Александр Григорьевич Звягинцев

Утопающий во грехе

Рассказы и повести

Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам и прибавлено будет вам…

Евангелие от Марка

Глава I

Gladiator in arena capit consilium

Гладиатор принимает решение на арене…

Человек, работающий в правоохранительных органах, очень часто сталкивается с обстоятельствами крайними, турбулентными, смущающими ум. Он нередко оказывается среди людей, которых раздирают страсти и темные чувства, имеет дело с характерами на грани патологии…

Эти люди лучше других знают, на что способен человек, что думы его тревожит и мучит — до чего он может опуститься и как неожиданно подняться, встрепенуться духом, какие перемены и испытания пережить.

Об этом рассказы и зарисовки, которые автор начал писать еще в семидесятые годы — с первых лет своей работы в прокуратуре. Некоторые из приведенных произведений печатались ранее как у нас в стране, так и за рубежом. Из некоторых потом выросли большие произведения — повести и романы. А некоторые публикуются впервые…

Памятник

Где-то после обеда к воротам дачи подъехал грузовик. Незнакомый бородатый мужчина лет пятидесяти сказал Вере Алексеевне, что доставил подарок для Николая Николаевича.

Вера Алексеевна, утомленная приготовлениями к юбилею мужа, только рассеянно кивнула. Бородатый вместе с шофером спустили из кузова что-то тяжелое, громоздкое, завернутое в брезент и обвязанное бельевой веревкой. Вера Алексеевна сказала, чтобы подарок оставили на веранде до приезда супруга. Спросила, от кого он. Бородатый ответил, что там внутри конверт с письмом, в котором все объясняется. И грузовик уехал.

Ближе к вечеру из города вернулся муж. По случаю своего юбилея он был в мундире с орденами. Сказал, что устал от поздравлений, которых было множество, — как-никак прокурор города, член бюро горкома…

С удивлением покачивая головой, осмотрел подарок в брезенте. Приехавшие вместе с ним сыновья мигом разрезали веревки, с шутками развернули брезент.

А потом все невольно отступили на шаг назад.

Это был изваянный из гипса бюст Николая Николаевича. Неведомый скульптор явно был мастером невысокого класса, поэтому бюст производил странное впечатление — с одной стороны, малоталантливая работа, а с другой, что-то от облика Николая Николаевича было явно схвачено.

— Ну, ничего себе штуковина! — хохотнул старший сын Андрей. — Кто это тебя так отделал, батя?

Николай Николаевич пожал плечами.

— Там должно быть письмо, — вспомнила Вера Алексеевна.

В брезенте действительно обнаружился конверт с листом бумаги внутри. Прочитав послание, Николай Николаевич тяжело выдохнул:

— Это от Кирпаноса. Помните, я вам рассказывал? Его сына обвиняли в изнасиловании, парень вполне мог получить солидный срок и сломать себе жизнь… Оказалось, его оговорили.

— Я так понимаю, это ты его спас? А сие чудище, — Андрей ткнул пальцем в бюст, — знак благодарности?

— Ну, что значит «я спас…» — пожал плечами Николай Николаевич. — Просто сам взял это дело и изучил, дал по нему указания и следил, чтобы следствие велось объективно. Там обстоятельства были…

Обстоятельства действительно были, и весьма непростые.

Все случилось на студенческой вечеринке. Ребята перебрали со спиртным, начались танцы, поцелуи, объятия… Виктор Кирпанос оказался в одной комнате с однокурсницей Оксаной Шляховой, там и произошло то, что обычно происходит между двумя разгоряченными молодыми людьми. Но наутро за Оксаной примчался ее отец, и перепуганная девушка заявила, что ее изнасиловали. Отец тут же отвез ее в отделение милиции, где она написала соответствующее заявление, а потом ее осмотрел врач. Он установил, что половые контакты были, но следов насилия не обнаружил. Тем не менее, возбудили дело по статье 117 УК УССР, предусматривающей ответственность за изнасилование. Допрос участников вечеринки ничего не дал — никто из ребят ничего не видел и не слышал. При повторном допросе Оксана от ранее данных показаний отказываться не стала…

Следователь поначалу разводил руками. Дело тормозилось и, кто знает, чем бы все закончилось, если бы отец Оксаны, Семен Григорьевич Шляховой, не был заместителем председателя горисполкома. Дочку он любил страстно, но человек был тяжелый и строгих сельских нравов. Он устроил скандал, и следователь вновь принялся за свидетелей и Виктора Кирпаноса, уже по-настоящему. И оказалось, кто-то уже что-то слышал и видел и даже следы сопротивления нашли на теле Оксаны…

Словом, заместитель председателя горисполкома как-никак, а есть власть, и дело покатилось к обвинению. Отец же Виктора Кирпаноса был не чета заместителю председателя горисполкома — «вольный художник», перебивался случайными заработками, писал картины, плакаты, оформлял витрины, а когда был «на мели», от нечего делать ваял всякие скульптуры. Но и у него вдруг обнаружился друг детства, работавший теперь заведующим орготдела в горкоме партии, он и пришел в прокуратуру с просьбой разобраться. Вот тогда Николай Николаевич и затребовал для изучения уголовное дело и поручил другому прокурорскому следователю тщательно исследовать все обстоятельства произошедшего.

Тот установил, что никакого изнасилования не было. Просто Оксана до ужаса боится своих родителей. По старой украинской традиции папу и маму на «Вы» называет. Но особенно боялась девушка своего отца, выходца из украинской глубинки, помешанного на сельских добродетелях, — до свадьбы ни-ни! — и говорит то, что ему нужно.

Но сам Шляховой другой истины, кроме той, которую вбил себе в голову, знать не желал. К тому же он был человек болезненно мнительный и для себя решил, что если парня не осудят, это будет означать, что его в городе не уважают и карьере его придет конец… Он жаловался на прокуратуру всюду, где мог, включая обком партии, ездил даже в Киев в республиканскую прокуратуру, писал в Москву.

В общем, давили на Николая Николаевича весьма основательно, но он устоял. И вот теперь удостоился за свою принципиальность такого подарка, с которым неизвестно, что делать.

— Пап, а давай его перед дачей поставим, пусть все видят — здесь живут Востросаблины! — решил внести свой вклад в общее веселье младший сын Артем.

— Ну да, а заодно я сразу положу партбилет, — усмехнулся Николай Николаевич. — Что же нам с ним делать? Куда бы спрятать, пока соседи не увидели и не позвонили в сумасшедший дом…

Наконец сообразили, что лучше всего спрятать бюст в чулане и прикрыть брезентом, чтобы не пугать народ. Сыновья отнесли скульптуру в чулан, и семья отправилась за приготовленный Верой Алексеевной стол.

Уже ночью, улегшись в постель, Николай Николаевич сказал Вере Алексеевне:

— А знаешь, этот Шляховой затаил на меня обиду… При встречах отворачивается, делает вид, что не знает… Его можно понять, любящему отцу трудно согласиться, что его дочурка, с которой он пылинки сдувал, которой надышаться не мог, вдруг дома не ночует и сама отдается какому-то волосатому подвыпившему юнцу… И ничего тут не попишешь…

Через полгода Николай Николаевич неожиданно умер прямо в своем кабинете за чтением деловых бумаг — секретарша заглянула, а он сидит, откинув голову на спинку кресла. Хоронили его торжественно, со всеми полагающимися почестями. С его смертью жизнь семьи Востросаблиных как-то скособочилась, неприятности посыпались на них одна за другой, словно Николай Николаевич был неким укрытием от них. Вера Алексеевна к простым житейским испытаниям оказалась не готова, сразу пала духом и не знала, как им сопротивляться. Сыновья, как оказалось, были под стать матери, характеры у них были не отцовские.

Через год после смерти Николая Николаевича их стали выселять с государственной дачи. Старинный друг семьи пошел было по инстанциям, добрался до того самого Семена Григорьевича Шляхового, который к тому времени уже дорос аж до председателя горисполкома. Но тот сразу отрезал: закон один для всех, так что пусть освобождают… Перенес ли он старую обиду на семью Николая Николаевича? Кто знает. В общем, в этом вопросе был непреклонен.

Когда собирали вещи, готовясь к отъезду, вдруг наткнулись в чулане на забытый бюст. Долго рядили — что с ним делать? Даже поругались, потому как все были на взводе — все-таки на даче прожили много лет. Везти в городскую квартиру было немыслимо, разбить рука не поднималась. В общем, решили тайком закопать на участке и никому не говорить…

Дело оказалось совсем не веселое, очень напоминало вторые похороны. Вере Алексеевне даже стало плохо с сердцем. Но потом отпустило. Когда ворота дачи закрылись за грузовиком, нагруженным практически ненужным в городе скарбом, Вера Алексеевна ясно почувствовала — едет доживать, все в ее жизни уже позади.

1985 г.

Первая кровь

За бетонным забором базы подготовки ОМСДОН — Отдельной мотострелковой дивизии оперативного назначения — шумел глухой таежный лес. На полигоне шли обычные занятия. Бойцы ползком преодолевали водно-грязевые препятствия, бросались в полосы огня, метали ножи и топоры в движущиеся силуэты, крушили ладонями кирпичи и доски-горбылины…

Подпрыгивая на колесах, подскочил и затормозил юзом газик. Из машины вылез костистый полковник в каракулевой папахе и заорал во все горло:

— Старший лейтенант Карагодин, ко мне!

Высокий светловолосый боец, готовившийся метать топор, обернулся, недоуменно вытер ладонью грязное лицо и подошел к полковнику.

— Значит так, Карагодин… В соседней области групповой побег из зоны. Человек двадцать… Напали на охрану, разоружили — и ушли. С оружием, — многозначительно поднял палец полковник. — Так что поднимай своих, брать их надо, пока не натворили дел.

— Из зоны? Зэки? — удивился Карагодин. — Мы-то тут при чем?..

— Разговоры отставить, товарищ старший лейтенант! — оборвал его полковник. — Это приказ! Сбежали убийцы, насильники, прочая шваль… Трех охранников зарезали! У них сейчас автоматы, знаешь, сколько они пацанов из лагерной охраны положить могут?.. А если до поселка какого доберутся? Сколько они там женщин и детей перестреляют? Так что… Или сдаются всей бандой, или… Жалеть этих зверей не за что, ясно?.. Людей своих не подставлять. Понял?

— Понял.

Пристально оглядев Карагодина, полковник вдруг негромко и загадочно бросил:

— Потом спасибо скажешь…

— За что, товарищ полковник?..

— Да за то, что твои бойцы узнают, что такое настоящий противник и кровь вражья… Не кирпичи молоть, а врагов! Понял! Попробуют здесь, а не там, куда вас завтра пошлют и где жалеть вас никто не станет, — жестко отрубил полковник. — А если кто из твоих слабину даст, того на списание, понял?.. Пусть здесь остается, а там ему не выжить… Не по нему работа. Понял, наконец? Или дальше лекцию читать?

— Понятно, товарищ полковник. Только…

— Все, я сказал! — процедил полковник. — С вами пойдет капитан Соболев из внутренних войск.

Полковник ткнул пальцем на спокойно сидящего в газике капитана с погонами внутренних войск. У него было красивое невозмутимое лицо.

— Он этот контингент хорошо знает, — объяснил полковник.

А на реке уже вовсю начался ледоход. Голубовато-серые льдины с шипением и хрустом налезали друг на друга, разламывались и плыли дальше в грязно-черной воде…

Два вертолета Ми-8 неслись над рекой на параллельных курсах.

Прильнувшие к блистерам бойцы возбужденно переговаривались:

— Лиса на льдине, лиса!

— Какая лиса, собака это!

— Салага, сам ты собака!.. Говорю, лиса!

— Глянь-ка, глянь, трактор унесло!..

— Ой, мужики! Зайцы… Зайцы, блин!

Действительно, напуганные ревом вертолета зайцы прыгали со льдин в воду, отчаянно барахтаясь в ледяном крошеве.

Река уходила за скалистый поворот, внизу проплывали озера с нетающим донным льдом. В обрамлении нежно-бежевых мхов тянулись острова, еще заснеженные пади и буреломные распадки. В одном из них четко была видна группа одетых в черное людей.

При появлении вертолетов зэки сбились в кучу. А с первой вертушки тем временем несся усиленный динамиками голос Карагодина:

— Имею приказ — в случае неподчинения вести огонь на поражение! Предлагаю немедленно сложить оружие! В противном случае все будут уничтожены!

В ответ тут же загремели вспарывающие обшивку вертолета автоматные очереди. Под восторженные вопли и угарный мат зэков машина задымила и, теряя высоту, потянулась к луговине за распадком.

Когда оба вертолета плюхнулись на луговину, Карагодин стал громко отдавать команды:

— Взвод Хаутова отрезает им юг, взвод Савченко — сопки! Остальные со мной — гнать их к реке!.. Огонь по зеленой ракете. К выполнению боевой задачи приступить!

Глухой, тяжелый, топот армейских сапог… Лязг оружия… Запаленное, хриплое дыхание…

Из-за камней, за которыми залегли зэки, несся мат и истеричные крики:

— Давай, давай, устроим вам сабантуй, менты поганые!

— Подходи ближе, сучары позорные!

— Мочить без пощады, мочить легавых!

По знаку Карагодина бойцы охватили камни полукольцом. В синее небо ушла зеленая ракета. И тут же с южной стороны из-за буреломов и со стороны северных сопок начали бить пулеметы. Крики и мат за камнями стихли. В довершение ко всему сержант Бурлак положил точно перед камнями гранату. Когда дым от взрыва рассеялся, в наступившей тишине повис одинокий тоскливый крик:

— Обложи-и-и-ли, су-у-уки! Ата-а-ас, кенты-ы-ы-ы!

Охваченные паникой заключенные перепуганным стадом бросились через луговину к обрывистому берегу реки. Автоматные очереди за спинами усиливали их ужас. Добежав до реки, они растерянно метались по крутому берегу. Впереди под обрывом была лавина несущихся льдин, отделенная от береговых камней широкой полосой черной воды. Позади и с боков неумолимо приближались грозные бойцы в краповых беретах, совсем не похожие на привычную лагерную охрану…

Один из зэков, вопя что-то матерное, от живота пустил в наступающих длинную неприцельную очередь и тут же свалился на камни, сраженный ответными точными выстрелами.

— Хана, кенты! — засипел худющий зэк с белыми остановившимися глазами. — На нас спецназ спустили! Хана!

Огромный, похожий на стоящую на задних лапах гориллу заключенный с впалыми глазницами схватил автомат и, петляя, побежал к густым ивовым кустам у края луговины. Очередь из пулемета, как плугом, вспорола перед ним землю. Зэк остановился, попятился, заорал и вдруг, приставив ствол к подбородку, разнес себе голову…

«Краповые береты» приближались спокойно, неумолимо, как смерть.

— Кенты, сукой буду — замочат! — фальцетом закричал зэк с изуродованным шрамом лицом. — Мы им живые не в мазу-у-у-у! Всем, всем кранты, братаны! В Ухте уже такое было-о-о-о!..

И вдруг с диким, каким-то нечеловеческим воплем один из них бросился с обрыва в черную реку. Подчиняясь страху и стадному чувству, остальные беглецы посыпались следом.

Бойцы Карагодина, добежав до берега, молча смотрели, как в черных засасывающих воронках и в крошеве льда пропадали люди со стрижеными затылками…

Только двум беглецам все же удалось преодолеть полосу кружащейся, вскипающей бурунами воды и вплотную приблизиться к несущимся льдинам. Чудом успели они схватиться за ломкий край и выбраться на шершавую поверхность. Один из них был тот самый зэк со страшным шрамом. Второй на вид совсем еще молодой.

И тут с другого края на льдину забрался невесть откуда взявшийся Карагодин. Зэк со шрамом выхватил из-за голенища сапога нож и, ощерясь на Карагодина гнилым ртом, пошел прямо на него.

— Не тебе, тля ментовская, вора в законе Сеню Гнутого под вышак ставить! — сипел он, полосуя ножом воздух. — Щас повертишься на перышке, волчара позорный!..

Отступая, Карагодин поскользнулся и упал спиной на льдину. Гнутый прыгнул на него с занесенным для удара ножом, но ботинок Карагодина вошел ему в пах, и зэк, пролетев по инерции вперед, пропахал небритой физиономией по ледяным застругам, а потом с воплем ушел под льдину.

Второй зэк, что помоложе, смотрел на Карагодина изумленными глазами.

— Виталька! Карагодин!.. Это же я, Генка Хмелик, мы с тобой в одном дворе… — просипел он сорванным, простуженным голосом.

Карагодин, еще весь в азарте страшного боя, не верил своим глазам. Перед ним в арестантской робе стоял и дрожал действительно Генка Хмелик, сосед с нижнего этажа, у которого он и дома бывал. Мать Хмелика как-то даже угощала его горячими пирожками на Новый год… Генка был слабый, но верный товарищ в давних пацанских драках двор на двор… Потом они куда-то переехали, и Карагодин про него ничего больше не слышал.

— Ты тут как? — Срок мотаю.

— А за что?

— Долго рассказывать, Виталик… Подставили нас…

— Как это?

— Двое с зимнего этапа, ростовские… Сказали, что за бабки через начальника обо всем договорились… Что дадут нам спокойно уйти.

— А стреляли вы зачем? Тоже ростовские виноваты?..

— А это уже нервы… Как на охрану набросились, тут такое началось… Там же, в зоне, половина психов…

— Ладно, — огляделся Карагодин, — сейчас вон река поворот делает, там нас мои бойцы снимут…

— А давай я уйду, — вдруг по-детски улыбнулся Хмелик.

— Как это? — даже не понял Карагодин.

— А там, на повороте вот льдины сбились, я по ним, а…

— Куда ты уйдешь по реке? Утонешь…

— Утону, значит утону… Значит, судьба моя такая. Неужели в зону возвращаться? Мне за побег еще накинут.

Карагодин хотел спросить его, за какие грехи сидел он здесь, но не успел. Льдины уже вставали на повороте реки торчком, лезли одна на другую…

Бойцы, стоя на берегу, махали руками, примеряясь, как половчее снять командира со льдины. Чуть в стороне стоял красивый капитан Соболев с автоматом в руках. Вдруг он вскинул его и навел в сторону Карагодина. Ничего не понимая, Карагодин обернулся. И увидел, что Генка Хмелик уже перепрыгнул на соседнюю льдину и примеривается перебраться на следующую.

— Стой, — заорал Карагодин. — Пропадешь, идиот!

Хмелик даже не обернулся.

А в следующее мгновение Карагодин увидел, как капитан Соболев приник к автомату и аккуратно, как на стрельбище, выпустил длинную очередь. А потом увидел, как распростертое на льдине тело Хмелика перемалывают серые глыбы…

Он даже не понял, как бойцы вытянули его на берег. Подошел к Соболеву, который невозмутимо смотрел на него, и зло спросил:

— Зачем? Его можно было взять живым…

Соболев удивился:

— Зачем? Зачем таких брать живым?

— Это был пацан с нашего двора… Ему же лет было…

— Ошибаетесь, товарищ старший лейтенант, — спокойно поправил его Соболев. — Это не был пацан с вашего двора. Это был особо опасный преступник Геннадий Хмелик, организовавший коллективный побег из мест заключения. Потому что сидеть ему надо было пятнадцать лет. А знаете, за что? За то, что был главарем банды, которая врывалась в квартиры и резала всех подряд — женщин, детей, старух… Ему не дали «вышку» лишь потому, что сам он рук пачкать не желал. Только присутствовал и смотрел, как женщинам и детям режут горло…

Карагодин помотал головой, словно стряхивая наваждение, и спросил:

— А ростовские, которые побег организовали?

— Какие там еще ростовские? Они-то какое отношение имеют ко всем его злодеяниям? Это вам Хмелик наплел, что ли? Да, он был большой придумщик… Вот так он и на суде из-под расстрела ушел… Были там двое ростовских, только их в самом начале заварухи зарезали. Как думаете — кто?

Вечером того же дня полковник слушал доклад капитана Соболева.

— Значит, говоришь, они с одного двора были… А вообще, как он тебе? Работать может?

— Способен он, конечно, на многое. Только вот… Думает лишнее. О том, о чем в его профессии думать не надо бы. Если решит, что его используют или обманывают, сильно расстроится и начнет правду искать.

— Ну, это уже его проблемы. Правда — она штука такая, что радости от нее порой бывает немного.

1988–1991 гг.

Ворон

Вор в законе Ворон, а по паспорту Григорий Прохорович Варакушин, был родом из небольшого хутора, затерянного в лесах и болотах на стыке России, Украины и Белоруссии.

Крестьянской семье Варакушкиных Бог дал одних сыновей, пятерых. Двое старших готовились к срочной службе, потому семьями пока не обзаводились, а двое средних только что закончили семилетку, но кулаками и статью вполне сходили за взрослых мужиков. Поскребышу, книгочею Грине, шел двенадцатый год. Братья с родителями, богомольными добрыми людьми, от зари до зари горбатились на болотистых наделах, потом и мозолями добывая хлеб насущный. Богатства особого в семье не было, но и с протянутой рукой по миру не ходили.

Коллективизацию и раскулачивание в этих местах ретивые комиссары «учудили» как раз в тридцать третьем году, когда крестьяне вымирали от голода целыми семьями, а у живых порой не было сил по-людски похоронить умерших.

Утренней ранью, когда молочные туманы укрывают болота и заколосившиеся овсы, нагрянули в их дом люди с винтовками, в фуражках с красными околышами. От шума проснулся на сеновале Гриня и увидел сверху, как мечутся по двору куры и гуси, визжат под ножами в лужах крови свиньи, а его батяню и братьев со связанными за спинами руками красные околыши волокут к подводам, к которым уже привязаны обе их кормилицы — комолые пестрые коровы. Заорал он от страху и свалился с сеновала прямо на голову выходившего из хлева красного околыша.

— Гринюшкаааа, бегииии, рооодненькиииий! — повис над рассветным хутором крик его матери, и этот крик он навсегда унес в свою взрослую жизнь…

У самого забора схватил было его красный околыш, но тут в того мертвой хваткой вцепился сорвавшийся с цепи пес Тишка.

Гриня перемахнул через забор в сад, из сада в зацветающую картошку, там метнулся в укрытые туманом овсы и упал без чувств под куст конского щавеля, вымахавшего на проплешине в два его роста.

Почти сутки пролежал он без движения в овсах и, не зайдя на разграбленное родимое подворье, побрел куда глаза глядят…

Опустевшие в тот голодный год украинские шляхи к зиме привели его в богатый город Харьков, бывший в то время столицей Украины. Помыкавшись здесь с протянутой рукой, Гриня примкнул к подростковой банде, промышлявшей мелким воровством на вокзале и базарах. Через два года он стал ее вожаком. Вот тогда-то за черный как смоль чуб и особый дар освобождать фраеров от карманных часов, перстней, колец и всего прочего, что блестит, получил он у взрослых урок кличку Воронок.

Время шло, и Воронок превратился во взрослого Ворона. Как-то на «гастролях» в Киеве один уркаган с дореволюционным стажем доходчиво объяснил ему: воровать у граждан — дело последнее. Воровать надо у государства, так как государство само — самый большой грабитель, ибо во главе его стоят самые крутые паханы, которые все добро, нажитое простым людом, все богатство страны только со своими однопартийцами и делят. С тех пор повзрослевшая банда завязала с «раздеванием» фраеров и переквалифицировалась на государственные магазины, продуктовые склады и торговые базы. Милиция Харькова с ног сбивалась, но дерзкие ограбления следовали одно за другим. Ворон считал, что мстит красным околышам за свою разоренную семью. Все награбленное шло в воровской общак. А еще Ворон люто расправлялся с отступниками от воровских законов.

Время от времени кто-то из харьковских урок «залетал» в зону, и от них пошел гулять по ГУЛАГу слушок о фартовом харьковском жигане по кликухе Ворон. Как водится, слушок обрастал фантастическими подробностями его воровских подвигов. Но в конце концов его взяли. Подельников Ворон не заложил, никаких бумаг не подписал. Ему влепили семь лет и отправили в Воркуту.

Зона баклана с громкой воровской славой встретила сдержанно. Королем зоны был здоровенный армянин-глиномес, карточный шулер из Сухуми по кличке Арно Туз. Ворон стойко перенес обязательную для баклана «прописку» и издевательства спаянной кавказской шоблы Арно, от которой больше всего с благословения вертухаев доставалось доходягам политическим. Держался Ворон замкнуто и власти Арно над собой не признавал. Тот решил поставить строптивого новичка на «четыре кости», и тогда Ворон на виду у всего барака точно рассчитанным движением всадил ему в солнечное сплетение заточку из оленьего рога. Зэки при виде мертвого Арно оцепенели от ужаса, но быстро опомнились и понесли по кочкам кавказскую шоблу. На другой день вертухаи свезли за зону на подводах шесть трупов и закопали их в вечно мерзлую воркутинскую землю.

Ворону добавили еще восемь лет и отправили по этапу в лагерь на заполярной горной реке Собь. С этапа он бежал, воспользовавшись жуткой пургой, бушевавшей несколько дней над Полярным Уралом. Река к тому времени еще не стала, и он, соорудив плот, сплавился на нем до Лабытнанги. Там через ссыльных поселенцев с Украины ему удалось достать документы на имя местного жителя и наняться пастухом оленей в ненецкий колхоз. За зиму на парной оленине, рыбе и полярных куропатках Ворон раздался вширь и вошел в полную мужскую силу: рост под сто девяносто, косая сажень в плечах и пудовые кулаки.

Но и они не помогли, когда его вычислили. Потом был свердловский этап, червонец за побег и ходка на дальняк, в Магадан. Туда уже дошли вести о «подвигах» харьковского уркагана. Признанные воровские авторитеты сочли за честь скорешиться с уркой, замочившим в Воркуталаге ссучившегося Арно Туза, и отвели ему место на нарах у окна. За приверженность воровским традициям лагерные паханы уже через два года произвели Ворона в воры в законе.

В магаданской зоне в ту пору был на отсидке народ самый разный. Один сумасшедший поп, мотавший срок еще с ленинских времен, раскрыл Ворону великую тайну: над человеком есть только двое судей — Бог и он сам.

Когда дошла весть о вторжении фашистов, ГУЛАГ забурлил страстями. Война примирила всех: вертухаев, политических и уголовников. Все рвались на фронт. После битвы под Москвой по ГУЛАГу пронесся слух, что бывший зэк генерал Рокоссовский набирает зэков в штрафные батальоны. Ворон написал заявление. Лагерное начальство радо было избавиться от отпетого рецидивиста, якшающегося с политическими, и включило его в списки штрафников первым номером.

В новогоднюю ночь под сорок третий год штрафбат, где оказался рядовой Варакушин, прямо с марша бросили на прорыв немецкой обороны на Ельнинском плацдарме. По оттаявшей во время оттепели болотине штрафники вплотную подползли к немецким окопам и под огнем наших батарей пошли врукопашную. Резались молча. Опешив от незнакомой тактики боя и от их звериной ярости, немцы в панике бежали. Штрафники на их плечах ворвались во вторую линию окопов. Резня там продолжалась до утра. Когда рассвет открыл поле ночного боя, выяснилось, что от батальона остался двадцать один штык.

