно буколическую деревушку Пюи-Ларок. Увы, в тот вечер она ничего не знала об отношениях между братьями, тени Анри, вечно витающей рядом, их общей истории, будущем, которое уже злоумышляло против них, и потому ощутила огромное, почти людоедское желание. Захотела обоих сразу, потому что была пьяна, почуяла скрытую ярость Сержа и приняла ее за ненасытность, желание перейти врукопашную с жизнью (куда более сильное, чем ее собственное) и угрюмую загадочную сдержанность Жоэля.

Она поддалась, и они втроем ушли с деревенской площади и побежали вниз по улочкам, вдоль полуразрушенной крепостной стены. Серж то и дело хватал Жоэля за затылок, тормошил, хлопал по плечу, а юноша только улыбался. Они спустились по стертым покатым ступеням старой лестницы. Ночь была густая, липкая, озвученная кваканьем земноводных, она обдувала их прохладными ветерками. Сине-зеленая вода в фонтане стояла неподвижно. Кресты на могилах за кладбищенской оградой сливались с томным темно-лазоревым фоном пространства. Они добрались до старого дуба, улеглись в корнях, под темной купой ветвей, и несколько минут молчали, прислушиваясь к шуму праздника на площади, крику какого-то животного в перелеске и беспрестанному шуршанию листвы. Потом Серж наклонился поцеловать ее, и Катрин позволила. Он сунул руку ей под футболку, ущипнул за сосок, провел ладонью по животу, погладил лобок и велел Жоэлю:

– Поцелуй ее…

Она протянула руку, приобняла его и укусила за нижнюю губу, но Жоэль отпрянул, прислонился к стволу и встал.

– Пойду отолью…

Он стоял у кромки поля, Серж оставил Катрин и присоединился к брату. Их голоса звучали тихо, но она все равно слышала весь разговор.

– В чем дело?

– Да ни в чем.

– Она тебе не понравилась? Не встает на нее?

– Дай спокойно поссать, а?

– Ты что, педик?

– Иди к черту…

Жоэль застегнул ширинку. Бросил взгляд на Катрин и растворился в темноте.

Почему она тем вечером осталась с Сержем? Кто знает… Но осталась. А он снова лег рядом, овладел ею, держась за корни, чтобы проникнуть как можно глубже, и кончил, издав хриплый пьяный рык. Когда Серж отвалился в сторону, она не шевельнулась, не одернула юбку, завороженная зрелищем раскачивающихся над головой веток и корой, напоминающей шкуру ужасного первобытного существа.

Боже, ну почему эти картины все время всплывают в памяти, терзают мозг?! Уж лучше погрузиться в сон и не просыпаться, хотя нет никакой гарантии, что воспоминания не догонят ее (пробиваются же в царство грез вонь и крики свиней)…

Запах стоящих в вазе цветов не способен перебить вонь. В самый первый вечер так пахло от Сержа: свиной «аромат» смешивался с алкогольными парами и «благоуханием» дешевого одеколона. Кажется, что свинарник изо всех сил пытается проникнуть к ней в комнату, а ветер время от времени доносит визг новорожденных и вопли «мучеников»…

Жизнь не оставила ей выбора – пришлось выйти за Сержа и переехать на ферму. Она сразу поняла, что предстоит яростная борьба со свинарником, потому что отец и братья таскают его с собой, за собой, на себе и без конца о нем говорят. Она видела, как мужчины загоняют в прицеп грузовика отбракованных самок: некоторые так часто рожали, что у них случился пролапс, другие едва двигались из-за жесточайшего артроза и слишком большого веса. Мужчины били свиней колотушками, пинали ногами, и несчастные кричали от ужаса и боли, обдирали бока о цемент пола, закатывали глаза.

– Как вы можете делать подобное?

– О чем ты? Не понимаю… – Серж вытер руки о робу.

Катрин кивком указала на свиней. Он пожал плечами.

– Вот ты о чем… Так уж получается… Иногда необходимо прекратить их страдания. Привыкаешь… Скоро сама увидишь.

Но она отказалась – и видеть, и знать. Выбросила все, что хоть чуть-чуть напоминало о свиноводстве. Сложила в коробки безделушки – свинок из глины и стекла, старинные чугунные копилки, медали с выставок и конкурсов. И как когда-то мать, стала мечтать об обычном счастье: маленькой квартирке, маленьком автомобиле, путешествиях во время школьных каникул. Она бы что угодно предпочла бесконечной агонии разваливающейся фермы, взятой в тиски запахом, визгом, предсмертными воплями животных и варварством людей.

Через несколько дней обнаружилось, что дверь в отсек самцов распахнута настежь. Жоэль идет к отцу и брату, в помещение для откармливания. Кричит от входа:

– Он сбежал! Зверь сбежал. Загон открыт, входная дверь тоже, и я не могу его найти!

Анри и Серж торопятся на место происшествия. Анри перепрыгивает через загородки, останавливается у загона. Трогает ногой засов и стопор, наполовину похороненные в навозной жиже, стекающей с решетчатого настила. Сыновья следуют за ним вдоль отсека, выходят из помещения и видят, что ограда помята, а сетка разворочена. Серж смотрит на один из вывернутых из земли металлических столбиков рядом со щитом, гласящим: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН, – издает короткий изумленный смешок, но сразу берет себя в руки. Не дай бог отец заметит! Анри возвращается, взвешивает на ладони цепь, рассматривает ее, нагибается, подбирает навесной замок и швыряет его к ногам сыновей. Накануне дверь свинарника запирал Жоэль.

– Клянусь, я… – бормочет он.

– Уйди с дороги! – рычит Анри.

Жоэль отодвигается, и братья смотрят, как отец идет к ферме. Серж закуривает, пытаясь унять дрожь в руках.

– Но ты-то мне веришь? – срывающимся голосом спрашивает Жоэль. – Не идиотничай, ты прекрасно знаешь, что я бы никогда не забыл закрыть проклятую дверь! Как этот дьявол сумел вырваться?

Серж отводит взгляд, пожимает плечами, кивает на следы, оставшиеся на мягкой земле. Достает из кармана флягу, отхлебывает, вытирает губы о плечо.

– Я верю только собственным глазам.

Они решают не закрывать решетки и поставить повсюду ведра с зерном.

Когда шла стройка, животные иногда сбегали: атавистическое стремление к свободе не дает покоя свиньям, хотя они всю свою жизнь проводят в неволе, среди сородичей, в жаре и духоте свинарника, где их всегда кормят по часам. Очень быстро беглецом овладевает беспокойство, а ночной холод и голод заставляют вернуться. Хозяева находят его лежащим на соломе в амбаре или у дверей свинарника, за которыми протекает короткая жизнь всей свиной братии.

– Такой огромный хряк не сможет долго оставаться незамеченным, – говорит Жоэль, и братья уходят.

Окрестные леса ограничены засеянными полями, так что спрятаться там почти невозможно. Охотники легко выгоняют оттуда дичь, а департамент контролирует поголовье диких кабанов. На тридцать километров вокруг только Анри с сыновьями разводят свиней. Остальные сажают зерновые. Кое-кто держит птицу и откармливает пару свинок, но ни один не владеет особью, подобной Зверю, и любой опознал бы его с первого взгляда.

– Молись, чтобы один из местных придурков не успел пристрелить его, – ворчит Серж, жуя фильтр сигареты.

– А если произойдет несчастный случай? – откликается Жоэль. – Только представь, что он может попасть под машину или покалечить кого-нибудь!

– Ничего подобного не случится. Мы его отловим. Должны отловить!

Увы, ведра с едой зверя не соблазняют.

Три недели подряд, до середины июня, Анри с сыновьями совершают ночные обходы – сначала вокруг свинарника, потом отходя́ все дальше, но встречают только двух вепрей, лису и бродячих собак. Они идут по следам Зверя от прилегающего луга к строениям, но на дороге следы теряются.

– Негодяй как будто нарочно топал по гудрону, чтобы оторваться от нас, – ворчит Жоэль.

Мужчины устраивают облавы, каждый день расширяют периметр, берут с собой легавых, но вспугивают только кроликов и телят косули. Ни один обитатель близлежащих ферм и домов не видел полутонного хряка, он не разорил ни одного поля или огорода. Ночные бдения не приносят результатов, время идет, начинается лето.

Зверь как будто испарился.

* * *

Жером закрывает за собой калитку, спускается по растрескавшимся плитам (виноваты беспокойные мертвецы) и ложится у подножия статуи, скрестив руки на груди. Пречистая Дева смотрит на него с состраданием, ее губы, щеки и нос покрыты ржавчиной. Мальчик ждет. Ящерки, которых спугнула его тень, вслушиваются в вернувшуюся тишину. Воробьи снова начинают чирикать, и верткие существа покидают укрытие, зорко озирают окрестности, растягиваются на мраморе, тяжело дышат. Над могилами кружит ворона, ее тень накрывает застывшего в неподвижности мальчика. Проходят минуты, тянутся часы, он иногда открывает глаза, чтобы полюбоваться стремительным полетом стрижей. Легкий ветерок ласкает верхушки кипарисов, шишки падают, отскакивают от плит, прыгают по ступеням. От лежания у Жерома устает затылок, он поднимается, подставляет шею солнцу. Оно поднимается все выше, и тени крестов удлиняются. Богоматерь охраняет покой лежащих под землей людей.

Солнце нещадно жжет мрамор и бетон. Кора кипарисов потеет золотистым соком. В нескольких метрах от Жерома лежит вросшая одним углом в землю плита из розового гранита. Из ямки выглядывает плоская широкая оливковая головка бородавчатого ужа. Жером замирает. Он почти не дышит. Черный раздвоенный язычок то и дело показывается из пасти, проверяя, все ли спокойно, потом уж выползает из могилы, демонстрируя свое серо-зеленое одеяние. Он ползет, извиваясь между камнями, как ручеек по сухой траве. У Жерома стягивает затылок: прошлым летом этот самый уж плавал в пруду, когда Жюли-Мари плескалась у берега под ивами. Ветви перешептывались под ветром, касались ее плечей. Вода доходила сестре до пояса, желтые листья медленно падали на поверхность, смешивались с золотыми солнечными бликами, и Жюли-Мари смеялась, отталкивала их. Она молча ступала по илистому дну, вглядываясь в собственное отражение. Стайки пескарей касались ее бледных ног, обращали в бегство водомерок и головастиков, барахтающихся в теплой мутной воде. Уж, ослепленный стоящим в зените солнцем, не заметил девушку. Горделиво изгибаясь, он подобрался к ее груди, а когда Жюли-Мари шагала между могилами по костям, которые изрыгнула пресытившаяся деревенскими покойниками земля, позеленевшие коренные зубы и позвонки, пористый копчик то и дело попадались ей под ноги. Уж застыл, заметив в небе ястреба, и тень птицы на мгновение отразилась в его круглом зрачке. Потом он двинулся дальше, пока не оказался рядом с бесформенным куском гранита. Это было все, что осталось от очень старой стелы. Там он свернулся кольцами, чтобы отдохнуть.

Жером заметил ужа первым, когда тот был еще в воде. Он схватился левой рукой за ветку, осторожно спустился на узкий грязный песчаный берег и вошел в пруд, даже не сняв штаны. Жюли-Мари обернулась, собираясь что-то сказать, улыбнулась, проследила его взгляд, увидела змею и издала вопль, ударивший по барабанным перепонкам Жерома и эхом отозвавшийся в деревне. Жюли-Мари стремглав помчалась на берег, разбрызгивая воду. Ноги разъезжались на склизком дне, она падала, спотыкаясь о корни, но в конце концов выбралась на песок. Уж почувствовал вибрацию и исчез под водой, вынырнул на середине пруда и одним движением добрался до камышей на другом берегу. Его примеру последовал сконфузившийся Жером. Жюли-Мари обняла себя за плечи, спрятав грудь, но не прикрыла лобок, хотя заметила, что брат не может отвести взгляд от темного треугольника. Она убрала руку – игра? вызов? – и расхохоталась.

– Как же я испугалась! Чего уставился? Женщину никогда не видел?

Конечно, видел! Все он видел. Когда они с мамой купаются в ванне и она намыливает ему голову, на ней тоже нет платья!

Жюли-Мари подобрала одежду, отвернулась и, поглядывая через плечо на Жерома, начала торопливо одеваться.

Уж дремлет на полуденном солнце, свернувшись кольцами на надгробной плите. Голова с желтыми губными чешуйками лежит поверх живой пирамидки.

Мне не нравится, как ты смотришь на сестру.

Жером переставляет одну ногу. Скрипит кладбищенский гравий. Рот у него пересох, ладони вспотели. Лежащие под землей покойники радуются бесплатному развлечению: задерживают дыхание вместе с мальчиком и приникают ухом к крышке гроба, чтобы ничего не упустить. Жером вот-вот бросится на ужа, но тот снова высовывает раздвоенный язык, резко выпрямляется, широко открывает пасть, раздувается и шипит, угрожая врагу, который загнал его в безвыходное положение. Уж пытается улизнуть, но Жером хватает его сзади за голову, падает, поранив голень об остатки стелы, и перекатывается на спину, чтобы не раздавить добычу.

Мальчик лежит, упираясь затылком в кладбищенскую стену, его лицо засыпано землей, мельчайшими остатками костей и пылью, он изнемогает от жарких солнечных лучей, но торжествующим жестом поднимает над собой ужа, и тот обвивается вокруг его предплечья. Пахучая черная жидкость из клоаки брызгает на шею Жерома, он садится посреди аллеи и прислушивается к бешеному стуку своего сердца.

Уж выворачивается, разевает пасть, выставляя напоказ розовую глотку, голосовую щель и препуциальный мешок. Ритмы сердец человека и пресмыкающегося сливаются, потом уж признает себя побежденным и ослабляет хватку.

Жером встает. Ногу дергает, носок стал красным от крови, дыхание сбивается, горло дерет. Он смотрит ужу в глаза, видит свое отражение, открывает рот, кладет его головку себе на язык и смыкает губы вокруг шеи, потом открывает рот, принюхивается. Змейка пахнет кладбищем, прудом, тенью камней, могилами, мятым листом железа, под которым она укрывалась, и полями подсолнечника, где ночью любит охотиться на крыс и крольчат, мехом своих жертв и их норами.

У свиней все то же самое. Случается выбраковка. Наверное, мать передала ему свое расстройство – через кровь.

Жером отпускает ужа, задирает майку, и животное, покрытое горячими сухими чешуйками, ползет по его животу и груди, перебирается на плечи.

Он долго сидит в тени Мадонны с «оспинами». Уж обвивает его шею, спускается на запястье, показывает язычок, касаясь кожи мальчика. Царапина на голени подсохла и потемнела. Воздух напитался ароматом кипарисов, все вокруг благоухает, а усталые мертвецы задыхаются в гробах.

Жером кладет ужа у своих ног, но тот не бежит – не верит человеку, – потом отмирает, чувствует, что опасности больше нет, и медленно ползет прочь.

Жером поднимается на ноги, потягивается с закрытыми глазами, вздрагивает, как от озноба. Немой, Счастливчик, Идиот, Бастард. Выродок.

* * *

Жером возвращается на ферму и задерживается на пороге. Гладит ладонью разноцветные пластиковые полоски шторки, пришпиленной к кухонному косяку. Множество щенков, увидевших свет на псарне, с упоением грызли упругие штучки из нижнего ряда. Жерому нравится запах разогревшейся на солнце резины, ему иногда кажется, что вещи бывают больше себя самих и в них заключается целая жизнь: аромат шторки или брошенных во дворе шин, в которых стоит дождевая вода; короткие завитки на затылке Жюли-Мари; грязная лужа с головастиками. Он поднимается по лестнице, открывает дверь комнаты Катрин. Свет просачивается через щели в ставнях. Она делает ему знак подойти, он вдыхает спертый воздух, залезает в постель, прижимается к немощному телу матери. Катрин крепко обнимает сына, утыкается носом ему в затылок, нюхает волосы, шею.

– Где тебя носило? Вымазался, как поросенок. Чем это пахнет?

Катрин ощупывает грязные ноги Жерома, как будто хочет убедиться, что он жив-здоров, касается ранки на ноге, и мальчик глухо вскрикивает.

– Во что ты опять ввязался? Откуда эти царапины, синяки, болячки? Нужно остричь тебе ногти, а то они похожи на когти. Ты слушаешься сестру, принимаешь ванну? Она моет тебя? Ну-ка покажись, я проверю, нет ли вшей.

Мальчик чувствует тяжелое, со сна, дыхание матери, а она шепчет ему в затылок:

– Вот увидишь, мама поправится. Мне лучше, правда-правда… Тебе разве не кажется, что я лучше выгляжу? Я скоро встану… Отдохну еще немножко, совсем чуть-чуть… Господи, знал бы ты, как мне жаль! Так жаль… Поспи со мной минутку, ну пожалуйста, останься, не уходи, пока я не засну…

И он остается, и ждет. Чаще всего, когда он заходит в комнату, она поступает, как кладбищенские ящерицы, смывающиеся от людей за ограду, исчезает под простыней, что-то сердито бурчит. Мальчик присаживается рядом, на край кровати, смотрит на пустые упаковки из-под лекарств, застоявшуюся на дне вазы воду – на поверхности образовалась пленка, вроде молочной, коричневая и хрупкая. Жюли-Мари и Габриэль упорствуют – все время приносят букеты, которые неизменно вянут из-за отсутствия света.

«Зачем они мне? Не выношу этот запах, у меня от него мигрень начинается… Или дело не в цветах? Может, я вообще ничего не чувствую, только вонь свинарника? Что это? Розы? Плетистые? А это лилии? Тошнотворный аромат… И вянут через день… Нет ничего печальнее увядших цветов… Мрачное зрелище, им бы у гроба стоять. Хотите от меня избавиться? Закопать? Сговорились, да? Главное, никогда не слушай бабку, не верь ей, она хуже… да выбросьте вы их к чертям собачьим и поймите наконец: Я – Ненавижу – Цветы!»

Катрин умоляет забрать вазу, швырнуть букет в навозную яму, отнести курам – пусть клюют бутоны, а два дня спустя решает распахнуть ставни и дышит воздухом двора. Она возвращается к жизни, убирается у себя, в детской, повсюду в доме, проветривает в любую погоду – будь то дождь, ветер или снег. Открывает кухонные шкафчики, находит их слишком пустыми, решает ехать за покупками, восхищается новым сверкающим ярко-красным супермаркетом, бесконечным разнообразием товаров, изобретательной расстановкой консервных банок на полках, кидает все подряд в тележку.

«Мы с тобой как два пальца одной руки, верно? Ты мой сын. Так? Ты вышел из меня, ты плоть от плоти моей, родная кровиночка. Ты дикарь – как и я! Хочешь сбежим? Вдвоем. Никому ничего не скажем. Нам ведь ничего не нужно, раз мы есть друг у друга, согласен?»

На главной улице городка она останавливается перед каждой витриной, заходит во все магазины – бакалея, электротовары, табак, сувениры. Утюг, керамическая сова, абажур, пепельница, пара туфель, кукла для Жюли-Мари – все вызывает у нее восхищение. Вернувшись домой, она моментально забывает о покупках, бросает сумки и пакеты на кухонном столе, на коврике, на стульях, на полу. Потом они с Сержем неизбежно скандалят, кричат, оскорбляют друг друга, он упрекает ее за транжирство, она в ответ обзывает его скупердяем, скрягой, эгоистом.

«От осинки не родятся апельсинки! – язвит она. – Анри может быть доволен. Он хорошо тебя воспитал!»

Катрин в ярости, в ужасе, в изумлении. Обводит взглядом дом – плесень на обоях, на штукатурке.

«Грязь! Скверна! Если бы ты только мог себе представить, как мне стыдно! Может, поговорим о том, сколько ты тратишь на выпивку, алкаш несчастный?»

Она кричит, срывая голос, выкидывает во двор все, что попадается под руку: мешки с продуктами и пакеты с подарками, собаки пугаются, заходятся лаем на псарне. Она клянется, что все отвезет назад в магазины, заставит вернуть ей деньги, унизится перед кем угодно за несколько сотен франков. Серж хватает ее, она отбивается, колотит его по плечам, по лицу, он легко поднимает жену на руки, несет по лестнице, открывает ногой дверь в комнату, бросает ее на пол и уходит. Катрин остается лежать, свернувшись клубком, плачет горючими слезами, стонет, как раненое животное. Иногда из ниоткуда появляется Жером, гладит мать по волосам, вытирает ей нос, сидит рядом, пока она не успокоится.

Мальчик знает о болезни матери только со слов прабабушки. Однажды она ни с того ни с сего решила нарушить обет молчания и рассказала, что приступы у Катрин стали тяжелее после вторых родов, что ее много раз помещали к психам, а через несколько недель или месяцев она возвращалась на ферму – погасшая, опустошенная. Вылезала во дворе из машины и брела мелкими шажками под руку с Сержем.

– О моем мальчике можно сказать много плохого, и кое-что будет правдой, но твою мать он любил… Ты, само собой, ни при чем, а вот она… Знал бы ты, что она ему сделала… Не скажу, что только Катрин виновата… Ну… Он простил, я не смогу… Никогда. Да, она болеет, но не в том дело. Она не сумела довольствоваться тем, что имела. А должна была. Иногда следует ограничивать себя, довольствоваться малым…

Жером помнит, как однажды доктор сидел за столом на кухне, смотрел на отца, вздыхал, облизывал нижнюю губу, качал головой, потом начинал писать рецепт.

– Нужно искать решение, Серж. Я не могу назначать такие тяжелые препараты, чтобы она принимала их, когда вздумается. Ее должны наблюдать специалисты.

– И речи быть не может. Она больше не выходит из дома… Знаешь, что случилось в прошлый раз? Они вбили ей в голову кучу глупостей, заморочили мозги. Поверь, здесь ей лучше. Пиши рецепт, мы ведь за это тебе и платим…

Врач встал, оттолкнув стул, посмотрел на Жерома, ласково взлохматил ему волосы.

– А ты что думаешь, малыш? Так и будешь молчать? Ладно, Серж, поступай, как знаешь, в конце концов, отвечать тебе. И не строй иллюзий – дальше будет только хуже.

Помещения свинарника не остывают даже за ночь. Свиньи не потеют и не регулируют температуру тела. Они не могут лечь, свернуться калачиком и потому тяжело дышат, валяясь в навозной жиже, равнодушные ко всему на свете. Вставшие на заре мужчины по́ят их и обдают водой из шланга. Открывают настежь двери, чтобы сквозняк справился с влажностью и прогнал вонь. Приходится следить за мухами и оводами – серые тучи насекомых влетают в свинарник и забираются во все отверстия в телах животных, поэтому двери приходится закрывать до появления на небе светила.

Сыновья счищают экскременты с решетчатого настила, гонят навозную жижу к стокам. Площадь загона составляет шесть квадратных метров, в каждом содержится пять-семь свиней, все беспрестанно опорожняют желудок и валяются в собственных нечистотах.

Матки на сносях живут в узких стойлах, крепко пристегнутые ремнями: их ограничивают в движениях, чтобы они после опороса не задавили потомство. Некоторые рожают стоя, и малыши падают на пол на манер какашек. Многим самкам удается встать на колени и лечь, в этом случае чистым остается только круп.

Отсюда приходит беда, не забывайте об этом, хозяйство начинает разваливаться через урогенитальную область.

Свиньи извергают черные вонючие кучи, и мужчины должны сразу подхватить их, не дать размазаться по полу, чтобы новорожденные не барахтались в материнском дерьме: долгая селекционная работа привела к тому, что детеныши появляются на свет фактически без иммунитета. Свободные от Специфических Патогенных Организмов, то есть модифицированные – Анри предпочитает слово оптимизированные, – а следовательно, лишенные естественных для свиного племени микробов, которые в скученных условиях свинарника могут вызвать эпидемию.

Жоэль уже видел валяющихся на полу поросят, чьи желудки или черепа были наполовину съедены червями (они вывелись из яиц, отложенных мухами). Они с Сержем наполняют дерьмом тачки и вываливают их в ненасытный зев навозной ямы. Поливают свиней водой и дезинфицирующим раствором до того, как родятся поросята, но грязные соски матерей заражают их при кормлении.

Весь замкнутый вонючий мир свинарника представляет собой одну гигантскую инфекцию, которую упорно и терпеливо пытаются сдерживать и контролировать люди. Увы, даже «выстиранное» жавелевой водой розовое мясо, разрезанное на порции, разложенное по лоткам из белоснежного полистирола и запечатанное в целлофан, несет на себе невидимую грязь, микроскопические частицы нечистот, микробы и бактерии. С ними ведут бой, заведомо обреченный на провал. Оружием служат шланг, бьющий водой под давлением в несколько атмосфер, крезил – дезинфектант для уборных и бараков, антисептики для ран, глистогонные средства, вакцины от гриппа, вирусной пневмонии, против цирковируса, так называемого синдрома вырождения, а еще антибиотики, витамины, минералы, железо, гормоны роста, пищевые добавки… Все это призвано исправить недостатки и несовершенства, намеренно созданные самим человеком.