— Где комбат и командиры рот? — спросил подъехавший комдив.

— Всех начальников выбили фрицы еще на первой линии.

— Кто же вас на вторую линию привел?

— Он, — показал пожилой штрафник на окровавленного Ворона, сидевшего в стороне.

— Ранен, солдат? — подскочил к нему полковник.

— Нет, — поднялся Ворон. — То кровь чужая…

— Жаль, — огорчился комдив, протянул ему фляжку со спиртом. — Я б тебя тогда на законном основании в разведбат забрал…

За этот бой Ворон получил орден Красной Звезды, что у штрафников было большой редкостью.

Потом штрафников бросали на прорывы — под Гжатск, Псков, под Великие Луки. В деревне Поречье, что под Великими Луками, в ночной рукопашной схватке Ворон напоролся грудью на эсэсовский тесак. Уезжать в тыловой госпиталь он отказался, и его поместили в дивизионный медсанбат. Там Ворон сразу же запал на молоденькую медсестру, раскосую казашку из Гурьева. И она не устояла перед красивым русским парнем. Целый месяц провалялся Ворон в госпитале, отогревая возле нее свою промороженную душу.

После выписки, теперь уже на полном законном основании, комдив направил его в дивизионный разведбат. С такими же забубенными головушками — фронтовыми разведчиками — ползал он на брюхе по немецким тылам: доставал «языков», взрывал мосты. А по возвращении хоть на час летел в медсанбат к своей казашке, обещавшей родить ему после войны косоглазого сына.

Под городом Перемышлем немцы обошли дивизию с флангов и совершили рейд по ее тылам. После ожесточенных боев положение выправилось и, пользуясь затишьем, Ворон полетел в медсанбат… Пожилой санитар показал ему сложенные во дворе трупы и пояснил:

— Ворвался фриц, всех раненых и лекарей-мужиков зараз перебил, а потом уж и лекарок… Но поперву ссильничали лекарок, псы шелудивые.

Ворон поцеловал растерзанную свою косоглазенькую и укрыл ее наготу плащ-палаткой. В ту же ночь, взяв с собой только финку, он уплыл по болоту на немецкую сторону. Сутки провел Ворон в вонючей жиже какой-то протоки, высматривая добычу. При приближении немцев уходил в жижу с камышовой трубкой в зубах. А на следующую ночь перерезал финкой глотку закемарившему в окопе перед штабным блиндажом часовому и вошел туда. Глотки семи спящих эсэсовских офицеров распластала его финка, а восьмого, полковника с Железным крестом, Ворон оглушил кулаком и, затолкав ему в рот кусок портянки, утянул в болотину, прихватив с собой офицерские планшеты… Через полчаса немецкая артиллерия начала такую обработку болота, что комдив, ставший к тому времени генералом, несказанно удивился:

— С Ельни такой «симфонии» не слышал!

Еще больше удивился генерал, когда командир разведбата доставил ему оглохшего сержанта Варакушкина и немецкого полковника, обладателя Железного креста с дубовыми листьями.

Полковник оказался крупной штабной птицей из Берлина, а в размокших немецких планшетах нашли важные документы. Комдив лично приколол Ворону очередной орден, недавно введенную солдатскую «Славу» третьей степени, и снова угостил его спиртом из своей фляжки.

На Дунае, уже в Австрии, на разведбат навалились превосходящие его по численности вдвое власовцы, прорывавшиеся к американцам на Запад. Поняв, кто перед ними, мутной злобой налилась фронтовая разведка, но и тем русским, одетым в куцую немецкую форму, терять было нечего — плена для них не существовало. Среди сбегавших к Дунаю одичавших виноградников полыхнул такой неистовой, беспощадной лютости рукопашный бой, которого Ворон не помнил за всю войну. После этой бойни комдив приколол к окровавленной изодранной гимнастерке контуженного Ворона «Славу» второй степени и молча, по-братски обнял его.

Войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Но та война закончилась быстро.

Однако в Харькове, куда он вернулся, демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и как герой войны получил небольшую комнатенку в бараке, обшарпанную, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту самую раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то тогда белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной.

В милиции его привели к мордастому майору по фамилии Скорый. Тот требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и уже через две недели рецидивисту Варакушкину впаяли червонец и отправили в Каргопольлаг.

Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, но не прижившиеся на воле, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые ломом подпоясанные и отколотые. Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свой статус вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и Ворону, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.

В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить людей. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все — пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена — на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены и расстреляны.

В тайге Ворон с московскими скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный розыск. Когда немного затихло, сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его спутников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.

Надо было решать, как жить дальше. Решил так: назад, в неворовскую жизнь, дорога ему отрезана. Сколотив банду из местных блатарей, снова принялся брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он теперь разрабатывал хитроумные операции. Так продолжалось восемь лет…

В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел майора Скорого из харьковской уголовки, правда, теперь он был полковником московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, — размышлял он. — Но офицерам „Славу“ не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»

Подольская братва дала Ворону наколку на полковничью квартиру. Ограбление он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что полковник выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон нашел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он увидел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена.

«Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои „бебехи“ в свою пользу», — понял Ворон.

В сейфе еще находилась коробка, набитая деньгами, несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей — на предъявителя, и драгоценности.

«А мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит», — присвистнул Ворон.

Прихватив все, Ворон покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото полковника. Сберегательные книжки с рублями он отдал в воровской общак, а ювелирку, бриллианты, золотишко и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.

Взяли Ворона через год, впаяли по совокупности пятнадцать лет. Сначала сидел во Фрунзе, а потом, после неудачной попытки побега, ему добавили еще и увезли на станцию Харп, на ту самую заполярную реку Собь, по которой он сплавлялся до войны еще безусым жиганом. Зона в Харпе уже знала о Вороне, поэтому обошлось без разборок и поножовщины. У уголовных авторитетов, как у ученых академиков: полжизни работаешь на имя ты, потом имя работает на тебя.

В семьдесят восьмом с воли пришла малява о том, что с весенним этапом придут на зону три московских блатаря-мокрушника по его, Ворона, жизнь… Заплачено им, мол, за нее серьезными людьми. Он сразу догадался — Скорый пас его, боясь, что он заговорит и расскажет, что в квартире его тогда нашел.

Когда по весне пришел этап, он наметанным взглядом сразу вычислил ссученных блатарей, всех троих. Одного пришлось ему самому завалить заточкой из напильника, отморозок уж больно напролом, буром пер… Двое других на правеже бухнулись перед авторитетами на колени: приезжал, мол, в СИЗО серьезный ментовский полковник, обещал от сто второй мокрушной статьи избавить и срок пересмотреть, если Ворона по-тихому на зоне замочат…

— Ноги тебе надо делать, Ворон, — сказал тогда пахан зоны, старый вор по кличке Нафт. — Не выпустят тебя мусора отсюда, уроют.

Но бежать в ту пору было не так-то просто. Выручили московские кореши — по неведомым Ворону каналам устроили они ему перевод в Ухталаг. Там жить можно было, хотя Ворона стали уже донимать болезни и хвори… В восьмидесятом году зэки в Ухталаге взбунтовались. Проломили кирпичом голову хозяину зоны, полковнику по кличке Барон, и взяли заложников. Бунт быстро утихомирили, а за проломленную голову Барона притянули к ответу двух молодых воров.

«Пропадут желторотые, — вдруг подумал Ворон и неожиданно для всех взял вину на себя. — Мне, чахоточному, так и так гнить здесь, а они, может, еще жизнь увидят…»

Барон был мужик порядочный, он хоть и знал, кто ему кирпич на голову опустил, но за такой поступок зауважал Ворона и не настаивал на большом сроке. Накинули Ворону еще пять лет и по ходатайству Барона оставили его на зоне.

Авторитет Ворона у зэков после того случая стал непререкаемым. Воры выбрали его хранителем общака и патриархом — судьей зоны. Судил он хоть и строго, особенно за стукачество, крысятничество и отступничество от воровских законов, но всегда по справедливости.

После восемьдесят пятого года жизнь в стране стала круто меняться, но за колючую проволоку долетали лишь разрозненные слухи, из которых невозможно было составить полной картины происходящего. Впрочем, Ворон и не пытался понять, что такое перестройка, ускорение и гласность. Его здоровье резко ухудшилось, открылся туберкулез. Сам Ворон понимал, что земная его жизнь заканчивается, и с философским спокойствием ждал своего смертного часа.

«Всю жизнь по зонам, а вот лежать на тюремном кладбище с насильниками и мокрушниками чего-то мне неохота, — иногда думал он тоскливо. — Да жизнь не кино — обратно не перемотаешь».

Оживлялся Ворон лишь тогда, когда по другую сторону колючей проволоки появлялись дети охранников и вольнонаемной лагерной обслуги. Часами он мог, не шелохнувшись, сидеть у окна, наблюдая за их играми и проделками. По ночам на него стала вдруг наваливаться стариковская маета. Наглотавшись чифиря, лежа на своих паханских нарах, он мысленно прокручивал всю свою жизнь, и чаще всего память уводила его в далекие годы войны. Перед ним возникали как живые лица его фронтовых друзей-разведчиков и косоглазенькой казашки из Гурьева. Он живо, до родинки на теле, представлял детишек, не рожденных ими, и особенно внуков от тех своих не рожденных наследников. В грязном, пропитанном мерзостью бараке по ночам ему стали вдруг мерещиться их звонкий смех и голоса.

Еще он думал, могла ли его жизнь сложиться иначе, и ничего придумать не мог. Вспомнил он и сумасшедшего попа, который сказал ему, что над человеком есть только двое судей — Бог и он сам. Насчет Бога он придумать ничего не мог — если встанет перед ним, тогда и узнает, что он про раба своего Ворона думает, какой приговор ему вынесет…

А вот сам о себе он много чего думал. Например, чего он так всю жизнь за воровские законы стоял. Ведь и их не с неба спустили, а насильники, жулики и убийцы придумали, чтобы самим друг друга поменьше резать да мусорам сдавать. Вот и вся польза от этих законов… И молодым ворам на эти законы уже плевать — они свои устанавливают. Полковник Скорый, конечно, «оборотень» и сволочь, но ведь вел он себя чисто по-воровски: была возможность тайно от своих же ментов — крал у того же государства, что и Ворон, подставлял под ножи и пули невинных фраеров, с которыми по воровским законам можно творить что угодно… Так что ничуть он был не хуже его, Ворона, подельников. Да и его самого. Не лучше, конечно, но такой же…

Наверное, ночные эти мысли не проходили зря. Окружение Ворона скоро заметило, что старик сдал, размяк, в судьи уже не годится — беспрекословности и жестокости в нем нет. «Не дотянет старый Ворон до весны», — толковали простые зэки меж собой. Но молодым беспредельщикам весны ждать было уже невмоготу, они давно уже думали, как подмять зону под себя, и ночью кашляющего Ворона быстро придушили подушкой. Истерзанный болезнями старик почти и не дергался. На следующий день в зоне был уже другой патриарх.

И никому не было дела до того, что в последнее время Ворон все чаще раскаивался в своих скорбных делах и очень жалел, что ему придется умереть здесь, в зоне, как паршивой собаке, и еще думал про себя: «Не по-людски ты жил… Не по-людски…»

А пожалело о смерти Ворона только начальство колонии, потому что с новым паханом здесь можно было ждать больших неприятностей.

1989–1991 гг.

Под наркозом

Все необходимые процедуры уже были закончены, оставалось только дождаться утра, когда за ним придут и на каталке повезут в операционную. А уж там как сложится. Врачей беспокоило его сердце — выдержит ли оно длительный наркоз…

Виктор Иванович Казанцев лежал в палате, уставившись в потолок, ни о чем не думая. Что думать о том, что будет после, если не известно, а будет ли оно вообще? Заснуть никак не удавалось, хотя иногда он и погружался в беспокойное забытье, из которого его выдергивали какие-то воспоминания из прошлой жизни. Вот от них почему-то деться было некуда, видимо, человек так уж устроен, что не может перед каким-то роковым событием не прокручивать свою жизнь вдоль и поперек.

Вдруг из небытия выплыла утонувшая в яблоневых садах рязанская деревня, стоящая на берегу неспешной, но омутовой реки Прони. Покосившийся деревянный дом с подгнившим полом, по которому ползали голопузые двойняшки послевоенного образца.

У русской печки застыла со скорбными глазами Богородицы мать, прижимающая к себе белоголового Витьку, родившегося перед самой войной. Заросший щетиной, с нечесаной головой отец, звякая двумя медалями на сношенной до бахромы гимнастерке, выдергивая из горлышка зеленой бутылки пробку, дрожащей рукой наливал в граненый стакан мутный самогон.

Скривившись, он залпом выпивал его и, занюхивая коркой засохшего хлеба, орал во все горло:

— Не-а, ты мне ответь, мать… Я всю войну на передке, а он всю войну в тылу с санитарками проваландался, а хоромину старики ему отписали!.. Это справедливо, да?.. Ты мне ответь! Ответь, мать!

В такие минуты Витьке хотелось скорее улизнуть на улицу. Он уже наслушался о смертной обиде вечно пьяного отца на своих умерших в войну родителей и на старшего брата Василия, которому те отписали перед смертью свой добротный каменный дом.

— Окстись, Иван, брат он тебе родной, — тихим голосом урезонивала его мать. — У Василия восемь душ, мал мала меньше.

— Положил я на них!.. — еще больше распалялся отец. — Я на передке Расею защищал, а он…

Витька знал, что будет дальше. Пьяный отец вырвет из забора кол и бросится на подворье старшего брата рассчитаться за обиду. А потом два его младших брата, близнецы Павел и Петр, оставшиеся жить с покладистым и трудолюбивым Василием в родительском доме, притащат отца домой и аккуратно уложат на пол, где тот будет храпеть и материться во сне до утра.

Но как-то раз в начале осени сын старшего брата Василия Санька попался объездчику на колхозном морковном поле. По указанию местного и очень уж бдительного и строгого районного отдела народного образования должен был, в назидание другим, состояться суд, чтобы Саньку на законном основании исключить из школы. Узнав об этом, отец даже пить бросил. А накануне взбудоражившего деревню события он отозвал Витьку в сад и, показав ему трофейную губную гармошку, на которую у того давно глаз горел, сказал, что отдаст ему «эту музыку», если он на суде над Санькой прилюдно скажет то-то и то-то…

— Дети, — свистящим шепотом открыла судилище высоченная Марь Ванна — директор школы, героическая, но абсолютно бескомпромиссная женщина сталинской закваски, — говорите без утайки все, что вы знаете об этом расхитителе социалистической собственности и враге народа, — ткнула она пальцем в съежившегося от страха Саньку.

Ребятишки о тихом, застенчивом Саньке ничего плохого не знали. Не понимая, что хотят от них взрослые, они испуганно шушукались меж собой. В классе стоял гул, как в пчелином улье.

Марь Ванна вытянулась во весь свой гренадерский рост, одернула поношенный пиджачок и, вознеся к потолку левую руку — правую она оставила на войне, — провозгласила окопным басом:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!..

Дети с перепугу так и замерли с открытыми ртами.

— Марь Ванна, — встал тогда из-за парты Витька, — а Санька наш на сборе колосков сказал, что товарищ Сталин без порток всех оставил.

Тишина наступила такая, что было слышно, как в стекла бьются осенние мухи.

— Ты это сам слышал, Казанцев? — трагическим шепотом спросила Марь Ванна.

— Сам, — глядя в окно, ответил Витька.

Вечером того же дня из райцентра приехали два мордатых милиционера. Долго допрашивали Саньку и Витьку и их родителей, дали пацанам подписать какую-то бумагу, а потом увезли Саньку на мотоцикле с собой. А отец вручил Витьке заветную гармошку. Мать же, когда он хвастался ей «этой музыкой», только плакала.

Через полмесяца в областной газете появилась статья о мужественном поступке пионера Виктора Казанцева и его отца, героя-фронтовика, которые, невзирая на родственные связи, помогли органам НКВД разоблачить злостного расхитителя социалистической собственности и «врага народа» Александра Казанцева.

Витькин отец после статьи летал по округе гоголем. У деревенского магазина кричал с пьяных глаз, что скоро выведет на чистую воду главного «врага народа» и врага колхозного строя своего старшего брата Василия. Глухой осенней ночью, когда пьяный Иван брел огородами домой, его встретили близнецы Павел и Петр. Тот по обыкновению выломал из ближайшего забора кол и бросился на них. В завязавшейся злой драке кто-то из близнецов угодил ему кулаком прямо в висок. Иван Коробов упал и больше уже не встал.

Подозрение в его убийстве, разумеется, пало на старшего брата Василия. Скоро милиционеры увезли его в тюрьму, и в деревне больше никогда о нем не слышали.

Власти властями, а деревня рассудила по-своему — с Витькой никто теперь играть не хотел, от него отворачивались, как от заразного, даже в школе. Павел и Петр завербовались на шатурские торфяные разработки, но семьи братьев Василия и Ивана поддерживали как могли. Видимо, так они решили на семейном совете. Ни в чем не повинная Витькина мать почернела лицом. Деревенские стороной обходили их дом. Так оказались они вдвоем среди чужих людей, никому не нужные. И никого, кроме матери, у Витьки тогда не было.

В крещенские морозы мать, поняв окончательно, что жить так долго не сможет, а Витька после ее смерти пропадет, подалась с ним прямо в столицу.

В Москве ей удалось устроиться домработницей к очень важному железнодорожному генералу. Своих детей у него не было, и они с супругой всю нерастраченную любовь обратили на смышленого сынишку своей прислуги. Через год генерал устроил Витькину мать на ткацкую фабрику и добился для нее койки в общежитии. Потом уже Витька понял, что мать мешала генеральской чете чувствовать себя как бы его, Витьки, родителями. Лишняя она была в генеральском доме.

Часто общаться с матерью, к радости генерала и его жены, у Витьки потребности не было. Жил он теперь среди редкостной антикварной мебели, вывезенной железнодорожным генералом из поверженной Германии, среди старых картин в массивных золоченых рамах, красивого мейсенского фарфора, и вся предыдущая деревенская жизнь с ее горестями и печалями быстро выветрилась из его молодой головушки. Наверное, и мать он не любил навещать потому, что она напоминала ему о чем-то стыдном и глупом, что было связано с отцом, двоюродным братом, которого он и вспомнить теперь не мог…

Когда вырос и по генеральской рекомендации поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, то стал уже стыдиться своей родительницы. И никогда не знакомил ее с друзьями и девушками, которые у него появились. Зачем? Ничего не изменилось и потом, после того как он, благодаря связям генерала, продолжил свое образование в Высшей партийной школе, а затем и в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Правда, заняв кабинет на Старой площади, помог ей получить квартиру и как-то устроил в больницу. Где она, кстати, и умерла. На жизни и деятельности ответственного работника Виктора Ивановича Казанцева ее смерть никак не сказалась…

И вот теперь, в ночь перед утром, которое, как считали и врачи, и Казанцев, может обернуться и смертью, вдруг выплыла из небытия забытая, казалось бы навсегда, рязанская деревня. И он в женщине с выплаканными глазами, стоящей одиноко у развалившегося деревянного дома, узнал свою мать.

— Ты не бойся, сынок, — вдруг негромко сказала она. — Все у тебя будет хорошо.

— Кто ж его знает, — запнувшись, ответил он. — Говорят, сердце может не выдержать…

— Ничего, ты главное не бойся… И не переживай, тебе сейчас нельзя.

— Не переживай…

— Я же знаю, ты сейчас будешь вспоминать отца, Саньку, гармошку эту проклятую… Начнешь себя корить, мучить. Не надо, сынок.

— А разве я не виноват? Из-за меня тогда столько людей пострадало.

— Так ты ведь тогда совсем ребенком был. Еще ничего не понимал.

— Что-то уже и понимал…

— Да нет, просто время было такое, люди… Мало ли что ребенок из-за игрушки сказать может? Это взрослые должны понимать… А они вон тогда что удумали…

— А ты?

— Что я?

— Ты ни разу на меня не разозлилась? Ни разу не захотела наказать? Ведь из-за меня на тебя вся деревня волком смотрела?

— Ну как же я могла? Ты же сын мой.

— А отец? Его ты тоже за все простила?

— Его — нет. Он передо мной на всю жизнь виноват. Я бы и ушла тогда с тобой от него, да некуда было…

— Мам…

— Что, сынок?

— А меня ты простила?

— Да я тебя никогда и не винила ни в чем. Жалела только очень, когда на тебя все ополчились. Как сердце выдержало — не знаю. Наверное, потому что понимала — пропадешь ты без меня. Думала только, как тебя спасти, на ноги поставить, а там уж…

— Да я не про тогда… Я про… Про потом… Когда я у генерала жить остался, а ты ушла… И потом… Мы же не виделись годами…

— Ну что поделаешь, сынок, так сложилась жизнь. А тобой я только гордилась всегда… Всегда. Вот и все, сынок. Это самое важное…

В день выписки, когда Виктор Иванович был мыслями уже далеко от больницы, в палату заглянул хирург, участвовавший в операции. Пожелав здоровья, он вдруг сказал:

— Не знаю, стоит ли вам говорить… Но во время операции был момент, когда нам показалось, что все — сердце уже не запустится… Не знали, что делать, а оно вдруг заработало. Просто чудо какое-то! Наверное, там, наверху, на небесах, есть кто-то, кто за вас похлопотал… Не знаете, кто?

— Кто ж его знает, — пожал плечами Казанцев.

— Это хорошо, когда есть кто-то такой, — задумчиво сказал врач. — Не всем это дано. Вам здорово повезло.

Когда хирург ушел, Казанцев подумал, что надо съездить на могилу матери, где он не был с похорон. Но прошло время и, погрузившись в повседневные дела и суету, он так и не выбрался. Как-то все было не до того. Находились дела поважнее…

1992 г.

Злодейство

Уже в сумерках Игнат Васильевич Зарубин, бывший начальник Горайского УгРо, а ныне, по преклонному возрасту, обыкновенный участковый инспектор, возвращался домой из городской бани. Подходя к двухэтажке из серого силикатного кирпича, на фронтоне которой нахально красовалась неоновая вывеска: «Супермаркет. Бизюкина и компания», он кстати вспомнил слова не то Петра Первого, не то Суворова: «После бани продай подштанники, но выпей».

«Не прихватить ли домой бутылочку?» — задумался Зарубин и повернул к двери «супермаркета», который на самом-то деле был заурядным окраинным магазином, где продавалось все, начиная от маргарина и школьных тетрадей и кончая одеждой местного производства и «самопальной» захолустной водкой.

Кинув взгляд на прилавок, Зарубин сразу направился в хозяйский кабинет:

— Ты уж, Ксюша, сгоноши мне по старой памяти бутылочку настоящей казенной, — сказал он дебелой крашеной блондинке неопределенных лет, Ксении Бизюкиной.

— Что для хорошего человека не сделаешь… Для тебя, Васильевич, всегда найдется бутылочка московской «кристалловской». Привезла из столицы для себя, но по старой дружбе, — засмеялась Бизюкина и скрылась в подсобке.

Оставшись один, Зарубин по неистребимой привычке опера глянул в окно во двор магазина, скрытый от улицы высоким деревянным забором. Там стоял с погашенными фарами мерседес, а рядом черный джип-чероки. В освещенном салоне джипа сидели трое и разговаривали. Одного из них он узнал сразу — Ломакин, заместитель главы местной администрации, молодой да ранний, одновременно делающий карьеру и сколачивающий капитал. А с ним кто?.. Ого, тамбовские «быки» — Мокей и Мерин! И номер на джипе тамбовский.

«Хорошая компания у нынешней власти! — усмехнулся Зарубин. — Вот ты, старый хрен, всю жизнь с бандитами провоевал и даже на паршивый жигуль не заработал. А Мокей уже на американском чероки разъезжает, хотя вернулся с зоны полгода назад…»

Впрочем, подумал Игнат Васильевич об этом без злобы, ведь за последние годы он привык уже ко многому. И давно уже перестал по каждому поводу желваки катать и кулаки сжимать.

Между тем Ломакин протянул «быкам» полиэтиленовый пакет. Те что-то достали из него…

«Мать честная! — покачал головой Зарубин. — Стволы!..»

Больше он подумать ничего не успел, потому что из подсобки вернулась с бутылкой «Кубанской» хозяйка «супермаркета». Расплачиваясь, Зарубин тем не менее краем глаза успел заметить, что джип с тремя пассажирами выехал из магазинного двора. Проходя мимо ворот, он по привычке глянул на свежий след: резина фирменная, с шипами, а сход-развал передних колес не отрегулирован — протекторы стесаны снаружи.

Уже дома, выпив и закусив, устроившись на диване перед телевизором, в котором ломались какие-то отвязные девицы, Зарубин стал размышлять о том, что увидел случайно во дворе «супермаркета». То, что Ломакин, какой-никакой, а представитель власти, вместе с бандитами какие-то совместные дела ведет, его ничуть не удивило. Потому что он все про Ломакина знал, в свое время все его невеликое прошлое изучил.

Поступив в Высшую комсомольскую школу, Ломакин близко сошелся в Москве с курсантами, прошедшими Афганистан.

От них пахло порохом, мужской силой и уверенностью в своей избранности, которой не хватало ему, избалованному сыну партийного работника. Но комсомол, а с ним и ВКШ вскоре приказали долго жить. Прежде чем разъехаться кто куда, Ломакин обменялся телефонами с самыми перспективными, на свой взгляд, курсантами, про которых сразу было ясно — эти в новой жизни не пропадут. И некоторые из них действительно стали сильными людьми в столице.

В стране грянула торопливая приватизация. В своем городе Ломакину с помощью связей отца удалось приватизировать цементный завод, мясокомбинат и рынок. Конкуренты из бывшей номенклатуры и уголовная братия решили, что у него мохнатая лапа в Москве, и связываться с ним не стали. Больше того — двинули замом главы администрации. Скоро Ломакин посадил начальником угро своего двоюродного брата. И стал прибирать к рукам самые лакомые куски города и района. Для того чтобы убедить конкурентов быть посговорчивее, он пользовался услугами отморозков, которые могли учинить что угодно — погром, пожар, могли избить до полусмерти, изнасиловать жену или дочь. Но вот где-то полгода назад нашла коса на камень. На месте православной воскресной школы Ломакин задумал построить торговый центр. Однако настоятель храма отец Афанасий уступать землю под школой не хотел, и никакие уговоры и угрозы на него не действовали. Мало того, война со священником вызвала неудовольствие в областном центре, и Ломакину тихо посоветовали умерить аппетиты. Тот вроде бы отступил и затих. Правда, Зарубин был уверен, что отступил он лишь на время и выжидает удобного момента.