Они лепили свиней по собственному разумению и создали слабоумных, стремительно набирающих вес животных, чудовищные туши практически без жира – одна мышечная масса. Получились огромные и одновременно хрупкие существа, чья жизнь укладывается в сто восемьдесят два дня в полумраке свинарника. Сердца и легкие работают с единственной целью – обогащать кислородом кровь, чтобы нарастить как можно больше постного мяса, готового к употреблению.

Жоэль берется за ручки и вываливает содержимое тачки в яму. Десятки тысяч литров навозной жижи льются в водоворот, создавая завихрения. Он вытирает потный лоб и отступает на несколько шагов, чтобы не вдыхать токсичные испарения – сероводород, аммиак, двуокись углерода, метан.

«Я запрещаю вам приходить сюда одним! – сказал сыновьям Анри, когда экскаваторщики начали копать яму на задах новеньких, «с иголочки», строений свинарника. Через несколько недель, когда в яму потекла жижа, он добавил:

«Достаточно глубоко вдохнуть, чтобы потерять сознание. Газы поражают нервную систему. Падаешь в обморок и тонешь. Идешь ко дну. И зарубите себе на носу: я не буду сливать содержимое, чтобы достать вас».

Серж и Жоэль до сих пор видят сны о гибели в навозной яме: жуткие глубины, беспощадные, как зыбучие пески или воды Бермудского треугольника в приключенческих романах. Там они тянут руки к поверхности, которую больше не различают, в открытые глаза заливается темнота. Хочется крикнуть, позвать на помощь, но рты и легкие заполнены вонючей жижей, и они просыпаются, цепляясь за влажные простыни, с вечным вкусом дерьма на языке.

Рядом с ямой у Жоэля всегда начинает кружиться голова, ему кажется, что он мог бы нырнуть туда сам или что кто-нибудь (но кто – Анри? Серж?) выпрыгнет и утянет его за собой, хотя рядом никого нет. Он делает еще один шаг назад и закуривает. Потом окунается с головой в миазмы свинарника. Черные пальцы подносят фильтр к губам. Жоэль привык к этой грязи, к испражнениям, пачкающим его синий комбинезон, ладони и запястья. Сколько он себя помнит, отвращения не было. Он не задумываясь сунет руки в экскременты, свиные влагалища, во вспоротый живот хряка. Для этого Анри и воспитывал сыновей, оценивал характеры, силу и способность выдержать страдания животных. Жоэль стал бесчувственным, безразличным, и эти свойства натуры постепенно подавили остальные чувства, как кислота, разъедающая его нервные окончания.

Одно из первых его воспоминаний об Анри: тот швыряет котят об стену сарая, и мертвые тельца падают на бетонный пол, брызги крови коричневеют, потом становятся черными. Из всех животных мужчинам больше всего претит убивать собак и кошек, но в их мире самки рожают до изнеможения, а люди решают, кому жить, а кому умирать. Серж отрывает щенков от сосков матери, держит пушистых малышей в левой руке, а правой сворачивает им головы. Раздается щелчок, иногда его сопровождает короткий писк. Мертвые собачки летят в железную бочку, которая иногда весь день тлеет в углу двора, выбрасывая в воздух жирный черный дым. Когда Сержу было десять, а Жоэлю только-только исполнилось семь, Анри научил их сворачивать шеи поросятам. А потом показал, как перерезать яремную вену огромному существу со спутанными ногами и перевязанным рылом. Отец клал поросенка на детскую ладонь, обхватывал ее своей шершавой рукой, в другой держал фамильный нож от Лагиоля[52] (с которым никогда не расставался и часто правил над раковиной), прижимался грудью к спине мальчика, надавливал колючим бородатым подбородком на макушку и пояснял:

«Вонзаешь нож – вот сюда – и режешь, поставив колено на плечо животине. Вот так. А теперь осторожней, найди вену».

Чужая ярко-алая кровь попадает на пальцы, эта кровь – продолжение ножа в безжалостной руке отца, и им остается одно – подчиняться. В тот день, когда Жоэль не попадает по вене, его так пугает реакция отца, что он еще два раза втыкает нож в шею свиньи. Она визжит и вырывается. Анри крепко хватает сына за плечо, отталкивает, и несчастное животное падает на пол, истекая кровью.

«Смотри внимательно, не смей отворачиваться! Ей очень больно – из-за тебя…»

Нож летит на пол и закручивается волчком. Анри подбирает его, добивает свинью, нагибается, поднимает сына намного выше, чем требуется, возможно, хочет напомнить: «Ты ничего не весишь и ничего не стоишь!» – и на детском запястье остаются кровавые следы.

Глаза Жоэля полны слез, он всхлипывает, икает.

«Прекрати сейчас же или получишь затрещину, это отучит тебя разнюниваться!»

Проходит много лет, и вот однажды Анри входит в ванную и застает младшего сына за бритьем. Он забирает у него бритву и начинает снимать пену с гладких щек и верхней губы, поднимает пальцем подбородок и ловит в зеркале испуганный взгляд. Закончив, вытирает лезвие и спрашивает:

«Скажи честно, парень, ты ведь знаешь, что я никогда не сделаю тебе ничего плохого?»

Эта невозмутимость, это равнодушие к животным вырабатывались тяжело и долго, но Жоэль все равно испытывает отвращение к процессу. Он молчит, потому что боится отца, но точно знает: что-то пошло не так. Они занимаются своим делом в сердце хаоса, механизм разладился, барахлит, шатается, отнимает у них все силы. Свинарник воспринимается как колыбель варварства, творимого людьми и миром.

* * *

Задолго до появления новых корпусов свинарника он питал отвращение к их связи со свиньями, к странности семьи, столько лет ни словом не вспоминающей Элизу, к заброшенной семейной могиле со старомодными хризантемами в горшках, к свободному месту под землей, готовому принять тело отца. Или его сыновей, которые вполне могут утонуть в навозной яме.

Пока ребята не ходили в школу и не видели, как ведут себя одноклассники, они не понимали, что их семья не такая. Двадцать лет, до появления в доме Катрин, Анри отказывался покупать телевизор. Мир являл себя им только через радио (отец иногда включал его), газетные заголовки (прочитанные в табачной лавке) и казался далеким, нереальным, грозным.

Заполните анкету. Фамилия, имя, профессия отца. Фамилия, имя, профессия матери.

Тайна окружала связь Сержа и Жоэля с Элеонорой. Она чувствовала к внукам сдержанную привязанность и никогда не оспаривала авторитета Анри, хотя после смерти невестки фактически стала мальчикам матерью. В детстве братья не задавались вопросами об одиночестве отца и фотографии в ореховой рамке на тумбочке в его спальне. А потом Анри застал Сержа за разглядыванием снимка.

«Это она, это ваша мать».

Серж вскочил, уронил рамку на пол, посмотрел на стоящего в дверях отца. Тот наклонился, подобрал фотографию, сел, похлопал ладонью по кровати.

«Иди сюда».

Они вместе смотрят на маленькую карточку. Анри указывает пальцем на ребенка в коротких штанишках, пробегающего мимо скамейки за спиной женщины.

«А вот это ты… И она. Возможно, ты помнишь. Она умерла, дав жизнь твоему брату. Я хочу, чтобы ты знал. Но не злись на Жоэля. Жизнь, малыш, похожа на огромную тачку дерьма. Придется тебе привыкать. Если однажды тебе захочется кого-нибудь упрекнуть – поговори со мной. Ясно?»

По сиплому, сдавленному голосу отца Серж понимает, чего ему стоит этот разговор, и робко кивает.

«А теперь убирайся, и чтобы я тебя больше здесь не видел!»

А вот братья идут по лесу. Собирают большие ветки и строят шалаш, напоминающий индейское типи[53], где прячутся от дождя. Серж сплевывает на землю и начинает взбалтывать веточкой пенный сгусток слюны.

– Знаешь, у нас была мама, но ты ее убил. Дама на фотографии. Она умерла из-за тебя, когда ты родился.

– Ты врешь, – не слишком убежденно отвечает Жоэль.

– А вот и нет. Не вру. Спроси у него. Он сам мне сказал. Вот и любит тебя меньше. Ну а чего, нормально… Я бы тоже хотел, чтобы ты не рождался, а она осталась с нами.

Мальчишки молча пережидают непогоду. Наконец небо проясняется, и свет пробивается сквозь напоенный влагой воздух.

– Пошли, – говорит Серж, беря Жоэля за руку, – покажу тебе.

Они дожидаются ухода Анри, на цыпочках поднимаются по лестнице, крадутся в комнату отца. Серж прижимает палец к губам: «Тихо, Элеонора услышит!» Они приближаются к шкафу, где хранятся материнские реликвии. Из открытых дверей вылетают бабочки моли и кружат по комнате, распространяя вокруг себя запах платьев, стареющих на плечиках. Дети ошеломлены и напуганы, Серж хватает лежащую на полке бабочку, и она мгновенно рассыпается в пыль.

– Видишь… – говорит он, повернув голову к брату.

Жоэлю было больше десяти лет, когда они снова устроили вылазку на чердак и нашли прямоугольную шкатулку из вишневого дерева, совсем простую, без позолоты, узоров и почерневшего от времени серебряного язычка защелки. Обычный ларчик крестьянки для «сокровищ».

Они сидят на корточках на пыльном полу, лучи вечернего света проникают через щели в черепице. Серж открывает шкатулку: в ложемент из бархата гранатового цвета вставлены два золотых обручальных кольца, одно с камушком, оба слегка помяты; рядом лежит браслет со сломанным фермуаром, три пары серег, а поверх всего – длинная прядь светлых волос, свернутая колечком. Братья долго смотрят на локон, осторожно берут, подносят к глазам. В полумраке чердака обесцвеченные временем волосы слегка светятся, мрак и забвение сделали их белее седины Элеоноры.

После похорон Элизы Анри отрекся от могилы: он никогда не украшал ее цветами, не водил на кладбище сыновей. Мальчики знали надгробие в лицо и поначалу держались от него на расстоянии, но потом начали выпалывать сорняки, выкорчевывать корешки молодых кустиков и деревьев, обосновавшиеся вокруг стелы. Они осторожно (не дай бог поцарапать камень!) счищали лишайники – и никогда ни слова не говорили Анри, как молчали о платьях в шкафу и заветной шкатулке.

Пока они учились в школе, Анри часто, под предлогом какого-нибудь дела в деревне, приходил к ограде и наблюдал, как сыновья играют во дворе во время перемены.

«Друзья бесполезны, рассчитывать можно только на семью».

Он с самого начала не скрывал от них, что не доверяет окружающему миру. Анри – мизантроп, он открещивается от любой идеологии, презирает политические идеи, взгляды и дела. Он всегда сторонился узаконенных государством принципов обучения и социализации личности. Анри верит только в себя и ценность труда. Он не интересовался школьными успехами сыновей – считал, что этим следовало бы заниматься женщине, матери. И вообще, пусть научатся читать, писать, считать – другие знания в жизни не потребуются. Анри забирал сыновей из школы, как только каждому исполнялось шестнадцать: нечего время терять, пусть целиком посвятят себя работе на ферме.

«Здесь, во всяком случае, делаешь свою работу, и над тобой нет начальников, гордишься достигнутым и никого не подмазываешь. Мы семья. Клан».

Однажды утром, в июле, Жоэль остался в свинарнике, Анри отправился инспектировать Долины (так они называют свои поля, засеянные зерновыми и кукурузой), а Серж вернулся домой. Разулся, пошел на кухню, открыл шкафчик, достал бутылку виски, сделал большой глоток и принялся наполнять фляжку. Закончив, слизнул каплю и успел спрятать «Джонни Уокера» до того, как на пороге появилась Габриэль. Серж мгновенно почувствовал спиной враждебное присутствие – чужой страх, окрашенный недовольством.

– Не хочешь спросить, как она?

Серж не отозвался, взял старую зубную щетку и начал чистить ногти. Мыльная серая вода исчезает в стоке. Он не отвечает на вопрос невестки, она тоже не произносит больше ни слова. Серж закрывает кран, вытирает руки тряпкой – тщательно, палец за пальцем.

– Придется снова положить ее в больницу, – говорит наконец Габриэль.

– Мое мнение тебе известно. Ее тоже.

– Она не способна иметь свое мнение о чем бы то ни было. Из-за лекарств. Мне почти силой приходится вытаскивать ее из постели.

Серж бросает тряпку, поворачивается. Виски согрело горло и желудок. Габриэль нервным движением хватает пачку молотого кофе, заправляет кофеварку.

– Я думал, мы обо всем договорились, Габи. Когда отец близнецов ушел, ты захотела переехать к нам, и я согласился. При условии, что ты будешь заботиться о Катрин и детях. Такой был уговор, и он всех устроил, – тебя в первую очередь. Я не собираюсь заниматься благотворительностью. У меня полно забот со свинарником.

– Ты меня не содержишь, Серж, ни меня, ни детей! Я веду хозяйство.

– Не морочь мне голову, Габи, очень тебя прошу. Кати в больницу не вернется.

– Кто-то должен ее посмотреть…

– У Катрин есть врач, черт бы тебя побрал с твоим занудством! Не хочешь за ней ухаживать – ладно, обойдемся без тебя, не пропадем, но ты соберешь вещи, возьмешь сыновей и свалишь с фермы.

Габриэль бьет дрожь, она смертельно бледнеет, проносит ложку мимо кофейника. Ей страшно. Она собирает просыпанный кофе в ладонь, искоса поглядывая на Сержа. Иногда она напоминает ему Катрин – до болезни, молодую, пылкую, чувственную. Он хватает Габи за плечи, прижимается грудью к спине. У нее перехватывает дыхание.

– Слушай, – говорит Серж, – не бери в голову. Знаешь ведь, кризис есть кризис. От этого она оправится, как от предыдущих. Нужно ждать и делать все необходимое. Каждый должен стараться.

Серж закрывает глаза, утыкается лицом в шею невестки и вдыхает запах ее кожи в надежде уловить аромат Катрин. Не сегодняшний – больной, лекарственный, а прежний – сладко-пьянящий. Он проводит ладонями по рукам женщины, обхватывает груди.

Габриэль высвобождается, резко дернув плечом, огибает стол, чтобы смотреть Сержу в лицо.

– От тебя несет спиртным… Видела бы она тебя…

– Ну видела бы, и что? Думаешь, Катрин себе отказывала?

– Замолчи! Замолчи, прошу тебя…

Он внушает ей отвращение. Катрин испытывала то же чувство.

Сержа охватывает ярость. Он кивает и уходит, не сказав ни слова.

Серж идет к воротам, снимает замок, бьет ногой по цепи, которая удерживает створки, и почти бежит по проселочной дороге, чуть замедляется на шоссейной, смотрит на работающие на полях дождеватели1, похожие на сказочных китов.

Серое здание свинарника кажется увязшим в земле, сквозные проемы узких окон напоминают бойницы, пропускающие темно-коричневый разреженный свет: свес крыши, пыль и жировой выпот затрудняют видимость.

У Сержа дергается нижняя челюсть, какая-то важная, глубоко запрятанная железа выбрасывает в кровь адреналин, перехватывает горло и стрелой несется к локтям и пальцам.

Он останавливается, достает флягу, жадно глотает виски, бьет себя кулаками по щекам. Громко произносит несколько нечленораздельных фраз. Притихшие сороки наблюдают за странным человеком, сидя на проводах. Одинокий сарыч парит над полями, его тень ласкает колосья. Скоро откроется вид на Долины. Горячий воздух мерцает и дрожит в душистых ржаных колосьях цвета меди, играет с шелковистыми метелками светло-зеленой кукурузы. Издалека доносится гул комбайна, от земли поднимаются клубы желтой пыли. Через несколько дней пора будет силосовать зерно.

Серж думает о Катрин. Теперь их связывают только дети. Жюли-Мари, дочь, которая когда-то обожала его, расцвела и стала неуловимой. Жером. Пришлось учиться любить сына, но он по-прежнему ощущает неловкость в его присутствии.

Жером предпочитает людям животных. Он ходит за отцом, наблюдает, как Серж гладит бока и пятачки свиней, перегнувшись через ограду загонов. Наблюдает и молчит. Серж ценит присутствие мальчика, внимательного к их совместной работе. Он, пожалуй, даже уважает немоту Жерома, воспринимает ее как вызов, сопротивление. Врачи, к которым они поначалу обращались, не нашли в организме мальчика физической «поломки», которая могла бы стать причиной афазии, и заключили, что это такой вид аутизма. Четыре года, проведенные в детском саду Пюи-Ларока, стоили нервов воспитателям и ухудшили состояние Жерома. Серж с Катрин решили забрать сына домой, и Анри их в этом поддержал. С тех пор мальчик живет в собственной, параллельной вселенной, лишь изредка заглядывая в реальность.

Странность сына, его манера не подчиняться приказам и принимать только предложения трогают Сержа. Он протягивает мальчику ведерко с зерном, которое нужно высыпать в кормушку, тот смотрит ему в лицо, переводит взгляд на ведро, решая, взять его или уклониться. Жером не боится отца, и, когда они остаются вдвоем, Сержу кажется, что между ними восстанавливается изначальная связь, та, что возникла, когда он впервые взял новорожденного на руки. Но эти мгновения очень редки, а если поблизости обретается Анри, в Серже, помимо его воли, пробуждается и саднит душу неловкость. Его движения становятся нетерпеливыми, тон – повелительным, он предугадывает раздражение Анри. Серж вдруг начинает осыпать Жерома упреками, позволяет себе бесполезные окрики – не трогай это, отойди, подвинься, убирайся, с дороги! – и в конце концов прогоняет, упреждая взрыв патриарха.

Анри не выказывает ни малейшей симпатии ни внуку, ни невестке, считает ее болезнь слабостью и попустительством, а изъян Жерома – пороком. Анри ни разу открыто не обвинил Катрин в попытках навредить семье, не осудил упрямого желания сына держать жену взаперти в комнате, куда ему давно закрыт доступ, и он спит на диване, и все об этом знают, но… Но молчание главы клана лучше любых слов выражает его презрение и неодобрение. Анри считает, что в одиночку сражается за общее дело.

Как подумаю, что всю эту чертову жизнь вкалываю и выбиваюсь из сил ради кучки неблагодарных отпрысков, зло берет.

Серж хотел бы заявить ему, что он не имеет права осуждать Катрин и Жерома или их с Жоэлем поступки, но не делает этого. Осмелься он бросить вызов авторитету Анри, покривил бы душой, потому что для него нет ничего важнее его одобрения. Они с Жоэлем слишком истово подчинялись тиранической воле отца и никогда не обретут свободу.

Они росли в страхе, мечтая об одном – оправдать надежды. Жоэль не сразу, но смирился: терпя издевательства и унижения, он привык быть зависимым. А Серж не сумел. Да так ли страстно он жаждал независимости? Возможно, сын и призван быть улучшенной копией отца? Наверное, не умри Элиза, все было бы иначе.

Серж идет мимо полей и замечает вдалеке Анри. Он замедляет шаг, останавливается в тени дуба и спрашивает себя, что будет, если отец вдруг исчезнет, если земля, которую он так сильно любит, или свинарник – дело всей его жизни – поглотят его.

Анри оборачивается, машет Сержу, тот подходит и застывает, потрясенный зрелищем потрав, нанесенных ржи и кукурузе. Отец и сын никогда не видели ничего подобного: по полю как будто прогулялась орда варваров. Земля взрыта на глубину полуметра, корни обнажены, комки земли раскиданы в разные стороны.

– Это он, – говорит Анри. Серж непонимающе смотрит на отца. Его лицо побагровело, на висках выступила испарина, воротник рубашки промок от пота. Они идут, след в след, между рядами кукурузы. Анри подбирает початок, садится на корточки перед следом, прикрывает его красной ручищей, прижимает толстые пальцы к влажной теплой земле.

– Это он…

Фермер поднимается, смотрит на сына. В темных, с расширившимися зрачками глазах прячется горячечный азарт.

– Он недалеко. Возьми двух собак и предупреди брата.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Серж, игнорируя приказ.

– К чему этот вопрос? – рявкает Анри и выплевывает окурок, висящий на нижней губе, потом вытирает лицо ладонью.

– Все нормально, жара проклятая замучила… Иди, нельзя терять время. Я скоро буду.

Крушение

(1981)

Жоэль выбрасывает окурок в один из бидонов с песком – эти огромные «пепельницы» стоят на задах свинарника. Вентиляция не спасает от жары. Он пьет из шланга, поливает голову, лицо, руки и возвращается к чистке загонов.

Иногда он спрашивает себя, свинарник сделал всех их чудовищами или они виноваты в его монструозности. Они всю жизнь едят свинину – не потому, что предпочитают это мясо любому другому, а скорее из экономии. Морозилки переполнены свининой, которую Жоэль никогда не любил: ты не выйдешь из-за стола, пока не доешь все, что лежит на тарелке, вот тебе добавка, нужно хорошо кушать, не то так и останешься «полпорцией» и не повзрослеешь… А Серж обожал свинину, всегда вылизывал тарелку, грыз мослы, шумно высасывал костный мозг и клянчил: дай еще! – чтобы угодить отцу. Именно в такие моменты становилось очевидно, насколько они не похожи друг на друга – один поглощал розовое мясо, подлаживался под свинарник, другой тщательно скрывал изначальную нутряную гадливость и осознавал себя механизмом, пережевывающим плоть, которая попадает в их гордые, благородные, удовлетворенные, широко разинутые рты, а потом извергается на жирную землю Долин в виде экскрементов (муниципальная очистная станция добросовестно перерабатывает их, смешивая с навозом животных, зараженных препаратами и кормами, которыми пичкают их люди), и они удобряют поля ржи, пшеницы и кукурузы. Этим зерном кормят свиней, и возникает добродетельный (или порочный?) круг, где дерьмо и мясо неотделимы одно от другого.

Жоэль везет тачку в детский сад, где самки выкармливают потомство, лежа на решетчатых настилах. Их тела изуродованы ремнями и прутьями решеток. Места катастрофически не хватает, по-хорошему каждой хрюшке необходим просторный загон, иначе несчастных случаев не избежать. Производительницы лежат под обогревательными лампами, решетки не дают им повернуться на другой бок – для этого пришлось бы сначала встать. Поросята тянутся к соскам, пищат, жадно глотают молоко, тут же гадят и погружаются в сытую дрему, прижавшись друг к другу в углу хлева.

Что им снится: неоновые лампы, скальпели, удары колотушек, крики?

Жоэль начинает приводить в порядок проходы, перекидывает навоз лопатой в тачку, скребет щеткой на длинной ручке бетонный пол, но действует на автомате: мыслями он уже не в свинарнике, катит на своем Caballero TX 96 1 по главной дороге, оставив ферму за спиной. Разорванное вечернее небо пылает, образуя в ложбинах широкие прямоугольники света. Шлем висит на сгибе руки, встречный ветер вышибает из глаз слезы. Его рыжая борода превращается в ловушку для мошек. Он чувствует возбуждение, от страха сосет под ложечкой, во рту собирается слюна, кожаное седло давит на мошонку, ему кажется, что яички вот-вот окажутся в брюхе, как у поросят в момент кастрации – делаешь надрез, не больше двух-трех сантиметров, надавливаешь, чтобы вылущить яичко, ловишь его правой рукой, да, вот так, подцепляешь и вытаскиваешь на свет божий. Всегда есть риск, что скальпель сорвется, выскользнет из пальцев, воткнется в живот.

Потом перерезаешь семенной канатик и повторяешь операцию с другой стороны.

Жоэль больше не знает, кто он, хищник или дичь, не может отличить страх от возбуждения – они сливаются, замораживая сознание. От него перехватывает дыхание, сердце лихорадит, как у хряков, когда их гонят мимо самок и они принюхиваются, суют пятачки во влагалища, кусаются. Мужчины тоже щупают свиней, проверяют готовность по нюансам цвета вульвы, как будто выбирают ткань для обивки, наваливаются всей тяжестью, желая убедиться, что самки не окажут сопротивления. Жоэль, Анри и Серж помогают хряку взобраться на гигантскую тушу, они полулежат у нее на спине, хватают готовый эякулировать член и вводят его куда надо, как будто сами совокупляются со свиньей вместо самца, вместе с ним – ничто не вызывает у меня такого отвращения, как случка, но ничего, скоро шприц со спермой заменит пальцы человека… – и чувствуют тошнотворный запах, который не отмоешь ни мылом, ни щеткой. Каждому свиноводу хоть раз, но чудится, что это его пенис вонзается в горячую, волосатую, загаженную свиную задницу…

Эта картинка временами возникает в мозгу, как вспышка, к горлу подступает рвота, и Жоэль гонит ее прочь… заполняя тачку.

Ни на каком Caballero он, само собой, не мчится, капли дождя не стекают по лицу, дрожь возбуждения не передается телу от мотоцикла. Жоэль в свинарнике, среди скотины, скребет бетонный пол, и вселенной плевать на его грезы. Он принадлежит свинарнику, а не незнакомцам, кладущим руку ему на плечо в придорожном сортире или на задах автобусной станции, разрисованной неприличными граффити и исписанной дурацкими стишками. Жоэль всегда возвращается к свиньям с их бледной шкурой и глазами, обесцвеченными сумраком помещения, в котором они содержатся.

Они напоминают толстых пещерных зверей, гигантских голых кротов, живущих в плывунах, в глубине грота. Свиньи рожают через три месяца, три недели и три дня после случки, что аккуратно отмечается в графике поголовья (дата – идентификационный номер производителя – идентификационный номер матки – число случек: одна, две, три, четыре, пять, шесть – количество мертворожденных и живых поросят), а когда малыши покидают утробу матери, люди тут же забирают плаценту, чтобы мухи не снесли туда яйца. Высочайшая плодовитость свиноматок, достигнутая за счет селекции и скрещивания пород, имеет следствием рост так называемых «пергаментированных», или «мумифицированных», зародышей. Погибнув в матке, они высыхают, обызвествляются и рождаются жесткими, как дубленая кожа. В момент опороса человек обмазывает руку маслом, лезет внутрь свиньи и шарит там, желая убедиться, что тельце мертвого поросенка не закупорит тазовый канал. Появляются на свет и псевдомертворожденные, детеныши-дегенераты – таким сворачивают шеи или разбивают об пол головы – чахлые и тщедушные никому не нужны.

Каждый второй – ходячая инфекция, вы не должны забывать, что чистота и производительность связаны напрямую.

Анри достает сыновей разговорами о чистоте, угрозе болезней и их последствиях, бесконечных эпидемиях, которые дамокловым мечом висят над любым хозяйством, о микробах и бактериях, подобных одной из «египетских казней»…

Конечно, им никогда не удастся превратить свинарник – это настоящий биотоп, экосистема в себе, которую способен взорвать любой пустяк, – в полностью стерильное место, но они должны стараться удержать воображаемый порог, ибо только от него зависит фертильность свиней.

Интересно, что сказал бы отец, узнав, что сын жаждет ласк себе подобных, что его возбуждают запахи их тел в печальных сумерках и при ярком свете, под металлическими небесами и в конце рабочего дня? Как бы он поступил, убедившись, что его мальчик пытается избавиться от желания, в праве на которое ему отказал глава семьи, что ему жизненно необходимо рассеять то отупение, в которое он погружается из-за работы? Как реагировал бы отец, услышав признание Жоэля: «Я хочу почувствовать себя живым, вот и брожу среди незнакомых хищников, которые ласкают друг друга в вонючих сортирах!»?

Реакция Анри была непредсказуема. Жоэль не поручился бы, что почувствует отец – страх или незнакомое доселе возбуждение, перестанет он с ним разговаривать или прочтет лекцию об опасных инфекциях, сопутствующих срамной любви (второе вероятнее, учитывая непримиримую борьбу с микробами, бактериями и вирусами, которую он ведет в свинарнике!)? Что, если патриарх насмерть перепугается «гнойной венерической инфекции» и навсегда изгонит его за пределы своих земель, из Долины? Жоэль жил в вечном страхе, как маленький мальчик в испачканных штанишках, незаконный сын, к которому отец не чувствует ничего, кроме пренебрежения. У них с Анри так и не установились настоящие мужские отношения…

Три месяца, три недели и три дня.

Свиноматки поросятся и месяц выкармливают малышей, потом их отнимают от груди.

Необходимо иметь в среднем девять поросят от свиноматки в одном помете, а пометов должно быть два с половиной в год, чтобы считать производство рентабельным. Вот увидишь, через десять-пятнадцать лет в каждом помете будет как минимум пятнадцать поросят.

Свинья попадает в группу незнакомых ей животных. Кормят и поят всех скудно и не по расписанию, чтобы усилить тревогу, спровоцированную расставанием с поросятами и нахождением в чужом месте. Свиньи инстинктивно стремятся установить иерархию. Они дерутся, толкаются, кусаются. Наносят друг другу раны, синяки, царапины, и стресс так силен, что начинаются гормональные сбои, а цикл случка – вынашивание – вскармливание повторяется пять-шесть раз. В конце каждую ждет бойня и разделка туши на мясо; с самых истощенных, страдающих от множества болезней или сломавших ногу между прутьями решетки, всего лишь сдирают шкуру.

* * *

Серж садится в «ниву», поворачивает ключ в зажигании и осторожно подает задним ходом к сараю мимо проржавевших автомобилей со снятыми двигателями, стиральных машин без барабанов, велосипедов, через которые проросла трава, и гниющих детских колясок. Почуяв приближение человека, собаки начинают бесноваться, Серж хлопает по карманам в поисках фляжки, запрокинув голову, выпивает последний глоток и бросает ее на соседнее сиденье рядом.

Он думает о поле, где они нашли отпечаток копыта Зверя, о широкой ладони отца с длинными черными ногтями, которой он накрыл след, как будто хотел унести с собой толику земли-кормилицы и напомнить сыновьям, сколько в нее вложено труда. – Как подумаю обо всех принесенных жертвах… В детстве, когда Анри вел одного из них на поля, детские пальчики прятались в разлапистой отцовской руке.

Смотри внимательно. Ему больно по твоей вине.

Разве он не дал им все необходимое мужчине, чтобы сохранить свою честь и выжить: мужество, силу характера, стойкость, дисциплинированность? Ну да, он не всегда бывал справедлив, но какому родителю – отцу или матери, любому взрослому – под силу воспитывать отпрыска, не делая ошибок? Вот и Серж не справился. Проявил трусость, самоуправство, лукавство и недостойное поведение по отношению к Жюли-Мари и Жерому, так с чего бы ему осуждать Анри? А ведь осуждает, вспоминает причуды отца и все связанные с ним неприятные моменты – прекрати, или получишь так, что слез не хватит… Нет, Серж не имеет права упрекать отца за то, что тот оказался не на высоте его ожиданий, ведь он добровольно обрек себя на одиночество и воспитывал детей, как умел.

Серж не поручился бы, что тот момент у свинарника был реальным. Он не знает, на самом ли деле видел, как отец грозит Жоэлю, а тот трясется от страха и вытирает слезы рукой, испачканной в крови поросенка, которого Анри заставил брата убить. Воспоминания Сержа зыбки и отрывочны, это скорее апокрифы, аберрация. Нужно подвести черту под детством, все стереть, убрать эту территорию с карты, но она не желает исчезать и всплывает – на манер Атлантиды, – как только случается нечто вроде побега Зверя…

Серж выходит из машины, хлопает дверцей, огибает «Ниву» и открывает багажник. Идет к псарне, выбирает двух легавых и сажает их во внедорожник. Пересекает двор и видит вышедшую из дома Жюли-Мари. Под белой футболкой нет лифчика, в глубоком вырезе колышется молодая упругая грудь.

– Куда собралась? – недовольным тоном спрашивает он.

– Хочу прошвырнуться…

– Рано утром? Что за новая мода – весь день где-то таскаться?

– Здесь мне делать нечего…

– Как это – нечего? Ты помогла матери?

На лице Сержа появляется ожесточенное выражение. Он знает, что быстро пьянеет и становится нехорош даже с дочерью, но она его не боится, а с некоторых пор не скрывает враждебного отношения, которое он не решается отнести на счет переходного возраста. Когда-то Жюли-Мари была замкнутым печальным ребенком, но отца обожала, а теперь он видит в ее черных глазах только упрек.

Серж не знает, как поступить. Может, расставить все по своим местам и не позволять дочери обвинять его, пусть молча, в душе, в болезни Катрин? Жюли-Мари злится, считает его никчемным человеком, не способным помочь жене и перекладывающим заботы о ней на других. Она не понимает, почему отец впал в немилость, но не восстает против остракизма. Не исключено, что Габи настраивает дочь против отца, наговаривает на него – отказывается положить Катрин в больницу из страха, что она сбежит.

Серж не решается говорить с Жюли-Мари о клинике, где теряла разум ее мать, сидя в кресле среди дебилов, сумасшедших, парий, всех, кто уже не всплывал на поверхность. Не рассказывает, как Катрин цеплялась за его рукав и странно низким голосом умоляла забрать ее домой, а в уголках губ выступала белая пена. Серж щадит свою малышку – ей ни к чему знать, что у матери на руке был пластмассовый браслет с фамилией и номером истории болезни, напоминающий бирку на большом пальце ноги трупа, лежащего в морге, или медальон на шее собаки-потеряшки.

– Как она сегодня? – спрашивает он.

– Не знаю… Как обычно… То есть не лучше.

– Ясно… – Серж качает головой. – Не рви себе душу, сама знаешь, как это бывает… Скоро станет полегче.

– Наверное… – отвечает Жюли-Мари.

Она не смотрит на отца (Серж понимает, что девочка учуяла запах виски), разглядывает что-то у себя под ногами, ковыряет землю носком «стукалок». Сержу кажется, что он сейчас захлебнется горечью родительской неудачи, осознанием бесполезности прожитой жизни. Какая-то высшая сила отнимает у него Жюли-Мари и мгновенно уносит далеко-далеко, в параллельное пространство метрах в четырех от реального. Оно огромно, безразмерно, напоминает расширяющуюся вселенную, а он не способен удержать ее.

Жюли-Мари бросает на Сержа молящий взгляд: «Прошу, отпусти меня…»

– Ладно, – бормочет он, – будь осторожна… мне не нравится… не люблю, когда ты не дома…

Жюли-Мари спешит исчезнуть, а он смотрит ей вслед с порога, потом заходит в кухню, лезет за виски, обнаруживает, что бутылка пуста, и швыряет ее в раковину, бормоча ругательства. Шарит на полках других шкафчиков, выставляет на стол масло, уксус, пакеты молока и наконец обнаруживает «Пастис»1. Он никогда не видел отца не то что пьющим – выпивающим! – Анри не раз рассказывал сыновьям, что у их деда был крутой нрав и тяжелая рука, он за подобное мог и прибить. Анри и Элеонора всегда уклонялись от разговоров о Марселе, но Серж знал, что тот получил на войне ужасные раны, был изуродован и всю оставшуюся жизнь страдал от страшных болей.

Он наливает «Пастис» в стакан на три четверти, разбавляет водой из-под крана и выпивает залпом. Смотрит в окно на разогретый добела двор, вслушивается в тишину дома, пытается представить, чем занята в своей комнате Катрин. Спит? Бодрствует и караулит доносящиеся снизу звуки? Могла она слышать разговор мужа с дочерью? Стоит ли снова попробовать достучаться до нее, заставить поговорить с ним, вспомнить о существовании мужа? Нет. Их союз распался, хотя Серж терпел от жены все – ее кризисы, бесконечные жалобы, мелочность, предательство и измены (что было совсем уж непростительно!).

Серж резко оборачивается, услышав скрип у себя за спиной, и видит Жерома.

Жером, мальчик, чей взгляд невозможно вынести, бледнолицый, с густыми ярко-рыжими волосами. Жером, который молчит. Серж отдал бы все на свете, чтобы отвести от сына эту беду… Он делает несколько тяжелых, неверных шагов, останавливается, словно хочет что-то сказать, не решается и ныряет в жаркое марево двора.

* * *

Жоэль проверяет загоны беременных маток и внезапно замечает на полу кровавые шматки – поросята-выкидыши. Свиньи принюхиваются, ведут себя беспокойно. У молодых маток потеря плода случается как реакция на стресс или вакцину. Фермеры сжигают трупики и фиксируют случившееся в журнале наблюдений. С рожавшими свиньями – именно таких сейчас проверяет Жоэль – такое происходит реже.

Выкидыш у свиньи – симптом дисфункции, поломки организма, которую необходимо распознать, а потом выяснить, что ее спровоцировало.

Жоэль открывает задвижку и заходит в блок. Несколько свиней отделяются от матки, которая с трудом встает на ноги и тут же прибивается к остальным. Из ее влагалища течет беловатая жидкость, пахнущая гноем. На полу образуется большая лужа, в центре которой лежат скинутые зародыши, похожие на кожаные мешочки, розовые и кровянистые. У них есть подобие ножек, некоторые так и остались в плацентарном мешке и напоминают… а что они напоминают – вялые члены в презервативах из латекса? В них есть нечто от человека, но и от животного тоже.

Жоэль хватает эти ошметки, бросает в ведро и переходит в следующий загон. Его постояльцы тоже ведут себя нервно – учуяли, что одна из сестер потеряла малышей.

В голову приходят странные мысли: может, если Анри выгонит его с фермы и из семьи, это станет избавлением, лучшим из всех возможных решений? Он много лет всеми правдами и неправдами пытался показать отцу, что совершенно не интересуется свиньями. Не получилось… Наверное, тот имеет полное право не уважать младшего сына, никчемушного человека, который, даже, получи он свободу, не сумел бы обойтись без опеки.

Жоэль подходит к третьему загону, хочет открыть задвижку… Черт, здесь тоже потеря! Он достает из кармана блокнот, возвращается назад, записывает номера помещений и число мертвых поросят: семь в первом, девять в последнем, – вынимает из аптечного шкафчика термометр, смачивает вату спиртом и возвращается в «камеру/палату № 1». Оттеснив свинью к стене, он вводит градусник в ректальное отверстие, успокаивает ее тихим голосом, хоть это и не требуется: животное заранее смирилось и не сопротивляется.

38,5°. Нормальная температура для свиньи. Жоэль на всякий случай щупает еще и ухо, потом переходит в третий загон.

Он заканчивает скорбную работу, когда появляется Серж.

– Старик послал меня за тобой…

Жоэль закрывает решетку, ставит ведро у ног старшего брата.

– Что случилось? – спрашивает тот, глядя на мертворожденных.

– Не знаю… – Жоэль вытирает лицо рукавом. – Выкидыши у двух маток. Первородящая в загоне № 1, а у той… – он указывает пальцем себе за спину —… вторая беременность.

– Температура?

– Нормальная у обеих.

– Ну, значит, совпадение. Не о чем тревожиться, малыш. – Серж не может отвести взгляд от содержимого ведра. – В одном месте, в Долинах, разворочена земля.

– Как?

– А вот так! Можно подумать, там стадо кабанов порезвилось. И мы нашли отпечатки. Похоже, это он. Зверь. Старик уверен.

– Издеваешься?

– Я взял собак. Он хочет, чтобы ты ехал с нами.

– Зачем? – Жоэль берется за ручку ведра.

Свиноматки нюхают лужи амниотической жидкости, подбираются к мертвым поросятам.

– Сожги тут все и не возражай ему. Не лучший момент, уж ты мне поверь… Выдвигаемся через двадцать минут. Будь готов.

Они ничего не скажут Анри. Зачем еще больше его расстраивать? В ближайшие часы эпидемия не разразится и все их поголовье не истребит… Уже некоторое время – недели? месяцы? – Анри не демонстрирует привычной запальчивости, и это настораживает Сержа, который умеет предугадывать настроения старика. Патриарх и так стал совсем непредсказуемым, и возвращение Зверя – будто таковое реально! – не сулит ничего хорошего. Как проклятой скотине удается многие месяцы бродить вокруг фермы, оставаясь невидимым? А ведь Серж готов был поклясться, что они больше не повстречаются. Никогда.

Серж и Жоэль терпеливо выполняли все приказы Анри после побега хряка. Ходили дозором вокруг фермы, светя фонариками на дорогу, брали с собой собаку, хотя ни на секунду не верили, что столкнутся со Зверем.

Серж не готов признать, что это животное наделено разумом, ему отвратительна сама мысль о том, что у свиней есть не только простейшие ощущения, но чтобы скрываться от своры собак, охотников, паломников на Пути Святого Иакова[54] и повышенного интереса со стороны местных жителей, нужно иметь в голове кое-что, кроме звериного чутья… Возможно, они поспешили с выводами. Возможно, Сержу следовало внимательнее изучить отпечатки на поле, а он зациклился на ручище отца и забыл о копытах. Почему, собственно, они решили, что на мокрой от дождя земле свой след оставил элитный хряк английской породы, а не дикий кабан? Некоторые зверюги подходят близко к ферме.

Увы, Серж по привычке сразу кинулся исполнять священную волю отца и помчался на псарню за легавыми. Не дал себе труда задуматься, поискать на опушке другие следы, например, экскременты или поломанные кусты. Тащился за Анри, а тот шагал, увязая сапогами в рыхлой холодной почве, наклонялся, брал в руки комок земли или указывал на ямку и восклицал: «Это он! Я уверен!»

* * *

К моменту появления Анри собаки лежат в кузове, на старенькой подстилке, но Сержа рядом нет, скорее всего, отправился в свинарник за младшим братом. Оставшиеся на псарне легавые кидаются на решетки – им тоже очень хочется на охоту.

– Лежать! – рявкает Анри, и псы отступают.

Он тоже чувствует возбуждение сродни собачьему, в крови бурлит адреналин. Новый симптом лихорадки? Не все ли равно, если это прогоняет страх, от которого просыпаешься по ночам и твердишь, как заклинание: «я не хочу умирать я не хочу умирать я не хочу умирать» – потому что почувствовал во сне, как что-то наваливается на грудь, какая-то черная-пречерная тень, или это стервятник сел на плечо и вот-вот начнет выклевывать куски мяса.

Ночные кошмары тяжелы, в них есть нечто, чего человек не желает видеть наяву…

Впрочем, иногда идея конечности жизни оставляет Анри равнодушным. В пять утра, в Долинах, когда ночь готовится сдать вахту дню. Она не размывается, но сдается, идет трещинами, как темно-синяя эмаль, за которой рождаются облака цвета диких роз. В такие мгновения смерть кажется неопасной, она просто раз и навсегда сделает его частью великой панорамы мира, в которой соседствуют разноцветные земли, мягкий свет из-под пухлых облаков, тихая птичья песня, теплый ветерок, надушившийся ароматом полей.

Ах, если бы она могла явиться сейчас, здесь и забрать меня, я упал бы на колени, потом на бок или лицом в землю, и все стало бы хорошо…

Но в молчании и одиночестве ночи, когда все вокруг враждебное и холодное, а тени привидений мечутся в темноте, страшнее всего мысль об исчезновении с лица Земли. Или мысль о страданиях, агонии? Перспектива ходить под себя, лежать на больничной койке в памперсах, надетых добросердечной медсестрой, уподобиться одному из обитателей свинарника, которых они оглушают из пистолета гуманного предубоя[55]? Сыновья наверняка отправят его в клинику и будут относиться как к старику, к умирающему, которого нужно жалеть, но можно принимать за него решения. Да он скорее сдохнет, чем согласится на подобное! Зарядит охотничье ружье, сунет дуло в рот и спустит курок!

Ему недостает мужества. Ему, человеку, которого близкие всю жизнь считали самым гордым и сильным на свете. Он боится. Его одолел страх одинокого, хрупкого, уязвимого ребенка. Тот же страх охватывал Анри, когда отец, пьяный, измученный болью, возвращался под утро домой и начинал громить комнату, а они с матерью сидели в углу, и она обнимала его, уверенная, что рано или поздно муж убьет их в приступе безумия. Страх тем сильнее оттого, что он видел, как умирала Элиза: она не жаловалась, не стонала, никого не проклинала, не цеплялась за простыню, чтобы задержаться на этом свете, как будто считала уход из жизни мелочью, тривиальной формальностью, выполнить которую способен любой. А он, Анри, отбивается, лежа в темноте, задыхается, ноет, выскакивает из кровати, как черт из табакерки, скатывается по лестнице и выбегает во двор – босиком, в одной пижаме. Пытается восстановить дыхание, хрипит, как старый мул, как свинья, которую загоняют в прицеп, чтобы везти на скотобойню. Он тащится к свинарнику, потому что не знает, куда еще пойти, залезает в лужи, пачкая отвороты штанов, бьет себя кулаком в грудь. В памяти всплывает картинка: мертвое тело отца в гробу, лицо скрыто саваном, он протягивает руку, хочет погладить щеку под белоснежной тканью, потом сжимает кулак и в приступе гнева и отчаяния наносит удар, напоминающий грохот дикарского погребального барабана.

Анри напоминает сорвавшуюся с ниточек марионетку, танцующую в лунном свете, остервеневшего психа, про́клятую душу, которая вслепую ищет дорогу в лимбе, на берегах Стикса, и неизменно наталкивается на мрак.

Да, иногда идея ухода кажется переносимой, даже удобной, но лишь на короткое мгновение, а потом снова начинается бесконечный торг с Безносой. Он обращается к ней, как к конфидентке, опасной старой подруге, рядом с которой прожита целая жизнь, просит забрать его попозже, дать время разделить имущество между сыновьями и убедиться, что они не перегрызутся, не угробят все его усилия… Пусть это случится после того, как созреет рожь и кукуруза… Когда они вернут Зверя в свинарник.

Сейчас нет ничего важнее.

Разве появление Зверя – не знак Судьбы? Не непредвиденный шанс навести порядок, восстановить равновесие, уничтожить зло, что называется, на корню? Когда все будет улажено, к нему, возможно, вернется спокойствие и дальнейший ход событий покажется не таким уж и страшным.

Он идет к свинарнику. Вокруг простираются тусклые, ощетинившиеся серым жнивьем враждебные поля.

Результаты анализов подтверждают, что у вас лимфома, рак лимфатической системы… Он пока мало изучен, но кое-какие результаты ученые получили. Возможно, первопричиной заболевания является постоянный контакт с удобрениями и средствами борьбы с болезнями растений…

Конечно, он знает. Конечно, он и сам об этом думал. Местные не желают говорить о болезни, но Анри известно, что за последние годы некоторых поразила та же болезнь. Как он понял? Очень просто: этот перестал справляться с работой и нанял человека себе в помощь; тот, крепкий как скала, еле ковыляет через площадь, заживо съеденный химиотерапией, с бледным, как у трупа, лицом. Он садится за стойку в кафе, поднимает стакан трясущейся рукой, а назавтра его уже нет на белом свете…

Все догадываются, нет – знают, какая дрянь все те средства, которыми они много лет посыпают и опрыскивают поля (один только хлордан[56] или ДДТ[57] чего стоят), видят предупреждающие символы на бутылках, чувствуют резь в глазах и боль в горле, зуд по вечерам, например, в те дни, когда распыляют медный купорос. Но это неизбежное зло во благо, и в конце концов каждый перестает думать об опасности. Производительность растет по экспоненте, все подталкивают фермеров к использованию пестицидов: Европа, сельхозобъединения, здравый смысл. Они верят в прогресс, технику и науку.

«И вообще, – сам с собой рассуждает Анри, – не слишком ли много разговоров о ядовитости удобрений?» Может, виновато курение… Или тяжелая работа. И заботы, и все эти мелкие и крупные неприятности и несчастья, которые случаются в жизни и в конце концов окукливаются где-то внутри и все ломают. Разве люди не умирают от одиночества, скуки, разочарования? Поди знай… Да, их труд тяжел. Сколько раз он повторял, что убивается на работе ради семьи? Эти идиоты его доконали. Собственные сыновья.

Анри бросает злой взгляд в сторону полей, бескрайних монохромных квадратов, засеянных пшеницей, ячменем, кукурузой и рожью. Обрамляют поля колючие кусты ежевики и крапива, все остальное мертво на десять метров вокруг.

Ну а то, чем вы бомбардируете свиней, оно ведь должно куда-то деваться? Что скажешь, чертяка?

Линдан – им опрыскивают животных, чтобы побороть чесотку, предположительно он делает мясо негодным для потребления в течение трех лет – успокойся, никто не станет проверять, пойдет со следующей партией; антибиотики, к которым у свиней постепенно вырабатывается резистентность, так что приходится то и дело менять препараты. Впрыскивание антигельминтных, противопаразитарных, антикокцидиозных, нейролептиков, всевозможных вакцин и гормонов… Куда все это девается, если не в навозную яму – вместе с тяжелыми металлами: цинком, медью, мышьяком, селеном, железом и марганцем, – оттуда прямиком на поля? Что стало с землей, завещанной ему отцом, той землей, которую Марсель так любил и одновременно ненавидел? Что он натворил? Неужели своей алчностью и неразборчивостью в средствах он подверг опасности сыновей? Пожертвовал собой, принес в жертву их?