Отца Афанасия Зарубин помнил еще озорным парнишкой Генкой Паниным с самой хулиганской окраины города. Но именно озорным, дерзким. В нем от рождения не было той безжалостной злобы волчонка, которая так свойственна малолетней шпане. То ли Бог, то ли случай уберегли его от воспитательной колонии для несовершеннолетних, и Панин благополучно убыл в армию. Домой он не вернулся. Зарубин слышал, что после службы в горячих точках он подался в духовную семинарию, но сначала в это даже не поверил. Поверить пришлось позже, когда Панин вернулся в родной город уже в качестве настоятеля храма отца Афанасия.

Вернулся он в самое отчаянное время, когда в городе взяли власть попрятавшие уже ненужные партбилеты партийные аппаратчики и местная братва. Афанасию для попечения достались их бесчисленные молчаливые жертвы, уже ни на что в этой жизни не надеющиеся. И для всех он находил доброе участливое слово, многим помогал, чем мог. А потом пошел слух, что крещенные им ребятишки болеют куда меньше других, и потянулся к нему народ и из других городов. А потом перехлестнулись его пути и с уголовной братвой. То просили его кровавую разборку между своими предотвратить, то отпеть отправившегося в мир иной другана… Дальше — больше: с просьбами помочь разобраться в щекотливых делах с конкурентами стали к нему обращаться и бывшие партийные секретари, ставшие банкирами, бывшие директора заводов, ставшие их хозяевами, городские власти и даже милицейское начальство. Отец Афанасий никому не отказывал, потому что любой мир считал делом богоугодным и правильным.

Откуда у него брались на это силы, Зарубин понять не мог. Но ведь находились. И в какой-то момент Зарубин ясно осознал, что без отца Афанасия город окончательно превратился бы в загон, где сильные помыкают слабыми без всякой жалости. А зачастую и без злобы даже — как помыкают бессловесными тварями. Отцу Афанасию удавалось разлившуюся в воздухе злобу хоть как-то утишить. Раз заговорили они об этом с Зарубиным, и батюшка с печалью сказал, что уповать можно на то, что все-таки опомнятся со временем люди, поймут, что нельзя так жить, как они живут… И еще пригласил Зарубина зайти на занятия в воскресную школу — посмотреть на ребятишек, послушать их звонкие голоса…

«С такими детками как можно веру терять? Они совсем другими растут. Я даже не столько от молитв, сколько от них сил набираюсь», — тихо признался он. И так это было сказано, что Зарубин решил в школу обязательно заглянуть.

А на рассвете следующего дня инспекторы патрульной машины ГАИ обратили внимание на большую собачью стаю, грызущую что-то в кювете. Когда милиционеры вышли из автомобиля и подошли ближе, увидели уже обглоданный собаками труп, в котором сразу опознали отца Афанасия.

Прибывшая на место преступления оперативная группа районного УгРо, с которой по старой памяти приехал и Зарубин, обнаружила в снегу, неподалеку от трупа, пистолет «ТТ». Осматривая обочину, Зарубин приметил след правого переднего колеса джипа, впечатавшийся в замерзшую мочу. С внешней стороны протектора резина была стесана, и во льду четко отпечатались следы шипов… Зарубин хотел рассказать об этом начальнику УгРо, возглавлявшему оперативную группу, но тот раздраженно отмахнулся:

— За ночь по трассе тысячи машин с шипованными колесами проехали, попробуй найди их теперь. И кто искать будет? У нас студенты юрфака следаками пашут.

Но Зарубин не отступал. И поведал майору о тамбовском джипе-чероки, о встрече тамбовских «быков» с Ломакиным. Он даже номер джипа собрался назвать, но майор как-то слишком пристально посмотрел на него, отвел в сторону и наставительно сказал:

— Дед, ты теперь участковый? Вот и следи за алкашами на своем участке. Или с ментовскими законами не знаком?

— Это с какими же? — буркнул Зарубин.

— Не совать нос туда, куда тебе не положено! — отрезал начальник УгРо и угрожающе добавил: — Если не хочешь остаться совсем без носа.

Сказал и пошел не торопясь к своим подчиненным, толпившимся у трупа.

Зарубин молча смотрел в его могучую спину и думал, что убийц отца Афанасия для блезиру поищут, конечно, но никого не найдут, а может, и найдут… да не тех. Под шумок «не тех» арестуют, потом освободят, а приостановленное производством уголовное дело навсегда похоронят в архиве. Брат брата, тем более номенклатурного, не выдаст, пусть и двоюродного.

Ближе к вечеру Игнат Васильевич зашел в пивной бар в центре города. Его держал местный уголовный авторитет Паша Колода, имевший четыре ходки в зону. Две из них в советские годы обеспечил ему, кстати, сам Зарубин.

Сев за столик в затененном углу, он прислушался к разговорам посетителей. В районном городке, как в деревне, новости сорока на хвосте носит. Все обсуждали убийство отца Афанасия. Говорили, что, мол, киллеры позарились на несметные церковные деньги, которые вроде бы накопил батюшка.

Зарубин и полкружки не выпил, как напротив него уселся громадным корявым пнем Колода. Вид у него был мрачный. Впрочем, когда он был другим? С самых юных лет от него так и несло опасностью. Зарубин допил кружку и посмотрел прямо в беспросветные глаза Колоды:

— Твоих детишек вроде бы отец Афанасий крестил?

— Он. Только если ты исповедовать меня пришел, то не по адресу обратился, — отрезал Колода. — Не наша братва попа замочила!

— А дети здоровые растут?

— Нормально растут. А что тебе мои дети? — нахмурился Колода.

— А то, что твои растут, а у святого человека Афанасия, который зла никому не сделал, наследник еще не родился, а уже осиротел.

— Ты опять на нас катишь? Я же сказал уже — не наши, — сжал зубы Колода.

— Между нами, Паша, по жизни счеты есть, и я не забыл об этом, когда шел сюда. Но пришел я по другому делу…

— Так говори — по какому.

— У нас, Паша, случилось злодейство. Злодейство, которое ни простить, ни спустить нельзя… А все к тому идет…

— А я-то тут при чем? Я в ментах не служу. Ваши законы не защищаю, — криво усмехнулся Колода.

— А я служу. Всю жизнь. Поэтому слушай меня внимательно. Вчера под вечер иду я из бани и вижу: во дворе «супермаркета» в джипе тамбовские «быки» Мокей и Мерин о чем-то базарят с Ломакиным… Знаешь такого?

— Знаю, конечно. А насчет тамбовских — точно? — насупился Колода. — Не путаешь, случаем?

— Проверил. Этот джип принадлежит Мокею. Номер: Тамбов, 634 РУС. И на обочине тоже…

— Какой обочине? — не понял Колода.

— На обочине, у которой батюшку нашли, в мерзлой моче отпечатался шипованный протектор этого джипа…

Колода смотрел на него своим беспросветным взглядом.

— Ну, что скажешь, Паша? Или помолчишь в сторонке?

— А скажу я вот что, — не торопясь сказал Колода. — С тамбовскими мы это дело перетрем. И если они на нашей земле попов валят почем зря, ответят. А вот с Ломакиным этим — извини. Тут не наше дело, не нам с ним и разбираться.

— А кому же? — как-то зря, просто от безнадежности, неожиданно даже для себя самого, выпалил Зарубин.

— А ты сам подумай, — хмыкнул Колода. — Помнишь, ты мне на допросах все советовал: «Подумай, Паша!» Вот теперь твое время пришло — подумать. Ты же всю жизнь в ментах, все ходы знаешь… Или не все? Вон… прокуратура для этого есть…

«А ведь прав Колода, прав», — устало думал Зарубин по дороге домой. Не его, Паши Колоды, это уровень. Но прокуратуре этот фрукт тоже не по зубам — уж больно круто он с областной властью завязан. И никто не знает, для себя Ломакин землю из-под воскресной школы выдирает с кровью или для кого-то, кому законы по нынешним временам и вовсе не писаны.

Тоскливо и погано было на душе у старого милиционера. Много он повидал на своем веку, и смертей немало, но эта последняя будто что-то надломила в нем. И тот выбор, который ему предстояло сделать, пугал его своей неизбежностью и неотвратимостью.

На следующий день по трассе в Тамбов промчались в метельной мгле три иномарки, под завязку набитые братвой.

Зарубин в это время копался в своем сарае, перебирал инструмент, какие-то старые вещи, а потом достал из застрехи пятизарядный карабин с оптическим прицелом. Девять лет назад сын-геолог выменял этот карабин у эвенков на три бутылки спирта с радиоприемником «Спидола» в придачу и привез в подарок отцу, любителю кабаньей охоты. Было это в его последний приезд… В тот же год сын пропал в саянской тайге. Чтобы не травить душу, спрятал тогда убитый горем Зарубин нераспакованный и незарегистрированный карабин под застреху и никогда оттуда не доставал. Тяжело вздохнув, он развернул полуистлевшую оленью шкуру, в которую было завернуто оружие, и стал чистить его от затвердевшей заводской смазки.

Тамбовская братва встретила своих коллег из Горайска в лесопосадке на десятом километре шоссе Тамбов-Москва. «Тамбов» не понимал, из-за чего взбеленился «Горайск», и застолбил экстренную «стрелку», поэтому братва нервничала и поминутно хваталась за стволы.

— Шлык, говорить есть за что! — крикнул в сторону тамбовцев Колода и направился с двумя «быками», держащими правые руки в оттопыренных карманах, навстречу их авторитету Гришке Шлыкову, по кличке Шлык. Со Шлыком тоже подошли два «быка», готовые в любой момент выхватить пушки и шмальнуть в любого, кто стоит на пути. Колода последний срок парился вместе со Шлыком на «особо строгом режиме» за Полярным Уралом, поэтому им не надо было долго обнюхивать друг друга.

— Твои, Шлык, «быки» Мокей и Мерин, у нас попа Афанасия по заказухе замочили, — сказал Колода. — Мочить друг дружку будем или без понтов и мочилова кинешь нам гнид?

— Попа Афанасия?! — вытаращил глаза Шлык. — Ну знаю я этого попа. Хоть из фраеров, а святой человек был.

— В Афгане воевал. В сербских окопах вшей кормил.

— Как говорится, земля ему пухом! — перекрестился Шлык и отвел глаза от Колоды. Он знал, что за почаевскими стоит солнцевская братва.

В случае кровавой разборки в этой лесополосе завтра в Тамбов слетятся солнцевские бригады из Рязани, Тулы, Калуги, из самой Москвы. Кровушка польется рекой. Рассчитывать «Тамбову» на помощь пиковых кавказцев — дохлый номер.

У солнцевских мирный договор с ними, и рвать его из-за тамбовцев они не будут. Разборка неминуемо перекинется в Москву, и завоеванное ими в кровавых схватках с другими группировками «место под солнцем» на столичных рынках вряд ли удастся удержать. А ответ за это на сходке тамбовских авторитетов держать ему, Гришке Шлыку. И приговор там один будет: пуля в затылок или удавка на шею… «Не обхохочешься! — зябко передернулся Шлык. — Пашка Колода, бес корявый, сечет расклад, потому и буром прет… С другой стороны, Мокей и Мерин нарушили воровской закон — попов не трогать. С полученных за заказуху баксов не отстегнули на общак… Мокей вообще отморозок. Человека замочить ему, что в сортир сходить. От отморозков, не признающих воровских законов, избавляться так и так придется. К тому же „шестерки“ стучали, что Мокей на его место в банде метит… Из Мерина, может, и вышло бы что путное, но раз пошел с Мокеем на мокруху да еще баксы на общак скрысил, какой тут разговор?..»

— Побазаришь с пацанами, Гришан, или решишь сам? — угрюмо спросил Колода.

Шлык переглянулся с «быками», озадаченными не менее его, и помедлив немного, спросил:

— Верняк, что они?..

— Паша Колода, как баклан-малолетка, приехал тебе понты кидать, Шлык? — повысил голос тот.

— Валите в свой Горайск, братаны, коли так, — сказал Шлык. — Остальное — дело не ваше.

— Не ожидал другого услышать, Гришан! — выдохнул Колода и, обняв Шлыка, крикнул своим: — Кина не будет, кенты, по домам!

Когда иномарки горайских братанов скрылись в снежной замети, Шлык подозвал банду и сообщил о причинах экстренной «стрелки». Угрюмые взгляды «быков» уперлись в Мерина и Мокея, жующего жвачку.

— Ну, поп… А если за него десять штук «зеленью» отстегивают? — ухмыльнулся Мокей, но на всякий случай передернул затвор автомата «узи».

За его спиной «бык», по знаку Шлыка, крякнув, как при рубке мяса, опустил на голову Мокея приклад «АКМа». Остальные сбили обмочившегося от страха Мерина и принялись месить его ногами.

Скоро несколько машин свернули с трассы в березовый перелесок, за которым начиналось поле с длинными скирдами соломы. Оттуда за ними наблюдала затаившаяся в сугробах волчья стая. По приказу Шлыка братва сунула в скирду Мерина и Мокея и вылила на солому четыре канистры бензина. Взметнувшийся над скирдой столб огня заставил волков выскочить в страхе из перелеска на поле. Порывы ветра доносили до них запах свежей человеческой крови, и этот запах заставлял голодных зверей повизгивать от нетерпения, скалить зубы и дыбить на загривках шерсть.

Иномарки потянулись по проселку назад, к трассе, а вслед им из метельной мглы летел леденящий душу протяжный волчий вой.

Поминки по священнослужителю Афанасию устроили в областном центре в архиерейских покоях. Явилась вся местная элита. Прибыли газетчики и областные телерепортеры. Пришли даже несколько человек из уголовной братвы во главе с Пашей Колодой, вырядившиеся по этому случаю в дорогие двубортные пиджаки.

Не успели выпить по первой и съесть по поминальному блину, как в покои вошел взволнованный служка и сообщил архиерею на ухо: только что найдено тело застреленного Ломакина. Пуля попала прямо в лоб. Видимо, работал снайпер-профессионал…

Новость, конечно, тут же разлетелась по залу. Все взволнованно зашушукались — смерть Ломакина обещала предстоящие большие перемены, которые неминуемо затронут и всех присутствующих.

«Ну, Зарубин, подумал так подумал!» — изумленно покачал головой Паша Колода, но говорить никому ничего не стал.

Владыка смотрел на заволновавшихся людей, которые думали теперь не о смерти отца Афанасия, не о смерти Ломакина, а лишь о том, что она, эта последняя смерть, принесет им самим. Только смерть-то это не последняя.

«Каждый день все новые загубленные души, — горестно думал он. — Каждый воюет против всех, и все против каждого. Каждый день убитые и искалеченные. И сколько не раскаявшихся душегубов безнаказанно гуляют по стране, представляя реальную опасность для законопослушных мирян». Эти мысли не покидали владыку и весь следующий день. И когда к вечеру служка сообщил ему, что преступник все же установлен, архиерей сразу же перекрестился и очень обрадовался. Однако дослушав его до конца, он очень удивился и перекрестился еще раз — оказалось, что явку с повинной в убийстве Ломакина написал и лично принес прокурору Игнат Васильевич Зарубин, которого он, владыка, очень хорошо знал…

1994 г.

Анафилактический шок

Пассажиры московского рейса, прибывшего в Стокгольм, уже практически разошлись, когда трое полицейских в форме подошли к мужчине и женщине, стоявшим посреди зала ожидания и что-то оживленно обсуждавшим. Мужчина был уже немолод, седовлас, но статен и сразу чувствовалось, еще в полной силе. Женщине было лет тридцать, глаза ее блестели от слез.

Полицейские взяли их в кольцо, а потом из-за их спин вынырнул молодой человек в штатском. Он что-то сказал, потом вынул из папки лист бумаги и показал мужчине. Тот удивленно пожал плечами, какое-то время изучал документ, а потом растерянно поглядел на ничего не понимающую женщину.

Вернув бумагу молодому человеку, он обнял женщину, поцеловал ее в лоб, что-то настойчиво сказал ей и, высоко подняв голову, направился в сопровождении полицейских к выходу.

Женщина, словно окаменев, смотрела ему вслед…

Бывший старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, а ныне адвокат Московской коллегии адвокатов, член Фонда социальной безопасности «Порядок и право», созданного покинувшими государеву службу по тем или иным причинам сотрудниками правоохранительных органов, Евгений Иванович Федоровский пил свой утренний кофе, щедро разбавленный молоком, и слушал по радио захлебывавшегося от возбуждения диктора.

Диктора можно было понять. Академика Губарева, возглавлявшего могучее научно-производственное объединение «Импульс», занимавшееся атомным машиностроением и, разумеется, причастного к разработке ядерного оружия, задержали на глазах встречавшей его в аэропорту Стокгольма дочери и предъявили ордер на арест по запросу министерства юстиции… США. «Ордер на арест выдан судом Западного округа штата Пенсильвания. Там в отношении господина Губарева ведется расследование по различным имущественным преступлениям», — сообщил журналистам представитель шведского управления юстиции.

Академика доставили в тюрьму предварительного заключения, где он был помещен в камеру, мало чем отличающуюся от «номера в двух-трехзвездном отеле». Так выразились сотрудники российского посольства, им удалось установить контакт с управлением юстиции. «Мы получили разрешение на встречу с господином Губаревым, сейчас определяется дата свидания», — сообщили они.

О каких именно преступлениях идет речь, шведский чиновник в своем сообщении не уточнил. Ему также было не известно, связано ли блокирование банковских счетов дочери господина Губарева, проживающей уже несколько лет в Швеции, с обвинениями, выдвинутыми в отношении ее отца. Зато он сообщил, что Соединенные Штаты добиваются срочной экстрадиции Губарева…

Тут же диктор перешел к комментариям экспертов всех мастей. И посыпались разъяснения и догадки по поводу инкриминируемых Губареву преступлений. Его подозревают в финансовых злоупотреблениях, связанных с деятельностью нескольких фирм, зарегистрированных им в США! Но он является носителем государственных секретов самого высокого уровня, выдача его иностранному государству может причинить колоссальный ущерб интересам России. Да что интересам! Безопасность государства под угрозой!

Особенно горячились, как и положено, депутаты. Они не понимали, как вообще можно было выпустить Губарева за границу. Особенно возбудился один депутат, который заявил, что в сложившейся ситуации российские спецслужбы должны подумать о физическом устранении Губарева, потому что если его выдадут США, из него там выбьют все российские секреты! Американцы умеют это делать, к нему могут быть применены пытки и психотропные средства!.. «Что же делать?» — опешил диктор. Надо поручить спецслужбам физически уничтожить Губарева, если будет принято решение выдать его американцам!

Тут Федоровский допил кофе и только головой покачал. Мели, Емеля, твоя неделя. Дорвались. А раньше о чем думали?

Несколько лет назад, когда Евгений Иванович Федоровский не был адвокатом, а был старшим следователем по особо важным делам, его пригласил заместитель Генерального и сказал, что его просят провести доследственную проверку по запросу одного народного депутата в порядке статьи 144 УПК на предмет наличия в деятельности Губарева состава преступления. Запрос касается коммерческой деятельности академика Губарева, в том числе и за рубежом. Проверку надо провести спокойно и аккуратно. «Сам понимаешь, Евгений Иванович, ситуация деликатная, — хмурился заместитель Генерального. — Губарев — фигура, человек государственный. Мы же не можем потребовать от наших зарубежных коллег представить информацию о его деятельности там. Они нас спросят: а по какому уголовному делу вы запрашиваете информацию?.. А дела-то нет… В общем, сам понимаешь…» Вот из таких «сам понимаешь» и был разговор. И Федоровский понимал… И задание начальства выполнил.

В наши времена скрыть что-либо сложно. Но еще сложнее отделить зерна от плевел, потому что все перепутано, переплетено в единое целое. Конечно, у следователя есть абсолютное мерило — закон. Нарушен закон — один вывод, не нарушен — другой. Только вот в нынешние времена и стрелка закона вместо того, чтобы четко указывать единственно верное направление, мечется как угорелая, как стрелка компаса в районе какой-нибудь магнитной аномалии… К тому же человеческая натура в новой жизни не выдерживает, корежит ее страшно, такое лезет наружу…

Всеволод Андреевич Губарев, как показала проверка, был человеком ярким, сильным и… весьма неоднозначным.

Более чем успешный советский ученый-атомщик, он был еще и сильным организатором, что в научной среде большая редкость. Сам он себя считал деятелем уровня Королева и Курчатова, не меньше. Когда Советского Союза не стало, он возглавлял могучее научно-производственное объединение «Импульс», занимавшееся атомным машиностроением. Пришедшие в России к власти младореформаторы повернулись к науке задом. «Импульс», как и все подобные учреждения, оказался без поддержки государства и был обречен на медленное угасание в бедности, переходящей в нищету. Именно тогда замученные нуждой работники атомных станций организовывали голодные марши на Москву.

Но Всеволод Андреевич хиреть вместе с другими не собирался, а тем более ходить с протянутой рукой. Он посчитал, что человек с его мозгами должен уметь жить и в новых обстоятельствах. Под его началом были редчайшие научные разработки и великолепные академические умы, нужно было только найти на них покупателя, грубо говоря. В развалившейся стране денег тогда не было. Они были за океаном. Там вместе с бывшими советскими гражданами Губарев создал несколько фирм, которые стали выполнять заказы американских компаний, опираясь на мозги и гигантские возможности ученых «Импульса». Деньги за выполнение этих заказов позволили сохранить «Импульс», выжить в условиях, когда другие подобные учреждения, рассчитывавшие по советской привычке на помощь государства, вымирали как громадные и неповоротливые динозавры на морозе.

Но, как выяснил Федоровский, Губарев не торговал государственными секретами и не делал ничего, что могло идти в разрез с интересами России. Он был искренний государственник и патриот. Другое дело, что самонадеянность и упрямство его не знали границ. Его убежденность, что он такой же выдающийся бизнесмен и капиталист, как и ученый, была чрезмерной. Все-таки он не знал в достаточной степени, как устроен современный рынок и какие там есть подводные камни.

При этом он не скрывал, что «Импульс», впрочем как и другие научно-исследовательские учреждения в России, был вынужден использовать счета в западных банках в период хаоса. «Чтобы деньги не пропали безвозвратно в недееспособной российской финансовой системе», как он сам тогда выражался.

А потом пошли неизбежные слухи, что деньги с этих счетов Губарев использует в личных целях. Ему даже пришлось давать на сей счет объяснения в российской прокуратуре. Объяснения были приняты к сведению и в возбуждении дела тогда было отказано.

Однако его способность вести свой «Импульс» по рыночному морю была замечена, его стали активно привлекать к решению общегосударственных вопросов. И тут он действовал в своем стиле — бурно, много, самоуверенно и не обращая внимания на обиженных и недовольных его активностью, не думая о том, что у него есть достаточно недоброжелателей. В том числе и заграничных. Через какое-то время опять возник скандал — в Америке фирмы, созданные Губаревым и сотрудничавшие с «Импульсом», обвинили в присвоении денег, выделенных Министерством энергетики США на помощь России в утилизации ядерных отходов. Появились разоблачительные материалы в прессе, зарубежной и российской. Губарев высокомерно отмахивался, объясняя происками завистников и политическим заказом. Американцы неожиданно историю свернули, Губарев торжествовал. И вот такое продолжение…

Дома не сиделось, и Федоровский поехал в Фонд. Не то чтобы были срочные дела, скорее, хотелось увидеться с кем-то из старых знакомых, поговорить, наверняка все обсуждают случившееся с Губаревым.

Так оно и оказалось. Главных мотивов было два. Во-первых, во времена Советского Союза американцы, конечно, не пошли бы на такую грубую провокацию. А во-вторых, Губарева, конечно, выманили в Швецию, уже прошла информация, что были арестованы счета его дочери, собственно, потому он так и рвался в Стокгольм.

«Не надо было тогда государство разваливать», — подумал про себя Федоровский, глядя на горячившихся коллег, от которых когда-то тоже кое-что зависело, вот и сидим теперь, рассуждаем! А что касается провокаций, то… Допустили бы в советское время, чтобы дочь такого человека жила в Швеции, имела свой бизнес — пусть и всего-навсего по разведению собак! — и счета в банках?

Тут в кармане заелозил мобильный. Оказалось, ему звонят от того самого заместителя Генерального, который поручал ему в свое время проверить дела Губарева, и с которым он не общался уже, считай, года три… Ну да, у них там сейчас горячее время настало! Заместитель просил подъехать как можно скорее. Федоровский кочевряжиться не стал — он и сам был всю жизнь человек государственный, да и умрет им, что бы там ни случилось с этим злополучным государством в дальнейшем.

Понятно было, что разговор пойдет о Губареве, и Федоровский вспоминал все, что ему удалось в свое время накопать, чтобы разговаривать сугубо по делу, а не предаваться стариковским воспоминаниям, которые он терпеть не мог и запретил себе в разговорах с другими людьми.

В прокуратуре после переезда в новое здание Федоровский еще не бывал, так что с любопытством оглядел новое помещение и впечатляющие интерьеры. К заместителю его провели сразу, видимо, все действительно дымилось и обстановка была как на пожаре. Но разговаривал заместитель спокойно, он вообще был человек выдержанный. Правда, начал без лишних слов и вопросов, что Федоровскому даже понравилось — разговор намечался именно по делу, а не о том о сем.

— Про Губарева ты в курсе, — сказал заместитель, с которым они с давних лет были на «ты» — Сам понимаешь, ситуация аховая…

— Я вот не очень понимаю, на кой черт он американцам так срочно понадобился?

— Да кто его знает… Скорее всего, у них там очередная истерика с атомным оружием Ирана, хотят добыть от Губарева показания, что за получением ядерных секретов странами-изгоями стоят проклятые русские… Выборы на носу, вот они и закусили удила. А потом, у них там умников в кавычках тоже хватает. Да и голова идет кругом — хозяева мира… Как говорил товарищ Сталин, головокружение от успехов наблюдается. Ладно, не о них речь, — решительно прервал себя заместитель.

— О Губареве…

— Вот именно. Ты с ним тогда хорошо поработал, много чего узнал… Так вот, сейчас перед нами стоит вопрос: что предпринять? Американцы требуют его выдачи и обещают ему справедливый и честный американский суд. Теперь многое зависит от его согласия. Как ты думаешь, может он согласиться на упрощенную процедуру экстрадиции в Америку?

Федоровский посмотрел на напряженное лицо заместителя и твердо ответил:

— Может.

Заместитель удрученно покачал головой.

— Может, — повторил Федоровский, — потому как уверен, что может доказать кому угодно свою правоту. А правым он себя считает всегда. Гордыня и самомнения непомерные…

— Может, — соглашаясь, протянул заместитель. — Да что может! Уже заявил, что готов предстать перед американским судом в любой момент и уверен, что защитит там свое доброе имя… Вот послушай.

Заместитель взял листом бумаги, лежавший перед ним и зачитал:

— Господин Губарев заявил, что готов предстать перед судом в США. «Я воспользуюсь своим правом предстать перед американским судом как свободный человек, чтобы доказать свою невиновность, — заявил он. — Я готов сделать все, чтобы очистить мое имя от ложных обвинений. Я готов для участия в честном судебном процессе в США. Но я должен быть уверен, что американским спецслужбам будет запрещено контактировать со мной во время моего пребывания в США и предпринимать какие-то действия против меня».