Черт возьми, ты заткнешься или нет?

Возможно ли, что все, созданное его руками для себя и всего клана, есть невыносимая ложь, и он – не отец, не патриарх, а жалкий обманщик?

Добравшись наконец до свинарника, Анри заходит в свой кабинет, закрывает дверь, шарит по ящикам в поисках телефонной книжки, листает страницы потными пальцами. Номер доктора Видаля удается правильно набрать с третьего раза. Наконец ему отвечают.

– Сколько времени? – с ходу спрашивает он.

– Кто это?

– Скажи мне правду. Сколько у меня есть времени?

– Это вы, Анри? Послушайте… Мне непросто отвечать на такой вопрос, тем более по телефону… Сначала вы отказываетесь от консультации, а теперь спрашиваете…

– Ответь. Прошу тебя. Умоляю! Я должен знать.

Анри слышит тяжкий вздох доктора и переносит трубку к другому уху.

– Утверждать на сто процентов я не могу. Слишком много факторов…

– А приблизительно? Хотя бы намекни.

– Ладно… Без лечения – от двух месяцев до полугода.

Анри закуривает, выдыхает дым. Бросить курить. Навсегда. Забыть о треклятых сигаретах.

– Не переоценивайте свои силы, – продолжает Видаль. – Поверьте моему опыту, нет ничего тяжелее, чем умирать в одиночестве, как животное. Даже вам это не под силу, Анри. Забудьте – раз и навсегда – вашу гордость. Вы вольны отказаться от лечения, но есть препараты, облегчающие боль, снимающие лихорадочное состояние…

Умереть как животное… Было бы неплохо. Звери не поднимают шума, не делают сцен, находят место подальше от чужих глаз, ибо смирились с одиночеством, и испускают дух.

– Спасибо… – Анри медленно кладет трубку на рычаг.

Он встает, подходит к оружейному шкафчику, где хранятся охотничьи ружья, два – 16-го калибра и двустволка 12-го, принадлежавшая его отцу. Он запрещал сыновьям прикасаться к ней. Сорок три года назад Марсель унес ее с собой, в третий день сентября 1939 года, не дослушав по радио выступление президента Даладье. Он молча встал, оттолкнул стул и вышел из дома. Последний раз в жизни.

Анри вынимает одно из ружей, кладет перед собой на стол. Возвращение Зверя больше не кажется ему достаточной причиной, для того чтобы начать восстанавливать порядок на ферме. Это событие таит в себе угрозу. Возвращение огня. Наказание. Анри качает головой: он что, бредит? Наверное… И становится суеверным. Чувства обострились, все вокруг наполнилось скрытым смыслом.

Он достает из верхнего ящика упаковку парацетамола, прикусывает язык, чтобы выступила слюна, и глотает сразу три таблетки. Они обдирают горло и начинают болезненный слалом по пищеводу в желудок. Потолочный светильник трещит, звук невыносим, он напоминает голоса огромного муравейника. Зажимать уши бесполезно – так с наваждением не справиться. Как ужасен этот бледный холодный свет… Такое освещение знакомо каждому, кто хоть раз бывал в морге. Анри на секунду закрывает глаза, вскакивает, берет ружье за приклад, сносит дулом алюминиевую решетку и разбивает обе неоновые лампы. Осколки летят ему на голову. Комната мгновенно погружается в темноту, но фантомный образ фосфоресцирующих трубок плавает перед его ослепшими зрачками. Взбодренное слишком большой дозой лекарств сердце готово выскочить из груди, но теперь Анри терзает безрассудный страх перед мраком. Он спрашивает себя, как свиньи выживают при холодном неоновом свете, от которого некуда деться, и что чувствуют в темноте, когда люди уходят и закрывают за собой двери.

Анри издает стон, встает, натыкается на кресло, топчет осколки, шарит по столу в поисках выключателя. Наконец зажигается настольная лампа.

Он порезал ладонь, и кровь стекает по запястью под манжету рубашки. Нужно успокоиться. Фермер садится на пол у стены, достает сигарету, зализывает порез и щелкает зажигалкой, не сводя глаз с ружья. Он отыщет Зверя во что бы то ни стало, потом приведет в порядок все бумаги и объяснится с Жоэлем: младший получит свою половину наследства. Закончив, он положит конец объявленному угасанию.

Анри поднимается на ноги, проверяет оружие, заряжает двумя патронами. Дышит часто, как собака, вытирает пот с лица, опускает ствол вниз и выкидывает окурок. В дверь стучат – коротко, по-свойски. Это Серж. Он смотрит на потолок, переводит взгляд на отца.

– Что здесь происходит?

– Ничего. Неоновая трубка взорвалась. Возьми… – Анри протягивает сыну ружье.

Жест более чем красноречивый.

– Я думал, ты хочешь вернуть Зверя живым…

– История слишком затянулась. Кому сказано – бери оружие!

Серж подчиняется. Он успел возненавидеть хряка, убедил себя, что эта тварь олицетворяет одержимость отца хозяйством. Но сейчас, глядя, как Анри в черной от пота и крови рубашке заряжает два других карабина, чувствует, как от страха крутит живот. Пусть даже отец не ошибся происхождением следов на кукурузном поле, неужели придется снова, днем и ночью, патрулировать окрестности?

– Где твой брат? – спрашивает Анри, обернувшись.

– Сейчас будет.

– Тогда вперед.

Они выходят из кабинета, и Анри прикрывает за собой дверь.

Жоэль кремирует поросят в железном ведре на задах свинарника и догоняет отца с братом. Они идут по дороге, след в след, с ружьями на плече. Серж оборачивается, смотрит на младшего, качает головой, многозначительно вздернув брови: возможно, придется воспротивиться решению старика, попытаться разубедить его.

Во дворе фермы они складывают ружья во внедорожник. Скулят собаки – им жарко, они хотят пить. Жоэль приносит ведро воды, чтобы псы утолили жажду. Анри кладет ладони на обжигающе-горячий кузов машины. Он очень бледен, шея расчесана до кровавых струпьев. Сыновья смотрят на него и ясно понимают: отец уходит. Все кончено. Смерть его пометила – у них на глазах. Они не заметили и ничего не сделали, чтобы помочь. Жоэль миллион раз думал, что день кончины Анри станет Днем Великого Избавления, и вот теперь, когда фантазии воплотились в жизнь, у него от ужаса подгибаются ноги.

Ферма и хозяйство – ненавистная реальность, но они выстроили ее своими руками. Этот мир принадлежит им, другого Жоэль не знает: что с ним станет без отца, пусть старого, больного, полубезумного, которого держат на плаву ярость, страдание и неуемное желание найти Зверя?

Вскоре коричневое однообразие пейзажа сдается на волю всех оттенков зеленого. Ночные звери пребывают в нерешительности, пение душ усопших затихает, уступая место щебету птиц, которые расселись по деревьям и прихорашиваются перед «выступлением». Филин издает последний крик, тут же подхваченный петухом. Сытая лиса скрывается в норе, лишь только заалеет полоска неба над полями. День развеивает остатки тьмы и торжественно вступает в свои права. Жером направляется к озеру. Его ноги до самых коленей исцарапаны колючками ежевичных кустов, исхлестаны крапивой. Мальчик не торопится и внимательно обследует придорожные канавы. Путешествуя по большой дороге, он встречает много ежей и белоду́шек[58], изредка попадался барсук или собака. Три раза натыкается Жером на сбитых машиной косуль, приходится попотеть, чтобы дотащить их до старой часовни. Добравшись до берега, он садится отдохнуть, грызет сухари и греется на солнце, потом снимает футболку, бросает ее к подножию дерева и входит в теплую воду. Ступни скользят по илистому дну, и он раскидывает руки, чтобы сохранить равновесие и не взбаламутить воду. Длинные водоросли обвивают его лодыжки, мальки улепетывают из тихих заводей, где прячутся от карпов, и несутся вниз, в темные глубины. Серебристо-зеленые листья растущих под берегом деревьев шуршат, посверкивают на солнце и смотрятся в пруд, как в зеркало. Под корнями роют норы нутрии. Воздух напоен ароматом бархатных камышей. Листва и тонкие ветки фиговых деревьев пахнут сладким молоком.

В тени корней, под корягами, раки караулят добычу, они умеют прикидываться окаменелостями, едва подрагивают только чуткие усы, да течение шевелит острые клешни. За десятки лет, предшествовавших рождению Жерома, в пруду наверняка кто-нибудь тонул и оставался жить в холодной глубине.

Жером слышал от взрослых о горизонте грунтовых вод и подземных озерах, питающих источники на поверхности. Он воображает сеть рек, потоков и невидимых галерей, через которые малышка Эмили Сейлан (он видел ее выцветшую фотографию на могильном памятнике) может плавать туда-сюда в платье с зеленцой и шлейфом из водорослей и подглядывать за ним снизу, зажав в губах пузырек воздуха.

Мальчик подбирает гибкую ветку и шагает, стараясь не отбрасывать тень на раков. Он достает из кармана кусок ветчины, который стащил из холодильника и завернул в фольгу, отрезает ломтики и роняет их на воду. Приманка медленно опускается на дно в нескольких сантиметрах от раков. Их жвалы начинают нервно подергиваться.

Жером терпеливо ждет, когда рак выползает из укрытия, и подцепляет его резким ловким движением, крепко обхватывает большим и указательным пальцами, вытаскивает из воды и укладывает в рыбацкую сетку.

Еще в прошлом году он приносил добычу Элеоноре и наблюдал, как прабабка разделывает раков на доске, а потом варит в томатном соусе с луком-шалотом и белым вином. Аромат еды на некоторое время перебивает запах кошачьей мочи. Теперь Элеонора говорит, что готовка ей не под силу – суставы ноют, глаза плохо видят. Жером больше не чувствует запахов серных спичек и подрумянивающегося лука, а плитка долго пылилась без дела, пока он не утащил ее в часовню – Элеонора даже не заметила, – и теперь часто, удрав ночью в свое убежище, лежит рядом с заветным оссуарием и смотрит на синеватую дугу, которая крошечной молнией освещает его пальцы.

Мальчик считает дурной приметой отречение прабабки от поварских обязанностей: он видел, как постаревшие лесные звери словно бы съеживаются, перестают охотиться, не могут защитить свою добычу от посягательств стаи, тощают, теряют азарт, не вылезают из нор, не охраняют свою территорию. Элеонора гладит кошек неверной рукой – только очень старые люди ласкают так детишек и домашних любимцев.

Жером устраивается на сухом горячем камне и наблюдает за водой: снизу поднимаются пузырьки и лопаются у поверхности, а маленькая Эмили Сейлан строит на дне домишки из корней, веток и плывуна. Он надевает футболку и идет к полям подсолнечника с пахучей черной сердцевиной, наблюдает за пауками, замечает галерейки сверчков, мысленно фиксируя их местоположение. Опьяневшие от пыльцы пчелы и шмели перелетают с цветка на цветок. Жером шагает по пустоши, в центре которой растет несколько старых магнолий. Увядая, их цветы издают приторный, душный запах. Мальчик опускается на траву, ложится поудобнее и смотрит в небо, где летают коршуны и сверхзвуковые самолеты. Муравьи ползают по его голым ногам, поросшим красновато-золотистым пушком. Зеленая ящерица с синей шейкой греется на солнце, устроившись на стене средневековых укреплений. Рептилия исчезает, как только коршун пикирует на верхушку телефонного столба и его грозная тень скользит по камням.

Жером дремлет в пахучей влажности трав, как в ванне, где может лежать очень долго. Так долго, что пальцы белеют и сморщиваются, как у Элеоноры, а он зажимает ноздри и медленно погружается, слыша биение собственного сердца, гудение труб, звон посуды в раковине, мужские голоса и телевизор. Открыв глаза, Жером видит лицо матери, она что-то говорит ему. Он задерживает дыхание, Катрин садится на бортик и терпеливо ждет, когда у сына в легких кончится воздух и он вынырнет.

– Ты целый час тут мокнешь, вода совсем холодная… – Она касается кончиками пальцев поверхности. Жером смотрит на ее прекрасное лицо, длинные золотисто-каштановые волосы – она их не укладывает, а закручивает в небрежный пучок и скрепляет заколкой или карандашом.

Катрин берет кусок мыла – его любимого, с запахом жимолости, – намыливает свои нежные, еще сухие ладони, Жером встает, и мать, или Габриэль, или Жюли-Мари трут его рукавичкой, моют шампунем голову, вытирают, стригут ногти и подравнивают волосы, посыпают тальком и брызгают лавандовой водой. Кожа делается нежной и вкусно пахнет, потом ее намазывают кремом от солнца. Заботливые женские руки ухаживают за мальчиком одиннадцать лет. Катрин чистит Жерому уши и печально улыбается, вид у нее покорный. Она говорит:

– В детстве я мыла тебя в раковине… Ты был совсем крошечный… Твоя головка умещалась у меня в ладони… Ты плавал, правда-правда… В раковине… Засыпал в горячей воде. Сворачивался, как у меня в животе… и казался таким… умиротворенным… а я замирала от страха… Поэтому иногда… приходила мысль… отпустить тебя… Просто убрать руку… Выйти на минутку из ванной и закрыть дверь… Я думала… для тебя так будет лучше… Не придется страдать… Ты просто уснешь… Но я всегда так быстро вытаскивала тебя из воды, что ты начинал ужасно кричать… И я заворачивала тебя в полотенце, садилась на пол… прижимала тебя к груди, и мы оба плакали.

Жером встает, услышав крики детей. Он выходит на опушку и застывает в тени дерева. Голые по пояс двенадцатилетние мальчишки из Пюи-Ларока играют в футбол, они вспотели, шеи и плечи покраснели, волосы прилипли к вискам. Жером смотрит загадочную для него игру. Чувствует возбуждение ребят – по их голосам, по тому, как они сплевывают на примятую траву и обмениваются дружескими тумаками, изображая мужскую – взрослую – солидарность.

Большинство знакомы Жерому: они вместе ходили в начальную школу, пока родители его не забрали. Он вспоминает пустынные коридоры перед звонком, тихие голоса за дверями трех классных комнат, непобедимый запах столовой, желтый свет, проникающий через пыльные форточки в туалетах, душную вонь – моча плюс подростковый пот, железистый вкус холодной воды, от которого ломит зубы и взрывается желудок.

Чтобы определить границы поля, мальчишки разложили на земле свои футболки. Один из них, с очень светлыми волосами и самый опасный – его зовут Люка Кампелло, – оборачивается, замечает Жерома, что-то кричит остальным, сложив ладони рупором, и указывает пальцем за спину. Семеро юных футболистов дружно забывают о мяче и бегут следом за вожаком. Кто-то сбивает Жерома с ног, сверху напрыгивает Люка, давит всей тяжестью, заворачивает жертве руки за голову, приказывает:

– Держите его за ноги!

Двое мальчишек хватают Жерома за лодыжки, один вцепляется в волосы.

– Какого черта ты на нас пялился, а?! Шпионил?

Люка делает вид, что нюхает воздух вокруг лица Жерома, и морщится, изображая отвращение.

– Фу, гадость! Ну и вонь!

– Это потому, что он рыжий, – замечает один из маленьких негодяев, и его товарищи дружно хохочут.

– Да, – кивает Люка, – и живет со свиньями. Может, он и сам – свинья, может, его папаша трахнул свиноматку! Давайте посмотрим – вдруг у него и хвост есть, такой закрученный, штопором?

Банда угодливо ржет. Жером не пытается вырваться. Лица его мучителей выражают свирепую радость.

– Он – дебил, – ставит диагноз кто-то из подручных Люка.

– Весь в мать, – добавляет вожак и спрашивает жертву: – Твоя мамочка и вправду помешалась? Все в деревне так считают. Моя мать говорит, что она полная психопатка.

Жером смотрит в голубые глаза хулигана, чувствует его сладкое дыхание.

– И вся твоя семейка чокнутая. Даже сестра-шлюха – дает бесплатно всем, кто попросит…

Юные футболисты ликуют.

– Правда, что ли? Правда, что ли? – захлебывается гаденьким возбуждением темноволосый зеленоглазый паренек, который всегда очень нравился Жерому.

Люка важно кивает.

– Всем. Бесплатно. В любой момент. Мне брат рассказал. В прошлом месяце он поимел ее на балу на сельской ярмарке – прямо на парковке. Что на это скажешь, Идиот?

Жером переводит взгляд на хилый торс Люка, овальные грудки с торчащими сосками, выступающие ребра. Он перестал чувствовать руки. Солнце высунулось из-за угловатого плеча мучителя и слепит Жерому глаза. У Кампелло-старшего красная, вся в прыщах, рожа, он дни напролет носится по кантону на мопеде со спиленной выхлопной трубой. Жером представляет, как он наваливается на Жюли-Мари (то же самое делает сейчас Люка), лезет ей под платье, гладит ляжки, живот, мнет груди, стаскивает трусики и утыкается уродливой мордой в промежность. Вот Жюли-Мари опускается на колени на сухую, выжженную траву, расстегивает молнию и единственную пуговицу широченных мужских штанов и…

Потом она поднимается, отряхивается…

Жером возбуждается.

– Надо же, ребята, мы его сестру обзываем, а придурок молчит! – возмущается Люка.

– Сам ты придурок… Он немой. Не умеет говорить.

– Как это не умеет? Подержи-ка его за эту руку.

Люка отпускает запястье жертвы, вцепляется ему в челюсть, сует большой палец за правую щеку, остальными давит на левую, заставляя разжать зубы.

– Принеси мне палочку, – командует он.

Один из подельников мчится выполнять приказ и возвращается с веткой орешника. Мучитель заталкивает ее Жерому в рот, до крови раня десны, и тот сдается. Люка наклоняется, осматривает окровавленный язык, ободранный древесной корой, убирает доморощенные удила, и Жером судорожно сглатывает, зализывая ранки.

– Ладно, резать-то надо не язык, а яйца, чтобы Идиот не залез на сестру, – шутит Люка, достает из кармана шортов старый складной нож, медленно раскрывает его, протирает лезвие.

– Помогите спустить Идиоту трусы, а об остальном я позабочусь.

У Жерома в памяти всплывает картинка: мужчины хватают по поросенку, зажимают между ног, подрезают скальпелем мошонку, надавливают на края, достают крошечные железки, перерезают канатик и отсекают хрящеватую пиписку, не обращая внимания на пронзительный визг малышей. Рану промокают марлей с перекисью водорода, а довершает дело внутримышечный укол антибиотика. Дрожащие, оглоушенные страдальцы отправляются под бок к матери. Обрезки валяются на цементном полу, липнут к рукам фермеров, лопаются под подошвами сапог.

– Отстань от него! – говорит вдруг один из мальчиков, бледнолицый, с гладкими темными волосами. – Лично мне все это надоело. Пошли, парни, продолжим игру. Спорим, мы вас сделаем? Со счетом 2:0!

Мальчишки облегченно вздыхают, отпускают Жерома и идут прочь, оставив предводителя в одиночестве. Люка делает разочарованную мину и убирает нож в карман.

– Ну и зря. Веселье только началось…

Он наклоняется, набирает побольше слюны, как будто собирается плюнуть Жерому в лицо, но в последний момент звучно сплевывает в сторону, вытирает губы и вскакивает на ноги. Жером опирается затекшими ладонями о землю у себя за спиной и с трудом распрямляется. Он сидит, слепо щурясь на солнце. Люка Кампелло шмыгает носом, откашливается, сморкается на одуванчик и бежит догонять товарищей.

* * *

Жером растирает запястья, глядя на летящий воздушный шар. Мальчишки уже забыли о нем и с упоением гоняют мяч. Он отворачивается, встает и уходит в сторону деревни.

«Знаешь, мне не нравится, как ты смотришь на сестру… – так однажды сказал внуку Анри, ставя на пол последнего кастрированного поросенка. – Держись от нее подальше, или я сам тебя вылечу, вон как его». – Он указывает скальпелем на поросенка.

У Жерома от страха съеживается мошонка…

Он чувствует руки Жюли-Мари, когда она его моет. Девушка рано переняла жесты Габриэль и Катрин, научилась играть роль маленькой мамы, чтобы помогать тетке. Жером смотрит на шелковистые локоны, протягивает руку, обматывает одно колечко вокруг мизинца, и сестра улыбается. Ванная узкая, и электрическая батарея быстро ее нагревает. От Жюли-Мари пахнет ванилью (она пользуется взрослыми духами) и терпким потом. В такие моменты мальчик верит, что любит она только его.

Жером выслеживает зверюшек, выгоняет из нор, ловит и приносит Жюли-Мари. Так же поступают кошки, притаскивая мертвых амбарных крыс и задушенных мышей-полевок на порог дома прабабушки.

Жюли-Мари всегда соблюдает ритуал: брат притаскивает бабочку (она их любит), иногда палочника или богомола в банке из-под варенья, предварительно прокрутив штопором дырки в крышке и обмотав марлей. Девушка неизменно изображает удивление, восклицает:

– А вот и мой сюрприз! Что бы это могло быть?

Она ставит бесценный дар себе на колени и медленно развязывает тряпицу. Сюсюкает, чтобы потрафить мальчику. Широко открывает рот – «А-ах!», – таращит глаза – «Нет слов!», – снимает крышку и устремляет взгляд на пленника (или пленницу, зависит от случая), бьющегося о стекло.

«Он потрясающий!»

Иногда Жюли-Мари прижимает банку к животу, обнимает Жерома, целует его в лоб и спрашивает:

«Может, выпустим его?»

Жером берет сестру за руку и ведет на задний двор, туда, где растут кусты, за веревки, на которых сушится белье. Мужчины давно сюда не заглядывают. Жюли-Мари отвинчивает крышку. Они смотрят, как вырывается на волю бабочка или выползает муравей и исчезает в траве. Интересно, когда они идут мимо старого дуба, видит ли сестра тело маленького хориста Жана Ружаса? Жером видит. Ребенок много лет крутится в петле слева направо и обратно… В траве, на обочине дороги, прогуливается крольчонок. Жером подкрадывается к нему, садится на корточки. Зверек нюхает его ладони, но не убегает. Веки у него покрыты желтыми гнойными корками, он слеп из-за миксоматоза[59]. Малыш то и дело задирает голову и прислушивается к ошалевшему от жары миру.

Болезнь пришла от людей. Мальчик находит много умирающих зверьков во рвах, канавах, на полях и дорогах, относит всех в старую часовню, находит камень побольше рядом с муравейником, отваливает его, и рабочие муравьи спасаются бегством, унося в жвалах драгоценные яйца.

Жером тащит камень к отдыхающему в тени мохнатому бедолаге, садится рядом и… кладет конец его мучениям.

Она дает бесплатно и любому.

Жером наносит еще один удар, и еще один, бьет снова и снова, пока крольчонок не превращается в бесформенную окровавленную меховую кучку.

Что ты на это скажешь, Идиот?

* * *

Жером снимает футболку и заворачивает в нее невинно убиенного кролика. Солнце жжет ему спину и шею, но он этого не чувствует, идет по дороге, прижимая кулек к животу, останавливается в тени фигового дерева, выкапывает палкой яму, опускает в нее усопшего в импровизированном саване, сгребает землю назад, обкладывает могилу камнями и долго сидит неподвижно. Десны все еще болят, во рту собирается слюна с привкусом железа.

Их колют, чтобы не было анемии, они рождаются с обедненной кровью – плохой кровью. Нынешние поросята слишком быстро растут, а у маток мало железа в молоке, поэтому требуется наша помощь.

Место укола часто нагнаивается, несмотря на перекись водорода, у поросенка может случиться аллергический приступ и даже анафилактический шок с летальным исходом. Фермеры заносят потери в журнал. Что, если крольчонок лежит себе спокойненько под землей и ждет ухода Жерома, чтобы снова обрести земной облик и вырыть ход, который приведет его на встречу со слепыми кротами, а те выведут его на свободу подальше от людей? Или он плывет по подземной реке туда, где покоится тело малышки Эмили Сейлан? Она встрепенется и попробует приручить его, сделать своим другом, чтобы дни стали не такими длинными и скучными.

Жером идет на ферму.

Жюли-Мари больше не наблюдает за играми Жерома и близнецов, а ведь когда-то ей хватало компании братьев, они вместе гуляли, девочка слушала лепет Пьера и Тома и умилялась. А теперь отдалилась, стала рассеянной, просьбы выслушивает невнимательно и чаще всего не желает их выполнять. Она по-прежнему помогает Габриэль с повседневными делами, но делает все как-то вяло и безразлично. Одна из ее обязанностей – развешивать рано утром белье. Жером просыпается и следит за сестрой из окна своей комнаты. Простыни стекают на траву, бабочка – павлиний глаз – присаживается, чтобы утолить жажду, касается ткани хоботком. Иногда появляются собаки. Она называет каждого пса по имени, играет с ними – кидает палку, гончие прыгают вокруг нее, виляют хвостами, и шестое чувство подсказывает Жерому: хрупкое равновесие мира покоится на постоянстве момента, на повторяющихся жестах, особенно теперь, когда все остальное постепенно сходит на нет и она не позволяет ему входить на рассвете в свою комнату и ложиться рядом: ты уже большой, нельзя, не смей. Он больше не видит ее голой, она не поступает, как в детстве, когда ложилась рядом на траву, задирала подол и показывала свой заветный… Жером не знает, как назвать то, что он видел – цветком с бледно-розовыми лепестками, как у магнолии, растущей на пустоши, или зверьком, живущим у нее между ног – наподобие крота. Нет, нельзя, не смей.

«Он потрясающий!» – в энный раз повторяет она, глядя на букашку в банке из-под варенья, обнимает Жерома, гладит его по голове, поцелуи оставляют на лбу влажный след, но принимает подарки с плохо скрываемой усталостью, торопится развязать марлю, ставит банку на ближайший стол или комод, улыбается уголками губ (еще один, спасибо, ты не должен, оставь несчастных тварей в покое) и сразу забывает о пленнике, не предлагает отпустить, если брат не делает этого сам, и жук-богомол-сверчок умирает и лежит на спине кверху лапками.

Жером толкает створку ворот и заходит на двор фермы, очень тихой в этот послеобеденный час, когда собаки дремлют в тени сарая, или в конуре, или под остовом старого трактора, а у близнецов сиеста.

В дни генеральных уборок, когда Катрин выныривает из царства мертвых, окна в доме остаются открытыми, чтобы впустить тепло и высушить землю, политую жавелевой водой.

Здесь воняет, как в свинарнике, неужели так трудно принять душ, прежде чем входить в дом?

Жером вдыхает запах, исходящий от кафеля. Тот помутнел, глазурь кое-где совсем стерлась, что неудивительно – его постоянно трут то щеткой, то шваброй. Жером больше всего на свете любит замерший в тишине дом в два часа пополудни, пустые, погруженные в полумрак комнаты. Лучи света из щелей в закрытых ставнях медленно движутся от стены к стене. Летний день подвешивает время, в комнатах пыльно, пахнет старыми обоями и разогревшимися наматрасниками. Мальчик бесшумно поднимается по лестнице, держась за перила, отворяет дверь в спальню деда, входит и присаживается на край кровати. В рамке – с нее давно не стирали пыль – фотография молодой женщины, Жером знает, что они родственники, видел фамилию, выбитую на мраморе семейного надгробия. Женщина наблюдает за ним. Ее снимали перед грозой: фон скорее темный, ветер раскачал ветви орешника. Небо в левом углу грозится дождем, размытое изображение вечно бегущего на заднем плане мальчика наклоняет и поднимает голову, чтобы взглянуть на тучи, собирающиеся за пределами фотографии. Элиза смотрит беспокойней, чем всегда, она слегка нахмурила брови, чуть приоткрыла рот, как будто хочет что-то сказать Жерому, дать совет, предупредить. Он вглядывается, щурит глаза, и ему кажется, что женщина судорожно сжимает складки платья на округлившемся животе.

* * *

Тела парней ее не притягивают. Она лишает их невинности, выдаивает семя, как молоко, и они послушно дают ей все, что бы она ни потребовала: две-три сигареты, немного денег, старенькую серебряную цепочку, флакончик духов, стибренный у матери или сестры. Чем уродливей и смешнее предмет, тем больше удовольствия он ей доставляет. Жюли-Мари расставляет свои трофеи на полке и порой завидует свободе Жерома. Но сегодня лето в разгаре, а дни, проведенные в обществе брата, близнецов и матери – нет, призрака матери, – скучны до зубовного скрежета и просто ужасны, поэтому, когда удается смыться из дому, она шагает по дорогам, по деревенским улицам, встречает группки подростков – за автобусной остановкой, на задах клуба, у дамбы, – зависает с ними, кокетничает. Иногда кто-нибудь один отделяется от приятелей и уводит ее, в другой раз все вместе идут на опушку рощи, к риге, устраиваются на сене или на заднем сиденье машины.

Тебе четырнадцать, и ты не смеешь краситься, как продажная девка! Немедленно вернись, умойся и переоденься!

Весь сыр-бор из-за черной подводки – утром Катрин шутя мазнула дочери по векам после того, как та накрасила ей лицо, и они открыли лаковую шкатулку. Зачем? В знак того, что завтра ей станет лучше, а послезавтра будет совсем хорошо…

Жюли-Мари не спорит, медленно плетется наверх, заходит в ванную, смывает краску, смотрится в зеркало… У нее детское лицо, но она уже не ребенок и не будет слушаться взрослых, тем более что Серж просит ее исполнять роль матери, следить за Жеромом, за Катрин.

«Мне нужна твоя помощь, понимаешь? Свинарник отнимает все мое время, так что ты теперь немножко глава семьи».

До чего же он жалкий, когда одет в рабочий комбинезон, испачканный навозом и чем-то еще, совсем уж омерзительным! Жалкий мужик, от которого воняет табаком и виски: прячется, когда выпивает, и думает, что никто не замечает!

«Ну, он пил, все здешние мужчины пьют, бонвиваны доморощенные, пил, но до рождения твоего брата не сказать чтобы регулярно… А потом твоя мать вдруг взяла и заболела, это его подкосило…»

Отец – жалкий тип, пытается замаскировать слабость за напыщенной властностью – из-за Анри, из-за Жерома, из-за Катрин. Сам он, конечно, никогда не признается, но об этом кричат его слова и поступки. Хорош взрослый – переваливает ответственность на других, предпочитает заниматься свиньями, а после работы напивается в барах и не знает, на ком бы сорвать злость!

Дед, отец, дядя все еще чтут придуманный ими закон жизни на ферме. Остальные его не понимают, но не смеют перечить, даже Жюли-Мари, жаждущая освободиться от обязанности купать брата и одевать мать, чтобы носиться с ровесниками по дорогам на мопедах, курить косячки под козырьком автобусной остановки и – так уж и быть! – возвращаться домой не позже одиннадцати.

Как же ей не презирать отца за синяки и кровоподтеки на лице, если он по-прежнему затевает драки с посетителями баров – с одним не сошелся во взглядах на политику, другой «не так посмотрел», третий «оскорбил словом», – а его все чаще выкидывают на улицу и дают в зубы, потому что он постарел? Хорошо хоть, он предпочитает быть «тем, кто получает пощечины», а не жестоким папашей, поднимающим руку на собственных детей…

Он никогда не спускал ярость с поводка, потому что поклялся себе не пугать домочадцев. Иногда, уходя в школу, Жюли-Мари находит отца спящим в машине с запотевшими стеклами, и ей приходит в голову, что он не возвращается ночевать не по той причине, что снова перебрал виски и уснул, въехав во двор и выключив двигатель, а потому, что доступ в комнату Катрин ему закрыт. Отец боится себя, зная, на что способен в приступе гнева.

Побои, нанесенные другим пьяницей, на время освобождают Сержа от слепой ненависти и горечи. Ему словно бы отпускают грехи, очищают от скверны и оставляют лежать на тротуаре и отпиваться водой из водосточного желоба. А может, он дерется по привычке или потому, что тоскует по свободе, по молодым годам? Или от скуки? Теперь Жюли-Мари плевать на него, а ведь раньше она плакала, ощупывала тонкими пальчиками вздувшееся лицо отца, проверяла, не сломан ли нос, а он морщился, но терпел. Тогда девочке казалось, что Серж противостоит враждебному внешнему миру, заступает дорогу варварам, и она (под опечаленным взглядом матери) с восторгом трогала бицепсы отца – свидетельство его неоспоримого могущества.

Ты теперь все равно что моя маленькая жена.

Ей что, взрослеть раньше времени, чтобы не предать любовь отца и брата? Ничего не хотеть, думать только о ферме и семье? Ну уж нет! У нее свои желания, свои ненасытные аппетиты – другие, не те, что в детстве. Природа, лесные зверюшки, насекомые, которых притаскивает Жером, деревья, истекающие соком, пруд, воздух, напоенный ароматами дрока и спелого зерна… Все это было прекрасно, но осталось в прошлом. Жюли-Мари больше не та маленькая девочка, чье обнаженное тело вызывало у Жерома желание и священный ужас.

Жюли-Мари теперь мало игры в любовь с Жеромом, которую она не считала «плохим поступком». Играла, чтобы справиться с возбуждением, с жившей внутри неуемной страстью. Давным-давно Жюли-Мари могла успокоиться, плавая в холодной воде у дамбы или гладя животных по мягкому меху. Они с Жеромом наслаждались жаркими летними ночами, жгли солому на обочинах дорог, обнимались в зарослях ежевики. Все, что они видели и чувствовали, насыщало обоих, в них двоих заключался целый мир, вместивший в себя ферму, поля, лес и других людей.

Теперь Жюли-Мари нужно совсем другое. Она жаждет познать жестокость вселенной.

Жюли-Мари всегда завидовала другим детям, их беспечности и веселой злости, но никогда ни для кого не становилась по-настоящему своей. Оставалась за барьером, не находила ни трещинки, ни щели, чтобы протиснуться в круг. Научилась симулировать веселость на переменах, ведь показное безразличие настораживает школьников, чутко улавливающих малейшую фальшь в поведении. Долгие годы она «играла роль», пыталась раствориться, подражала жестам, таскалась за ними по пятам, повторяла непонятные выкрики. К несчастью, игры одноклассников сильно – чтобы не сказать радикально – отличались от их с Жеромом развлечений дома и на природе…

Очень давно одна свинья из хозяйства Анри и сыновей умерла родами. Жюли-Мари не знает, зачем дядя попытался спасти поросенка, подложив его не другой матке, а собаке, выкармливавшей щенков. Запах кутят скрывал чужака, он рос, спал, играл с ними, бегал за мячиком, даже научился ворчать, как они. Потому что считал себя… собакой. А потом вдруг исчез. Как-то раз утром Жюли-Мари и Жером, очарованные поросенком, не нашли его ни в загоне, ни на псарне, ни во дворе. Щенков отняли от матери, и она заметила поросенка – одного из тех, какими хозяин иногда подкармливал ее. Сука убила подкидыша и разделила добычу со своими настоящими детенышами.

Дети привыкли к присутствию Жюли-Мари, стали принимать ее в свои игры, потом она им наскучила, и они не задумываясь запулили ее назад, на орбиту. Они ровесники и говорят вроде на одном языке, но фундаментальное отличие (отцы объяснили парням, что к чему и для чего) никуда не делось. Жюли-Мари не замечают, а она дрейфует между ними, пристает ненадолго к тем, кто готов терпеть ее присутствие, потом надоедает им, начинает раздражать и… превращается в невидимку.

Вот почему, услышав впервые оскорбления одноклассников, она решила: от нее ждут – наконец-то! – и показывают, как именно можно и должно существовать рядом с ними. Как это ни странно, Жюли-Мари обрадовалась, что Серж, Жером и даже Катрин возлагают на нее совсем другие надежды.

Что вызвало необъяснимый интерес ровесников, почему они вдруг взялись травить ее? Не признавали своей, пока она – по доброй воле – не стала такой, какой ее считали злые насмешники: нимфоманкой, шлюхой, потаскушкой. Отношения наладились, как только Жюли-Мари согласилась обниматься, целоваться с языком, ласкать и отдаваться нетерпеливым и неуклюжим неумехам.

Прошло несколько дней, но мужчины так и не нашли Зверя. До середины августа они патрулировали, ведомые Анри, отдыхая в смену, по несколько часов. Хряк был неуловим, а следы по краям полей в Долинах вскоре исчезли. Жатва откладывалась, и отец разрешил сыновьям вернуться к работе – свинарник ждать не будет. Он так и не справился с одержимостью Зверем и фактически передал бразды правления Сержу и Жоэлю.

За летние месяцы у свиней случается еще несколько выкидышей, но происходят они не одновременно, и братья не бьют тревогу, пока в первую неделю сентября не находят в загонах много скинутых поросят.

– Что-то не так… – говорит Серж, достает блокнот, делает запись, спрашивает: – У тебя сколько?

– Семь здесь, девять там. И еще – девять в этом загоне плюс одиннадцать в том, – сообщает Жоэль.

– Плохо. Очень плохо. Нужно посмотреть – вдруг не все вышли… Займись, а я кое-что проверю.

Серж идет в кабинет Анри. Ощупывает карманы в поисках ключей. Открывает дверь, вдыхает знакомый запах затхлости и окурков, несколько раз щелкает выключателем, не сразу сообразив, что отец не заменил неоновые трубки. Ступая по осколкам, Серж зажигает настольную лампу. Защитная решетка дневного света раскорячилась прямо над кожаным креслом с потертым сиденьем. Капли крови на углу стола высохли и почернели. На стене висит график – в детстве он казался им с братом каббалой[60], мандалой[61], чей тайный смысл известен лишь отцу, потому он и распоряжается каждодневной жизнью свиней, организует ее, принимая во внимание сроки овуляций, случки и опоросы. От отца зависит жизнь и смерть обитателей свинарника.

Серж сравнивает записи из своего блокнота с предсказаниями графика, когда в дверях появляется Жоэль.

– Пора делать генеральную уборку.

Серж бросает на брата взгляд через плечо.

– Мы имеем около 30 % потерь у первородящих. Допустимая цифра – 5 %. Никогда ничего подобного не было.

– Нужно ему сказать, – отвечает Жоэль.

Серж курит, нервно притопывая ногой и глядя на график, как будто надеется найти в нем объяснение случившемуся.

– Нет, – наконец произносит он, повернувшись к брату. – Повременим пока. Будем проверять кормушки и мерить температуру – утром и вечером.

– А как поступим с завтрашней отправкой на бойню?

– Отошлем тридцать свиней, как и планировали. Иди звони.

Они возвращаются в свинарник.

– Не знаю, не уверен, что так будет правильно. – Жоэль качает головой. – Если старик узнает…

– Хочешь доложить? – раздраженно интересуется Серж. – Имеешь представление, где он? Я – нет! Сам видел, на него нельзя положиться. Ему не справиться с проблемой, он только разозлится, и мы же еще будем виноваты.

Жоэль молча дезинфицирует сапоги, перед тем как войти в блок к кормящим маткам.

– Вот что я тебе скажу, брат: вдвоем мы справимся с ситуацией, – продолжает Серж. – Для начала вычистим все дерьмо и изолируем животных с симптомами болезни… Берем за правило мыть подметки и все время меняем бахилы…

Жоэль кивает, и они начинают собирать окровавленные тельца поросят и плацентарные мешочки, смывают из шлангов лужи амниотической жидкости, насыпают зерно в кормушки. Интереса к еде не выказывают всего две свиньи. Они жмутся к стене, вялые и безразличные.

– У этой температура 41,0 °C, – сообщает Жоэль, глядя на ртутный термометр. – Давай хоть ветеринару позвоним, закажем анализы.

– Конечно, закажем, а теперь окати-ка их холодной водой и следи, чтобы больные не контактировали со здоровыми, – отвечает Серж.

Все следующие дни они обеззараживают материнский блок. Жоэль сгоняет больных животных в отдельный загон, на отшибе от помещений для здоровых. Серж наконец соглашается предупредить ветеринара Мишеля Леруа, но удаляет из графика данные о выкидышах за два последних месяца.

Леруа въезжает во двор ранним утром следующего дня, когда братья собираются выходить из дома.

– Беру его на себя, – говорит Серж. – Где отец?

– Не знаю. Спит, наверное, – отвечает Жоэль. – Внедорожник здесь, кажется, он вернулся среди ночи.

– Останься и, если проснется и начнет задавать вопросы, скажешь, что это плановый визит.

Серж надевает куртку и выходит. Жоэль видит в окно, как он идет навстречу ветеринару, и понимает, что у брата не выветрился вчерашний хмель. Леруа – высокий, тощий, лысоватый дядька в плаще слишком большого размера. Мужчины обмениваются рукопожатиями и парой фраз и направляются к свинарнику.

– Как твой отец? – спрашивает ветеринар.

– Устал. Что-то замышляет. Не знаем что. Потому я и связался с тобой напрямую, решил его поберечь, – отвечает Серж.

– Расскажи подробности. По телефону ты был скорее уклончив… – просит Леруа.

– Проблемы с беременными самками. Вялость, повышенная температура… Потеря аппетита… У первородящих много выкидышей.

– Когда это началось?

– Мы забили тревогу несколько недель назад, максимум месяц…

Они облачаются в белые халаты и бахилы, входят в здание, и Леруа осматривает трех больных самок, попутно задавая Сержу вопросы, на которые тот отвечает отрывисто, упрямо насупившись и глядя на спины животных. Потом они обследуют другие загоны.

– Ну что тебе сказать… – врач пожимает плечами. – На первый взгляд вроде ничего тревожного. Давай начнем с антибиотика широкого спектра.

– Мы каждый год тестируем производителей, чтобы выявить инфекции, остальные получают профилактическое лечение.

– Поэтому я не слишком тревожусь, но мы все-таки возьмем кровь и мазки. Будут еще выкидыши, отсылайте весь материал в лабораторию. В том числе мертворожденных и плаценту. Проверяйте корма. На моей памяти был случай заражения спорыньей. Хряки сходили с ума, самки скидывали…

– Договорились, – обещает Серж.

Леруа уходит. Серж – его сильно мутит – отправляется подышать на задний двор. Он ходит кругами по бетонным плитам, под которыми находятся сливные трубы. Там, в яме, булькают черные воды свинарника. Серж делает глоток виски, струйка течет по подбородку на заросшую седеющей щетиной шею, и он вдруг падает на колени. Его рвет алкоголем пополам с желчью, тело сотрясают жестокие спазмы, спина выгибается дугой, диафрагма сокращается, он стонет, а успокоившись, перекатывается на спину – без сил, без мыслей – и плачет, глядя на небо в клочьях облаков. Услышав, как хлопнула входная дверь, с трудом поднимается на ноги. К нему идет Жоэль.

– Дай сигарету, – осипшим голосом просит Серж.

Младший брат бросает скептический взгляд на вонючую лужу, вытаскивает из кармана пачку.

– Плоховато выглядишь…

– Спасибо… – Серж щелкает зажигалкой.

– Почему ты не сказал Леруа?

– А что я должен был сказать?

– Правду. Насчет свиней. Всех.

– Черт бы тебя побрал, братец! Говорю тебе, все под контролем! Надеюсь, ты не проболтался?

Жоэль качает головой.

– Не понимаю, зачем скрывать симптомы…

Серж вздыхает и возобновляет кругохождение, жадно затягиваясь сигаретой.

– Будь у Леруа полная картина, он мог бы предложить оптимальное лечение…

– Оно у нас уже есть, и тебе это известно. Все матки под прикрытием антибиотиков, чего еще ты хочешь?

– Не знаю. Анализы и антибиограмма[62] будут не лишними. Нужно поговорить со стариком, все обсудить. И уж точно не сидеть сложа руки, закрывая глаза на правду. Проблема сама не решится.

– Считаешь, мы мало колотимся? – хмыкает Серж. – Ну давай ищи его! Вперед! Найди того, на кого надеешься, как на Бога! Этот самый бог два месяца рыскает по окрестностям. Ты его видел? Худющий, чумазый, говорит сам с собой. Наш отец рехнулся!

– Стоит вызвать врача и к нему.

Серж отвечает не сразу.

– Я должен признаться… В тот вечер я возвращался в свинарник… Оставил дверь в здание открытой… Но задвижка на калитке загона была закрыта, это точно… Не знаю, что на меня нашло… Я знал, что Зверь на все способен, но не думал, что он сумеет вырваться…

Жоэль слушал молча.

– Я больше не мог терпеть одержимость старика этой тварью, понимаешь? Он только о хряке и говорил… Проекты строительства новых помещений, размножение, увеличение поголовья… А вокруг все рушится…

– Займусь детским садом, потом схожу к беременным, остальное подождет, – сообщает Жоэль, никак не комментируя излияния Сержа.

Тот поворачивается, берет лицо брата в огромные ладони, смотрит на шрам, зигзагом спускающийся со лба на висок, проводит по нему подушечкой большого пальца.

Оба помнят тот день, когда старший брат ворвался в свинарник, где Жоэль заканчивал кормить животных. Увидев Сержа в конце прохода, он бросил тачку с зерном и поднял руку успокаивающим жестом, но брат с ходу ударил его кулаком в лицо. Жоэль упал лицом на загородку и, не успев подняться, получил удар ногой по ребрам. Он попытался уклониться и пополз по навозной жиже, Серж не отставал и все бил и бил его – по бедрам, по яйцам, в живот. Перепуганные свиньи подняли визг, не видя, что происходит. Жоэль странным образом не почувствовал боли, когда гвоздь, торчащий из доски, воткнулся ему в лоб, кровь текла в глаз, запачкала щеку, попала в рот. Он пытался вдохнуть, но не смог и страшно захрипел. Серж остановился. Жоэль перевернулся на спину, начал сплевывать кровь пополам с навозной жижей, попытался встать, поскользнулся и снова рухнул в нечистоты. Вернулся Серж – с лопатой на плече, и Жоэль инстинктивно свернулся калачиком, спрятал лицо в коленях и закрыл глаза в ожидании последнего удара. За несколько секунд он вспомнил, как они с братом играли в детстве, если удавалось сбежать от отца, как бродили по полям, стреляли из рогаток по птицам и взрывали жаб, а когда открыл не пострадавший глаз, Анри прижимал Сержа к загородке, занеся над ним кулак. Лопата валялась у его ног. Жоэль шумно втянул воздух, дополз до тачки, сел…

Через двенадцать лет Жоэль смотрит на бледное лицо брата, его всклокоченную бороду, белки глаз, пожелтевшие от пьянства. Он чувствует его кислое дыхание, видит, как дрожат пальцы. Жоэлю не страшно. Он сжимает запястье Сержа, отталкивает его руку.

– Я позволил отцу обвинять тебя, – бормочет старший брат. – А что, если все из-за меня… Может, это я не оправдал ожиданий и обрек отца на муку?

– Ты пьян, как сапожник, тебе нужно отдохнуть. Сегодня я справлюсь один. Иди.

Серж часто кивает и все гладит и гладит лоб Жоэля, как будто пытается стереть шрам.

– Ты прав… Да, ты, конечно же, прав… – он звучно целует брата в губы, отпускает его, хлопает по плечам и уходит, держась руками за живот.

* * *

Собаки лают, и Катрин никак не удается заснуть. Много раз ей хотелось открыть настежь решетки псарни и ворота фермы в надежде, что псы – они не такие одомашненные, как она, – сбегут, во дворе станет тихо и она вернется в болезненные грезы. Или уйдет из дома с легавыми и помчится по дорогам, ни разу не оглянувшись на ферму…

Придется остаться – ради детей. Остаться ради детей. Ха-ха-ха-ха! Какая жалкая отговорка. Кого она пытается убедить, в чьих глазах, кроме собственных, ищет оправдание тому, что Жерому пришлось научиться жить рядом с матерью, способной внезапно исчезнуть, забаррикадироваться в комнате и не обращать на сына ни малейшего внимания, не проявлять ни капли интереса, с матерью, не дающей своему ребенку ни защиты, ни любви? А ведь именно этого все дети ждут от родителей.

Возможно, она должна последовать совету Габриэль, которая много лет подбивает ее сбежать. Они возьмут близнецов, Жерома, Жюли-Мари, набьют чемоданы вещами и исчезнут, оставив мужчин и свиней. Но где взять силы, чтобы встать с кровати? Даже если она оправится, может решить, что излишне все драматизирует, что все не так ужасно и уж точно лучше, чем очередная госпитализация. Да и куда им идти с кучей ребятишек?

По большому счету, Катрин не думает, что Жером несчастлив. Мальчик кажется неуязвимым, разве она вправе забирать его из единственного хорошо знакомого ему мира?

Просто убрать руку…

Она иногда грозилась покончить «со всем этим», выброситься из окна, принять все таблетки скопом и запить бутылкой виски, которую Серж прячет (ха-ха!) в кухонном шкафчике, и однажды он явился с молотком и гвоздями, чтобы забить дверную раму. Она наблюдала за его действиями, онемев от изумления. Потом он разбил окно – осколки стекла посыпались во двор, – обернулся, сделал приглашающий жест, и она увидела глаза, налившиеся кровью из-за пьянок и бессонных ночей на продавленном диване. Вбежали Габриэль и Жоэль, кинулись спасать ее.