— Когда же он успел? Я что-то не слышал.

— Да вот пока ты ехал и успел. События сейчас катятся, сам понимаешь, как снежный ком с горы.

— Ну да, его стиль. Все знает, все понимает, и никаких сомнений.

— Да нет, в науке своей он, может, и все понимает. А вот в политике… Дадут они ему гарантии по поводу спецслужб! Да сколько угодно!.. А потом им же и сдадут.

— А мы? — спросил Федоровский. — Мы что-нибудь можем сделать?

Заместитель посмотрел на него с непонятной усмешкой и буркнул:

— Протесты мы можем шведам выражать! С выражением!.. Доказывать вздорность и неправомерность обвинений, которые ему предъявляют американцы. Но это путь долгий и не слишком перспективный. Наверняка американцы хорошо приготовились к такому развитию событий. Тем более что у себя дома они могли подготовить любой набор обвинений… Да и шведы будут на их стороне. И есть вариант более короткий.

— Какой же?

— Видишь ли, вот передо мной лежат результаты проверки, которую следователь Федоровский проводил в отношении Губарева по запросу народного депутата, и отказной материал столетней давности… Вот они, — заместитель потряс в воздухе знакомыми Федоровскому материалами проверки. — И основания сейчас к тому есть более чем достаточные. Разные доброжелатели столько фактов, как они пишут, преступной деятельности Губарева накопали, столько заявлений нам настрочили, что все это без ревизии финансово-хозяйственной деятельности «Импульса» и без бухгалтерских и прочих экспертиз не проверить. Значит, что нужно делать? Нужно возбуждать дело. И вот только тогда по всем международным канонам мы сможем требовать экстрадицию господина Губарева.

— Думаешь, сработает? Как-то уж слишком радикально… Губарев не испугается…

— Другого выхода нет. Обстановка требует действовать неординарно. Уголовное расследование, связанное с деятельностью Губарева в качестве руководителя объединения, нужно проводить в России. А потому правомерно будет требовать его экстрадиции именно в Россию.

— Ну да, но…

— Как юристы, мы с тобой понимаем, что обстоятельства дела, связанные с российским ходатайством об экстрадиции, создадут серьезную конкуренцию тем обстоятельствам, по которым требуют выдачи Губарева США, — занудным голосом крючкотвора произнес заместитель. — Согласно международной практике, особое внимание в таких случаях обращается на гражданство преследуемого и на место совершения деяний… Так что у нас будут хорошие шансы получить господина экс-министра обратно.

— Если он согласится вернуться на таких условиях, — с сомнением покачал головой Федоровский.

— Думаешь, нет?

— Ну, голову на отсечение не дам, но очень сильно сомневаюсь…

— Я вот тоже. Если он сам согласится на выдачу в США, то вернуть его будет практически невозможно… Так что делать посоветуешь?

— Время надо потянуть. Сколько возможно. Дать ему самому подумать. Он человек упрямый и самолюбивый, но способен принимать трудные решения… Знаешь, что его сейчас больше всего гложет?

— Что?

— Как он, такой умный и хитрый, мог угодить в капкан!?.. Это его мучает ужасно.

На этом, собственно, и расстались. Заместителя срочно вызвал Генеральный, а Федоровский не спеша двинулся домой.

Через несколько дней из СМИ Федоровский узнал, что адвокат господина Губарева сообщил, что его клиенту стало известно, что российскими правоохранительными органами расследуется против него уголовное дело и прокуратурой поставлен вопрос о его экстрадиции на родину.

«В Россию он намерен вернуться только как честный человек, но не как преступник или подозреваемый», — передал его слова адвокат.

Ай да господин Губарев, молодец, невольно восхитился Федоровский, все просчитал, все варианты предусмотрел. Только вот не хочет понимать, что другого выхода у него нет. Как и в коммерции, он тут играет не на своем, а на чужом поле, где свои правила и понятия.

Через два дня по всем каналам обрушилось сенсационное известие — господин Губарев умер в тюрьме… Результаты вскрытия зафиксировали остановку сердца, которая стала следствием сильнейшего анафилактического шока.

Что такое анафилактический шок, Федоровский знал, приходилось сталкиваться — аллергическая реакция. Причиной, как оказалось, стало лекарство, которое Губарев попросил сам, сказал тюремному врачу, что принимает его много лет, и оно ему всегда помогает. На самом деле принимать это лекарство ему было категорически противопоказано. Особенно в его состоянии. Был ли это несчастный случай или сознательное самоубийство, никто сказать не может. Сегодня адвокаты господина Губарева должны передать его дочери конверт с посланием лично для нее. Возможно, там хранится разгадка. Но захочет ли дочь раскрыть правду миру?

В фонд Федоровский в этот день не поехал, хотя и собирался. Гадать хором о судьбе Губарева не хотелось. Он почему-то был уверен, что и в письме дочери разгадки нет. Губарев был не тот человек, чтобы взваливать на нее еще и это. Скорее, написал что-то ободряющее и отдал какие-то распоряжения по наследству.

Федоровский вдруг вспомнил: волки, попав в капкан, способны отгрызть себе лапу, чтобы спастись. Но выживают ли они потом вообще или влачат какое-то время жалкую жизнь калеки, которого в любой момент могут загрызть даже свои? Губарев, угодив в капкан, повел себя иначе.

2005 г.

Глава II

Urbs in horto

Город в саду…

В «лихие девяностые» автору часто приходилось наезжать в один южный российский город, где под знойным солнцем кипела и бурлила своя особая жизнь. И вот из этих отложений в памяти вдруг возникли славный город Лихоманск, утопающий в непроглядной зелени садов, видавший виды прокурор, хитромудрый и коварный адвокат, начинающий следователь-романтик, занятный старикан с заковыристой фамилией, своевольные южные красавицы, столь рано начинающие расцветать, и прочая разудалая публика. Итак, однажды в Лихоманске…

Месть осеменителя

«Он покончил жизнь путем погружения в воду без обратного выгружения, чего добивался и ранее, но ему чинили препятствия».

/Из материалов предварительного следствия/

Прокурор Друз смотрел в своем кабинете по телевизору новости из столицы.

В это время сотрудники прокуратуры старались его не беспокоить, потому что знали — для прокурора это святое время, когда он осмысляет происходящее в стране и мире. Конечно, не столько сами новости интересовали Друза в процессе обдумывания происходящего. Ему, старому опытному следопыту, было любопытно все — порядок освещения новостей, расставляемые дикторами акценты, детали телевизионной картинки, случайно пропущенные в эфир слова, выражение лиц высокого начальства… Все ему было важно, все им учитывалось, бралось на заметку, сопоставлялось с теми сведениями, что поступали из других источников, а потом вписывалось в общую картину творившегося вокруг. И, надо признать, Друз редко ошибался в своих умозаключениях.

Молодой сотрудник прокуратуры Егор Аверьянович Абелин заглянул в кабинет начальника именно в эти неприкосновенные минуты. Друз недовольно покосился на Абелина и только рукой махнул на стул — мол, садись да помалкивай. Новости, судя по всему, шли к концу.

На экране появилось безбрежное поле колосящейся пшеницы, колышимой порывами теплого ветра. «Просто картина художника Левитана из школьного учебника „Родная речь“», — подумал Егор Аверьянович. Или та самая картинка в букваре, с которой, как в песне поется, начинается Родина.

И тут в кадре возник человек. Он вошел в волнующееся пшеничное море, задумчиво поглядел на далекий горизонт, потом сорвал несколько колосков и стал внимательно их изучать. Такие кадры Абелин видел по телевизору сотни раз. Телекорреспонденты не терзали себя муками творчества, выбравшись в сельскую местность. Они загоняли начальство в колхозное поле и заставляли теребить колосья. Все это называлось «Труженики села вырастили богатый урожай зерновых».

Но с этим человеком что-то было не так, и Егор Аверьянович даже не сразу сообразил, что именно. Потом дошло. Человек был негром.

И тут диктор ликующим голосом сообщил, что сей молодой уроженец Африки после окончания института решил остаться в СССР и теперь работает агрономом в колхозе.

— Ни хрена себе агроном, — прохрипел на этих словах Друз, а Егор Аверьянович вздрогнул — Друз просто дословно угадал его мысли.

— Ладно, чего у тебя там?

Егор Аверьянович, дрожа от возбуждения, доложил, что в ходе расследования одного хищения выяснилось, что преступник, прежде чем проникнуть в помещение, подслушивал за дверью, чтобы убедиться, что там никого нет…

— Ну и что? Что нам это дает? — не понял Друз радости Абелина.

— Как что? Он же ухом прямо к замочной скважине приложился!

— Ну, приложился, — раздраженно сказал Друз. — Тоже событие! А если бы он задницей приложился? Ты бы тоже тут скакал от радости?

Но увлеченный своими соображениями Абелин раздражения начальства даже не заметил. Не до того было.

— Генрих Трофимович, так ведь доказано уже, что строение ушной раковины человека так же неповторимо и уникально, как и папиллярный узор пальцев! Контуры завитка, противозавитка, козелка отличаются абсолютной индивидуальностью! И почти не изменяются при соприкосновении с какой-либо поверхностью! Независимо от силы придавливания!

— Ну это, я думаю, зависит от того, как придавить, — не желал сдаваться Друз. — Если по уху дубиной двинуть, так, думаю, изменения там произойдут!

— Ну у нас-то дубины не было, Генрих Трофимович! А то придавливание, которое наблюдается, когда прикладывают ухо к замочной скважине, индивидуальные характеристики не меняет. Так что эксперт сказал, что отпечаток замечательный! Дайте, говорит, живое ухо — мигом идентифицирую!

— Ну, правильно! Есть у тебя отпечаток со всеми козелками и завитками, а где ты само это ухо возьмешь? В натуральном виде?

— Так ведь у нас не только ухо есть, Генрих Трофимович!

— Ну да? А еще что?

— Зубы!

— Чьи зубы? Откуда зубы? Он что, еще и дверь зубами грыз?

— Он же сторожа укусил, Генрих Трофимович, когда тот его задержать пытался! Оттиск зубов оставил — просто загляденье. И тут я вспомнил! Мне врач зубной сказал, что он по зубам всех своих пациентов помнит.

— Ну, сказать-то он все может!

— Там оттиск необычный. Очень характерный!

— Ну, в общем, все ясно. Следов — море. Уши с зубами! И что ты со всем этим богатством делать будешь?

— Преступника искать! Для начала надо обойти все зубные кабинеты — кто-то из дантистов может по оттиску клиента вспомнить?

— Может вспомнить, а может и нет. Только это, Аверьяныч, ты не забывай, что ты прокурор, а не опер начинающий, а то я же вижу — сейчас сам побежишь по зубодерам с высунутым языком. Пусть милиция тебе людей выделит для оперативной работы.

— Ага, и сама преступника поймает! — проговорился о своих тайных мыслях в азарте Абелин.

Друз крякнул.

— Тебе, Аверьянович, опыта, понимаешь, надо набираться. Потому что книжки — это одно, а жизнь совсем другое. Такие козелки подбрасывает, что самому и представить невозможно. Я-то в твои годы такого уже насмотрелся!

Друз даже головой тряхнул, будто не веря собственным воспоминаниям.

— Я ведь в милиции начинал. Это потом в прокуратуру перебрался… Направили меня на работу в Новоукраинский райотдел милиции Кировоградской области, на Украину. И было там большое, богатое село — тысячи две дворов, не меньше. Народ там жил… Не то чтобы как сыр в масле катался, но упитанно жил, ни в чем себе не отказывал. Самогон сулеями и четвертями пили. Кролей держали — орды, а кур и вовсе не считали. Борщ варили из всего, что в огороде растет, так что ложка в нем торчком стояла. По осени, как урожай соберут, гуляли так, что держись!

Суровое лицо прокурора даже помягчало от таких воспоминаний.

— И вот был там один хороший парень, ветеринар, Рома Потебенько. Такой хороший паренек! И чистенький, и вежливый, и безотказный, и работу свою ветеринарскую любил. Но, правда, с какой-то грустью в глазах. Может, потому, что рос сиротой. Родители его разбились на машине, когда он только в школу пошел. Взяла его к себе сестра отца, и рос он все трудные подростковые годы в чужой семье. И, видимо, это крепко ему в душу запало. В общем, выучился он на ветеринара, потому как с животными и скотиной ему, пожалуй, было легче, чем с людьми, общаться, и направили в наше село по распределению. Ну, ему жить-то надо где-то, вот директор совхоза и устроил его в хату Самусихи, и сам за него платил…

А Самусиха эта жила с дочкой Вероникой, но без мужа, который от нее давно уже сбежал, потому как она кого хочешь доконать могла своей злобой. Есть такие люди, которым обязательно кого-то надо ненавидеть, на ком-то злость свою вымещать, вот она из таких и была.

— Самусиха — это фамилия такая? — спросил внимательно слушавший Абелин.

— Прозвище такое. Фамилия ее по мужу была Самусюк, вот и прозвали — Самусиха. И иначе ее за глаза никто не называл. Никто уж, наверное, и не помнил, как ее на самом деле звали. А Вероника ее, наоборот, была вся в отца — не от мира сего. Все время где-то в облаках витала. Ее спросишь о чем, а она тебя и не слышит. Потом посмотрит на тебя, глазищами похлопает, и опять куда-то отъехала. Ну и, дело-то молодое, они с Романом друг друга и полюбили. А Самусиха уперлась против этого, и ни в какую. Не отдам дочку за осеменителя и все тут. Видишь, почему-то ее донимало, что Рома по своей работе и осеменением занимался. Такая вот она была из себя аристократка! Она его этим осеменением затюкала до последней возможности. Может, потому, что о ней самой никакой осеменитель даже подумать не мог? А Рома терпел. Парень-то он терпеливый был — жизнь научила. Он мне как-то сам сказал: первая сиротская заповедь — терпи, сколько можешь. А когда уже не можешь, еще потерпи…

— Да, наука та еще! — с сочувствием к неведомому Роме согласился Абелин.

— А ты думал!.. Но потом Самусиха помаленьку сдаваться начала — смотрит, что Вероника тоже удила закусила, ни о ком больше не думает, да и народ ее застыдил: что ж ты, злыдня такая, дочкиному счастью мешаешь! В общем, сдалась, старая пробка! Свадьбу сыграли, и стал наш Рома уже не квартирантом, а приймаком… Так Самусиха совсем разошлась, потому как в тех краях приймак — положение постыдное, его тюкать — святое дело, и никто за него не заступится. В общем, затюкала она его этим осеменителем да приймаком до последней стадии!

— А что же дочка ее? Мужа не защитила?

— Вероника? Да ей все было по барабану. Ее хоть коровой, хоть кобылой назови, она даже не услышит. Всегда в отъезде — в небесах витает. И Роме тоже говорила: да ты не обращай на мать внимания! Но люди-то, они все разные, с одного все как с гуся вода, а другой из-за пустяка удавится…

И вот однажды в воскресенье Самусиха бедному Роме говорит, мы с дочкой в кино пойдем, а ты к нашему приходу пару кролей заруби да разделай, это вот занятие как раз по твоей осеменительской части. И ушли с Вероникой в клуб. Ну, Рома с горя хватанул самогонки, а у них там первач градусов по семьдесят бывает, топор достал, двоих кролей во дворе зарубил, а сам чуть не плачет от обиды. Ну что за судьба такая несчастная ему досталась! И сколько еще можно его терпение испытывать? До самой могилы, что ли?

А он, знаешь ли, в каких-то вещах чистый ребенок был! Ведь многие дети, когда их обидят, представляют себе, что вот они умрут понарошку, а все вокруг будут плакать и думать, как же мы были к нему несправедливы! А он будет все видеть и слышать… Вот и Рома так же думал иногда: только, наверное, когда я умру вдруг от несчастного случая, все и пожалеют, что так жестоко и несправедливо ко мне относились.

— Детдомовские дети так часто думают, — задумчиво сказал Абелин, вспомнив дело, в котором проходили несколько ребят из детдома. Они никак не шли у него из ума.

— Ну и Рома наш такой был. И тут ему что-то в доме понадобилось, газеты старые, что ли… Он прямо так с топором в руках в комнату вошел. А потом видит, что с топором по углам шарить неудобно, положил его на стол. Искал он эти газеты, искал, да залез в стенной шкаф. Была у них, знаешь, такая глубокая ниша прямо в стене сделана, а в ней полки положены — для горшков и кастрюль. Закрывалось все это хозяйство от глаз людских двумя ситцевыми занавесками, сходившимися посредине… А верхняя полка была как раз Роме по горло.

Причем до стены она вплотную не доходила, нижних же полок тогда и вовсе не было — их во время ремонта вытащили… Рома, он худенький был, полку чуть от стены еще отодвинул и как раз между полкой и стеной поместился. Выпрямился, и вдруг видит в зеркале напротив — его голова как будто отрубленная на верхней полке лежит! И топор весь в крови на столе…

От двери если смотреть — полная картина садистского убийства с расчленением и отделением головы от тела. Почему ему такое дело померещилось? Как такое в голову пришло? Черт его знает! Видимо, мыслями о собственной смерти себя уже до полного исступления довел…

— Ну, и самогон на этом психологическом фоне тоже не шутка, — сделал свое предположение несколько ошарашенный рассказом Абелин. — С расстройства так развезти может!

— Ага, первач там был что надо, — согласился Друз. — В общем, смотрит он на свою как бы отрубленную головушку в зеркале, и представляет себе, как Самусиха входит, видит такую картину, падает на колени и начинает каяться: что же я наделала! Кто же нам теперь Ромушку нашего вернет? Да мы бы теперь на него надышаться не могли бы!..

И так ему, понимаешь, все это живо представилось, что решил он — надо достоверности добавить. Сбегал во двор, кроличьей кровью себе по шее полосу провел, по лбу да по щекам помазал, пол кровью побрызгал, и опять в нишу за полку залез. Потом занавески задернул и под подбородком прищепкой бельевой прищемил. Посмотрел — ну, блин, полная достоверность! Ног и туловища не видно, одна голова на полке лежит… Аж самому жутко стало.

Кто его знает, чем бы все закончилось, но тут народ из клуба повалил гурьбой. Кино, кстати, я потом выяснил, тоже было не подарок на день рождения — какие-то убийства, пытки, вампиры. Самусиха с Вероникой заходят во двор. Вероника говорит: мне, мол, мама, до ветру надо после таких страстей в кино. И побежала в уборную. А Самусиха прямо домой — где там этот приймак? Сделал, что ему велено было?

Зашла она в комнату, видит на полу кровь, на столе топор окровавленный блестит. Ах, думает, гаденыш, весь дом изгваздал! Куда ж он сам-то подевался? А потом глядь — на полке голова Ромина лежит… Залитая кровью, с закрытыми глазами, язык вывален наружу… Отрубленная!.. Ну, у нее дыхание, понятное дело, и сперло. А тут голова сначала глаза так медленно открывает, а потом начинает губами шевелить…

Тут уж Самусиха, само собой, на пол бухнулась и затихла.

Рома тоже в своем шкафу стоит ни жив, ни мертв. В голове туман, не знает, что делать. Понимает, что натворил чего-то, а что теперь делать, не понимает.

Тут как раз и Вероника из уборной подтянулась. Идет себе, что-то напевает с облегчения. Заходит в хату и видит картину — на столе топор в крови, на полу маманя родная лежит кулем и не шевелится, а на полке окровавленная голова мужа поставлена… Она сразу-то не упала, на крыльцо выбралась, и как зайдется: «Рятуйтэ, люды добри, нэчыста сыла!» И потом только с крыльца скатилась и на четвереньках к забору поползла. И продолжает мычать чего-то…

Народу ж, понятное дело, после кино на улице много. Я тоже тут при исполнении — всегда после сеанса наблюдал, как бы чего не вышло. Кинулись мы к ней, а она только мычит и на дом показывает: там, мол, там… А сама потихоньку к забору так и ползет, наши ноги головой раздвигает.

Ну я, понятное дело, в дом. За мной еще народ. Вхожу — мать честная! На полу кровь, на столе топор, Самусиха лежит не шевелится, а на полке отрубленная голова с закрытыми глазами. Я за пистолет схватился, а потом думаю: ну, и куда из него палить? В голову или в Самусиху?

И тут мне сзади какой-то доброхот задрипанный говорит: «Товарищ начальник, а вы ее кочергой потыркайте, чтобы проверить… Вдруг живая еще?» И кочергу мне в руку сует. Я, честно скажу, тоже растерялся, кочергу сдуру взял и так осторожненько стал в голову тыкать…

Народ затих. Тишина мертвая.

И тут этот, понимаешь, живой труп, глаза открывает и зубами кочергу — цап! Народ взвыл и на улицу сыпанул. Я, Аверьяныч, честно тебе говорю, тоже следом…

— Это у него, у Ромы, видимо, нервный срыв случился от напряжения, — предположил Егор Аверьянович, очень сочувствовавший бедному осеменителю.

— Там, знаешь, не только у него нервный срыв случился, — помотал головой Друз. — В общем, стоим мы во дворе, а народ все прибывает, гудит… Что, да чего? И уже кто-то говорит, что из Самусихи нечистая сила всю кровь выпустила, а Роме руки-ноги пооткусала! Кто-то кричит, что надо хату срочно поджигать, спалить ее вместе с нечистой силой к чертовой бабушке! А кто-то говорит, что за батюшкой бежать надо… Я сам зубами лязгаю и не знаю, что делать… А народ все валит, к крыльцу меня толкает, я упираюсь, да куда там! Ну, чувствую, сейчас меня затопчут. Выхватил пистолет да пальнул в воздух! Народ от страха осел, попятился…

И тут вдруг открывается дверь и выходит… Рома с топором в руке! Глаза горят, морда в крови… Жуть! А все еще, ты не забывай, после кино про вампиров, под впечатлением находятся…

Смотрим мы на него и не знаем, что делать.

А он и говорит замогильным голосом:

— Жена моя тут? Где она?

И рукой с топором пот со лба вытирает. Бабы в рев!

Не знаю, чем бы все закончилось, но здесь он сам топор выронил, глаза закатил и в обморок свалился…

— И что же его — осудили? — после некоторой паузы поинтересовался дотошный Абелин.

— Да нет… Прокурором района там хороший, опытный мужик тогда был, Толопко фамилия, не стал парню жизнь ломать. Без суеты и всякого шума задания милиции, сельсовету дал, всякую разную информацию собрал, потом все сам лично исследовал и прекратил дело.

— Ну и правильно, — облегченно вздохнул Абелин.

— Так что учись уму-разуму, пока я жив. Главное — правильно организовать работу, заставить делать милицию, контролирующие органы все, что им положено, а не самому высунув язык бегать. Не набегаешься! И самое интересное — жизнь у них с тех пор наладилась. Самусиха язык свой поганый прикусила, когда малость очухалась, и так Рома с Вероникой хорошо зажили! Выходит, Аверьяныч, терпеть, конечно, надо, да не до бесконечности. И нельзя человека до крайности доводить, а то он так взбрыкнет, что мало не покажется.

1992 г.

Прокурорские страдания

Цель — определить стоимость обуви по оставленным в грязи следам.

/Из постановления о назначении экспертизы/

И тут, Генрих Трофимыч, судья спрашивает: «А проводился ли следственный эксперимент?» Я говорю: «Какой эксперимент?» А он: «На предмет установления, в состоянии ли был обвиняемый инвалид догнать потерпевшую бегом в том случае, когда у потерпевшей трусы находятся лишь на одной правой ноге?»

Прокурор Друз с отвращением посмотрел на своего тщедушного и неудержимо лысеющего заместителя Драмоедова, который докладывал о своем неудачном выступлении на вчерашнем судебном заседании. Рассматривалась попытка изнасилования и нанесения побоев инвалидом второй группы Лепетухой диспетчерше автобазы Кормухиной, не пожелавшей «вступать с ним в половые контакты на добровольной основе за деньги».

Дело было смутное — сначала инвалид с диспетчершей вроде бы обо все договорились, уже и трусы оба почти поснимали, а потом та вдруг заартачилась, стала говорить, что она не знала раньше про протез, а когда протез увидела, так ей прямо не по себе стало, и потому пусть инвалид еще денег добавляет. Инвалид разъярился, потому что был уже в состоянии сексуального аффекта, и сказал, что добавить он, конечно, может, но только кулаком по морде… Причем не один раз.

И физиономия у него при этом была такая, что диспетчерша бросилась от него бежать в «недоснятых», как было отмечено в протоколе, трусах. А инвалид в неснятом протезе, но без трусов, поскакал как козел за ней, потому что у него уже там все дымилось…

Ну, и доскакался. Дипетчерша поскользнулась и сверзилась в какую-то колдобину, да так, что сломала руку и ногу и три месяца пролежала в гипсе без возможности работать. Мало того, перелом оказался такой сложный, что теперь ей самой пришлось инвалидность оформлять.

Ну, естественно, теперь она, как человек регулярно смотрящий телевизор, требовала, чтобы ей возместили и утрату трудоспособности, и моральный ущерб. А адвокат инвалида теперь доказывал, что догнать он ее на своем протезе вообще не мог ни в коем случае, в трусах она была или без трусов. И потому, получается, бежала она куда-то в недоснятых трусах по какой-то своей надобности, и инвалид тут совершенно ни при чем…

— Ну а ты что? — спросил Друз, который, глядя за зализанные белесые волосики Драмоедова, представлял себе, как гогочет зал городского суда над двусмысленными подробностями, которые вытаскивает из глупой гусыни потерпевшей ловкий адвокат Шкиль.

— А что я? Сказал, как было. Не делался такой эксперимент, потому что никто из женщин не желает бегать от инвалида в трусах на одной ноге. Даже для следственного эксперимента.

— А судья что?

— Говорит: как же нам в таком случае судить?

— А адвокат?

— А адвокат говорит: гражданин прокурор, вы же понимаете, что нам для выяснения истины и вынесения справедливого приговора надо узнать об изнасиловании как можно больше — где, когда, как? Было это вообще? А может, этого и вообще не было? Как же мы можем это узнать без следственного эксперимента? Тем более если обвиняемый вами инвалид утверждает, что страдает половой слабостью по месту жительства?

— Это как это — половой слабостью по месту жительства? Что, дома не может, а на улице — сколько угодно?

— Да нет, Генрих Трофимыч, это я просто выразился так для краткости… В том смысле, что у него об этом справка есть, выданная в поликлинике по месту жительства…

— Ну ты, знаешь, сокращай-то поаккуратнее, а то уж больно у тебя заковыристо получается, без бутылки не допрешь…

Драмоедов подобострастно закудахтал что-то.

Друза невольно передернуло. Бред какой-то получается. Инвалид, страдающий половой слабостью по месту жительства. Баба, снявшая наполовину трусы, а потом испугавшаяся прежде невиданного протеза и побежавшая в трусах на одной правой ноге по какой-то своей надобности…

Но во всем этом бреде ясно чувствовалась направляющая рука. И Друз прекрасно знал, чья это рука. Тут был виден почерк адвоката Шкиля. Он явно решил превратить все в посмешище — и дело, и суд, и прокуратуру. Причем в особо циничной форме. И под все эти хихоньки да хаханьки выиграть дело.