«Я останусь жить только ради детей…»

В этой фразе было столько нелепого пафоса и вызывающего высокомерия, что Серж бросил молоток и сказал-простонал:

«Посмотри на себя. Ты ни на что не годишься. Живая или мертвая – один черт…»

Он опустил голову и пошел прочь, устало загребая ногами. А ночью вернулся (это будет повторяться снова и снова), воняющий спиртным и зверем, и попытался лечь рядом, схватил, начал целовать, обслюнявил ей подбородок, лил слезы и все повторял и повторял привычную присказку алкаша:

«Прости, прости, прости меня, я не верю в то, что говорил, не хочу, чтобы ты меня бросала, не хочу быть один».

Ей удалось вырваться, оттолкнуть его, спихнуть на пол. Она прижалась к стене, натянула на себя простыню, а он стоял в изножье кровати, как наказанный ребенок, потом прорыдал прошу тебя, а потом убрался, рухнул в гостиной на диван и заснул, не сняв брюк.

Иногда к ней возвращаются прежние ощущения, и через их призму все перестает казаться мрачным, заведомо никуда не годным. Она помнит, как родила Жюли-Мари, как лежала со своей девочкой в светлой больничной палате. Она ее не хотела – как можно хотеть стать матерью в семнадцать лет?! – но когда взяла на руки это маленькое существо, плоть от плоти своей, такую беззащитную и зависимую от нее, ей вдруг показалось: вот он, смысл жизни! Ребенок – гарантия будущего, если не судьба. Она привыкнет к присутствию рядом с собой дочери и решится сделать выбор, откажется от Жоэля и выберет Сержа.

Возможно, рождение ребенка изменит ее жизнь и не придется ни выбирать, ни отрекаться, события будут следовать логике, она избавится от страха, сомнений и сожалений (неважно, каких именно) о том, чего она не пережила и уже не переживет. Вся громадность желаний и возможностей кажется ничтожной по сравнению с жизнью ребенка. С тем, что он способен ей дать. С тем, что Катрин тогда презирала: браком, семьей, родителями, телевизором, домом, школой, походами в супермаркет, респектабельной жизнью.

Но это чувство, это огромное облегчение продлилось всего несколько дней и в результате свелось к мгновению, к ощущению мимолетного богоявления, а потом ее выписали, и она отправилась жить на ферму. Мать, сидевшая на заднем сиденье, хныкала всю дорогу и сморкалась в платок с собственноручно вышитыми инициалами. Она оплакивала не преждевременное расставание со старшей дочерью, которая пошла по ее стопам. Женщину убивала мысль, что она останется одна на склоне лет, ведь Габриэль тоже покинет родителей. Так уж заведено, и она будет жить с их отцом, дремать перед телевизором, вспоминать прошлое – непонятное, темное – и заботиться о доме, чтобы не сразу стал похож на склеп.

Потом, думает Катрин, были никакие годы, посвященные заботам о Жюли-Мари, жизнь затворницы в обществе свекра, мужа и деверя. Приходилось мириться с их остракизмом, недоверием (пусть и невольным), с презрительно-высокомерным немногословием матриарха. Элеонора следила за каждым жестом Катрин и обращалась к ней только по необходимости.

Это было все равно что оказаться в стае волков.

Назойливая повседневность, дни и ночи с ребенком, изумленные вопросы к себе – как могло случиться, что она оказалась одна в этом большом шатком ненавистном доме, как мог произойти разрыв между ее устремлениями и этой реальностью? Почему каждый вечер рядом с ней засыпает Серж, а их ребенок спит в колыбельке рядом с кроватью?

Первые годы она честно пыталась хоть чем-нибудь увлечься, чтобы придать жизни смысл. По ее просьбе, после долгих уговоров, Анри стал ненадолго отпускать Сержа, и они ездили в отпуск. Мимизан-Пляж в Гасконских Ландах – даже не Кап-Ферре в Аркашонском заливе, – двухкомнатный номер в гостинице.

Они делают, что положено (по ее мнению): обедают в ресторанчиках на берегу моря, гуляют по ярмарке, глазеют на аттракционы, едят сладкую вату. Покупают в сувенирной лавке открытку для родителей Катрин и сушеных морских коньков в комнату Жюли-Мари…

Ветреным утром они шли по кромке пляжа вдоль моря – Серж впереди, Катрин сзади, – она смотрит ему в спину. Его не интересует ни океан, ни барашки волн, бьющихся о берег, он хмурится, молча курит (недавно с пяти-десяти сигарет перешел на пачку, а то и две в день), как будто забыв о Катрин и Жюли-Мари, уснувшей у нее на плече. Если жена сейчас остановится, он не заметит, так и будет шагать по песку и растворится в тумане. Она может войти в воду с дочкой на руках, прибой утащит ее, а муж останется в своем мире.

Бескрайний пляж олицетворяет ждущие их впереди годы. Ей восемнадцать, Сержу двадцать один. Чем они займут время, как избавиться от этой прямо-таки головокружительной скуки?

Что случилось потом, после дня на пляже? Все так смутно, запутано. Случились месяцы, смена сезонов, привычка. Время исчезло. Прошлое, настоящее и будущее упразднены.

Потом был первый припадок. Семья ужинала, и Катрин внезапно показалось, что она в ловушке… внутри себя самой. Она слышит, видит, но тело больше ей не принадлежит, приходится ткнуть вилкой в запястье под столом, по руке распространяется боль. Нет, не боль – впечатление боли, ползущей по отказывающим нервным окончаниям. Из живота наружу рвется страх, ей грозит свободное падение. Сумеет она приказать телу встать на ноги? Катрин опрокидывает стул, выскакивает во двор и начинает ходить, описывая широкие круги. Бездонная пустота неотступно следует за ней. Появляется Серж, но она машет на него рукой – не подходи!

– Ничего страшного, сейчас пройдет, мне просто нужно подышать воздухом.

Она не узнает собственный голос. Элеонора наблюдает за ней из окна гостиной. Как мне удалось произнести вслух то, о чем я даже не думала? Она ходит долго, пока дурнота не отступает, оставив ее до невозможности усталой. Серж берет Катрин за руку, тянет к дому. На кухне Жоэль и Анри как сидели, так и сидят за столом. Они с недоумением смотрят на бледную как смерть невестку. Серж ведет жену наверх, укладывает в постель.

Катрин тогда проспала пятнадцать часов, а когда очнулась, плохо помнила случившееся. Думала ли она, что умирает? Или было что-то пострашнее? Как перевести в словесную форму жуткое ощущение исчезновения, аннигиляции? И все-таки она забывает. На время нормальная жизнь отвоевывает свои права. Катрин перестает замечать отстраненность семьи от всех и вся во внешнем мире. Собачий лай больше не будит ее среди ночи, но во сне она видит бешеные своры, за ней по пятам мчатся животные – то ли свиньи, то ли собаки, они лязгают зубами, из пастей клочьями летит пена.

Анри все реже появляется дома, всклокоченный, грязный, угрюмый, с лихорадочно блестящими глазами. Его одолевают мысли о ферме и окрестных полях. Днем и ночью он медленно ездит по дорогам, положив ружье на пассажирское сиденье. Анри мучает бессонница, он спит урывками, когда усталость берет верх над мозгом. Много раз он едва не убивается, потеряв управление внедорожником, и тогда съезжает на обочину, кладет голову на руль и проваливается в сон.

Каждый раз ему снится Зверь. Он выскакивает из тени и нападает. В повторяющемся кошмаре Анри падает внутрь загона в свинарнике, побежденный болезнью. Бывали времена, когда голодные свиньи бродили по улицам деревень и могли сожрать ребеночка. Анри помнит наставление отца: никогда не наклоняйся и не играй, сидя на земле, если рядом с тобой хряк. Во сне он лежит на спине, не в силах шевельнуться, навоз затекает ему в рот и нос. За кругом света движутся животные, он помнит, что давно их не кормил, и они исхудали и одичали. Сначала Анри их не видит, только угадывает – там, в тени. Оголодавшие животные становятся смелее, подходят, принюхиваются. Он чувствует на щеках горячее дыхание, рыла тычутся ему в шею и руки. Анри хочет позвать сыновей, но не может издать ни звука. Самый дерзкий хряк кусает его за лицо. Ему не больно, но он чувствует, как зверь резким движением отрывает лоскут кожи, и в остальных животных просыпается свирепый инстинкт. Они кидаются скопом, откусывают нос, губы, пережевывают хрящи. В дверях загона кто-то стоит и бесстрастно наблюдает за происходящим. Это отец. Он говорит, качая головой:

А ведь я предупреждал. Сам знаешь, чем все закончится.

Анри с воплем просыпается, открывает дверцу машины, падает в канаву, встает, шатаясь, бредет по полям, с трудом обретая ясность сознания. Лекарства больше не сбивают температуру, лихорадка терзает его круглые сутки. Очень скоро образы из снов смешиваются с реальностью. Он едет по дороге и видит вдалеке Марселя. Мираж, до которого ему никогда не добраться. Фигура отца мерцает, вибрирует то на опушке перелеска, то среди пустоши, застывшая, невозмутимая.

В голове Анри всплывают давно и, казалось, навсегда забытые воспоминания: мать защищает его от пьяного мужа… Она рядом… Он ужасно боится отца. Иногда Марсель забирает головку сына в горсть и сильно сжимает. Анри чувствует въевшийся в кожу запах жевательного табака (от него пожелтели большой и указательный пальцы), земли, металла и свиного навоза.

Анри привык к тому, что его отец похож на чудовище, и вспоминает об этом, только поймав чужой взгляд. Встречаясь с Марселем в деревне или на рынке, одни отворачиваются, другие смотрят с жалостью, дети таращатся, замирая от ужаса. Анри впервые познает чувство стыда, когда идет по улице за руку с отцом и ему хочется провалиться сквозь землю. Мальчик начинает привыкать к отъединенности семьи, она защищает их от чужаков. От тех, кто снаружи. Анри старается выказывать Марселю почтение, быть послушным и незаметным – чтобы уравновесить жестокость окружающего мира.

Видишь вон те дубы? Однажды все станет твоим – отсюда и дотуда!

Марсель привел сына на край Долин, положил руку на угловатое плечико и обвел широким жестом земли, которые Анри будет покупать, расширяя хозяйство. Часто ему приходилось торговаться, но это не имело значения: главным было собрать территорию, обозначенную в тот день отцом. Он даже дал взятку главе одного семейства из Пюи-Ларока, чтобы получить их крошечный участок. Именно здесь патриарх убил себя и словно бы проклял Долины.

Анри возвращается к машине – дверца открыта, аварийные огни мигают. Он достает прикуриватель, делает первую затяжку – сердце бьется в горле – устраивается на сиденье и закрывает глаза, пытаясь отогнать голоса, образы, чувства. Мимо проезжают машины, водители жмут на клаксоны.

Его состояние стремительно ухудшается. Лицо заросло жесткой щетиной. Возвращаясь домой (все реже), он старается не встречаться с сыновьями, внуками или с Габриэль. Озабоченность и жалость в глазах родных, как и их молчание, красноречивее слов говорят о том, каким они его видят. Анри больше не смеет смотреться в зеркало ни в ванной, ни в машине. Когда собственный запах становится невыносимым, он решается принять душ. Раздевается, осматривает гематомы на животе и бедрах. За лето он потерял никак не меньше пятнадцати килограмм. Горячие тугие струи воды приносят короткое облегчение, и Анри дремлет, обняв руками мозолистые колени, просыпается, цепляется руками за бортики ванной. В обрывке сна ему снова явился то ли Зверь, то ли Марсель, призывая продолжить поиск. Он со стоном встает, промокает ошпаренную спину и заворачивается в жесткое полотенце.

Анри больше не берет с собой собаку. Бывают ночи, когда он спит под пледом на заднем сиденье «нивы», припаркованной на грунтовой дороге близ Долин. Однажды утром, в середине сентября, на рассвете, Анри снова обнаруживает потравы на кукурузном поле. Он опускается на колени и ясно видит глубокие отпечатки копыт на влажной земле.

– Я был прав!

Резкая боль в груди заставляет его сложиться пополам. Анри кладет ладонь на сердце, шатаясь, бредет по полю. С неба на него смотрят хрупкие звездочки.

– Я был прав! – Жестокий приступ кашля гонит прочь фазаньих курочек.

На вершине холма, контражуром в свете рождающегося дня, висит тень Марселя в лиловом ореоле.

– Что скажешь, старая сволочь? – кричит призраку Анри и, не дождавшись ответа, продолжает: – Говори! Что тебе нужно? Что ты от меня ждешь, падаль?

В ответ – тишина. Анри снова заходится в приступе жирного мучительного кашля, сплевывает комок кровянистой мокроты, и он застревает в бороде. Когда боль слегка притупляется, он достает сигарету. Закурив, оглядывается и ковыляет к машине, бормоча себе под нос ругательства. Добравшись до внедорожника, он прислоняется к капоту, пробуя отдышаться. Губы потрескались от жара, рот и горло горят, расчесанная сыпь превратила тело в сплошную рану. Сердце сбоит, колотится о ребра, живет отдельной жизнью. Над полями взошло солнце, небо очистилось, стало бледно-голубым, почти белым. Марсель исчез, оставив вместо себя когтистое дерево, обвитое плющом и трутом.

Дом пребывает в томной тишине, которую нарушает только приглушенный звук телевизора. Перед экраном, голыми попками на ковре, сидят близнецы. Рядом с кроватью главы клана, на ночном столике, мерзнет под осенним солнцем дама с фотографии. Жером стоит на пороге комнаты Жюли-Мари. Он вдыхает запах бумаги для благовонных курений, которые его сестра жжет на блюдце. «Я знаю, что ты снова был в моей комнате», – говорит она, заметив на полу кусочки расплавленного воска. Еще тут пахнет целлулоидом от лиц и рук тряпичных кукол. Забытые в углу бывшие любимицы сидят в ряд на плетенном из лозы чемодане – плечом к плечу, как солдаты под могильной плитой памятника павшим. По вечерам усталые воины, весь день рывшие ходы под сельской площадью, засыпают крепким сном.

Куклы в хорошем состоянии, хотя волосы поредели – слишком часто их причесывали, а подвижные веки с ресничками, как у свинок, поднимаются над стеклянными, керамическими или пластмассовыми глазами и закрываются, когда куклу укладывают, и в голове у нее раздается щелчок механизма. Жером любит вдыхать сладковатый запах мягких кукольных тел, когда-то одетых в белые платьица: теперь они стали серыми или коричневыми от пятен еды, которую капризули отказывались пробовать.

Ты гадкая девчонка! А ну-ка ешь сейчас же, или отшлепаю!

Наверное, им скучно жить с запылившимися глазами – как котам со старческой катарактой или кроликам с миксоматозом. Раньше Жером любил наблюдать, как Жюли-Мари играет в куклы, рассаживает их вокруг круглого камня, превращенного в стол и покрытого носовым платком-скатертью, или купает своих девочек.

А потом все вокруг закончилось, как отрезало: забытые куклы валялись на полу или в траве, мокли под дождем, их тряпичные тела плесневели. У одной расплавились пластмассовые ручки, лицо другой солнце превратило в уродливую маску. Потом Жюли-Мари спохватилась, подобрала их – из чувства верности или ностальгии – и соорудила маленький алтарь во имя былой славы и в память об общем детстве. Куклы с выцветшими лицами в вязанных бабкой или матерью нарядах выглядят грубыми и уродливыми. Когда-то все женщины в семье вязали, вязали, вязали, словно жизнь зависела от количества шерстяных вещей, вышедших из-под их спиц. Все ходили в свитерах, носках и шапочках ручной вязки, а спицы щелкали, щелкали…

Теперь Жерому придется тянуть рукава, чтобы они росли вместе с ним, если только Катрин не выйдет из добровольного заточения, чтобы еще раз попытаться привести в порядок их жизнь и весь дом. В этом случае она повезет сына на первую же сельскую толкучку, твердо вознамерившись переодеть его с головы до пят в новые, малоподходящие вещи, принадлежавшие другим людям, пахнущие чужой стиркой, чужими шкафами и чужой кожей.

Ты только посмотри! Пять франков! Вот это да! Нравится? Нет? Некрасиво? Как же с тобой тяжело… Ладно, все равно возьмем…

Жером входит и закрывает за собой дверь. Что произошло? Куда исчезла прежняя Жюли-Мари? Почему она больше не позволяет следовать за ней по сельским дорогам и лесным тропам? Он собирал ежевику сестре, а она ждала, сидя под магнолией, чьи цветы, увядая, издают приторно-сладкий запах. Жюли-Мари ела ягоды, и ее пальцы и губы становились черными от сока.

Почему она отталкивает его, не дает обнять себя, ты теперь взрослый, не нужно, нельзя, почему не достает бабочку у него из головы, как случилось однажды, когда он решил послушать гудение маленького бражника, привлеченного одуряющим ароматом бирючины? Он закрыл его в баночке из-под детского питания и поднес к уху, а бражник, отчаянно искавший выход, залез ему в голову.

Он зарычал от боли и начал кататься по земле, биться о стены, пока Жюли-Мари не положила его голову себе на колени и не попыталась достать бабочку щипчиками для бровей. Вытаскивать пришлось по частям: насекомое пятилось и могло попасть под череп, где стало бы летать до скончания времен.

Голова у мальца пустая, мать передала ему безумие по наследству.

Жюли-Мари светила фонариком в ухо и вынимала крылышки, лапки, брюшко, грудь, голову, часть крыла и еще… Тишина вернулась. Девочка принялась гладить брата по волосам, на подушечках ее пальцев осталась пыльца с крылышек, ее джинсы промокли от соплей и слез Жерома…

Может, стоит выслушать других бабочек, впустить их в свою голову, чтобы сестра вернулась хоть ненадолго, и плевать на боль, она возьмет щипчики и все исправит. Но комната пуста, печальна, залита желтым цветом…

Она дает всем и каждому за так, мне брат рассказал.

…Жюли-Мари нет дома, она предпочитает ему других парней. Их она целует, обнимает и ласкает, им позволяет целовать, обнимать и ласкать себя. Ей плевать, что живот и горло Жерома сжимаются, стоит ему представить, что ее обнаженное тело отдано на откуп другим рукам, другим глазам и другим губам. Он подходит к книжному шкафу, где хранится множество незнакомых ему предметов, ненужных и чуждых миру фермы, и резким движением опрокидывает этажерку. Блюдечко для воскурений разбивается в мелкие дребезги. Жером срывает со стены пазл, на котором когда-то белые, а теперь желтые волосы струятся на пляж и никак не могут дотянуться до мыса. Та же участь постигает постеры, прикрепленные к старому, в мелких дырочках, гобелену.

Жером топчет проигрыватель, пока красный пластиковый колпак не трескается, как скорлупа, вытаскивает из конвертов виниловые диски и разламывает их о колено, держа двумя руками за края. Хватает кукол, одну за другой, отрывает им руки, оставив зияющие дыры. Он видит под кроватью рюкзак, убранный на время летних каникул. Садится на ковер, успокаивает дыхание, наклоняется, протягивает руку, тянет за лямку. Открывает и достает тетради, заполненные круглым старательным почерком, вырывает страницы, потом вынимает и расстегивает косметичку. Из нее высыпаются бумажные квадратики-записочки. Мальчик разглаживает каждую, кладет на ковер и повторяет одни и те же буквы, одни и те же слова, написанные разным, но одинаково плохим почерком:

МЕРЗАВКА

ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА

ПОТАСКУХА

Из раненых кукол вываливается раскрошившаяся губка.

* * *

Анри находит в машине бутылку воды, выпивает залпом до дна. Снова смотрит на старый дуб: на краю его владений, там, где маячил силуэт отца, стоит животное. Он закрывает глаза, трет ладонями лицо. Медленно поднимает веки: хряк не исчез. Легкий ветерок дует в противоположном от него направлении, и он не чует человека. Анри, не отводя взгляд, через окно опускает руку к сиденью, нащупывает пальцами дуло и тянет к себе. Времени предупредить сыновей нет – Зверь уйдет и исчезнет, как в прошлый раз.

Анри пересекает поле площадью в несколько соток. Двухметровые стебли кукурузы тихо раскачиваются, застя фермеру обзор, так что он не может определить точное расстояние до хряка. Добраться до него можно, шагая напрямик или обогнув участок, он в любом случае потеряет животное из виду за плотной кукурузной стеной. Колючий кустарник, обрамляющий поле, задержит продвижение, и Анри решает срезать путь. Если он пойдет на восток, окажется у того места, где заметил Зверя. Он бредет, отталкивая рукой тяжелые початки, опирается на ружье, но каждый шаг дается с большим трудом. Анри движется вдоль рядов, смотрит в растрескавшуюся землю под ногами. В этот час поле еще окутано влажным сумраком ночи, воздух пахнет кукурузой и пылью. Время от времени Анри поднимает глаза к небу, чтобы определиться по месту. Встает солнце, и он прикладывает руку козырьком к глазам с расширенными зрачками. Под веками движется отпечаток белой звезды, скользит силуэт Зверя.

Идти становится все труднее, кукуруза смыкает ряды, заступает дорогу. Белые как мел листья бьют его по рукам и лицу. Анри не хватает воздуха, он присаживается на корточки, опирается ладонью о землю. Вокруг тихо шуршит поле, шипит, как морская зыбь, и фермеру начинает казаться, что Земля тоже дрожит, что он чувствует ее вечное движение. Он измотан, его усталость стара, как мир. Анри кладет оружие на землю, сворачивается клубком, стонет, скрипит зубами и проваливается во тьму.

Очнувшись, он видит золоченую жужелицу с зелеными металлическими надкрыльями. Она сваливается с его руки на землю и исчезает в корнях. Старик смотрит на небо, он не знает, действительно ли спал без сновидений или потерял сознание и валялся в обмороке. Он хватает ружье, опирается на него, встает на ноги. Прошло, должно быть, несколько часов, солнце стоит высоко. Анри не понимает, в какую сторону идти, ищет собственные следы, на ощупь пробирается между красноватыми растениями, неожиданно оказывается на краю поля, у грунтовой дороги, и оглядывается, пытаясь восстановить дыхание. Он ничего не узнает – ни поля, ни холмов, ни чересполосицы культур, ни дерева, которое могло бы подтвердить, что рядом действительно Долины. Над ним пролетают утки, он смотрит им вслед, делает несколько шагов, оступаясь на щебенке. Что это там за силуэт? Анри чудится, что хряк поднял голову. Неужели Зверь ждал все то время, что он блуждал по кукурузному полю? Человек не решается шевельнуться, и хряк беспечно удаляется прямо по дороге, то и дело оглядываясь, как будто хочет оценить разделяющую их дистанцию или убедиться, что фермер следует за ним.

Анри колеблется. Он озирается, щупает свой пылающий лоб и трогается в путь через кусты. Зверь на удивление легко и изящно перепрыгивает через выбоину, отделяющую дорогу от нивы, и углубляется в посадки. Анри следует его примеру по параллельной траектории, отстает метров на десять, старается не делать резких движений. Становится на колено, открывает затвор, заряжает ружье, прикрывая его рукой, чтобы приглушить щелчок, пробует прицелиться, но руки дрожат и пот заливает глаза.

Зверь возобновляет движение, и Анри пытается подобраться ближе, заходя сбоку. Оба медленно поднимаются на вершину холма, с которого открывается вид на сказочно спокойную деревню. Анри делает несколько шагов вперед, ищет взглядом свою машину, соседние фермы, главную дорогу и Пюи-Ларок, но видит только дикие пустоши, свободные от присутствия человека, отданные на волю непредсказуемому приливу осеннего света; рядом раскинулись равнины, лесистые или поросшие разнотравьем, без хуторов и деревень. Сторожат их вековые деревья. Анри прикусывает щеку – хочет убедиться, что не грезит наяву, – и на небе появляется металлический вкус крови.

Зверь остановился метрах в двадцати от человека. Анри не уверен, что узнает своего хряка, он похудел и постройнел, тело заросло жесткой щетиной. Он весь в земле, листьях, сухих травинках. Кривые желтые клыки выглядят устрашающе, бок покрыт параллельными белыми шрамами (память о решетке загона). Анри поднимает ружье, прижимает приклад к плечу, берет животное на мушку и вздрагивает: прямо перед ним, на линии огня лежит проклятая земля, где отец свел счеты с жизнью на следующий день после объявления всеобщей мобилизации. Теперь вместо Зверя он видит Марселя: отец пришел сюда, расшнуровал грубые башмаки, которые всегда сам натирал свиным салом, снял их, положил в каждый по шерстяному носку, подставил дуло под подбородок, сунул большой палец ноги в спусковую скобу и выстрелил, снеся себе полчерепа. Это случилось сорок три года назад, жарким вечером.

Сыновья обнаруживают внедорожник, ищут отца, зовут его, кричат в никуда. Собака берет след и с лаем рвется вперед по кукурузному полю. Люди бегут следом. Серж и Жоэль находят Анри в полубессознательном состоянии, он лежит на боку в посадках, рядом валяется ружье. Братья закидывают руки отца себе на плечи и без труда поднимают его. Тот, кто так долго казался им величественным колоссом, почти ничего не весит. Они кладут его на заднее сиденье «нивы», возвращаются на ферму, с помощью Габриэль заносят на второй этаж. Пока Жоэль звонит врачу, Габриэль с Сержем раздевают Анри и ужасаются, увидев на груди и животе кровавые корки, желтые синяки, черные царапины.

– Черт бы меня побрал… – шепчет Серж.

Им удается надеть на старика футболку. Анри смотрит на них из-под полуопущенных век, похожий на обитателя хосписа, съеденного болезнью до костного мозга, подделку под человека.

Час спустя врач покидает комнату патриарха и присоединяется на кухне к родным пациента. Габриэль предлагает ему кофе, он жестом отказывается.

– Немедленно вызывайте пожарных[63]. Его нужно срочно отвезти в больницу.

– Что с ним? – спрашивает Серж.

– У вашего отца рак. Последняя стадия. Лимфома. Вы не знали?

Братья молча переглядываются.

– Он пришел на прием несколько месяцев назад. Пожаловался на лихорадку, опухание лимфатических желез…

– И что ты ему прописал?

– Ничего. Ему сделали анализы, но он отказался лечиться и запретил говорить вам. Что бы там ни было. Поверьте, я настаивал – и не один раз. Предупредил обо всех рисках… Он отверг все: уход, дополнительные обследования, даже осмотр у меня в кабинете… Тебе известен его характер.

– А если он ляжет в больницу немедленно, они найдут лечение? Есть надежда на ремиссию? – спрашивает Жоэль.

Врач качает головой.

– Кажется, вы плохо слушали. Шансов нет. Ни одного. Лечить Анри бессмысленно. Я не понимаю, как он продержался столько времени без медицинской помощи. Единственное, что они попытаются для него сделать, – это снять боль.

Элеонора открывает дверь и выходит на порог, увидев в окно въехавшую во двор машину. Жоэль поддерживает бабушку под локоть, помогает дойти до каталки. Старуха склоняется над сыном. Гладит сухой лапкой его щеку, расправляет бороду. Берет руку Анри узловатыми пальцами с выступившими венами и перекрученными, острыми, как лезвия, сухожилиями. Она не видела Анри несколько недель, возможно месяцев, и едва узнает его. Он тянет мать за руку, хочет, чтобы она коснулась ладонью его груди. Санитары несут больного в машину, осторожно загружают и отправляются в путь, а собравшийся во дворе клан смотрит им вслед. Элеонору качает, она говорит:

– Помоги мне…

Жоэль провожает ее в дом, усаживает в кресло.

– Отец очень болен, бабушка. Мы не знали. Он не сказал. Мне так жаль…

Старуха смотрит на него строгим взглядом выцветших глаз.

– Матери тяжело наблюдать уход сына… Так что это мне жаль… Жаль, что я потеряла его очень давно и сейчас ничего не чувствую.

Она снова и снова бьет себя кулаком в грудь.

– Я больше ничего не чувствую, понимаешь? Мне даже не больно.

* * *

Серж пытается забыться, напиваясь в барах. Он просыпается после полудня, часами валяется перед телевизором, прикуривая одну сигарету от другой, литрами пьет кофе и глушит виски, а вечером покидает дом и отсутствует до рассвета. Работает один Жоэль. Каждое утро, заходя в загоны, он констатирует распространение инфекции. Отсылает в лабораторию первую серию образцов для анализа и через неделю получает отрицательные результаты. Он бежит в дом, бросает бумаги на стол перед Сержем.

– Взгляни. Ни-че-го. Я ни черта не понимаю. В крови никаких патологических изменений, и у зародышей тоже все чисто. Ни бактерий, ни антигенов. Они нашли несколько микотоксинов в зерне, но выкидышей это не объясняет.

Серж смотрит отсутствующим взглядом.

– Хорошо…

Жоэль разворачивает бумаги веером.

– Сегодня утром я нашел еще двух умирающих хряков… У нас все больше покойниц в блоке откармливания и больных маток в блоках вынашивания и кормления… Выкидыши продолжаются… Полная бессмыслица…

Серж закуривает. У него сильно дрожат руки, под глазами залегли огромные лиловые круги. Он не отвечает брату, делает очередную затяжку и едва сдерживает спазм – то ли удовольствия, то ли отвращения.

– Если бы ты его видел, – говорит он, выдохнув дым, – если бы ты только видел отца в больничной ночнушке, с голой задницей… Он такой… трогательный… Я много часов просидел у его кровати, ждал, когда он откроет глаза. Дождался… Он увидел меня, поманил к себе… Я подставил ухо… Знаешь, что он сказал? Велел исчезнуть… Да, да, ты не ослышался – приказал мне убираться… Заявил, что хочет сдохнуть один, достойно, по-мужски… Какой сын согласится бросить отца один на один с Безносой? Я с места не сдвинулся, не был уверен, что правильно понял… Хотел его урезонить… Он вцепился мне в рубашку и завопил: Пошел вон! Собрался с силами, плюнул мне в рожу, как последнему отбросу… И указал на дверь, так резко махнув рукой, что вырвал иглу капельницы из вены и начал писать кровью… Я все для него сделал, пожертвовал моей сраной жизнью… А он… Вот как он со мной обошелся… Хочешь знать, что я сделал? Захлопнул пасть, Жоэль… Не вякнул ни слова… Поступил так, как поступал всегда… С тех пор как появился на свет… Я подчинился… понурил голову, согнул хребет и ушел из треклятой палаты…

Серж раздавил окурок в кофейной гуще. Жоэль встал.

– Мы все возьмем в свои руки, – сказал он. – Я попросил Леруа сделать еще одну серию анализов, взять у самок мазки. Рано или поздно врачи разберутся, в чем дело. Считая с конца прошлого месяца, у нас тридцать выкидышей. Ты должен мне помочь, Серж, или начнется массовый падеж.

– Ты что – не понимаешь? Все это… Свинарник… Свиньи… Мы не сумеем… Ничего не решим, ничего не исправим…

Серж хочет налить себе виски, но Жоэль отбирает у него бутылку, швыряет об стену. Осколки летят во все стороны.

– На тебе столько же ответственности, сколько на мне, слышишь? На мне и на старике…

Серж пожимает плечами.

– Ну конечно. И что с того?

Жоэль обвиняющим жестом наставляет на брата указательный палец, открывает рот, собираясь бросить ему в лицо обвинение, передумывает и выходит, хлопнув дверью.

* * *

Жером рассматривает кукол. Сколько раз они отправлялись с ними в путешествие! Жюли-Мари принимала решение перед каникулами, запихивала в чемодан несколько пар шорт, две-три футболки, трусики, носки и тащила Жерома к проржавевшему остову «Рено 4CV»[64], стоявшему на тормозных башмаках в высокой траве на заднем дворе фермы.

Жюли-Мари устраивала кукол на заднем сиденье и приказывала Жерому следить за ее сестрами и не надоедать ей, потому что аварии случаются неожиданно: отвлекся на секунду и – бим, бум, бам, целая драма, ты в кювете или влепился в платан, покалечился, переломал руки-ноги, а у кукол поотрывались головы…

Девочка захлопывала дверцу с позеленевшими стеклами, обходила машину и оставляла Жерома одного в развалине, пахнущей ржавым металлом, гниющей обивкой кресел, миллион раз помеченных кошками: Элеонорины любимицы проникают внутрь через одну из дыр, проделанных в кузове временем, ржавчиной и влагой.

Жюли-Мари садилась на водительское место, поправляла зеркало и заодно проверяла, как там веселая семейка. Направление всегда было одно – море и горы, другого она не знала.

Она вставляла ключ в замок зажигания, чертыхалась, когда отсутствующий двигатель начинал чихать и не желал заводиться, потом облегченно вздыхала и бралась за баранку, которую только она и видела. Брат с сестрой оставляли за спиной ферму, Пюи-Ларок, знакомые поля, и Жером слушал, как Жюли-Мари расписывает окрестный пейзаж, деревни троглодитов, вулканы, плюющиеся пеплом и лавой, озера со сверкающей гладью вод, над которыми прыгают серебристые летающие рыбы, огромные серые города, взметнувшиеся в небо по воле человека, крутые гранитные опрокидывающиеся в море берега. Они с риском для жизни мчались по серпантину, Жером внимал, Жюли-Мари рулила. Он смотрел через окно на райский сад, но видел только старый хлам и часто засыпал, а когда открывал глаза, сестры рядом не было.

Иногда Катрин и Габриэль звали их со двора, нарушая волшебство момента, но мальчику все равно казалось, что он и правда путешествовал сквозь пространство и время, по разным измерениям и бескрайним мирам.

Бывало, Жюли-Мари вела машину, а Жером хватал кукол за волосы, бил их об стекла и сиденья. Она включалась – ругала их, грозила: не успокоитесь, остановлюсь на обочине и высажу вас! Слова у нее не расходились с делами: она резко тормозила, выскакивала и рывком открывала заднюю дверь, садилась и приказывала Жерому: «Снимай штаны!» Он ложился ей на колени и получал трепку под скороговорку ты-пло-хой-маль-чик. Точно так же она отчитывала кукол, когда те не желали есть кашу из грязи. Жером от полноты чувств махал руками, а куклы смотрели на него с показным безразличием и улыбались уголками губ.

Ты-очень-очень-очень-плохой-маленький-мальчик.

Жюли-Мари везде ходила в бледно-розовой пачке, купленной Катрин на гаражной распродаже. Она мечтала заниматься классическим танцем вместе с одноклассницами, но для этого пришлось бы дважды в неделю отправляться после уроков в Пюи-Ларок, а провожатых не находилось – всем было некогда.

Жером лежит лицом вниз на кровати сестры, вдыхает ее аромат и вспоминает, как она пересекала двор вдоль и поперек кошачьим шагом, как прыгала по-оленьи, а собаки весело лаяли и бегали вокруг.

Мари-Жюли преподавала балетные па куклам и не задумываясь била их палкой за рассеянность или неправильную позицию. Она вешала задник из старой простыни, набрасывала тряпки на лампы, добиваясь желтого освещения, и просила брата участвовать, а сама подавала реплики и повторяла движения, которых нахваталась тут и там.

Она напоминала сломавшуюся балерину из музыкальной шкатулки прабабушки. Раньше Элеонора заводила механизм, и куколка крутилась на одной ноге, а теперь хранится на полке между запылившимися фарфоровыми котятами. Может, у механизма Жюли-Мари тоже кончился завод, сорвалась пружина? А что стало с бледно-розовой пачкой? Наверняка спрятана в одной из коробок, стоящих в глубине шкафа.

Разве с ним, Жеромом, случилось не то же самое? Разве не похож он на сломанных кукол, сидящих на ковре? Нежеланный, устарелый, такой же, как все те вещи, которых она теперь стыдится, считает детскими, а потому глупыми… Жюли-Мари предпочитает мальчиков со стороны… А спектакли она перед ними разыгрывает? А чувственные танцы танцует? А жесты повторяет понарошку, для вида, как раньше заставляла брата целовать свой кулак? Собери пальцы вместе, поднеси ко рту, высунь язык и закрой глаза. Начинай лизать. Медленно. Я же сказала – закрой глаза!

И Жером тренируется – на кулаке, на отверстии, проделанном в коре дерева, на трещине в камне, на легавом псе, который в восторге лижет ему лицо мягким розовым языком.

– Что это ты делаешь, маленький свиненок?

Жюли-Мари сунула голову в одну из собачьих будок, куда залез Жером (тогда он еще помещался внутри и мог вытянуться на соломе и старых вонючих подстилках). Он смотрит на сестру и даже не думает убрать руку от собачьей мошонки, которую тискает по очень простой причине: псу это нравится. Жюли-Мари грозит ему пальцем, хмурит брови, ругает, тянет за ногу наружу.

Как узнать, что хорошо, а что плохо? Собаке хорошо, так? Это хуже, чем совать язык в свой кулак или лизать между атласными бедрами сестры, когда она соглашается лечь в траву на поле и спустить трусики до коленок, покрытых корками и шрамами?

Больше не нужно, больше не нужно, больше не нужно.

Почему хорошо бить животных, вырывать из них куски плоти, разбивать им голову об стену или топить в ведре и почему плохо доставлять кому-то удовольствие? Даже Габриэль ругается, когда видит, что он теребит свою штучку или трогает пиписки близнецов.

Жером видит, как Анри кладет поросенка на настил, поворачивается и наставляет на него скальпель: одно из яичек, извлеченных из кожистого мешочка, прилипло к ребру его ладони.

– Знаешь что, малыш, мне не нравится, как ты смотришь на сестру, совсем не нравится.

А разве они, мужчины, не теребят хряков за это самое… чтобы поросята появлялись на свет, как горячие пирожки? Тело Жерома такое же, как у зверей, растений, камней, и все они одинаково для него желанны.

Как ему удержать Жюли-Мари, чтобы вещи не исчезали и не менялись? Маленькая утопленница Эмили Сейлан не меняется на фотографии в медальоне на кладбищенской стеле. Стекло помутнело, фотография выцвела, но Эмили осталась девчушкой с убегающим взглядом и очень белой кожей, одетой в платьице с воротником и манжетами, вязанными крючком. Ей никогда не надоест играть с Жеромом, она будет вечно ждать на дне старого водоема, готовая слушать истории, которые он для нее выдумывает, будет охотиться на ящериц, подплывать под него в тени между водорослями. Она и правда играет или это атавизм? Какая разница, она всегда будет его единственной подружкой Эмили Сейлан, оставшейся в памяти жителей Пюи-Ларока только потому, что утонула и им пришлось оградить водоем сеткой рабицей (она не преминула заржаветь) и время от времени грозить детям – не подходи, если не хочешь погибнуть, как маленькая Эмили; или: как маленькая Сейлан. А ведь большинство даже не уверены, что такая девочка действительно существовала.

Вот что нужно Жюли-Мари! Пусть окажется на дне старого карьера или пруда. Она сделала бы это добровольно, если бы знала о происходящих в них обоих скрытых переменах и дисгармонии, которую сама же порождает. Если Катрин или дед с дядьками забудут ее, Жером всегда будет помнить, какой была его сестра, какой она должна была бы остаться на веки вечные.

Он будет оживлять Жюли-Мари сколько угодно раз – как Эмили Сейлан, а все остальное время она сможет отдыхать – то в воде, под илом, то в земле, на кладбище Пюи-Ларока. Он бы положил в гроб кукол, чтобы Жюли-Мари не скучала, перед этим попросив Габриэль заштопать им животы. Сестру он облачит в любимую пачку – пусть крутит фуэте на дне пруда и учит Эмили Сейлан кошачьим шагам и оленьим прыжкам.

Можно поступить иначе: утопить Жюли-Мари, потом отнести в старую часовню и положить тело на алтарь, куда иногда падают разноцветные лучи через последний уцелевший витраж. Она останется нетленной и не изменится, как принцессы из детских сказок, которые лежат в хрустальных гробах или под кустом шиповника в старом парке, окружающем замок.

* * *

Сколько она спала? Дни? Недели? Месяцы? Ей кажется, что она пробудилась после темной-темной ночи, в сердце которой исчезает время. Вырвалась из наркотического лимба, где ее посещали образы и голоса, принесенные вихрем из ее разрушенного сознания. Она не уверена, что различает, какой кому принадлежит.

Она садится на край кровати. За шторами проглядывает голубоватая линия. Катрин встает, распахивает створки окна и ставни, и они ударяются о фасад дома. Во дворе заря рассеивает остатки ночи. Катрин вдыхает ароматы осени, запах полей, смолистых стволов и перегноя. Она оглядывает полутемную комнату. Вещи, предметы видятся ей в истинном свете – застывшими и нелепыми: ночной горшок с белым осадком на стенках, рисунок Жюли-Мари на белой штукатурке стены, туалетный столик, бледное отражение в зеркале комнаты и ее самой – сухого тела под ночной рубашкой.

Когда родился Жером, ее мать, еще не знавшая, что рак поселился в одной из грудей, весь день сидела рядом с ними в пластмассовом кресле. Об этом Катрин никогда не забывала. Она знает, что и она однажды будет дежурить в больничной палате у изголовья только что родившей Жюли-Мари. Она постареет, лишится иллюзий, но обрадуется рождению нового члена семьи, продолжению рода, убежденная, что малышу найдется место в мире, что его существование имеет смысл, что оно законно, что в этом заключены истина и красота.

Катрин снимает ночную рубашку, аккуратно складывает, кладет на плетеное сиденье стула. По телу пробегает дрожь, она проводит ладонью по плечу, груди, бедру. Прикосновение не причиняет боли, она просто чувствует тело, долго бывшее чужим, а теперь вновь обретенное. Женщина наблюдает за своими движениями и ощущениями с небывалой прежде полнотой, очень остро воспринимает изгибы, тонкие штрихи и детали. Она подходит к комоду, вытаскивает ящики, не глядя выбирает одежду. Разве не так же она проснулась наутро после рождения Жерома, раздавленная скорбным чувством, гигантской тенью, которая вытолкнула ее из собственного тела, лишила способности заботиться о сыне, сделала все равно что мертвой?

Однажды, ясным весенним днем, когда перистые почки магнолий, растущих на пустоши, начинают лопаться и выпускают на волю гладкие белые лепестки, а тело ее матери, разрушенное химиотерапией и операциями, несут на кладбище, Катрин не может сама вылезти из машины. Габриэль и Серж поддерживают ее, почти тащат по маленькому кладбищу следом за похоронной процессией. Она так бледна, что и сама похожа на покойницу, ждущую своей очереди, чтобы лечь в землю. Солнце обжигает Катрин сетчатку, хриплые голоса ворон, сидящих на памятниках, врезаются в мозг. Она не чувствует печали, не соболезнует отцу. Он взглядом ищет одобрения у дочерей: я сел в правильном месте? я хорошо держусь? я произнес нужные слова? я иду куда надо? Катрин хочется спрятаться от него, от света дня и голосов, от руки Сержа и вида черной ямы, от сочувствующих соседей и вороньих воплей. Сразу после отпевания она умоляет Сержа отвезти ее домой. Смерть матери, затворничество отца – они видятся все реже – собственный сдвиг по фазе, перемежающийся ремиссиями, во время которых она находит детей изменившимися, повзрослевшими, отдалившимися, чужими, далее – новый уход в личные потемки… вот что происходит в течение следующих одиннадцати лет до этого влажного и холодного осеннего утра. На рассвете она готовится встретить новый день, ничего не зная об крахе свинарника и той неистовой силе, которая наконец высвободилась из-под спуда и вот-вот обрушится на них. Она молча одевается, переполненная железной уверенностью: ничто больше не держит ее в плену. Ни стены, ни люди. Даже дети, чье присутствие она угадывает за стеной. Дети, для которых она мало что могла сделать.

Она ничего не берет с собой. Покидает комнату, идет по коридору. Дверь спальни патриарха осталась приоткрытой, она видит голый матрас и пеленку, пристегнутую за углы английскими булавками. На ночном столике по-прежнему стоит рамка. Фотография кажется почерневшей, как будто гроза, вызревавшая на заднем плане, постепенно захватила ветви орешника, потом лицо Элизы и наконец весь снимок. Остался только силуэт ребенка за скамейкой, он все бежит и бежит и никак не доберется до границы кадра, но теперь, очень скоро, растает в угрожающей ему тьме. Катрин бесшумно спускается по лестнице, идет к входной двери и видит Сержа: он распластался на диване в гостиной, пропахший табачным дымом, прогорклым потом и перегаром. Она приближается, долго смотрит на мужа, наклоняется, кладет руку ему на лоб. Он стонет, не просыпаясь, умолкает, и Катрин отворачивается. Она открывает входную дверь и покидает ферму. Шагает вдоль темных канав по обочинам дороги, иногда пробегает несколько метров, с каждым шагом разрывая невидимые путы. Когда над Долинами разливается свет дня, с проводов снимаются перелетные птицы и в небе образуются огромные чернильные пятна. Когда Катрин наконец оборачивается, ферма уже не видна. Огромное задремавшее животное, скрытое холмами Долин.

Жоэль работает, как каторжный, один с животными, вдыхая ядовитые миазмы свинарника. Мышцы доведены до изнеможения, тендинит терзает руки. Каждый день один и тот же ритуал. Помимо обычных забот он инспектирует загоны, собирает в ведро зародышей и плаценту, моет из шланга полы и самих свиней, скребет бетон.

Вонь атакует бронхи, сжигает носовые пазухи и гортань. Он до сих пор иногда думает, что сумеет справиться с эпидемией, и тогда Анри и Серж отдадут ему должное. Он докажет, что чего-то стоит, и, возможно, успеет сообщить хорошие новости умирающему в больнице отцу, объяснит, как ему это удалось. Мгновение спустя он изумляется сам себе: зачем так отчаянно пытаться удержать на плаву брошенное всеми хозяйство? Он так страстно желал гибели фермы и распада клана, а теперь… Наверное, это его долг – перед Сержем, перед Катрин. Перед Жеромом, наконец.

Он чистит помещение от навоза, и сливная яма неуклонно наполняется, но сделать работу за двоих не может. В свинарнике каждый день звонит телефон – Жоэль не снимает трубку, не имея ни времени, ни сил отвечать. Дерьмо накапливается по углам, мухи откладывают яйца в смердящие заразные кучи, кусают свиней, внедряются во все отверстия. Миллионы белых личинок ползут по проходам – медленно и неотвратимо, как лава из вулкана.

В конце сентября инфекция гуляет уже по всему свинарнику. Жоэль боится заразиться – он ведь тоже дышит вонью, прикасается к свиньям, – и трет себя под душем жавелевой водой, и не может отделаться от навязчивого запаха. Впрочем, запах свиней тоже никуда не девается… Поверхностные ожоги покрывают веки, линию вокруг губ, гениталии. Жоэль опрыскивает себя спиртом, подвывая от боли.

Он выливает грязную воду на задах свинарника, загружает тачку трупами поросят, молодых свиноматок, хряков, поставленных на откорм, и везет скорбный груз туда же. Почти все свиньи страдают воспалением матки. Они истекают густым кровянистым гноем и все время лежат. Жоэль пытается поднимать животных, толкает, даже бьет, они уклоняются, падают, визжат, и он вторит им.

Жоэль теряет ощущение времени. Час в свинарнике кажется вечностью. Он перестает уходить домой по вечерам, спит в отцовском кабинете, или на скамье в раздевалке, или на полу. Жует зерно, предназначенное на корм свиньям. Справляет нужду вместе с ними, прямо в проходах. За решетками загонов в навозной жиже беззвучно умирают свиньи. Он решает добить их всех и делает это собственноручно: сворачивает шеи, бьет заступом по черепу. Животные не сопротивляются, покорно ждут своей очереди.

Сложив самые легкие туши в кучу на задах свинарника, Жоэль обливает их бензином и поджигает. Столбы жирного дыма поднимаются вверх. Его то и дело выворачивает наизнанку, и он начинает сбрасывать трупы в сливную яму, где они плавают, раздуваясь от газов, и в конце концов лопаются.

Жоэль окончательно лишается сил и перестает кормить животных. Голодные больные свиньи становятся агрессивными. Нападают друг на друга, пожирают заживо. Крысы больше не прячутся. Сотни серых хищниц бродят по загонам, плавают в фекальной жиже, с которой Жоэль больше не справляется, прыгают с трупа на труп и устраивают пиры: сначала поедают хрящи, уши и рыла, потом принимаются за жир. Однажды, вытаскивая тело молодого хряка за порог свинарника, Жоэль чувствует, как хрустнул позвоночник, и падает на землю. Боль такая сильная, что встать он не может и ползет к решетке, чтобы уцепиться за нее и попробовать подняться.

Наступает утро, когда звонок телефона вырывает его из летаргического сна, и он наконец снимает трубку.

– Черт бы вас побрал, я неделю не могу до вас дозвониться!

– Извините, но… Кто это говорит? – спрашивает он сиплым голосом.

– Леруа. Это ты, Серж? У вас все в порядке?

– Это Жоэль… Все очень сложно. Я думаю, что… Есть новости?