— Я ему, адвокату этому, Генрих Трофимыч, хотел там ответить, срезать так, знаете, сказать все, что о нем думаю, на место поставить… Да потом подумал, что в зале пресса, стоит ли связываться?

— Я себе представляю, — усмехнулся Друз и даже поерзал своим громоздким телом в просторном кресле. — Тебе, Драмоедов, с ним связываться, особенно в присутствии прессы — это как раз то, что ему и надо. Так что хорошо, что не связался. А то бы ты тоже побежал по своей надобности в недоснятых трусах на одной ноге…

Драмоедов обиженно надулся. А что поделаешь, не таким, как он, такого адвоката, как Шкиль, осаживать.

Прославился Драмоедов тем, что наглый адвокат Шкиль, тогда только объявившийся в городе, в суде его чуть до слез не довел. Это в советском-то суде! Пусть уже и продуваемом насквозь ветрами перестройки, но советском же еще!

Тогда как раз родилась идея о привлечении КГБ к борьбе с экономической преступностью. Прокуратура области, как это и положено, должна была за следствием надзирать и в суде обвинение поддерживать. Но поскольку район находился далеко, область в порядке исключения поручила это дело Друзу, как многоопытному и проверенному товарищу. А Друз, надо прямо признать, поступил неосмотрительно — бросил почему-то на эту работенку Драмоедова, рассчитывая, что ушлые и высокомерные чекисты сами со всем справятся, а Драмоедов при сем лишь поприсутствует. Но чекисты оказались ребятами хотя и решительными, но привыкшими работать, не обращая особого внимания на разные тонкости уголовно-процессуального кодекса. Драмоедов же вместо того, чтобы хоть какие-то приличия при оформлении дела соблюдать, смотрел на них с открытым ртом, как на комиссаров в пыльных шлемах, слово неодобрительное произнести был не в состоянии.

Чекисты же, умники, не придумали тогда ничего лучше, как сделать главной обвиняемой по делу о хищениях в тресте ресторанов и столовых женщину с оравой ребятишек. Та как начала в суде рыдать — потом выяснилось, что проклятый Шкиль ее специально этому научил, — так весь процесс и проплакала, доведя судью Сиволобова до полного изнеможения.

Сам же Шкиль на протяжении всего судебного рассмотрения постоянно мордовал суд различными ходатайствами по поводу допущенных в ходе ведения следствия нарушений. Чуть ли не каждую минуту вскакивал и — караул! И обязательно, язва такая, присовокупит: невозможно понять, как многоуважаемый прокурор, который здесь, между прочим, присутствует, мог такое допустить! Куда смотрит прокурор? А может, он и к делу-то допущен не был?

Драмоедов дулся-дулся, а потом не выдержал и скулящим голосом стал судью Сиволобова умолять:

— Товарищ судья, да остановите вы, наконец, это издевательство над прокурором! Чего он все время: «Прокуратура такая, прокуратура сякая!» Он что не понимает, что прокурор не может по пятам за следователем ходить? Прошу вас, товарищ судья, запретить ему без явной необходимости употреблять слово «прокуратура» впредь вообще!

Шкиль ядовито улыбнулся, а Сиволобов только плечами пожал. Он-то уже тоже видел, куда перестроечные ветры дуют и что с адвокатами теперь так просто нельзя.

Безжалостный Шкиль через минуту вскочил и залепил:

— Товарищи судьи, здесь снова грубо нарушен закон. А из этого можно сделать один-единственный вывод: должный надзор за законностью расследования не осуществлялся…

Тут он издевательски помолчал, посмотрел на Драмоедова, закатил глаза к небу, и когда все в очередной раз готовы были услышать слово «прокуратура», неожиданно закончил:

— … не осуществлялся, как положено, трестом столовых и ресторанов, в котором работает моя подзащитная!

Зал, конечно, издевательскую шутку адвоката оценил.

Услышав про тресты и рестораны, Драмоедов, который в бессильном ужасе ждал, когда адвокат снова начнет полоскать прокуратуру, вскочил, схватил бумаги, и чуть ли не рыдая у всех на глазах, проблеял:

— Меня тут… оскорбляют! Так нельзя, граждане!

Вид у него был такой, что даже обвиняемая плакать перестала. А Драмоедов схватил портфель и был таков.

Обомлевший от столь необычного поведения прокурора судья Сиволобов тут же объявил перерыв, помчался в свой кабинет, позвонил Друзу и сказал, умирая от смеха:

— Трофимыч, ты где таких идиотов подбираешь? То еще чудо в перьях — прокурор со слезами на глазах! Он там у тебя не обделался случаем? Может, вам в прокуратуре теперь на процессы подгузники одевать надо?

На следующий день Друзу пришлось самому идти в суд и в свирепой борьбе с адвокатом, гавкая и рыча на каждую его остроту, честь своей прокуратуры отстаивать.

Наверное, тогда он вполне мог от Драмоедова избавиться, но делать этого не стал. Не потому что ему этого слизняка жалко было, а просто Генрих Трофимыч, мужик тертый, хитрый, к тому времени уже все про систему, в которой живет и работает, знал. И понимал даже не разумом, а нюхом, что делать надо, а что не надо, и где лучше перетерпеть. За Драмоедова хлопотали серьезные люди, которые для прокуратуры много полезного могли сделать, а многоопытный Друз такими возможностями не разбрасывался. Он давно уже понял, что жизнь богаче всех законов и многообразнее любого из документов партии и правительства, даже самого исторического.

Но что делать в нынешней ситуации, Друз честно не знал. Не идти же ему самому на старости лет в суд и бодаться с хитрованом Шкилем по поводу того, с какой скоростью передвигались диспетчерша и инвалид в недоснятых трусах… Друз вдруг подумал с тоской, что раньше таких дел и представить было нельзя. Чтобы пожилые уже мужик с бабой поперлись в суд на публичное посмешище, да никогда! Договорились бы как-нибудь через родственников и знакомых.

Кстати, Друз инвалида Лепетуху немного знал. Мужик это был тертый, крученный, недобрый, но со своими понятиями о чести и совести. Жил он уже давно один в хорошем собственном доме — ни жены, ни детей. Пошел бы он раньше докладывать всему Лихоманску, что страдает половой слабостью и хотел попользоваться ласками какой-то затасканной диспетчерши за деньги?.. Да ни за что!

А на другой день к Друзу примчался сияющий и довольный Драмоедов:

— Генрих Трофимыч, конец процессу! Все!

— Чего так? — не понял Друз. — Помирились, что ли?

— Нет, лучше! Инвалид этот ночью удавился! Оставил записку «А пошли вы все!» Так что все!

— Ну, все так все, — буркнул Друз.

Смотреть на счастливое лицо заместителя не было сил.

1993 г.

Адвокат берет свое

Надеюсь, суд вынесет такую меру наказания, которая не усугубляла бы уже имеющийся смертельный исход.

/Из речи адвоката/

Адвокат Артур Сигизмундович Шкиль лежал в душистой ванной и занимался умственной деятельностью — подводил итоги последних дел, материальные и моральные.

В свое время Артур Сигизмундович вовремя прочувствовал, что перемены, затеянные незадачливым коммунистическим вождем, остановить уже невозможно, так что надо действовать исходя именно из этого обстоятельства. Смысл же происходящего Шкиль сформулировал для себя очень просто: лопнул коммунистический панцирь, и обнаружилось, поперло наружу то, что этот панцирь долгие годы сковывал…

Наружу вылезло человеческое нутро. Опять оно, уже без всяких там идеологических оков, стало править бал на бесконечных просторах развалившегося государства российского. И сколько бы ни морочили голову простому народу демократией и либеральными ценностями, теперь снова каждый за себя, кто смел, тот и съел, у сильного всегда бессильный виноват, ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…

Ничего нового. Все естественно. Люди остались людьми, какими были за тысячи лет до коммунистического эксперимента.

А значит, надо жить по законам современных джунглей. И ничего изобрести тут не удастся. То есть не надо и пробовать. Как в той же Америке, одним из хозяев жизни в джунглях теперь становится lawyer — адвокат, крючкотвор, законник, способный вывернуть закон наизнанку, умеющий кого угодно «отмазать», а кого угодно разорить и посадить… А это уже дает самое главное, что может иметь человек, — власть. Реальная власть, которую признают все — и государство, и прокуратура, и бизнес. А раз признают и испытывают в ней нужду, значит, и платят по полной программе.

Поэтому свою деятельность в Лихоманске адвокат Шкиль начал не с делания денег, а с создания репутации. Будет у него репутация, что он способен выиграть любое дело, деньги ему сами принесут.

Артур Сигизмундович добавил в ванну горячей воды и душистого шампуня на натуральных лесных травах. Свое тело он любил и берег. Тем более, что скоро оно ему очень даже понадобится…

Так вот, о репутации.

Шкиль поначалу брался за любые дела, совершенно, в отличие от других осторожных коллег, не боясь связываться с городской прокуратурой, в которой восседал легендарный Генрих Друз. Потому что он знал, что обладает оружием, которое не по зубам застрявшей в советском прошлом прокуратуре.

Шкиль умел и любил превращать судебный процесс в спектакль, в зрелище, в шоу. Он устраивал представления со слезами, покаяниями, истериками и неожиданными признаниями, которые безошибочно действовали на публику. А в прокуратуре по-прежнему работали советские люди, изрядно развращенные годами потакания, обвинительным уклоном, ложными представлениями, что они все еще надзирают за судом и там автоматически проштампуют представленные ими дела.

И еще одно оружие бесстрашно обнажал в суде Шкиль — непристойные, физиологические стороны жизни. Он давно убедился, что русский человек пуще всего на свете стесняется именно этих сторон жизни, стыдится их, и готов пострадать, только бы они не были выставлены перед другими наружу. Это самовлюбленный американец или европеец совершенно спокойно рассказывает в суде, что у него со стулом и каковы были последние анализы кала и мочи. А русский человек буквально исстрадается, измучается весь, когда дело доходит до дерьма или спермы. Может, он в душе себя бесплотным и непорочным ангелом считает? Вот Артур Сигизмундович их самым обыкновенным дерьмецом-то и доводил до судорог и безоговорочной капитуляции.

Первым, на ком он испытал это оружие, был бессменный директор местного техникума, член горсовета, упертый коммуняка Кремнюк, возомнивший себя одним из отцов города. Почему-то Кремнюк вообразил, что именно ему должно указать адвокату Шкилю, который быстро стал одним из лидеров демократической оппозиции в городе, его законное место — у параши. Пока другие демократы жаловались друг другу на самоуправство и тупость коммуняк, Шкиль искал дело, по которому можно было Кремнюка хорошенько прищемить за яйца.

И нашел. Секретарша Кремнюка за торт и бутылку легендарного в те годы ликера «Амаретто» согласилась сделать копии нескольких жалоб и рапортов, поступивших на имя Кремнюка как в качестве директора, так и в качестве члена горсовета. Артур Сигизмундович стал обладателем чудных бумаг, которые вопиющей безграмотностью и чудовищной бессмысленностью потрясли даже его ко всему привыкший разум.

«Так как я к умным не отношусь, решил обратиться прямо к вам…»

«За хорошую работу меня наградили почетной доской…»

«С детства и до замужества я не знала, что такое болезнь, была что вдоль, что поперек…»

«Пишу прямо Вам, причем предупреждаю, что по национальности я армянин…»

«Наблюдаются элементы зазнайства и сибаритства, в результате чего допускает незаконные увольнения граждан…»

Слегка очумев от этого словесного и умственного изобилия, Шкиль, наконец, наткнулся на документ, представлявший несомненный интерес. Другой бы тут ничего перспективного не увидел, но на то Артур Сигизмундович Шкиль и был lawyer милостью божьей.

«Настоящим рапортом рапортую, что несмотря на то, что лично мною уже были поданы три рапорта о том, что необходимо повесить крючки на дверях уборной во дворе, таковых привешено не было.

Между прочим, отсутствие таковых приводит к скандальным происшествиям в уборной, куда ходят кроме студентов еще и служащие соседней типографии, у которых своей уборной нет и не предвидится.

27 декабря студенты, как всегда на переменах бывает, бежали как бешеные через двор в уборную. А там уже сидели по своим надобностям в кабинках граждане из типографии, некоторые даже инженеры. Ввиду отсутствия крючков, на что я неоднократно предупреждал, указанные граждане сидят на унитазах в кабинах и руками держат двери за ручку. Причем из-за отсутствия сидений сидят орлом, что очень неустойчиво.

А студенты, как обычно бывает, ворвались в туалет как дикие звери и стали рвать двери кабинок на себя. В результате этого они стащили гражданина Пирожкова А. П. с унитаза. А так как он держался за ручку изо всех сил, его выволокло из кабинки и бросило вниз под писсуары, где он ушиб колени, разбил в кровь лицо и очки, вымазал и замочил экскрементами до полной негодности свой костюм. Вот в таком обидном виде он при прочих гражданах и студентах находился под писсуарами, пока не пришел в себя…

Прошу урезонить студентов, которые ведут себя недостойно и выволакивают с унитаза уже третьего оправляющегося по надобности гражданина. Крючки к дверям так и не повешены, а ругают меня как коменданта некультурными словами.

К сему Комендант О. Квастушенко».

Убедившись, что бумага совсем свежая, Шкиль на следующий день разыскал гражданина Пирожкова А. П. и с удовлетворением убедился, что следы падения с унитаза и продолжительного лежания под писсуарами налицо. Пирожков оказался свой брат демократ, и они тут же направились в поликлинику, где еще один близкий по духу человек демократических убеждений выдал Пирожкову справку о полученных травмах и при этом чуть сгустил краски. Так что травмы стали, конечно, совместимы с жизнью, но с большим трудом.

А потом они направились в прокуратуру, где Пирожков А. П. под руководством своего адвоката Шкиля А. С. потребовал привлечь к ответственности директора техникума Кременюка Г. В. за халатность и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей, и возместить нанесенный ему материальный и моральный ущерб. Пирожков, оказавшийся демократом на все сто, при написании заявления прошептал: «Это вам, коммуняки, за мою погубленную молодость!» По наущению Шкиля он свой изгаженный костюм стирать не стал, а бережно упаковал в целлофан, сохраняя для следствия и суда.

Конечно, прокурор Друз попытался историю замять, старого знакомца Кремнюка выручить, но после нескольких инспирированных Шкилем выступлений так называемой демократической прессы сдался, и дело дошло до суда.

Ну, уж в суде Артур Сигизмундович постарался и развернулся. Красок и подробностей он не жалел. А так как и Кремнюк, и прокурор Драмоедов при словах «каловые массы» отводили глаза, суд превратился в его бенефис. Перебил его торжество разве что комендант Квастушенко, когда стал «разъяснять в деталях», как граждан сволакивали с очков, которые они занимали в порядке законной очереди, и как он вел смертный бой с руководством техникума за выделение средств для соответствующего нормативам оборудования туалета.

Очумевшего от стыда Кремнюка в результате приговорили к штрафу, частное определение о недобросовестном исполнении им служебных обязанностей ушло в областное управление образования.

И товарища Кремнюка не стало. Он как бы испарился. Сначала слег, так как не перенес пытки прилипшем к нему намертво прозвищем «Очкодав», а потом и вовсе убыл в неизвестном направлении. А всем в городе стало понятно, что с адвокатом Шкилем связываться — себе же самому Содом и Геморрой наживать, выражаясь словами одного лихоманского милиционера.

Да, чисто было сработано, с удовольствием вспомнил Артур Сигизмундович, взбивая пену еще пышнее. И самое приятное, что никто другой не увидел бы в идиотском рапорте коменданта такие перспективы. Между тем настоящий lawyer тем и отличается от обычного адвокатишки, что не ждет, когда кто-нибудь принесет ему на блюдечке выигрышное дело. Он ищет его сам, находит, а потом выигрывает.

На следующее утро Шкиль сидел в своем кабинете и с привычным удовольствием оглядывал обстановку. Кабинет настоящего адвоката, как и здание банка, должен сразу внушать клиентам почтение. И потому Шкиль позаботился не только о дорогой, солидной мебели, расставил по указаниям специально приглашенного дизайнера везде, где можно, домашние растения от фикуса «Бенджамен» до бансая, но и украсил стены кабинета портретами знаменитых российских адвокатов в тяжелых старинных рамах. Исходящая от них солидность и значительность словно покрывала и его самого неким таинственным и внушающим невольное почтение ореолом.

Процесс любования прервали двое посетителей. Вид их энтузиазма у Шкиля не вызвал — такие хозяйственные мужики с лихоманских окраин, явно жадные и прижимистые куркули. К тому же они приперли с собой какой-то целлофановый мешок, который сразу нарушил всю картину замечательного кабинета.

А потом куркули, оказавшиеся двоюродными братьями, хором поведали совершенно идиотскую историю. У одного из них был юбилей, так сосед-вражина со зла, что его не позвали, бросил в выгребную яму куркулей дрожжей несколько пачек. Ну, там и пошел процесс брожения. Да такой, что из ямы все добро вспучилось, весь двор затопило — из дома выйти нельзя. А уж запах — на все окрестности. Пока выбирались и дерьмо собирали — все парадные костюмы изгваздали…

— А я тут при чем? — удивился Шкиль, подозрительно крутя носом на огромный мешок.

— Хотим мы соседа засудить за диверсию и срыв торжества, сурово поведали куркули. — Нам сказали, что вы как раз по таким делам мастер, недавно суд выиграли… Мы и костюмы измазанные в мешок вот сложили и вам доставили…

Шкиль смотрел на их сумрачно-упертые физиономии кирпичного цвета и вдруг ясно понял, что теперь к нему надолго прилипла кличка «дерьмовый адвокат».

1993 г.

По заветам «ученой сучки»

Установлено, что гражданин, отмечавший свой юбилей, кончил жизнь самоубийством без признаков насилия, т. е. повесился правильно.

/Из протокола следственных действий/

Мотя Блудаков вошел в кабинет адвоката Шкиля и растекся своим обильным телом по креслу.

Это был тот еще фрукт. На вид ему было за тридцать, а на самом деле всего двадцать пять лет. За нос, похожий на клюв, торчавший между массивными, как у бульдога, щеками, крохотный, как куриная гузка, ротик Шкиль про себя называл его совой. Назвать Блудакова филином не представлялось возможным из-за того, что во всем его облике было что-то неоспоримо бабье. И вообще Шкиль про себя был уверен, что Мотя — тайный извращенец и никто не убедил бы его в обратном. Больше того, не было порока, который в его глазах не монтировался с Мотей. Он годился на все. На самом деле родители при рождении дали ему звучное и удалое имя Мстислав. Но оно настолько не подходило ему, что как звали его в самом раннем детстве Мотей, так и продолжали звать всю последующую жизнь. Шкиль был убежден, что времена, когда Мотю все-таки переименуют обратно во Мстислава, не наступят никогда.

Но, кроме отталкивающей внешности, противного голоса и гнусного отношения к человечеству в целом, Мотя Блудаков был наделен быстрым умом и вполне профессиональной хваткой. Правда, абсолютный цинизм и неприкрытое самодовольство делали его ум однообразным и негибким. Он вообще никогда не принимал во внимание соображения приличия, ему были непонятны слова «долг» и «честь», а это порой ограничивало фантазию и адекватность реакции, считал Шкиль, который и сам ставил долг и честь не слишком высоко, но понимал, что раз они существуют, то и их следует принимать во внимание для пользы дела.

Несмотря на это, Шкиль взял его в свою фирму.

Случилось это так. Мотя учился в Москве, в каком-то новоучрежденном в бурные времена перестройки университете, естественно, на экономическом факультете, поближе к деньгам, но оказался замешан в какой-то грязной истории и был вынужден вернуться в Лихоманск. Армия ему не грозила, он давно уже был обладателем белого билета, и семейство начало пристраивать «ребенка» на непыльную работенку. Но тут Мотя проявил неожиданную самостоятельность. Оказывается, общение с правоохранительными органами во время скандала в столице произвело на него такое впечатление, что он решил во избежание будущих осложнений стать адвокатом. Таков был его способ мыслить: не исключить всякую возможность попадания в грязные ситуации, а приобрести необходимую сноровку и знания, чтобы выпутываться из них без особых осложнений. Поэтому Мотя решил пристроиться для начала в адвокатскую фирму, чтобы набраться кое-какого опыта, а потом поступить заочно на юридический факультет. Конечно, с его взглядами на жизнь другого выхода у него не было. Ну и, естественно, он пришел к Шкилю — самому продвинутому и успешному адвокату в городе.

Шкиль, конечно, навел справки и узнал, на чем конкретно Мотя погорел. Оказалось, что в Москве Мотя устроился подрабатывать в какой-то продюсерский центр «Экстрим», который занимался организацией корпоративных и частных праздников и вечеринок для «новых русских». А погорел Мотя на том, что вместо легальных проституток поставлял для корпоративных и частных увеселений своих однокурсниц и требовал за них повышенный гонорар — «за интеллигентность и культурность». Как рассказал потом сам Мотя, однокурсницы ставили только одно условие — чтобы родители не узнали. Все остальное они воспринимали как забавное приключение. Причем среди них были детки из столь богатых семей, что ушлый Мотя стал их еще и шантажировать и собирать с них вполне солидный оброк.

Мотя тогда насмотрелся в столице такого, что будь здоров. Удивительно еще, как он не свихнулся по-настоящему. И вообще в его изложении креативные проекты «Экстрима» выглядели так, что кровь стыла в жилах. Вот и теперь Мотя принялся за свои излюбленные воспоминания.

— Атаман, вы не представляете, до чего народ доходит! — Мотя, вспоминая былое, даже сам головой качал. — Простой вроде бы советский народ, еще недавно строители коммунизма… Представляете, приходят сумрачные пожилые мужики из какого-то бывшего НИИ, а теперь ЗАО, и говорят: хотим поиграть в помощников гинеколога. Причем, говорят, только без дураков! Мы платим, а вы нас устраиваете к настоящим гинекологам, мы работаем с настоящими пациентками…

Шеф наш, а она сучка была ученая, МГУ закончила, диссертацию по психологии защитила, правда, на такое не решилась. Больно стремное дело — можно в милицию угодить. И предложила этим бывшим строителям коммунизма альтернативный вариант — поработать помощниками массажиста. Только для этого надо пройти специальный курс. И эти старые козлы ходили на курсы как цуцики! Ну, а потом мы их развезли по салонам. Там уже все пошло как по маслу. Реальный специалист, которому мы хорошо проплатили, спрашивает у тетки, пришедшей на сеанс: «У меня есть помощник удивительных способностей. Не возражаете, если он с вами поработает? Очень рекомендую». Бабы, конечно, разные попадались, но большинство не возражало. И, значит, эти козлы в белых халатах принимаются мять бабцов, причем стараются так, что от обоих дым идет. И получают от этого какой-то свой особый кайф. А бабы, особенно в возрасте, тоже млеют. Чувствуют, видно, что мужик от души трудится и сам весь дрожит при этом. Нет, атаман, деньги точно ломают непривычного к ним человека!

Шкиль спорить не стал, он и сам повидал уже достаточно много доказательств этому постулату.

— Но самый атас, — продолжил свои воспоминания Мотя Блудаков, — это розыгрыши. Вот уж богомерзкое занятие! Причем пакостники, которые эти розыгрыши заказывают, делают вид, что все пакости — только от любви к клиенту. Хотим, мол, приятное ему сделать. А на уме у них черт знает что!.. Чего нам только не заказывали! Самый распространенный заказ — захватить с помощью спецназа фирму их дружбана, положить всех на пол, пострелять в потолок, разбить компьютеры, а потом объявить, что это была шутка. Видать, они давно об этом мечтали. Но мы на такое не соглашались, стрельба — не наш профиль, можно и подзалететь, тут и завязки с ментами нужны прочные…

Но однажды наша «ученая сучка» по доброте душевной дала слабину. Ее собственный знакомый решил подарить жене новый автомобиль и почему-то вбил себе в башку, что это надо сделать по-особому. Он, проказник, сам весь сюжет в деталях придумал, а нам осталось только людей нанять…

В общем, едет его старушка — такая молодящаяся дамочка лет пятидесяти — домой от парикмахера, и вдруг ее останавливают гаишники. Проверка документов. Выходите из машины. Она выходит, вся в понтах, «да как вы смеете», орет. И вдруг видит, как мужики достают бейсбольные биты и начинают лупить по стеклам ее машины. Грохот, хруст, у дамочки, натурально, понты как рукой сняло, темнеет от ужаса в глазах, подгибаются ноги, и она в своей шубе за сорок тысяч баксов падает прямо в лужу, где грязный снег пополам с мазутом перемешан.

А когда открывает глаза, тот мент, что проверял документы, отдает честь и говорит: «Мадам, поздравляю вас с новой машиной! Вот она! Ваш муж любит вас!» И грациозным движением руки показывает на роскошный новенький «Пежо», который стоит тут же. Мадам, натурально, снова закатывает глаза и опять ныряет с головой в снежную лужу. Менты ее достают из лужи, ставят на ноги, а ее коленки уже не держат и на губах пена… И тут муженек подкатывает на своем «Мерседесе», чтобы поздравить благоверную прямо на месте… Немая сцена! В общем, у дамочки инсульт, у мужа инфаркт, а наши стоят и чешут репы — видать, перестарались маленько! Я вот все думаю, этот мужик на такой эффект рассчитывал или чего другого ждал?

Шкиль гадать не стал, только рукой махнул.

— Что вы, атаман, у нашей сучки ученой целая концепция была разработана. Называлась «Архаичный праздник». Это, мол, время, когда люди выходят за рамки обыденного времени и пространства в иное измерение, в далекое прошлое, когда все было совсем иначе. Мы, толковала она нам, выводим человека из обыденного. Например, из обыденного круга общения. Мы выстреливаем его в то пространство, в тот круг, где он никогда не был и не мог быть…

А тут как раз приходят заказчики. У одного очень уважаемого человека день рождения, и подчиненные решили «выстрелить» его в новое измерение. Вроде бы он о таком желании когда-то по пьянке признался, но, разумеется, давным-давно забыл. И мы, как верные бобики «ученой сучки», разрабатываем сценарий. Все строго по ее долбаной концепции.

В восемь утра раздается стук в окне клиента, а живет он на седьмом этаже элитного дома. Он в ужасе штору отдергивает — за окном все вице-президенты компании с букетами цветов, внизу оркестр играет. Он, ясное дело, в полном изумлении — седьмой этаж как-никак! Потом выясняется, что их, этих жополизов, в строительной люльке подняли… Так для него начинается этот самый день иных ощущений. А дальше пошло-поехало! Согласно концепции.

Он выезжает из дома в офис, где все его должны поздравлять, но по дороге его перехватывают машины с мигалками, вытаскивают его и охрану наружу, на их глазах открывают багажник — а там пакет с героином. На очумевшего дяденьку надевают наручники, везут в приемник, прессуют там по полной программе — колись, мол, старый мудель!.. Когда мудель доходит до кондиции, перед ним извиняются, говорят, что у всех бывают проколы на работе, не держи, мужик, зла, отдают документы, мобильник и отпускают… Он звонит секретарше, мол, еду и скоро буду, а она в истерике: «Где вы были? Вам надо срочно в Кремль, награду получать!» Его действительно везут в Кремль, и чуть ли не у Спасских ворот снова звонок — вручение откладывается… Он возвращается в офис, и там все, с кем он столкнулся за этот день, начиная с омоновцев, встречают его цветами и песнями!

Вот такой чудный сценарий. Только от вида вице-президентов за окном клиент падает в обморок, в милиции у него открывается язва и начинается удушье, и вообще он становится инвалидом на всю оставшуюся жизнь и ему уже не до «архаических праздников»… Но есть и другие, таким все по барабану. Клево, говорит, сменил обстановку!

Конечно, для такого дела специалисты нужны. «Ученая сучка» поэтому свою школу открыла, готовит специальных менеджеров для развлечений подобного рода. Эти ребята под ее руководством кого хочешь до психушки или до могилы доведут… Атаман, но народу-то нравится! Спрос на эти самые «архаические праздники», как на пиво в жаркий день! Бабло не жалеют. Народ, он нынче такой лютый пошел, что с ним иначе, видать, нельзя…

— Ладно, изыди! — вяло пробормотал Шкиль. — Тебя много слушать нельзя.

Оставшись один, он задумался. Был Мотя отпрыском одного известного в Лихоманске семейства, в предках которого благополучно водились как дореволюционные купцы, так и советские красные директора. Как сам Мотя говорил, им, Блудаковым, вообще все равно, какая власть на дворе. Их это не колышет. Ибо при любой власти они, Блудаковы, живут хорошо, потому что всегда на стороне сильного. А уж какие ценности проповедовать, им и вовсе безразлично. Главное, чтобы было в струю. А законы жизни всегда одинаковы — или ты имеешь, или тебя имеют. Вот и вся наука. Остальное — антураж. Или понты. Кому что по вкусу. Возможно и так. Но своим наметанным глазом Шкиль явно видел в Моте следы вырождения. Да, семейство Блудаковых во все времена держалось на поверхности, но все-таки жизненная энергия понемногу истощалась в нем, и Мотя Блудаков, судя по всему, был уже бесплодной ветвью. Цинизм и распущенность, не знавшие предела, иссушили его. Он разлагал все, к чему прикасался, а то, что не разлагалось, было выше Мотиного понимания. И потому, несмотря на несомненный ум, возможности его, видел Шкиль, были ограничены. «На грязи не проживешь, — подумал Шкиль, — иногда надо и на небо посмотреть. Полезно».

И тут же подошел к окну. И увидел темные тучи на горизонте: надвигалась гроза.

1996 г.

Любовь на чердаке

У этой девушки была нахальная грудь и самые модные глаза.

/Из объяснения задержанного/

— Десять теплых ботинков и шапка в придачу!.. Это же представить невозможно, гражданин прокурор! На вас последняя надежда!

Егор Аверьянович Абелин, начинающий следователь прокуратуры, с тоской смотрел на лысый желтый череп посетителя, почему-то покрытый синяками и свежими царапинами, смазанными йодом.

— Хорошо-хорошо, гражданин Кресало, — вздохнув, сказал он. — Давайте попробуем еще раз разобраться, что же с вами конкретно произошло… Итак, вы утверждаете, что лейтенант милиции Шламбаум, то есть, простите, Кардупа, потребовал от вас взятку за прекращение дела, возбужденного по факту совместной драки, в которой вы нанесли увечья пенсионеру Гвоздюку…

— Нет, не так все было.

— А как?

— Этот Гвоздюк, хоть и пенсионер, а бугай еще тот! Такой изувечит и не заметит. А драка случилась от того, что мы проверяли самогон на вкус и крепость.

— Самогон-то вам зачем? — укоризненно спросил Абелин. — Ведь по закону самогоноварением заниматься нельзя. Водки вон теперь в магазинах — залейся. В любое время дня и ночи.

— Конечно, с водкой теперь не то что при коммунистах, — согласился Кресало. — Но, гражданин следователь, безопаснее! Самопал осетинский хлебать — себя не жалеть!

Кресало наставительно поднял указательный палец вверх и укоризненно посмотрел на Абелина — мол, не ожидал от вас, дорогой товарищ, такой глупости и незнания окружающей обстановки.

— Ну, понятно. Чего не поделили-то, товарищи бойцы?

Кресало вздохнул, покрутил раненой башкой и нехотя сознался:

— Дело тут не в самогоне, гражданин следователь… Бабу.

— Чего? — опешил Абелин.

— Бабу.

— Ну, пенсионеры, вы даете! И кто она? Тоже пенсионерка союзного значения? Или на молоденькую потянуло?

— Была молоденькая… Когда-то…

— Кресало, вы можете по-человечески объяснить?

— Да я объясняю! Мы с Гвоздюком, когда молодые были, за одной девкой ухлестывали. Девка была, гражданин следователь, самый сок! Что вдоль, что поперек…

Тут глаза Кресало, как показалось Абелин, даже затуманились.

— Но и вертихвостка, блин, была та еще. Она не только нам, а еще десятку парней головы морочила. Ну, вот Гвоздюк, когда мы уже самогону-то напробовались, и говорит: а Верка меня все равно больше любила! И так ему от этого хорошо стало… Аж весь замаслился, как блин! Ага, я ему говорю, любила она тебя, особенно когда мы с ней на ноябрьские на чердаке вдвоем пристроились! Уж так, говорю, любила, прямо по-всякому… Ну, тут он прямо озверел и на меня с кулачищами… А я вижу, деваться некуда, он-то всю жизнь сильнее меня был, ну и успокоил его — тубареткой по башке.

— Табуреткой, — автоматически поправил его Абелин, на которого рассказ старого зануды произвел сильное впечатление.

— Так я и говорю — тубареткой, — согласился Кресало.

— Ну, и что с ней стало? — спросил заинтригованный Абелин.

— С Веркой, что ли? А что с ней, вертихвосткой, могло стать? Выскочила замуж за ветеринара приезжего, ну и спились они оба — у того же спирту дармового было сколько угодно. Померла она давно, Верка… Вертихвостка чертова!

Абелин с изумлением и невольным уважением смотрел на старого зануду, которого, как ему показалось сначала, уже ничего не интересовало в жизни, кроме теплых ботинок. А оказалось, что в нем бушуют страсти по женщине, которой давно уже нет на свете, и он готов драться за нее, как будто она все еще жива и от этого что-то зависит в его догорающей жизни.

— Что же вас в милицию понесло? Ведь вы уже сколько лет с Гвоздюком знакомы?

— Да лет пятьдесят, если не больше! А в милицию он из-за Верки пошел. Если бы мы, как обычно, из-за Ельцина или Сталина подрались, так он бы ни за что жаловаться не стал. А Верку, видишь, простить мне не может… Я вот думаю, может, он и не знал до сих пор, что мы с ней тогда на ноябрьские на чердаке? Со сколькими она путалась, но ему, понимаешь, главное было, чтобы не со мной… Да только было, друг ситный, давала она мне! И ничего тут уже не изменишь! — с нескрываемым торжеством заключил Кресало.

Еще какое-то время поудивлявшись силе старческого задора, Абелин наконец вернулся к исполнению служебных обязанностей.

— Так что было потом? Лейтенант Кардупа вам предложил заплатить за прекращение дела?

— Да нет, я к нему сам пошел, в тюрьму-то неохота… Добрые люди научили.

— Да уж, добрее не бывает.

— Говорю, так мол, так, сколько могу — готов заплатить. А он говорит: «Козлы вы старые с Гвоздюком! Песок уже сыпется, а все хорохоритесь! — потом говорит: Ладно, сделаю. Хотя Гвоздюк про тебя слышать ничего не хочет! Засужу, орет, падлу! Будет у меня всю жизнь на нарах париться!.. Что ты ему сделал-то, что он про тебя слышать не может?» Ну, я про Верку ничего говорить ему не стал. Поднимет, думаю, на смех!

— А чего же мне рассказали? — поинтересовался Абелин.

— Так вы — другое дело. Про вас люди только хорошее говорят, да я и сам сразу увидел, что вам довериться можно.

— Ну, ладно, проехали, — смутился Абелин. — Дальше что было?

— А дальше он говорит: я тебе помогу, потому как мне тебя жалко. Только дело это рискованное, нас сейчас прокуратура очень плотно пасет… Ну, это я так понял. Он же, Кардупа этот проклятый, так говорит, что его без бутылки не поймешь. Ты, говорит, стал «козлом опущения»… Какого опущения? Почему?

— Он, видимо, имел в виду «козла отпущения», — разгадал милицейское умозаключение Абелин, в которой раз подивившись неожиданной тонкости его мыслей. — Так говорят про того, на кого сваливают всю ответственность за происшедшее.

— Ну, это-то я знаю. Хотя вот почему, интересно, именно козел, а не баран?

— Потому что в Библии описан древнееврейский обряд возложения грехов всего народа именно на козла. Священнослужитель возлагал на козла руки в знак того, что все грехи переходят на него.

— А потом что с этим козлом было? — заинтересовался древней историей любознательный Кресало. — Жарили и съедали, что ли? Вместе с грехами? Опять в себя их запускали?

— Нет, после возложения грехов козла изгоняли в пустыню.

— Ага, это как в ссылку примерно…

— Вероятно. Но давайте вернемся к вашему разговору с лейтенантом Кардупой!

— Ну да, вернемся… А чтобы, значит, не быть «козлом опущения», говорит, надо как положено «дать на лапоть»…

— На лапу?

— Да нет, он проклятый — именно «на лапоть» сказал. Шутка, видно, у него такая.

— Понятно, но сути дела это не меняет. Продолжайте, Кресало!

— Так я, говорю, для того и пришел. А он говорит: а вдруг ты, сука переметная, утереть очко мне хочешь? Нет у меня к тебе сердечного доверия — заложить можешь запросто… Поэтому сделаем так. Ты круглую поляну в городском парке знаешь? Там у пивного павильона две березы растут. Приходишь туда сегодня в полночь и залазишь на верхушку одной. Потом подхожу я и забираюсь на верхушку другой… А потом мы оба начинаем деревья раскачивать, и когда верхушки приблизятся, ты передаешь мне деньги. Только смотри, говорит, чтобы тебя никто не видел! А то сразу на нары оформлю — будет тебе шиворот и выворот! А еще все время каким-то прапорщиком меня пугал. Хрюков его фамилия. Видать, полный разбойник!

Абелин слушал Кресало со все нараставшим изумлением и недоверием. В полночь лезть на деревья, а потом раскачивать их… И зачем? Но, с другой стороны, представить себе, что Кресало мог придумать такое, тоже было трудно.

— Ну, пошел я, значит, в полночь в парк. Страху натерпелся! Там ночью как на кладбище, того и гляди, покойники повылазят! И главное, дождь идет, ветер поднялся, не видать ни бельмеса… Ну, думаю, попал! А куда деваться? В тюрьму неохота! В общем, нашел я эти березы. Расстояние между ними действительно небольшое, достать можно. Но, с другой стороны, ветер мотает их то туда, то сюда… Но деваться некуда, натаскал я кирпичей под одну, чтобы лезть удобнее было, перекрестился и полез. Темно, мокро, сучья царапают, ветки по морде хлещут, а я лезу башкой вперед, ничего не соображаю… Вот так всю башку и расцарапал!

Тут Кресало наклонил для убедительности голову, и Абелину стало ясно происхождение синяков и царапин на его черепе.

— В общем, как долез до верхушки, не помню, но долез. Обхватил ствол руками и ногами, чтобы не сверзиться, сижу дурак дураком. Хоть куковать начинай. Долго сидел, ну, думаю, обманул Кардупа проклятый, пошутил надо мной, а я, старый мерин, поверил… А как вниз буду спускаться, даже представить страшно. И тут кто-то из кустов вылазит. Смотрю — он. Эй, говорит, мужичок, ты чего середь ночи на дерево залез? Лунатик, что ли? Какой, к черту, лунатик! Я это, товарищ лейтенант, кричу, Кресало! По общему делу!

Тут Абелин не выдержал и хрюкнул, представив себе эту картину.

Кресало обиженно посмотрел на него, но продолжил свой трагический рассказ.

— Ага, он говорит, раз по общему делу, придется тебя уважить… И на соседнюю березу полез. Да так ловко, стервец, полез, что я и глазом моргнуть не успел, как он на верхушке оказался. Сел он на ветку и кричит: давай, раскачивай! Какой там раскачивай, когда меня и так ветром мотает, только держись! Ну, я стараюсь, а он, стервец, только покрикивает. Задницей, кричит, мужик, елозь, глядишь, поможет!..

Кресало на какое-то мгновение примолк, видимо, заново переживая случившееся.

— Задницей! Я уж чем только ни елозил, но ведь ветер, из-за него, наоборот, нас друг от друга относит. Не помню, сколько я промучился так… Ну, думаю, нету больше моих сил, не получится ничего! И вдруг он раз — и рядом со мной оказался. Прямо как черт какой-то! И конверт с деньгами сразу хвать! Я и охнуть не успел, а его уже нет на дереве. Снизу кричит: «Эй, лунатик, может, тебе скорую помощь вызвать? Или пожарников?» И опять в кустах пропал. А я сижу, весь поцарапанный, в крови, без денег… Передохнул малость и спускаться стал. Разодрал, товарищ прокурор, на себе все — и пиджак, и штаны. Домой шел, думал, что если увидит кто, точно решит, что напился и в канаве валялся. Жена как увидела, плакать принялась…

— Что было потом?

— Позвонили из милиции, сказали, что дело прекращено. Я подумал, что, слава богу, не зря такого страха на березе натерпелся. А потом мне один человек шепнул, что зря я деньги давал — дело все равно закрыли бы. Ну, я прямо как ошпаренный стал. Бегом в милицию к стервецу этому, а он смотрит на меня и ничего как будто не понимает. Да еще капитана своего позвал. Тот послушал, нет, говорит, мужик, ты точно лунатик. Или пыльным мешком прибитый. Нормальный человек разве до такого додумается? Откуда нам знать, по кому ты по ночам лазишь и на ком задницей своей елозишь. Иди, говорит, а то я тебя прямо в психушку свезу, там тебе таких уколов понаделают, что ты своей задницей уже вообще елозить не сможешь… Ну, пошел я, а тут добрые люди посоветовали: иди в прокуратуру к Егору Аверьяновичу Абелину, он один тебе помочь может, больше некому! Вот я к вам и пришел.

Егор Аверьянович посмотрел на пылающее надеждой лицо старика и понял, что отправить его просто так не удастся. Да и нельзя было поверить, что такое можно выдумать.

— Понимаете, гражданин Кресало, — осторожно сказал он, — история, которую вы рассказали…

— История будь здоров! Пальчики оближешь! — согласился Кресало. — Такую историю кому рассказать!

— Вот именно, — покачал головой Абелин, — кому рассказать… Лучше бы пока вообще никому не рассказывать. Ну, ладно ночью — в это еще поверить можно было бы. Но зачем на березы лезть? Бред какой-то…

— Так это же он, гад, специально и придумал! — всплеснул руками Кресало. — Чтобы мне никто не поверил! Вот когда до меня дошло! Эх, дурья башка!

— Зачем же вы соглашались? Взятка, между прочим, преступление. Подкуп должностного лица.

— А что же мне, в тюрьму было идти? — резонно спросил Кресало.

— Ну, сказал бы, что радикулит, не могу на дерево лезть… Или что голова от высоты кружится.

— Эх, — огорченно крякнул Кресало и повесил раненную голову. — Не додумался. Уж такой вот я уродился — не могу врать. Сколько я из-за этого в жизни пострадал!

— В общем, все это надо серьезно проверить. Для начала удостовериться, что такое действительно возможно.

— Ну, так пусть ваши работники проверят. Я все покажу, как было! — сразу оживился Кресало.

— Да-да, — пробормотал Абелин, — проверят! Вы поймите, гражданин Кресало, мне для этого надо сначала дело возбудить. Потом вас обоих допросить. Может быть, и очную ставку провести. А уж потом, после всего этого, по деревьям лазить…

Егор Аверьянович в подробностях представил себе, как отнесутся в прокуратуре к его предложению провести такой следственный эксперимент — слазить в полночь на березы и раскачивать их…

— И лезть на дерево придется опять вам, кстати.

— Это еще зачем? — сразу насторожился Кресало. — Мне и одного раза хватило. Ищите кого помоложе.

— Но ведь надо удостовериться, что такое на самом деле могло быть — то, что вы тут так красочно расписываете. А вдруг вы на дерево вообще залезть не способны? В ваши-то годы?

— Опять на березу лезть, — закручинился Кресало. — Да не смогу я больше! У меня на башке и так живого места нет! Прошлый раз так пиджак изгваздал, что старуха меня потом неделю пилила. У меня костюмов лишних для экспериментов ваших нету. Да и голову мне беречь теперь надо…

— Ну, я не знаю, шляпу тогда придется надеть какую-нибудь, что ли! Вы поймите, пока я не буду знать точно, что вы в состоянии сделать то, о чем рассказали…

— Вот гад! — душевно произнес Кресало. — Ах ты, стервец…

Егор Аверьянович вскипел — чего это он себе позволяет!

Но тут Кресало прояснил ситуацию:

— Знал, вражина, что никто мне не поверит! Все рассчитал… Да не на того напал! Давай Егор Аверьянович, возбуждай!

— Чего? — не понял Абелин.

— Как чего? Дело это самое, уголовное. Допрашивай меня по полной форме, как положено. А потом в парк пойдем, и залезу я на эту березу, чтобы ты убедился, что Кресало никогда не врет! Пусть я убьюсь к чертовой бабушке, но я туда залезу. Не на того напал!

— Гражданин Кресало, погодите вы со своим деревом! — остудил пыл раскипятившегося старика Егор Аверьянович. — Надо же понимать: возбуждение уголовного дела — очень ответственное решение. Его вот так с бухты-барахты по одному вашему желанию не принимают. Так что для начала вы напишите мне заявление со всеми подробностями. Мы его проверим, если найдем достаточно оснований, будем возбуждать дело. Еще раз пригласим вас для дачи показаний и проведем очную ставку. А уж потом, если будет в этом необходимость, проведем и следственный эксперимент… Вы меня поняли?

— Чего тут понимать, — разочарованно буркнул Кресало. — Контора пишет, а люди сами по себе. Вмиг бы слазили. Вы на одну березу, заместо Кардупы, я на другую… И все ясно. А теперь одно ясно — что ничего не ясно.

— Иначе, гражданин Кресало, нельзя, — утомленно сказал Егор Аверьянович. — Я ведь на службе, должен действовать строго в установленном порядке. Так, как предписывает уголовно-процессуальный кодекс.

— Я не против порядка. И кодекс тоже уважаю. Как кодекс строителя коммунизма. Раз положено, то положено. Только вы не тяните, а то у меня прямо душа горит от этой несправедливости! — вздохнул Кресало.

Егор Аверьянович не торопясь шел по утреннему парку, помахивая кожаной папкой с документами, и удивлялся, как быстро, всего за несколько ночных часов, природа словно омыла и очистила окружающий мир. Вокруг все сияло, блестело, дышало легко и радостно. Абелин тоже ощущал непонятное возбуждение, какую-то необъяснимую приподнятость. В жизни бывают странные моменты, когда ты ощущаешь вдруг себя важным и нужным в этом мире человеком.

Егор Аверьянович дошел до известной всем в городе круглой поляны и сразу понял, о каких двух березах говорил Кресало. Они действительно были примерно одной вышины, и если их нагнуть, даже не очень сильно, два человека на верхушках вполне могли передать что-то из рук в руки.

У одной из берез были аккуратно уложены друг на друга несколько кирпичей. Видимо, именно на эту взбирался Кресало, догадался Егор Аверьянович.

До прокуратуры от парка было рукой подать. И уже через несколько минут Абелин был у себя в кабинете. Но задумчиво-мечтательное настроение не пропадало, и он думал вовсе не о конкретных делах.

За время работы он расстался уже со многими иллюзиями. И, пожалуй, главной из них было представление, что все юристы — коллеги, люди одной крови, всегда способные и готовые найти общий язык. Когда-то он был убежден, что коллега — это друг, товарищ и брат. А оказалось, что чаще всего — конкурент, завистник, всегда готовый подложить свинью. Происходит ли это потому, что в юристы идут люди с подобными склонностями? Или профессия делает их такими? Ведь ты должен растоптать оппонента в суде. Мало того, сделать это публично, на глазах присутствующих. Убедить их в его глупости, слепоте или подлости. При этом вознестись самому, продемонстрировать, какой ты умный, неподкупный, аки ангел небесный на фоне продажных и жалких противников.

Тут надо сразу отметить, что Егор Аверьянович вовсе не был прекраснодушным мечтателем, этаким Анжелико, как выражался писатель Шукшин. Но так как вопросы достоинства и чести всегда были для него непререкаемой ценностью, он тяжело переживал те все грязные уловки и обманы, на которые, например, шли адвокаты, «отмазывая» своих подзащитных. И признавая на словах, что именно в этом и заключается их работа, про себя он по-детски удивлялся: как же они могут защищать заведомого преступника? Неужели не совестно?

Поэтические думы Абелина были безжалостно прерваны телефонным звонком. Звонили из милиции — всегда веселый капитан Мурлатов.

— Егор Аверьянович, тут такое дело… Прямо не знаю, что сказать! В парке обнаружен сидящим на верхушке березы гражданин, который благим матом орет: «Пригласите сюда товарища Абелина из прокуратуры! Он в курсе! Он разберется!»

Старик Кресало, сразу понял Абелин. Не выдержал, правдолюбец несчастный, устроил представление!

— Вы как — прибудете? — вежливо, но явно издевательски осведомился Мурлатов. — Или мне пожарников вызывать, чтобы они его сняли? Пока он оттуда не свалился?

— Сейчас буду, — тяжело вздохнул Абелин.

И бросился в парк.

Дед Кресало был в вязаной зимней шапочке, резиновых кедах и брезентовой робе, в которой только пожары тушить. Он сидел на суку у верхушки, обхватив, как лягушка, ствол березы руками и ногами.

Под деревом стоял капитан Мурлатов и лениво вопрошал:

— Как, дед, не иссякла еще сила казацкая? Есть еще порох в заднице? Или пора пожарников звать?

— Врешь, не возьмешь! — тяжело дыша, отчаянно отвечал Кресало.

Увидев подошедшего Абелина, дед возликовал:

— Здравствуйте, товарищ прокурор! Вот видите! Вот так и в прошлый раз было! Теперь-то верите?

— О чем это он, Егор Аверьянович? — весело блестя бесстыжими глазами, спросил капитан. — А может, это вы ему поручили? Задание дали?

Егор Аверьянович посмотрел вверх. Сквозь блестящие желтоватые листочки было видно ослепительно синее небо и белые как снег облака. Легкий ветерок был напоен утренней прохладой…

И только нелепый старик на дереве портил картину мира.

— Товарищ прокурор! — вдруг услышал он отчаянный крик Кресало. — Раскачивать-то надо для полной достоверности? Или как? Может, не надо — так поверите? А то, боюсь, упаду…

— Чего это он раскачивать собрался? — спросил капитан.

— А черт его знает! — от всей души выругался Абелин.

Не рассказывать же капитану, зачем старик забрался на дерево! Хотя тот, хитрая бестия, наверняка сам уже давно обо всем догадался.

— Ладно, — сказал капитан, — вы тут постойте немного, а я за помощью схожу. Сам он, старый дурак, не спустится, а мне за ним лезть тоже неохота. Не люблю я, Егор Аверьянович, с детства по деревьям шастать, — с очевидным намеком вдруг сказал капитан. — Один раз маленьким так свалился, что чуть язык от удара не откусил. С тех пор — ни-ни, меня на дерево никакими коврижками не заманишь!

Капитан скрылся в кустах, а Егор Аверьянович, проводив его взглядом, сердито спросил:

— Ну, что вас туда понесло, Кресало? Чего вы этим добиваетесь?

— Вашего доверия, Егор Аверьянович. Не поверили вы мне, я же сразу понял, — с горькой обидой и тоской сказал Кресало. — Всю ночь не спал, мучился. А утром понял — не могу я ждать, пока вы там эксперимент назначите!..

— А капитан тут откуда взялся? Или вы его с собой специально привели?

— Не ведаю! Аки бес из кустов вынырнул, и давай опять издеваться! Сейчас, говорит, я в тебя из пистолета палить начну, как в нарушителя общественного порядка. Не хочешь на свободе жить, так тюрьма всегда к твоим услугам. Измывался!

— Вы спускаться-то думаете, Кресало?

— А вы скажите — верите мне или как!

— Ну… — замялся Абелин.

— Эх, пропадать так с музыкой! — вдруг залихватски воскликнул Кресало и качнул березу. — Вот смотрите — так все и было! Кресало врать не станет!

И тут руки Кресало вдруг разжались, ноги разъехались, и он медленно, глядя в небо мученическим взглядом, повалился вниз.

Егор Аверьянович бросился ловить тело правдолюбца.

Падал Кресало долго и с перерывами — время от времени тормозя падение шлепающими ударами о ветки.

А потом ветки кончились, и Кресало, промелькнув мимо расставленных рук Абелина, мягко шмякнулся о землю. И так и остался лежать без движения на спине, глядя открытыми глазами на то самое небо, которым еще только что любовался Абелин.

Егор Аверьянович бросился к старику.

— Гражданин Кресало! Вы как? Руки шевелятся? — почему-то спросил он.

— Руки-то, может, и шевелятся, — печально сказал Кресало. — Все остальное — не знаю. Не доберусь я до дома, товарищ прокурор…

— Ну, ничего, до дома я вас как-нибудь доставлю, главное, что живой.

— Живой… А как же эксперимент? — тревожно спросил Кресало. — Неужто не удался? Что же я зря жизнью рисковал?

— Ну почему же, — пожалел старика Абелин. — Теперь я вижу, что такое могло быть.

— Ну и хорошо, — закатил глаза Кресало. — А то я уж испугался, что зря страдания принял.

— Ладно, Кресало, пойдемте… Капитана нам лучше не дожидаться.

В фильмах о войне Егор Аверьянович много раз видел, как выводят раненых с поля боя. И теперь делал все автоматически.

Приподняв Кресало, он поднырнул под его правую руку, выпрямился, и пристроил его обмякшее, как матрас, тело на своих плечах.

— Ну, двинули, — бодро сказал Егор Аверьянович.

И они пошли.

Когда они уже скрылись из виду, из кустов вылез веселый капитан-разбойник Мурлатов в сопровождении лейтенанта Кардупы.

— Сделали мы их, лейтенант! И не просто сделали, а с перевыполнением плана!

— А не надо было поперек нас в печку лезть, — невозмутимо ответил Кардупа.

— Это товарищ прапорщик Хрюков говорил? — рассмеялся капитан.

— Нет, это я говорю. А товарищ прапорщик Хрюков говорил: у кого ахиллесова пята, а у кого ахиллесова голова!