– Да. Я заказал развернутые анализы по последним пробам. Что-то хромало в гематологическом балансе, и мне показалось правильным подстраховаться. Лейкоцитарная формула нарушена. Количество лейкоцитов было в норме, что ввело меня в заблуждение, и мы потеряли много времени. Последние пробы показали повышенный уровень моноцитов и…

– Можешь выражаться яснее?

– Иммунная система животных разбалансирована, в вашем хозяйстве гуляет хроническая инфекция. Я заказал дополнительные исследования в специализированной лаборатории. Двадцать две матки из двадцати пяти протестированных положительны к бруцеллезу, пять зародышей из шести…

– Невозможно… – хрипит Жоэль.

– Это действительно очень редкий случай, особенно в замкнутом пространстве. Обычно заражение происходит через дикого кабана и контакт с падалью…

– С падалью?

– Да, например с мелкими грызунами… Хотя не исключено, что носителем стал какой-то новый производитель.

Жоэль молча смотрит на график, потом спрашивает:

– Решение есть?

– Боюсь, одно-единственное: забой всего поголовья. Дирекция ветеринарных служб пришлет свои грузовики, свиней пересчитают при загрузке и разгрузке, чтобы исключить фактор побега. И еще, Жоэль… Считается, что этот тип эпидемии – исключительная ответственность заводчика… Так что возмещения ущерба не жди.

Жоэль вешает трубку. Он ошеломлен, уничтожен. В свинарнике установилась странная тишина. Только мухи, потревоженные крысой или конвульсиями умирающего хряка, летают над полуобъеденной тушей, наполнив воздух гудением, но тут же возвращаются и покрывают страдальца вибрирующим металлическим саваном. Тут и там в некоторых загонах бродят молодые отощавшие, но еще не заболевшие животные, шарахаясь от полуразложившихся тел сородичей. Бледная кожа покрыта коркой экскрементов, выцветшие глаза смотрят по-человечьи понимающе. Они видят Жоэля, идущего мелкими шажками по проходу. Он останавливается передохнуть, его лицо, шея, ладони и предплечья испачканы навозом и сукровицей. Жоэль переводит взгляд с одного животного на другое, отодвигает защелки, поднимает щеколды, открывает загоны. Несколько хряков выбегают в проходы, дико озираются. Цвет дня и сквозняк гонят прочь зловоние, пропитавшее стены.

Жоэль тащится на задний двор, за ним бегут ослепшие животные, они выписывают зигзаги, не понимая, где путь к спасению. Одна из самок натыкается на ограду, и сетка отбрасывает ее в навозную яму. Человек стоит, опустив руки, и смотрит, как густая омерзительная жижа утягивает ее на дно. Жоэль огибает постройки, чтобы попасть на склад, где Анри держит бидоны с горючкой, грузит их в тачку и везет к сенному сараю. Он отвинчивает крышку, выливает половину содержимого, переходит в следующее помещение, поливает перегородки, мертвых поросят, емкости с зерном. Крысы бегут по балкам перекрытий, здоровые животные издают пронзительные крики. Другие – умирающие – лежат на боку и хрипят под бензиновым душем.

* * *

Жером просыпается на куче веток и рыжих листьев. Он возвращается из царства мертвых, очнувшись от сна без сновидений. Небытие не торопится отпускать его. День просачивается мальчику под веки, играет с ресницами, слепит глаза яркими красками и движущимися линиями. Величественные печальные тени разворачиваются, скукоживаются и взрываются. Жером не осязает собственного тела, покоящегося на лесном ложе, не замечает тени развалин. Он ничего не помнит ни о прошедших часах, ни о предыдущем существовании; его заполнило ощущение глубокого ошеломляющего покоя. Наконец зыбкий мир начинает проявляться заново, и ребенок возвращается к себе самому. Он смотрит на верхушки деревьев, белое небо дробится и падает сквозь крону. Жером садится, распрямляет спину.

Он узнает свое святилище, остатки стен, поглощенные плющом, плиты, приподнятые корнями, между которыми растут камнеломки и наперстянка, Жером обводит взглядом руины, встает, не без труда восстанавливает равновесие. На бывших хорах находится устроенный им оссуарий: позелененные мхом оленьи рога, высушенные меховые шкурки, растянутые кожи, напоминающие хрупкие шуршащие плоды экзотического дерева, белые черепа грызунов и мелких плотоядных, сероватые скелеты с хрупкой грудной клеткой, кабаньи клыки, разнообразнейшие позвонки, нанизанные на тонкий шнур, хвосты белок, лис и черно-полосатые барсучьи, жабы и ежи, нашедшие смерть под колесами машин.

Мальчик пробирается через колючий ежевичник, нетвердой походкой петляет между деревьями. Натыкается на стволы, вытягивает вперед руки, как слепец, спотыкается на камнях, перебирается через канавы, бредет по сухому руслу ручейков. Оказавшись на опушке леса, он окунается в свет и продолжает свой путь по самой середине дороги. Этакий маленький пьянчужка в лохмотьях, исцарапанный шипами, грязный, с блуждающим взглядом. Он движется, как животное, дергается, издает хриплые нечленораздельные звуки.

Жером минует кладбище: из-за ограды пахнет тленом и разогревшимся мрамором. Лежащие под землей мертвецы ностальгируют по солнцу, которое каждый вечер отправляется ночевать в ложбину за Пюи-Лароком, покинув такое красное, такое трагически-опасное небо, что даже у старейшин «того света» сжимаются сердца.

Добравшись наконец до фермы, мальчик останавливается посреди двора. Где-то рядом кричат свиньи, обезумевшие поросята бродят под ржавыми комбайнами, залезают под стиральные машины и продавленные диваны, на которых сидят куры. Из-за дома в ясное утреннее небо поднимается черный столб едкого дыма. На псарне заходятся лаем легавые. Свора кидается на решетку, и та сдается, падает под их отчаянным напором. Собаки тяжело дышат, из пастей капает слюна. До Жерома доносится грозный гул пожара. Из-за угла наметом выбегает молодая самка, она безостановочно жалобно визжит, мчится через двор в поисках спасения, оставляя за собой запах горелой свиной кожи. В нескольких метрах от мальчика животное замедляет ход, обрушивается на землю и перекатывается на бок, дергая ногами. Моргающий глаз смотрит в небо. Жером садится рядом с ней на корточки, начинает гладить по голове. Ресницы несчастной щекочут ему ладонь.

Он идет к дому, застывает перед входной дверью. Сворачивает к подсобным помещениям, оборудованным в западном крыле фермы. Стучит в окно. Дверь открывает старуха. Ее глаза покраснели от многолетнего сидения у очага, но смотрит она на правнука не привычным, колючим и непримиримым взглядом, а как растерянная или чуточку безумная женщина. Она не пытается задержать кошек, и те, прошмыгнув между ног хозяйки, кидаются на двор, под груды металлолома. Она как будто только сейчас замечает его, мальчика с маской из засохшей грязи на лице, последнего в роду, не такого, немого, непокорного и непонятного чужака. Он протягивает руки, и она видит, что ладони тоже чем-то измазаны, хватает его за запястье и облегченно вздыхает: слава богу, кожа до самых плечей белая и полупрозрачная. Ребенок чувствует нежную цепкость ее пальцев. Она привлекает его к себе, тянет через темную комнату на кухню, подводит к раковине и снимает футболку, обнажив бледный живот и узкую грудь. Мальчик не сопротивляется. Стены приглушают собачий лай и визг свиней, сирена пожарной машины пока не слышна. Жером по глазам видит, как она устала, и понимает, что прабабушка прожила на свете тысячу лет до его появления на свет. Выцветшие глаза выражают кое-что еще, нечто, чему Жером не может найти названия. Элеонора принимает его таким, каков он есть, и понимает, что все бесконечные часы жизни подводили ее к нынешнему мгновению: она кладет ладонь на затылок правнуку, наклоняет его над раковиной и открывает кран, чтобы он набрал в ладошки воды и умыл лицо.

Зверь проснулся, возбужденный близостью течных самок. Их запах просачивается через пористые перегородки соседнего блока. Он толкает рылом дверь загона. Задвижка ослабла, она звякает, вздрагивает и подскакивает после каждого удара. Зверь прикусывает один из прутьев, толкает дверь, тянет ее на себя, снова толкает, и винты постепенно вылезают из пазов. Через много часов петля и задвижка падают на голый бетонный пол прохода, и дверь бокса медленно открывается. Хряк готов смести преграду из людских тел, но на его пути никто не стоит. Он обнюхивает четырех других производителей, просыпающихся при его появлении. За стенами нервничают молодые свиньи, беременные матки и поросята. Огромная туша движется бесшумно в тишине и мраке.

Зверя влечет не только инстинкт гона – он не может устоять перед стойким ароматом ночи, проникающим в здание. Он идет по центральному проходу, утыкается рылом в щель, мотнув головой, раздвигает створки широкой двери, делает несколько шагов, оказывается на улице, поднимает голову и делает вдох. Дрожь возбуждения сотрясает огромное тело. Он на мгновение переводит взгляд на двери свинарника, за которыми томятся фертильные самки, почуявшие феромоны его тяжелого дыхания. Хряк отворачивается и идет к ограде. За ней лежат глянцевые душистые поля, они пахнут травой и крупными, незнакомыми зверями и зверьками, влажным кустарником и старыми садами, залитыми голубоватым лунным сиянием. Зверь грызет и разрывает ячейки металлической сетки, проделывает дыру, просовывает голову и наваливается всей тяжестью. Вделанные в бетон столбы обрушиваются на землю, дыра расширяется, и хряк протискивается в нее, не щадя спины и боков. Его крик ввинчивается в ночь и будит собак: они учуяли зверя и зашлись лаем на псарне. Опьяневший от боли хряк мчится на середину луга. Он не бегал никогда в жизни и вдруг осознал необходимость мобилизовать всю имеющуюся силу, чтобы двигаться вперед. Из ран на теле течет кровь, пропитывая щетинки. Он останавливается, оглушенный приложенным усилием, новой свободой и вибрациями ночи, в которую он вглядывается расширенными зрачками. Его глаза различают унылые строения свинарника, составлявшие до сего дня границы его мира. Из большого дома доносится враждебный запах людей и собак. Зверю неизвестно, что за толстыми кирпичными стенами, на втором этаже, спят двуногие существа и видят в своих снах стада свиней.

Хряк долго бежит, дезориентированный ночью, запахами и странными звуками, тормозит, чтобы перевести дух и дать отдых суставам, непривычным к большим нагрузкам. Его удел – бетон и настил, он поначалу опасается мягкой земли, влажных травинок, ям, где, возможно, таится опасность, и труси́т вдоль дороги по твердой почве к прояснившемуся горизонту, пока его не останавливает надвигающийся издалека свет. Пульс у зверя сильный и быстрый, дыхание на выдохе превращается в пар, хотя ночь очень теплая. Раны на боках начинают подсыхать и превращаются в длинные черные бороздки. Приближается машина, зверь забирает влево и неуклюже перепрыгивает через канаву, оставив чудовище за спиной. Когда тишина восстанавливается, хряк поворачивает голову в сторону дороги. Запах сородичей рассеялся, но он узнает его среди сотен и даже тысяч других, тревожных, но возбуждающих. Зверя мучит жажда, и он мог бы вернуться на ферму, но продолжает двигаться вперед, обращая в бегство кроликов, которые, смешно подскакивая, улепетывают в кусты. Хряк в нерешительности. На небо выплывает луна, и его глазам открываются белесо-голубоватые окрестности. Зверь много часов идет по полям и пустошам, подъедает тут и там молодые початки кукурузы и благоразумно держится подальше от жилья, собачьего лая, фонарей и шоссейных дорог. Почуяв воду, он останавливается у прудика и жадно пьет, не замечая, что с другого берега за ним наблюдает коза.

Ночь бледнеет, рассвет озаряет поля, хряк прячется в роще английских дубов и принимается копать перегной и землю между корнями, чтобы обустроить лежку, ищет под поваленными стволами съедобные коренья и утоляет голод. Зверь никогда не «вил гнезда» в тесном пространстве загона, а теперь сгребает опавшую листву и сухой мох, гибкие ветки, старую рубашку, тысячу лет назад забытую под деревом каким-то пьянчугой. Собрав все найденное в вырытой яме, он укладывается на дно и отдыхает в расслабляющем полумраке, прислушиваясь к лесным шорохам, писку каменной куницы и уханью лесной совы.

Вскоре усталость берет над ним верх, атавистическая память посылает ему картины равнин, заросших папоротниками, лежек в исторических лесах, непокорных рек с вкусной водой. Он бегает со стаей волков и вдруг слышит – во сне? наяву? – голоса людей. Они кричат, бьют Зверя по рылу, бокам, крупу, выкручивают ему уши. Их руки насыпают еду в кормушку, наливают воду, ведут к самке, хватают за член, направляют. Последним видением становятся овалы человечьих лиц – они днем и ночью склоняются над ним через загородку и решают вопросы жизни и смерти.

Зверь питается кореньями, ягодами, улитками, орехами и каштанами, иногда ему везет – удается разжиться недоеденной добычей лисицы. Он щиплет молодую нежную траву и рыжую люцерну, прокладывает тропы в подлеске. С наступлением зимы у него начинает отрастать щетина. Клыки загибаются и поднимают верхнюю губу.

Однажды, на излете вечера, Зверь слышит лай и выбирается из логова, нюхает холодный воздух, чует запах собачьей своры и людей, которые двигаются в его сторону. Он бежит к прудику, пытается спрятаться в пожелтевших камышах. Псы выскакивают на опушку, срезают дорогу через поля. Хряк несется вдоль черной поверхности воды, но собаки бегут быстрее и вот-вот его схватят. Они прыгают на песок, один проезжает пузом по илу, вскакивает на лапы. Зверь замирает. Он видит перед собой трех легавых, те лают на него, окружают, сейчас кинутся. Чего они ждут? Узнали в кабане Зверя? Хряк оценивает позицию преследователей: берег слишком высокий, ему не забраться. Люди что-то кричат издалека, собаки отвечают, и Зверь отступает в ледяную воду. У него перехватывает дыхание, псы не решаются лезть следом, но лают все громче. Вода накрывает Зверя с головой, он инстинктивно бьет ногами и, попав в течение, перестает чувствовать свой огромный вес. Собаки на песке бьются в падучей, боясь обогнуть водоем: насосная станция делит пляж надвое большими металлическими трубами. Наконец одна гончая ныряет, проплывает несколько метров, возвращается и начинает судорожно отряхиваться. У собак, увы – нет слоя подкожного жира для защиты от холода. Охотники обнаруживают своих псов на берегу, те кружатся как будто ловят собственные хвосты, и лают, лают, лают… В центре пруда образовался небольшой водоворот, но опустившаяся на мир ночная тьма скрывает все следы, так что фонарик бесполезен. Человек решает, что легавые сделали стойку на нутрий, и растаскивает их за ошейники.

Зверь убегает по пашне, спотыкаясь в жестких бороздах, поднимается и снова бежит, дотягивает до перелеска, петляя между деревьями. Он взмок, от спины и боков валит пар, но враги остались позади. Хряк решает не возвращаться в дубовую рощу. Он пожертвует первым в жизни логовом, так будет безопаснее. Здесь в черном увядшем леске его не заметят и при свете дня. Все вокруг успокаивается, и он покидает убежище, бродит вдоль полей и опустевших садов. Натыкается на стенку, сложенную из камней, скрепленных раствором, это ограда маленькой старой фермы, от которой остались только развалины, поросшие кустами ежевики. В некоторых местах стенка обрушилась, хряк перебирается через осыпь, упрямо лезет вперед, раздвигая лианы, добирается до участка утоптанной земли, заваленного досками, старой мебелью, балками, которые подточили короеды и время. Колючие ветки сплелись в плотный купол, заменив крышу и стены. Зверь чувствует запах людей – далекий, размытый временем и странно успокоительный. Он расчищает место у стены, укладывается, но глаз не закрывает. Созерцает ночь.

Благодарности

Национальному центру книги.

Моим бесценным друзьям, следившим, как писалась эта книга.

Клодин Фабр-Вассас и Жану-Луи Ле Такону за их просветительские произведения.

Ведомственному архиву графства Жер.

Примечания

1

Филлоксера – тля очень маленького размера, до 1 мм, опасный вредитель винограда.

2

Арпан – старинная французская единица измерения длины – примерно 58,52 м.

3

Порода коров, названная по району в Центральной Франции – Шароле.

4

Церемония в церкви, куда в первый раз после появления ребенка на свет направляется женщина – если это мальчик, то на 40-й день, если девочка – на 80-й.

5

«Мир и благословение Бога всемогущего, Отца, и Сына, и Святого Духа, да снизойдет на вас и пребудет всегда. Аминь» (лат.). Заключительная часть торжественного папского благословения Urbi et Orbi – «Городу и миру». Папа преподает его верующим ежегодно в соборе Святого Петра в Великий Четверг, на Пасху и в день святых апостолов Петра и Павла; в Латеранской базилике в праздник Вознесения Господня; в базилике Санта-Мария-Маджоре в Успение.

6

Обжи – плужные рукояти.

7

Библия, Ветхий Завет: Левит 20:6.

8

Кадуцей, или керикон, – золотой стек, обвитый двумя змеями, – жезл глашатаев у греков и римлян, жезл Гермеса/Меркурия.

9

Африканский театр военных действий Первой мировой войны (1914–1918 годы) – боевые действия, происходившие в Африке между войсками Германии и Антанты.

10

Специалист по убою свиней.

11

Вид летучей мыши.

12

Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. (От Иоанна 11:25–26).

13

Покой вечный подай ему, Господи, и свет вечный ему да сияет. Да упокоится с миром. Аминь.

14

«Покой вечный подай ему, Господи, и свет вечный ему да сияет. Да упокоится с миром. Аминь» — Requiem Æternam – молитва, используемая в Римско-католической церкви, в которой просят Бога об освобождении душ верующих из Чистилища.

15

Эти слова не обозначают определенные растения, а являются собирательным названием целого ряда колючих растений, произрастающих преимущественно в пустынной полосе.

16

Быт. 3:16–19.

17

Псалом 50 1:3 и 1:4.

18

Артабан – имя царей Парфии из династии Аршакидов.

19

В Библии, в Книге Иова (17:12) находим – «Надеюсь на свет после мрака».

20

«Идти, все кончено» – завершающий распев традиционной католической церковной службы. Аналог в конце православной литургии византийского типа – «С миром изыдем».

21

Амниотический пузырь, или водная оболочка, – одна из зародышевых оболочек у эмбрионов пресмыкающихся, птиц, млекопитающих.

22

Не́тель – молодая, не телившаяся корова.

23

Лытки – голени, икры ног.

24

Ритурне́ль – инструментальное вступление, интермедия или завершающий раздел в вокальном произведении или танце.

25

Снопы сжатого хлеба.

26

Франко-прусская война 1870–1871 годов – военный конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с Пруссией. Война закончилась поражением Франции, а Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.

27

Пуанкаре́, Раймо́н Николя́ Ландри́ (1860–1934) – французский государственный деятель, трижды занимавший пост премьер-министра Франции, президент Франции в 1913–1920 гг.

28

Лимб (лат. limbus – рубеж, край, предел) – устаревший термин, использовавшийся в средневековом католическом богословии и обозначавший состояние или место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем.

29

Дю Белле, Жоашен (1522–1560), французский поэт, теоретик «Плеяды». Автор ее манифеста – трактата «Защита и прославление французского языка» (1549). Мастер сонета: сборники «Римские древности», «Сожаления» (оба 1558).

30

Сб. «Сожаления», 1558. XXXI. Поэзия Плеяды. – М.: Радуга, 1984. – С. 658. Перевод с французского Вильгельма Левика.

31

Медяни́ца, или веретеница ломкая, – небольшая ящерица, похожая на змейку.

32

Сарыч – хищная птица семейства ястребиных, то же что канюк обыкновенный.

33

Сорокопуты – птицы одновременно и певчие, и хищные, редкое и запоминающееся сочетание. В описании всех видов сорокопутов есть общие черты: птицы небольшого размера, длина хвоста превышает длину крыла, на глазах – «маска» из черных перьев. Клюв достаточно крупный, с надклювьем в виде крючка, как у большинства хищных птиц, что помогает разрывать добычу.

34

Откр. 6:8.

35

Картины и таблички с выражением благодарности, вывешиваемые в церкви.

36

Боны государственного казначейства – означают ассигновки на государственное казначейство, то есть обязательства его, подписанные министром финансов, приносящие держателю процент и подлежащие уплате в сроки от 3 месяцев до 1 года с момента выпуска.

37

Оссуарий – урна, колодец, место или же здание для хранения скелетированных останков. В русском языке существует синоним этого слова – костница.

38

Согласно книге Исход, Моисей именем Бога требует от фараона отпустить его народ, обещая, что в противном случае Бог накажет Египет. Фараон не послушался, и на Египет были обрушены 10 бедствий, четвертое – наказание песьими мухами. Насекомое, послужившее орудием четвертой казни, совмещало свойства мух и собак, отличалось лютостью и неотвязчивостью. Скорее всего, под песьими мухами подразумеваются оводы.

39

Чесотка – кожная болезнь лошадей, что вызывается крошечными клещами, которые провоцируют зуд, поэтому животное беспрестанно топает ногами и пытается их покусывать. Зуд может быть так силен, что лошади бьют ногами стены и ограды, тем самым могут себя травмировать.

40

Еккл. 3:1, 3:2.

41

Лк 11:2–4.

42

Обвальщик – специалист, разделывающий тушу.

43

Дневной павлиний глаз – дневная бабочка из семейства нимфалид.

44

Первое послание Коринфянам святого апостола Павла, 15:35–42.

45

Мьелан – коммуна во Франции в регионе Юг – Пиренеи. Департамент – Жер. Административный центр кантона Мьелан. Дата основания: 1284 г.

46

«Крупная белая» – мясосальная порода свиней.

47

Антипсихотическое средство.

48

Антипсихотическое, психоаналептик.

49

Антидепрессант.

50

Анус мира, жопа мира (лат.).

51

Гюго, Виктор. «Совесть». ПСС, т. 13. Стихотворения. ГИХЛ. 1956.

52

Компания Laguiole de L’Artisan (Франция) существует уже почти два века. Первый аксессуар этого бренда появился в 1829 году. Изначально ножи Laguiole использовались для всего, что сопровождает тяжелый крестьянский быт. К сегодняшнему дню бренд стал символом качества и роскоши, а Laguiole de L’Artisan приобретаются фешенебельными ресторанами и представителями аристократии. Сейчас производства расположены в двух французских областях: местечке Лайоль и городе Тьере, признанной столице ножевого производства.

53

Типи – жилище индейцев Великих Равнин – предгорного плато в США и Канаде, к востоку от Скалистых гор. Также этот вид временного жилища использовался горными индейскими племенами, очевидно, из-за более высокой, чем у вигвама, «аэродинамичности».

54

Знаменитая паломническая дорога к предполагаемой могиле апостола Иакова в испанском городе Сантьяго-де-Компостела. Входит в число памятников всемирного наследия ЮНЕСКО.

55

Пневматический пистолет с выдвигающимся ударным стержнем, используется для оглушения скота перед забоем.

56

Хлорда́н – инсектицид контактного и кишечного действия, относится к так называемой грязной дюжине. По решению Стокгольмской конвенции от 23 мая 2001 года, хлордан имеет запрет к применению, производству и реализации.

57

Пестициды ДДТ – широкая группа ядохимикатов, которая применяется в борьбе с поражениями и уничтожителями растений, в первую очередь злаковых культур. Пестицидами же убивают паразитов, которые размножаются в шерсти домашних животных и скота.

58

Каменная куница, или белоду́шка, – наиболее распространенная представительница семейства куньих в Европе и единственный вид куниц, не боящийся обитать рядом с человеком.

59

Миксомато́з – острое вирусное заболевание отряда зайцеобразных, характеризующееся серозно-гнойным конъюнктивитом и образованием опухолей в области головы, ануса и наружных половых органов.

60

Каббала – система убеждений, построенная на поиске и применении сокровенных знаний, которые скрыты в священных текстах и доступны только посвященным.

61

Мандала – сакральный символ – сложная геометрическая структура, символизирующая миропорядок, по сути, модель Вселенной.

62

Антибиограмма – специальный лабораторный тест, в ходе которого возбудитель заболевания выделяется из анализов больного, подвергается воздействию различных антибиотиков, что и позволяет выбрать наиболее подходящий в данной ситуации.

63

Во Франции на пожарных лежат обязанности скорой помощи.

64

Серийный выпуск модели Renault 4CV начался в 1947 году.

Content

Жан-Батист Дель Амо
Звериное царство

Эта грязная земля (1898–1914)

После мрака свет (1914–1917)

Стая (1981)

Крушение (1981)

Благодарности

Примечания