— А ведь прав он, Хрюков твой.

— Так потому и прапорщик был, а не ефрейтор.

Через несколько месяцев Абелин столкнулся на улице со стариком.

— Товарищ прокурор, не узнаете! — восторженно вскричал Кресало и бросился жать ему руку. — А помните, как мы с вами по березам шастали?

— Такое разве забудется, — криво усмехнулся Абелин. — Ну, а вы как, гражданин Кресало, после наших подвигов живете? Самогон, надеюсь, уже не гоните?

— Это почему же? Я же для себя! — удивился Кресало. И туманно пояснил: — Одно другому не помеха. Как в библии сказано? Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками… А так как мы самогон из яблок гоним, получается, что одновременно и подкрепляемся, и освежаемся! Ведь уголовную ответственность за это еще в 1997 году сняли.

— Зато административная осталась. И я вас уже предупреждал. И с кем же вы теперь… подкрепляетесь?

— Как с кем? С Гвоздюком же и подкрепляемся. Мы — люди, испытанные временем, нам экспериментов не нужно. Ну, а на счет административной ответственности вы не беспокойтесь, в Лихоманске тут все гонят и своих не сдают…

— Значит, теперь без мордобоя?

— Пока обходились. А что там дальше будет — кто ж его знает? Ибо сказано: не клянись вовсе!

1997 г.

Запендя

Учитывая, что кур съели свиньи, что подтверждается наличием на их мордах пуха, уголовное дело по данному факту кражи возбуждать нет оснований.

/Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела/

Прокурорская «Волга», набитая гостинцами и подарками для сельских родственников Друза, несла Абелина из города в неведомые дали, дабы мозги его, как выразилось начальство, маленько охолонули после напряжения последних дней.

Перед Абелиным, сидевшим рядом с водителем, расстилалась бескрайняя степь, испускавшая из своих подземных глубин жаркое марево. Белесое небо над степью тоже исходило жаром. Тугой горячий ветер бил в раскрытое окно машины и постепенно выдувал из головы Абелина все мысли о работе.

До села добрались часа через два, и началась для Абелина расчудесная жизнь в большом просторном доме Трофима Васильевича Друза.

Старик Друз, обросший, как леший, седой бородой, страдал ногами и потому целые дни сидел во дворе на широкой оттоманке, застеленной ковром, зорко наблюдал за всем происходящим вокруг и слушал радио. Так что был в курсе всех событий как в стране, так и в мире. И спорить с ним о международном положении было тяжело.

Время от времени дремавший на оттоманке дед покрикивал на Барса — такую же крупноголовую, как он сам, кавказскую овчарку, то спавшую на сырой земле, спасаясь от жары, то неутомимо носившуюся вдоль забора, охраняя хозяйство деда Друза и немилосердно облаивая всякого, кто шел по улице.

А хозяйства у старого Друза было просторное и богатое — сад, огород, курятник, виноградник, малинник, пруд. Старик уходил в дом только спать. Так и текла бы его жизнь в философском направлении, если бы не проклятые пацюки. Эти расплодившиеся неизвестно по какой причине в ходе перестройки и реформ крысы довели деда до состояния пролетарского гнева и все его мысли в последнее были заняты только ими. Дед вынашивал планы их полного уничтожения и готовился к большой военной кампании против богопротивных иродов.

Абелину отвели в доме тихую прохладную комнату, где его никто не тревожил.

Но в первый же день старик предложил ему ночевать в саду под открытым небом. И Егор Аверьянович провел необыкновенную ночь, разглядывая звездное небо, прислушиваясь к таинственному трепету листьев, вникая в перекличку собак, вздрагивая от ударов падающих яблок о землю…

Утром старик как бы случайно спросил:

— А ты, сынок, как — женатый?

— Да нет, холостой еще, — как можно равнодушнее ответил Абелин.

— Эх, жалко! — поскреб в бороде старый Друз. — Холостые мужики — они народ беззащитный.

— Это почему же? — удивился Егор Аверьянович.

— А потому что у них рога не растут, — не моргнув глазом, ответил старик. — Им ни бодаться, ни упереться нечем!

За сивой щетиной было не разобрать, ухмыляется старый Друз или нет, но одно Абелин уяснил себе сразу — старик непрост и на язык ему лучше не попадаться.

А следующий день приехал в гости «местный Анискин» — именно так отрекомендовали ему еще в городе местного участкового Григория Лукича Желвакова. Это был суровый, неулыбчивый мужик с загорелым до вишневого цвета лицом, постоянно промокавший изнутри свою форменную фуражку, на которой пот выступал как роса поутру, носовым платком.

Желваков покатал Абелина по району, а как-то за пивом, криво усмехаясь, поведал Егору Аверьяновичу историю, которая несколько лет назад прервала его служебную карьеру и оставила в звании майора на веки вечные…

Его направили в соседний городок заместителем начальника отдела внутренних дел. С перспективой, так сказать, потому что действующий начальник выходил уже на пенсионную прямую. Желваков прибыл к месту службы, полный надежд и желания проявить себя. Но начальнику кто-то из доброжелателей настучал, что приехал он с указанием как можно быстрее занять его кресло. И начальник, человек завистливый и болезненно мнительный, решил сыграть на опережение.

Был устроен грандиозный запой по поводу его собственного дня рождения, на котором он умело довел Желвакова до потери способности разумно соображать. А потом сказал, что теперь пора по бабам, потому что глупо им, двум таким завидным мужикам, надираться как каторжникам без женской ласки. Когда Желваков осведомился, где ж их взять, начальник на правах старожила продиктовал ему адрес и приказал идти по нему в поисках некоей Зины, которая их, красавцев, только и ждет. Причем строго наказал: стучи, пока не откроют. Дом большой, она может быть в дальней комнате и не услышать. А сам остался прибраться и пообещал скоро быть следом.

Желваков, хоть и не без труда, нужный дом нашел. Принялся стучать, ему долго не открывали. Возбужденный, он приложил ладони ко рту и закричал: «Зина! Открывай!» Ответа не последовало.

С тупым пьяным упорством, восхищаясь собственным остроумием, он продолжил свои занятия: «Зиночка! Зинаида!.. Зинуля!.. Зинушечка!.. Зинок!..» Веселье так и распирало его.

Наконец, на крыльцо вышел встревоженный мужик в майке-сетке и официальным голосом спросил:

— Товарищ, вы, собственно, по какому вопросу?

С пьяной удалью и прямотой Желваков ответил:

— Да мы, собственно, на предмет…

И тут Бог смилостивился над ним и удержал от последнего ужасного слова.

— … на предмет женской ласки! — закончил он.

— А почему по этому вопросу вы пришли именно по этому адресу? — несколько нервно поинтересовался мужчина.

— Дак, — пьяно икнул Желваков, — это всем известно… Улица… дом… постучать… Спросить Зину… И полный вперед!

— Интересно, — задумался мужчина в майке-сетке. — Интересно! Значит, всем известно?

— Всем-всем, — замахал руками Желваков. — Сюда весь район дорожку знает!

— Вот даже как! — охнул мужчина. — А вы кто такой?

— Я-то? Настоящий советский человек! — изумился непонятливости таинственного мужика Желваков. — А ты кто?

— А я первый секретарь райкома партии, — звенящим от едва сдерживаемой ненависти голосом ответил мужик.

— Ага, секретарь, значит… Да еще первый! — с рассудительностью и дотошностью совершенно пьяного человека, проговорил Желваков. — А что же ты тогда здесь делаешь, если ты секретарь? — с хитрой, как ему казалось, улыбкой спросил он. — Да еще первый?

— Живу я здесь.

— Ишь ты, живет он, — не поверил Желваков.

И вдруг почувствовал, что стремительно трезвеет. А вместе с трезвостью на него неудержимо накатывают ужас и стыд…

— Вот такая, понимаешь, запендя получилась, — раздумчиво произнес участковый, видимо, в тысячный уже раз переживая события той давней бурной ночи. — Всем запендям запендя! На всю оставшуюся жизнь…

— А запендя — это что? — не удержался от вопроса Абелин.

— Запендя-то? Ну, это заковыка, казус. У меня милиционер один служил, белорус, вот он эту запендю и запендюривал по любому случаю. И ко мне с тех прилипло…

— А что, слово интересное, выразительное, — пытался отвлечь Желвакова от печальных воспоминаний Абелин.

— Ну так! Считай, народная мудрость.

— А потом-то что было? С секретарем?

— Что там у него со своей Зиной было, я точно не знаю, но представить очень даже можно… Сам я с места происшествия смылся — догадался, слава Богу.

— А начальник?

— Начальник? В морду я ему тогда, конечно, дал, — задумчиво припомнил Желваков, предварительно хорошо хлебнув холодненького пивка. — Так аккуратно, чтобы никто не видел. Но польза от этого была только моральная — с должности меня поперли сразу. Потому что я, как товарищ Берия, сразу выпал из высокого доверия. И навсегда. Начальство меня невзлюбило страшно. Уже ни райкомов сколько лет нет, ни секретарей, ни первых, ни всех остальных, а начальство с тех пор все на меня косится, каких-то пакостей ждет… Да мне уже на это наплевать. Жду не дождусь, когда на пенсию уходить. Буду тогда со старым Друзом на лавочке сидеть, радио слушать и ворчать на всех во всем мире. А сейчас мое хозяйство — вот оно…

Желваков достал потертую планшетку, вынул из нее несколько бумаг и торжественно зачитал:

— «Кандыба В. Т. без моего разрешения лег на меня и стал совершать возвратно-поступательные движения так быстро и ловко, что я не успела и не посмела посопротивляться». А, Егор Аверьянович, как излагает, собака! Понимаешь — не успела, а главное, не посмела… И заметь, именно — посопротивляться! Маленько так, для вида и очистки совести… А то, не дай бог, этот Кандыба В. Т. с нее слезет!

А вот еще… «Кроме того, прошу учесть, что прежние судимости характеризуют меня как хулигана. А хищение — не мой профиль работы». Или: «Он остановил меня и попросил десять рублей. Я дал. А он стал давать мне сдачу кулаком. Нанес сильный удар в живот и тем самым разбил до крови нос». «Хвощан бывает пьян систематически, каждый раз устраивает скандал, не упускает случая и побить. В работе не нуждается, так как живет на моем иждивенстве и даже спасибо не скажет. Прошу принять меры к хулигану. Но если будете сажать, то ненадолго. Потому как я к нему сильно привыкла».

Егор Аверьянович, и сам читавший немало таких бумаг, тем не менее не выдержал и расхохотался.

А Желваков уже зачитывал другое сочинение.

— «Отношения в нашей семье накалялись с каждым днем. И вот в этой нервной обстановке я совершил кражу кирпича со стройки. Что является смягчающим меня обстоятельством. А сумма иска о разделе двора, предъявленная мне вышеупомянутой женой, является ненаучной фантазией и прямо пропорциональна ее корыстным запросам»… А вот! «Алкогольные напитки употребляет не зло, но имеет опасную тенденцию — пить в одиночку. В последнее время снизил требовательность к себе, но повысил халатность»…

Абелин сжал зубы, чтобы не заржать в голос. На душе стало легко и весело.

— Смешно? — спросил Желваков, засовывая бумаги обратно в планшетку. И сам себе ответил: — Смешно. Но это мой мир, Егор Аверьянович, мой. Я его знаю и понимаю. Тут я свой человек. А то, что сейчас надвинулось, мне чужое напрочь. Не понимаю я, что происходит. И понимать не хочу.

Желваков секунду задумчиво помолчал.

— Ну как понять, когда мальчишка, тихий и застенчивый, студент техникума, пишет письмо настоятелю нашей церкви с требованием положить в условленное место «дипломат» с миллионом рублей, а иначе он взорвет в храме во время службы гранату с отравляющим веществом! Ты, понимаешь, Аверьянович, не сам храм взорвет, а людей молящихся — гранатой с отравляющим веществом! Ты мне объясни, как такое сопливому еще пацану в голову прийти может?!.. Там же во время службы только бабки с детишками — и вот их он отравляющими веществами…

Или мы тут задержали молодых бандитов с оружием. Стали разбираться, что да как, да почему… А они знаешь, что говорят? Мы, говорят, делим район на сферы влияния! Кто что контролировать будет. Понимаешь, нас всех с дедами, бабами, ребятишками, с отцовскими домами и могилами делят между собой. Я как услышал, меня аж ошпарило как будто. И самое интересное, все все знают, а сделать ничего нельзя. Так еще адвокаты из города понаехали — а почему вы их задержали, по какому праву? Говнюков этих… Я бы их, будь моя воля, на площади положил голыми задницами кверху и порол розгами в рассоле недельку. И день, и ночь. Может, до них бы что и дошло! Так нет, я им права должен зачитывать!.. И адвокатов этих тут же расстелил бы, чтобы понимали — защищать надо людей, а не выродков со свихнувшимися мозгами.

Не могу я на все это спокойно смотреть, душу мне выворачивает наизнанку. Я могу понять, когда человек буханку хлеба украл, чтобы с голоду не сдохнуть. Но когда врач продал все запасы донорской крови в больнице и ему не с чем операции делать — понять не могу… Нет, лучше с дедом Друзом на лавочке на солнышке греться.

Старый Друз сиял, как намасленный блин. Оказывается, во время отсутствия Абелина он провел давно задуманную войсковую операцию против пацюков. Операция прошла блестяще. Всем сельским пацанам было сказано: тот, кто принесет в дом старого Друза крысоловку, поставит, где укажут, а потом принесет пойманного пацюка, получит сразу десять рублей. Пацаны тянулись в дом Друза несколько дней, были даже и девчата. Крысоловки расставили по все углам подвала, а в объявленный день пришли их забирать, так как семейство Друза даже подходить к ним боялось. Друз лично принимал каждого пацюка, визжащего от злобы и страха, а взамен вручал десятку.

Прием боевых трофеев к приезду Абелина и Желвакова был закончен, и им только оставалось слушать хвастливые речи старика, гордого собственной смекалкой. Желваков решил покурить на свежем воздухе рядом со счастливым от собственной хитрости стариком. Он закурил, а горящую спичку бросил в стоявшую рядом бочку с дождевой водой.

И тут из бочки вдруг полыхнуло адским пламенем, и раздался отвратительный и страшный визг, от которого у всех заложило уши. Желваков заглянул в бочку. Увиденное так ужаснуло его, что он невольно пихнул ее от себя. Бочка свалилась набок, и из нее врассыпную бросились по всему двору взятые старым Друзом в полон пацюки, горящие адским огнем.

Оказалось, разрабатывая план операции, дед Друз, увлекшись планами поимки, совершенно забыл о финальной стадии — куда пойманных гадов девать. И когда пацаны понесли их одного за другим, не нашел ничего лучшего, как сказать, чтобы они бросали их в бочку с «отработкой» — отработанным машинным маслом, которым Друз обычно покрывал доски забора, чтобы не тратиться на краску. Отработка пропитывала доски до такой степени прочности, что их уже не брали ни дождь, ни снег. А когда Желваков бросил туда спичку, она, само собой, полыхнула!

Горящие пацюки трассирующими патронами разлетелись по двору и скрылись из глаз. Но несколько нырнули в летний курятник, сколоченный из реек и фанеры, и чуть ли не сразу в нем занялось-загудело веселое пламя. И тут же раздался отчаянный петушиный крик и испуганный клекот кур.

Дед Друз смотрел на происходящее с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Застыл и обалдевший от неожиданности происходящего майор Желваков с сигаретой в руке.

И лишь Егор Аверьянович Абелин героически бросился к курятнику. Он распахнул хлипкую дверь, и обжигающий ком горячего воздуха и искр ударил его в лицо, в грудь, опрокинул на землю. А потом над ним пронеслась орда уцелевших, но изрядно обгоревших и обезумевших от страха курей, после чего прямо на него рухнула горящая крыша курятника…

Отбросив ненужную уже сигарету, майор Желваков ринулся на выручку. Так как первое, что попалось ему на глаза, были ноги Егора Аверьяновича, он вцепился в них и одним могучим рывком выволок все тело Абелина из-под полыхающих обломков курятника.

Дед Друз закрыл глаза — ему показалось, что Егор Аверьянович не шевелится.

Когда он открыл их, ситуация уже радикально переменилась. Егор Аверьянович, которого майор Желваков пристроил прямо на траву под ближайшей яблоней, прислонив спиной к стволу, бессмысленно смотрел то на догоравший курятник, то на кур, которые уже как ни в чем не бывало кудахтали прямо у его ног.

— Ничего, Аверьяныч, вроде все цело, на лбу только ссадина, да волосы маленько обгорели, — успокаивал его Желваков. — Ну, да мы в парикмахерскую тебя сводим, подровняем, будешь, как новенький!

У нас, знаешь, такая парикмахерша молоденькая! Как начнет возле тебя виться… И стрижка, и массаж в одном флаконе! А под халатиком у нее, считай, ничего нет… После такой стрижки мужики чуть ли не вприсядку идут!

— Прямо дым с коромыслом, — прохрипел дед Друз. — Было дело под Полтавой!

— Да, всем запендям запендя получилась, — согласился Желваков. — Кто на нашего пацюка руку поднимет, тому головы не сносить. Дело известное.

1998 г.

Утопающий во грехе

По улице славного южного города Лихоманска, утопающего летом в ослепительном солнечном свете и непроглядной зелени, шел невысокий молодой человек в выглаженной белой рубашке и темном галстуке, затянутом на шее, несмотря на жару. Именно так зачастую выглядят расплодившиеся на наших улицах надоедливые коммивояжеры в черных штанах, лоснящихся на заду. Они останавливают мирных прохожих и сообщают им замогильным голосом, что им страшно повезло, так как некая фирма в связи с юбилеем распродает чуть ли не задаром электрические мухобойки. При этом на лицах продавцов видна столь глубокая тоска в предчувствии очередного афронта, что граждане стыдливо опускают глаза и спасаются от них бегством.

Еще в таком виде на улице можно встретить миссионера какой-нибудь таинственной секты с пачкой листовок в руках и застывшим взглядом, устремленным в неведомые дали. Или беспокойно оглядывающегося по сторонам потрепанного жизнью человека со значком на груди, уведомляющим: «Хочешь похудеть? Спроси меня как!»

Однако у нашего молодого человека не было черных лоснящихся брюк, не было ни портфеля с электрическими мухобойками, ни листовок с мантрами и тантрами, ни призывного значка. В руках у него была лишь элегантная и дорогая на вид черная папка из тисненой кожи. Лицо его было печально и, можно сказать, искажено страданиями. И даже жизнерадостные лихоманские девушки, отринувшие в жару всякие предрассудки, стыдливость и оголившиеся до последней возможности, не привлекали его внимания.

У молодого человека была причина для пребывания в столь сумрачном настроении — уже несколько дней его мучил зуб мудрости. Но терзала его не столько боль, сколько презрение к себе. Дело в том, что он всячески отлынивал от похода к врачу. И эта столь знакомая многим мужчинам слабость его жутко раздражала. Он корил себя последними словами, видел в этом постыдную и непростительную для серьезного человека, желающего в жизни многого добиться, особенность характера, но к врачу не шел.

Звали молодого человека Егор Аверьянович Абелин, и был он не кем иным, как следователем городской прокуратуры. Пусть начинающим еще, но тем не менее.

По прибытии на место работы Абелин был тут же перехвачен секретаршей прокурора города Друза и доставлен пред его светлые, но суровые очи. Друз не обратил никакого внимания на следы страданий на лице начинающего следователя.

— Так, Абелин, тут у нас ЧП с утра пораньше образовалось — храм наш ограбили… Мне по этому делу знаешь кто уже звонил? Архиерей! Во! По нынешним временам это, считай, секретарь обкома по идеологии, не меньше. Так что давай изымай у милиционеров дело о хищении из храма, принимай к своему производству — и вперед.

Друз хлопнул мозолистой ладонью по столу.

— Каких хочешь оперов с агентурой подключай, криминалистов, экспертов, а панагиар найди. Это теперь, как раньше говорили, дело политическое. Ты про подвиги и славу мечтал? Мечтал. Вот и геройствуй теперь. Для начала место преступления как следует исследуй.

Прокурор от возбуждения встал, вышел из-за стола, подошел к Абелину и дружески положил тяжелую руку на плечо:

— Мне учитель мой по следствию Степан Федорович Скопенко в голову намертво вбил на всю оставшуюся жизнь: доскональный и добросовестный осмотр места преступления — самый прямой путь к раскрытию этого преступления. И главное — надо хорошо поизучать пути подхода и отхода преступника к месту и от места преступления. Со свидетелями поработай… В общем, каждый сантиметр там обнюхай, хочешь, песок через сито сей, а следы найди. И помни — они всегда есть, если искать упорно и от всего сердца. Давай, Аверьянович! Не посрами православных и родную прокуратуру!

В храме Абелина встретил высоченный бородач с истощенным лицом в черной рясе, очень похожий на голодающего крестьянина со знаменитого плаката времен Гражданской войны. Тут же был и вечно веселый капитан милиции Мурлатов. Он поздоровался и одобрительно подмигнул Абелину:

— Сами оперативной работой потешиться решили, Егор Аверьянович? А что? Правильно! Нечего вам в прокуратуре париться с бумажками! У вас же душа, я чувствую, на простор рвется. Вам бы в засаду, в погоню, чтобы пули вокруг свистели!..

— Ну, сразу пули, — хмыкнул несколько смутившийся Абелин. — Просто дело особой важности… Прокурор приказал принять к производству.

— Ну да, — понимающе кивнул Мурлатов, — понимаю.

— Так что тут у нас? — решил перейти побыстрее к делу Абелин.

— Так кража тут у нас, — развел руками Мурлатов. — Вот сей дед с бородой у нас церковный староста… Впрочем, давай, дед, сам излагай. Чтобы я чего не перепутал.

Церковный староста, пребывающий в состоянии возбуждения и отчаяния одновременно, поведал следующее. Пришел рано утром к запертой церкви, а у двери торчит какой-то ирод с сумкой на плече. Да не просто торчит, а ухо к замку приложил и слушает чего-то… Староста к нему: ты тут чего? А он — хочу с самого утра, говорит, пока никого нет, помолиться, грех на мне тяжелый, ибо есть я утопающий во грехе… И таким проникновенным голосом, столь праведными словами поведал, что староста его и впустил безбоязненно. Только спросил: а ты чего в рукавицах-то летом? Потому как он в перчатках кожаных был. А тот отвечает, что эта экзема у него страшенная на руках — видимо, кара за грехи его юности.

Староста не стал мешать грешнику молиться, ушел прибираться. А потом, будто толкнуло его что, когда он веником махал, вернулся и видит, как этот аспид ядовитый в алтарь проник и что-то в сумку пихает. Староста сначала опешил, а потом на гада так и кинулся. Вцепился в него, не выпускает, кричит изо всех сил, да только услышать его некому было в такую рань. А этот аспид змееподобный вдруг зубами в руку как вопьется!.. Да как впился, ровно крокодил какой! Староста чуть сознание от боли не потерял.

Тут бородатый задрал рукав и показал укушенную руку. Укус был действительно какой-то нечеловеческой силы, до крови, рука даже посинела и распухла.

Сознание староста не потерял, но разбойника выпустил, а тот в дверь выскочил и стрекача такого дал, что гнаться за ним было уже бесполезно.

Когда пришел батюшка, староста ему все страсти поведал, а тот взглянул на алтарь и обмер. Панагиар пропал.

Унес гад паразитский, умыкнул священную утварь! Ну, батюшка, человек молодой и просвещенный, сразу в милицию и прокуратуру звонить стал…

— Ну, что будем делать, Егор Аверьянович? — спросил капитан. — Вы же у нас теперь тут главный.

— Надо отпечатки пальцев искать…

— Так он же в перчатках был, — снисходительно напомнил капитан.

Егор Аверьянович, на которого снова накатила зубная боль, страдальчески сморщился.

— Зуб? — сразу догадался капитан. — Так водочкой надо пополоскать, самое милое дело… Знать бы еще, что такое — панагиар… Вы как, в курсе?

Абелин беспомощно пожал плечами.

— Как он выглядит-то, панагиар ваш, борода? — повернулся капитан к старосте.

Староста встрепенулся и весьма толково объяснил, что панагиар — это священный сосуд, в котором хранится или выносится из храма просфора — хлеб для причастия. А выглядит он так — две тарели, одна из которых служит крышкой с замочком-запором, на высоком стояне, который покоится на поддоне. Размеров панагиары бывают разных, тот, что украл ирод, был небольшой, в сумку вполне умещался.

— Тарели на стояне, значит. Да еще с замочком-запором… Что, ценная вещь? — осведомился капитан.

— Святая! — воздел глаза к небу староста.

Тут наконец прибыл эксперт-криминалист, и капитан Мурлатов убыл по своим делам, сказав, что двум таким орлам он, третий орел, совершенно ни к чему.

Промучавшись всю ночь, изругав себя самыми последними словами за слабодушие, на следующее утро Егор Аверьянович потащил себя к стоматологу, где под вой бормашины выслушал хвастливый рассказ старого зубного врача о том, что тот помнит зубы всех своих пациентов и не забудет уже до самой смерти. От зубов Егора Аверьяновича в это время шел дым и исходил запах горелой кости.

А в прокуратуре его уже ждал нетерпеливый Друз.

— С панагиаром у нас что?

Видимо, с утра опять был у него разговор с архиереем.

Абелин, уже и забывший про зубную боль, бодро стал докладывать.

С экспертом-криминалистом они облазили всю церковь и окрестности. Но следов, увы, было — как кот наплакал. И даже меньше. Удалось найти только отпечаток ботинка какого-то огромного размера. Причем непонятно было, кому он принадлежал. Эксперт сказал, что ботинок такой может принадлежать лишь верзиле-баскетболисту за два метра ростом. А староста сказал, что злодей был роста вполне нормального, но лысый и с бородкой…

— Выходит, нет ничего у нас? — не скрывая разочарования, тяжело выдохнул Друз.

— Ну, кое-что есть… Староста говорил, что он застал преступника, когда тот пытался подслушать, нет ли кого в церкви!

— Ну и что? Что нам это дает?

— Как что? Он же ухом прямо к замочной скважине приложился!

— Ну, приложился, — раздраженно сказал Друз. — Тоже событие! А если бы он задницей приложился? Ты бы тоже тут скакал от радости?

— Генрих Трофимович, так ведь доказано уже, что строение ушной раковины человека так же неповторимо и уникально, как и папиллярный узор пальцев! Контуры завитка, противозавитка, козелка отличаются абсолютной индивидуальностью! И почти не изменяются при соприкосновении с какой-либо поверхностью! Независимо от силы придавливания!

— Ну, я думаю, если по уху дубиной двинуть, так изменения там произойдут! — хмуро буркнул Друз.

— Ну, у нас-то дубины не было, Генрих Трофимович! А то придавливание, которое наблюдается, когда прикладывают ухо к замочной скважине, индивидуальные характеристики не меняет. Так что эксперт сказал, что отпечаток замечательный! Дайте, говорит, живое ухо — мигом идентифицирую!

— Ну, правильно! Есть у тебя отпечаток со всеми козелками и завитками, а где ты само это ухо возьмешь? В натуральном виде?

— Так ведь у нас не только ухо есть, Генрих Трофимович! — воскликнул Абелин, вдохновленный отсутствием зубной боли.

— Ну да? А еще что?

— Зубы!

— Чьи зубы? Откуда зубы? Он что, еще и дверь зубами грыз? — раздраженно осведомился Друз.

— Он же старосту укусил, Генрих Трофимович! Оттиск зубов оставил — просто загляденье. Мне, кстати, врач зубной вчера сказал, что он по зубам всех своих пациентов помнит.

— Ну, сказать-то он может!

— Там оттиск необычный. Очень характерный!

— Ну, в общем, все ясно. Следов — море. Уши с зубами да сапоги-великаны, неизвестно кому принадлежащие! И что ты со всем этим богатством делать будешь?

— Преступника искать! Для начала надо обойти все зубные кабинеты — кто-то из дантистов может вспомнить.

— Может вспомнить, а может и нет. Но… Если других зацепок нет… Пусть Мурлатов тебе людей выделит для оперативно-розыскных действий.

Капитан Мурлатов заявил, что на настоящий момент у него свободных работников нет, и прислал в распоряжение Абелина одного курсантика-стажера. Звали его Федя Абрикосов.

Поначалу Абелин никак не мог сообразить, кого же этот мальчикового размера курсантик ему напоминает. Наконец дошло — ни больше ни меньше страшного сталинского наркома Ежова. Такой же маленький, темненький, скуластый подросток с глубоко запавшими глазами. А надо сказать, сам Ежов своим обликом почему-то всегда мучительно напоминал Абелину знаменитый портрет пламенного революционного писателя Николая Островского, где он изображен уже во время болезни, но в гимнастерке с петлицами на воротнике. Все эти странные ассоциации вихрем пронеслись у него в голове, но Абелину было недосуг задуматься об их таинственном смысле.

Федя Абрикосов и сам оказался тот еще фрукт. По некоторым репликам и умозаключениям Абелин понял, что в милицию его привели детские обиды и неуемное желание «кого хочешь на место поставить», потому как «милиции никто не указ». Когда Абелин инструктировал Федю, что ему говорить врачам перед показом снимка с отпечатками зубов похитителя, тот блеснул бесовским взглядом и сказал: «А давайте я ему сразу скажу, что мы ищем опасного преступника и если он, сука, не расколется, то пойдет как соучастник!»

Абелин понял, что отпускать Федю к людям одного нельзя. И решил идти по врачам вместе с ним, чтобы по дороге объяснить, каким должен быть настоящий страж закона. Федя, выросший на окраинах Лихоманска и много чего там повидавший, слушал его снисходительно. Рассуждения о гуманизме, честности, справедливости и правосознании были для него все равно, что рассуждения учительницы по химии — ничего из того, о чем она говорила, он в жизни своими глазами не видел. По ее словам, вода — это Н20, а для него вода — то, что пить можно.

Удача поджидала их в том же самом кабинете, где Абелину удаляли зуб. Болтливый стоматолог тут же узнал предъявленный ему отпечаток.

— Эти зубы я знаю! — вскричал он, едва взглянув на снимок. — Еще бы! Нечасто встретишь такие замечательные клыки! Сверлить их и удалять нервы было одно удовольствие — там каналы, как тоннель в московском метро. А резцы! А верхние передние, стоящие углом!

Но едва задрожавший от нетерпения Абелин решил спросить, кому конкретно принадлежит сие чудо природы, дантист сообщил:

— Только зубов этих уже нет.

— Как нет? — похолодел Абелин. — Что значит — нет?

— А то, что я сам лично два дня назад своими руками сточил их… Под протезы. Протезы мне нужно на что-то ставить, молодой человек? Вот я и сточил своими руками эти изумительные клыки. Просто плакать хотелось!

— И что теперь? — растерянно спросил Абелин.

— Как что? Будем ждать, когда протезы будут готовы.

— И сколько времени это займет?

— Дней десять… Там работа тонкая.

Абелин чуть не застонал от расстройства.

— А адрес свой он оставил? Телефон?

Дантист смущенно покрутил носом.

— Видите ли, я оказывал ему эту услугу, так сказать, в частном порядке, поэтому…

— А если он не придет?

— Как не придет? А куда он денется? У него же там вместо клыков одни пенечки остались! Кстати, завтра он на примерку должен подойти. Может, еще придется дотачивать…

«С чем же теперь его укус идентифицировать?» — вздохнул Абелин.

Для оперативной поддержки операции «Дантист» капитан Мурлатов, разумеется, прислал опять Федю Абрикосова. Выслушав наставления Абелина, Федя немедленно поинтересовался:

— А вы мое участие в рапорте отразите? Нам это нужно для хорошего распределения.

— Смотря каким оно будет, твое участие. И если мы с тобой его не упустим.

— Эх, чего за ним, гадом, следить! — сплюнул Федя. — Подошвы только протирать. Взять, а потом колоть, как дрова.

И глаз Феди опять нехорошо блеснул.

Абелин строго сказал, что если Федя просто попробует кого-то «колоть как дрова», он ему такое в рапорте напишет, что в милиции ему больше не служить. Федя шмыгнул носом, отвернулся, но взгляды свои на оперативную работу явно не переменил.

Все пошло как по маслу. Клиент появился ровно в назначенный час. Правда, был он без бородки, о которой рассказывал староста, но Абелин пребывал в состоянии, когда в мозгу его, словно молнии, рождались озарения, содержавшие ответы на все вопросы. Нет бородки? Так сбрил, для маскировки! Наверняка и протезы так срочно ставит, чтобы по укусу нельзя было установить его личность! Да, но следы возле храма указывают на верзилу двухметрового роста? А клиент выглядит гражданином вполне заурядным? Ну и что? Если он догадался перчатки надеть, чтобы отпечатки не оставить, почему он не мог предусмотрительно надеть ботинки большего размера, чтобы его по следам не вычислили?

Абелин, наблюдая за подозреваемым, ощущал такую ледовитую ясность в мозгу, что его даже знобило.

Аккуратно проводив клиента после стоматолога до дома, Федя позвонил и доложил ему, что живет этот тип рядом с ним, на окраине, в частном одноэтажном домике, окруженном запущенным садиком. Абелин приказал Феде и дальше следить, чтобы клиент не ушел, а сам тут же отправился к участковому милиционеру.

Как оказалось, Замотаев Модест Владиленович, 1965 года рождения, холостой, около года уже снимает в этом доме комнату у одинокой старухи Маслобоевой. Постоянно нигде не работает, занимается частным предпринимательством. Каким, неизвестно. Платит исправно, живет тихо, иногда уезжает на несколько дней по делам, видимо, предпринимательским. На днях старуха Маслобоева жаловалась, что квартирант съезжает не сегодня-завтра, и где ей другого такого смирного да обходительного искать, она не знает.

Итак, картина становилась все яснее! Вот только времени оставалось в обрез, потому как Замотаев явно решил смотаться из города. Может, все-таки нагрянуть с обыском? Нет, рано, — все с той же ледяной рассудительностью решил Абелин, надо искать другие методы. Причем Абелин совершенно ясно понимал — Замотаев от него не уйдет. Он чувствовал, что он правильно взял след и добычу уже не отпустит…

Федю он нашел на лавочке метрах в двадцати от дома Маслобоевой. Тот лузгал семечки с самым скучающим видом. На нем была майка с изображением какого-то монстра с клыками.

— Ну? — спросил он Федю. — Не выходил?

— Не-а, — лениво ответил Федя. — Спит он, отдыхает после зубного.

— А ты откуда знаешь, что спит? — удивился Абелин.

— А я в окно видел.

— В окно? Ты что — в сад лазил?

— Ага, — шмыгнул носом Федя. — Я же живу тут недалеко. Мы к Маслобоихе всегда в сад лазили за черешней.

— А если бы он тебя засек? — строго спросил Абелин.

— Так не засек же, — философски ответил Федя. И нахально прибавил: — Ну и засек бы… Я же не в форме. Придумал бы что-нибудь, отвертелся. Я врать наученный.

Было ясно, что читать мораль и проповеди этому маленькому подобию кровавого сталинского наркома абсолютно бессмысленно — он перевоспитанию уже не подлежал.

— Это все? — поинтересовался Абелин. — Все твои подвиги?

Федя задумчиво помолчал, явно прикидывая, стоит ли говорить что-либо еще, а потом нехотя сказал:

— Я только в сарай еще заглянул на всякий случай — вдруг что интересное лежит. Только там ничего интересного нет. Сапоги болотные стоят чуть ли не с меня ростом, а в углу ботинки на дядю Степу…

И опять будто молнии сверкнули в мозгу Егора Аверьяновича, разом осветив все детали картины, скрытые доселе во тьме. Зачем в летнее пекло в их степном крае этому типу могут понадобиться болотные сапоги? Куда он в них мог лезть? Зачем? Зачем — ясно. Чтобы спрятать украденное там, где его никто искать не будет. А куда — тоже ясно. Только в речке Лихоманке, к которой из-за пахучих стоков пищевкусовой фабрики имени Емельяна Пугачева, именуемой в народе Пугачевкой, давно уже никто близко не подходит. Картина была ясна абсолютно. Но на всякий случай Абелин спросил:

— А сапоги эти не грязные случайно?

— А вы откуда знаете? — вскинулся Федя. — В том-то и дело, что грязные, причем грязь еще даже не совсем засохла. Свежая совсем. Я еще удивился, где у нас летом грязь найдешь выше колена? Только в Лихоманке, а чего туда лезть, если там и рыбы уже сколько лет нету?

— Значит, надо, Федя, очень надо! — засмеялся Абелин.

— Там только прятать что-то хорошо, — вдруг задумчиво сказал Федя. — Сунул в воду — и с концами. Потому что близко никто не подойдет — так в нос шибает.

Абелин с изумлением посмотрел на этого загадочного двойника наркома Ежова. В нем и впрямь была какая-то тайна. Потому как он непостижимым образом говорил о том, о чем сам Абелин едва успевал подумать.

— А ведь я с этих сапог отпечаток снял, — вдруг сообщил Федя, почесывая нос. — И с ботинок тоже. На всякий случай — вдруг пригодятся.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, с обеих сторон которого красовались четкие следы от обуви. Странно, подумал Егор Аверьянович, почему провидение выбрало своим адептом этого лузгающего семечки и мечтающего «колоть людей как дрова» подростка. Но ведь явно выбрало! И через него подбрасывает следы и улики.

— Ну, что теперь будем делать? — неожиданно для самого себя спросил Абелин.

И Федя ответил:

— Айда на речку!

Лихоманка действительно сильно шибала в нос. Абелин от нетерпения чуть в воду не полез, но Федя его благоразумно остановил. И благоразумно предложил погулять для начала по бережку, поглядеть, нет ли где нужных им следов. Между прочим, по дороге Федя забежал к каким-то знакомым и позаимствовал у них грабли — не руками же по дну шарить — и резиновые сапоги.

И следы нашлись — около старых полусгнивших мостков, которыми давно уже никто не пользовался. Ступить на них было действительно страшно. Абелин разулся, влез в сапоги, взял в руки грабли. Войдя в воду насколько можно дальше, он принялся старательно шарить по дну граблями.

Федя сидел на берегу, жевал травинку и следил за ним с чуть заметной улыбкой взрослого человека, наблюдающего возню маленьких детей.

Через полчаса безуспешных поисков, когда вспотевший от натуги Абелин уже начал подумывать о том, что придется вызывать какую-то технику на подмогу, Федя крикнул:

— Вы под корягой, под корягой пограбьте!

Абелин завел грабли как можно дальше под корягу и вдруг понял, что они что-то зацепили…

Об успехе следствия по делу об ограблении церкви и возвращении драгоценного панагиара храму Друз рассказывал с нескрываем удовольствием, порой даже перебарщивая с похвалами в адрес Абелина, проявившего настойчивость и смекалку.

Сам же Абелин был дико занят — экспертизы, очные ставки и прочие следственные действия. А еще он размышлял о задержанном Модесте Владиленовиче Замотаеве.

Этот улыбчивый, приятный мужчина лет сорока с ласковыми глазами, тихим приятным голосом, манерами воспитанного человека, вел себя странно. И при задержании, и потом как бы наблюдал за всем происходящим со стороны. Следствию не помогал, но на все вопросы отвечал, правда, подчеркнуто лаконично. О чем-то он все время думал, и Абелину очень хотелось узнать, что Замотаев таит, с тихой улыбкой глядя куда-то в сторону своими голубыми глазами. Тем более хотелось, что в ходе обыска у Замотаева больше ничего не нашли.

И вдруг известие — Замотаев сам просится на допрос, ибо намерен сообщить нечто важное для следствия. Абелин распорядился немедленно доставить его к себе.

— Ну, Модест Владиленович, слушаю вас внимательно, — с нетерпением сказал он, когда Замотаев был доставлен.

— Вот интересно, что вы хотите от меня услышать? — печально улыбнулся тот. — Есть вещи, которые я не понимаю: логики политиков, теории относительности Эйнштейна, нашей приватизации… Не понимаю еще — почему те, кто вошли от народа во власть, возвращаются к нему только по приговору суда…

Помолчал, а потом огорченно добавил:

— Видимо, не понимаю еще и хода мысли вашей. Силюсь, а не понимаю. Панагиар вы нашли, чего ж вам еще-то?

— Ну, что ж… Я вам скажу, что я хочу от вас услышать, — вежливо, но и как бы передразнивая Замотаева, сказал Абелин. — Видите ли, Модест Владиленович, я подозреваю, что кража в церкви не единственное ваше преступление. Более того, уверен, что вы совершали и другие правонарушения. Многие другие!

— Вот как, — удивился Замотаев. — И почему же вы так решили, господин следователь?

— Ну, хотя бы потому, что человек, который так тщательно готовит свое преступление, вряд ли делает это в первый раз…

— Ну, тоже мне подготовка, — улыбнулся Замотаев. — Всего-то побрил голову, отрастил бородку, надел перчатки и чужие башмаки.

— Эх, Модест Владиленович, кого вы хотели этим обмануть! Недооцениваете вы развитие науки. Человека сегодня можно идентифицировать по отпечаткам не только уха, но и носа, щеки, подбородка, лба, губ. Его можно обнаружить по запаху, по голосу…

— Что вы говорите!

— А отпечатки пальцев теперь снимают даже с мокрых поверхностей. Я уже не говорю про молекулярно-генетическую экспертизу.

Степень вероятности ошибки ДНК-анализа — один к десяти миллиардам! Вы представляете?

— Честно? Не представляю, — легко сознался Замотаев. — Ну, пусть все так. Все так, но… Скажите, из-за этого люди стали меньше красть? Ведь нет. Что за странная картина — ваши методы все изощреннее, а люди крадут не меньше. Хотя когда еще было им сказано: не укради. Ах, Егор Аверьянович, об одном мы все время забываем.

— О чем же это?

— Забываем, человек — существо трагическое. А смысл трагичности не только в неизбежности гибели и прекращения жизни, а в неразрешимости противоречий, которые составляют суть человека…

Абелин в философский диспут втягиваться не собирался, но видел, что Замотаеву надо поговорить, и не стал ему мешать. Но в какой-то момент не выдержал и прервал его:

— Вы лучше мне объясните, Модест Владиленович, почему вы с панагиара даже отпечатков пальцев не стерли? Ведь не было бы их там, и доказать вашу причастность было бы сложнее… Нет, мы бы, конечно, все равно доказали… Но почему вы проявили вдруг такую беспечность?

— Егор Аверьянович, я вам скажу, но поверите ли вы мне? — опечалился Замотаев. — Тут речь о материях тонких, психологических… Ну, извольте. Отпечатки я не уничтожил потому, что решил проверить судьбу. Всего-навсего. Ведь я понимал, какой грех совершил, утащив панагиар из святого храма. И потому решил: если Господь меня решил покарать, то штуковину эту все равно найдут, и меня вместе с ней. А от кары небесной разве можно укрыться, следы заметая?

— Раз вы понимали, какое преступление замыслили, зачем же вы вообще на это пошли? — удивился Абелин.

Замотаев вздохнул.

— Я ведь шел и не знал — украду или не украду? Честное слово, не знал! И если бы этот остолоп староста не оставил меня одного, я бы точно ничего не взял. Но когда он ушел, я уже не мог остановиться. Вот видите, от какой мелочи зависит судьба человека? Был бы староста рядом со мной, остался бы я чист перед законом и Господом.

— Значит, без сторожа под боком мы не можем? Ответственность на себя возложить неспособны? — упрекнул Абелин.

— Ну почему же? Но ведь сказано: погибели предшествует гордость, а падению надменность… Вбил себе в голову, что могу все сделать так, что меня не найдут. И думал, что все рассчитал. Я ведь намеревался все сделать так, чтобы староста ничего не заметил. А когда хватятся, думал, то поздно будет. И потом… Служители культа не любят мусор из церквей выносить. Там у них столько тайн хранится, что посторонним делать нечего. Они только совсем в крайних случаях к милиции обращаются. Зачем им вопросы: откуда это у вас да кому принадлежало?

— Ну, вы от жизни отстали! Это в советские времена они опасались, а сейчас…

— Наверное, вы правы, хотя… Увы, они — люди, всего лишь люди. И потому тоже вожделеют и жаждут. И страшатся.

— Модест Владиленович, а вы сами, часом, в семинарии не обучались?

— Нет, Егор Аверьянович, я другие университеты кончал. Хотите, расскажу?

Уж очень хотелось Замотаеву поведать о своей жизни, видел Абелин, потому останавливать его не стал.

Оказалось, вырос Модест Замотаев в семье сильно пьющего учителя пения, отсюда и нелепое имя, из-за которого он претерпел в детские годы много насмешек и унижений. Однажды темной и холодной осенью мальчик Модест, старавшийся появляться дома как можно реже, оказался у церкви, где его приметил и пригрел священник — отец Василий. Он проявил к Модесту такое искреннее участие, что мальчик проводил в церкви все свободное от школы время, постигая заодно таинства службы и библейских текстов.

Отец Василий был человеком необъятной доброты и необыкновенного обаяния. Но через несколько лет в храме его сменил отец Антоний, и Модест увидел своими глазами, что священник может быть и сластолюбцем, и сребролюбцем. В душе и мыслях Модеста, где отец Василий без устали сеял доброе и светлое, отец Антоний совершил страшный погром и поистине вверг его душу в сомнения. С тех пор Модест, встречаясь со служителями церкви, всегда первым делом устанавливал для себя, кто перед ним — отец Василий или отец Антоний? И если ему представлялось, что Антоний, то поступал с ними соответствующе…

Слушая Замотаева, Абелин вдруг ясно понял, что вот тут где-то рядом та тайна, которую он пытался разгадать все последние дни.

— И что дальше, Модест Владиленович? — осторожно спросил он. — Что значит — поступал с ними соответствующе?

— Ах, Егор Аверьянович, не разочаровывайте вы меня, — ушел от ответа Замотаев. — Я думал, вас история мытарства молодой души взволнует! Потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его. А вам все преступления мерещатся! Я призвал тебя проклясть врагов моих, а ты благословляешь их!

— Никого я не благословляю, — пожал плечами Абелин. — Только учтите, если вы хотите сообщить следствию о каких-то новых обстоятельствах, времени у вас осталось немного. На днях я заканчиваю расследование, а там…

— Понимаете, вот вам лично про новые обстоятельства я поведать готов, а вот следствию… Вы-то, я вижу, человек хороший, а следствие — это в моем представлении просто зверь какой-то. А сказано нам: не предай зверю душу горлицы.

— Ладно-ладно, Модест Владиленович, про горлицу-то тоже, знаете, перебор. Из вас горлица…

— Увы, действительно, душа моя не голубица, у которой крылья покрыты серебром, — согласно поник головой Замотаев. — Но на большие откровения я сегодня не способен, Егор Аверьянович. Не готов. Дайте мне пару дней, чтобы я мог разобраться с сердцем своим.

— Только не забывайте, что лукавое сердце человеческое более всего и испорчено…

Слова эти Абелин как-то услышал случайно, но сейчас они пришлись настолько кстати, что он не мог их не вставить.

— Ого! — насмешливо восхитился Замотаев. — Книгу пророка Иеремии цитируете… А дальше что там, помните?

Абелин покраснел. На кой, спрашивается, ляпнул? Чего хотел показать? Разумеется, ничего он больше не помнил.

— А дальше там говорится, что только Господь узнает его и проникнет в его, это самое лукавое сердце человеческое… Кстати, Егор Аверьянович, там дальше замечательное место идет. Запомните, оно просто как в помощь следственным органам произнесено. «Куропатка садится на яйца, которые не несла; таков приобретающий богатство неправдою: он оставит его на половине дней своих, и глупцом останется при конце своем». Вот интересно, если неправедное богатство оставить на половине дней добровольно, то при конце останешься все равно глупцом или превратишься в мудреца? Вопрос. А у вас что, Библия есть?

— Есть, — покраснел Абелин. Библия у него и вправду была, только вот заглядывал он в нее лишь по великим праздникам.

Замотаева увели. И только тогда Егор Аверьянович ясно понял, что сказать ему есть что. Какие-то очень серьезные вещи он скрывает. Но скажет или нет, зависит от того, кто возьмет в нем верх — отец Василий или отец Антоний, разодравшие его сознание надвое.

А еще, подумал Абелин, рассчитывать только на совесть Модеста Владиленовича вряд ли стоит. Она у него гибкая да послушная. Поэтому надо поинтересоваться, не проходила ли в сводках информация о нераскрытых хищениях в церквях и среди священников… Может быть, обирая их, Замотаев и считал, что поступает с ними соответствующе?

Через пару дней Замотаев снова попросился на допрос. Ожидая, когда его доставят, Абелин думал о том, что никаких фактов, указывавших на его связь с другими преступлениями, обнаружить пока не удалось. Он долго искал в сводках сообщения о хищениях в церквях или у священников, но фактически ничего не нашел. Заявлений на сей счет не поступало, было лишь два сообщения о волнениях среди верующих двух районов, заподозривших пропажу икон и церковной утвари, о чем ему сообщили коллеги из областной прокуратуры. Но это были лишь невнятные слухи.

И вот это смущало больше всего — если Замотаев крал в храмах, то почему ни одного заявления? Он что — так запугивал своих жертв из священнослужителей? На него это не похоже, не его это стиль…

Ну что ж, нет прямых доказательств, нужно искать способы психологического воздействия или установления контакта с преступником.

Друз однажды рассказывал, как несколько лет назад допрашивал одного мошенника по кличке Погремушка, с которым оперативники бились без всякого толка. Они ему вопрос, а он в ответ плачет, какой он несчастный, сколько несправедливостей пережил, сколько обид видал… Опера его, разумеется, перебивают — ты давай по делу, сопли на зоне разматывать будешь. А он опять в плач. В общем, доставили его к Друзу, а тот накануне на свадьбе гулял, да так, что чуть ли не всю ночь по молодому делу куролесили…

Сидит Друз, глаза слипаются, в голове шум, язык будто рашпиль, а напротив Погремушка гундосит свою песню про несчастную жизнь и плохих людей, которые ему эту жизнь «спортили». Ну, Друз и решил — пускай Погремушка потрындит, а он чуть в себя придет. Погремушка соловьем заливается, а Друз лишь головой сочувственно кивает, водичку попивает да про холодное пиво думает…

Так они больше часа просидели, а потом Погремушка говорит: «Хороший вы человек, товарищ следователь, душевный, не то что некоторые прочие, которые слова не дают сказать человеческого. Давайте бумагу — буду писать чистосердечное признание, потому что для такого человека мне ничего не жалко!»

Друз водичку допил и протянул Погремушке бумагу и ручку. А потом, глазам своим не веря, смотрел, как Погремушка, высунув от усердия язык, пишет признание и подписывается.

Тут и Замотаева ввели.

Модест Владиленович посмотрел на Абелина сочувственно и сказал:

— Ну и что же нам делать, Егор Аверьянович?

— Я бы вам посоветовал, но… Не знаю, к каким выводам вы сами пришли, Модест Владиленович. На самом деле человек всегда сам принимает решение, даже когда решать ничего не хочет.

— Это все философия, Егор Аверьянович, а у меня ситуация конкретная. Не только вы тут такой умный, оказывается, есть и другие. Меня вчера капитан Мурлатов навещал. И знаете, что он мне сказал?

— Что же? — встревоженно спросил Абелин.

— То же, что и вы. Мол, не верит он, что за мной других дел нет. Так что, говорит, колись по-хорошему, пока я добрый, а то я с тобой по-своему разберусь…

— Ну, что ж, — пожал плечами Абелин, — капитан Мурлатов при исполнении…

— Ну да, — кривая усмешка скользнула по губам Замотаева, — а то мы с вами не знаем, как он исполняет и что…

— Так от меня вы чего хотите? Чтобы я вас спасал от Мурлатова?

— Ну, Егор Аверьянович, зачем вы так? — укоризненно протянул Замотаев. — Вам это не идет. В общем, вашему капитану я говорить ничего не хочу. Потому как он грубиян и хам. К тому же я почему-то совершенно убежден, что если я ему расскажу о том, что его и вас интересует, он использует это лишь в своих сугубо корыстных интересах. Признаться вам — другое дело. Вы и честны, и симпатичны мне. Да к тому же мои признания могут помочь вам сделать карьеру.

— Спасибо, конечно, Модест Владиленович, но мне кажется, ваше решение продиктовано не столько благосклонностью ко мне…

Замотаев удивленно поднял брови.

— Ваше решение о признании объясняется, как мне кажется, тем, что отец Василий на сей раз взял в вашей душе верх над отцом Антонием.

— Ну что ж, я в вас не ошибся, уважаемый Егор Аверьянович. Я и сам не смог бы сформулировать изящнее и точнее причины моего выбора… В день несчастия — размышляй. Вот я и размыслил…

Оказалось, что к сорока годам Модест Владиленович оказался в положении, досконально описываемом выражением «ни кола ни двора», ибо бесплодная его жена завела себе любовника, молодого и наглого, с которым вместе и выгнала его из квартиры. Мало того, и профессии никакой к этому времени у него не было, потому как в годы рыночных катаклизмов он пытался быть бизнесменом, дилером, менеджером и даже коммивояжером, а в результате к сорока годам оказался вольным художником без средств к существованию.

И судьба погнала его пинками туда, где он спасался, когда папа его Владилен впадал в белую горячку. А именно в одну из десяти городских церквей, куда он и устроился в лучших традициях советских диссидентов старостой. Надо сказать, что Модест Владиленович пребывал в то время в самом отчаянном расположении духа, близком к болезни. Он доводил себя до изнеможения рассуждениями о том, что он тряпка, ничтожество, бездарность. Его вгоняли в бешенство звучавшие отовсюду откровения новых богатеев, что только полный идиот в наше время не может сделать себе состояния. И мысль, что воруют теперь все, кроме дураков, стала его главной идеей. Потому, увидев однажды в кабинете батюшки открытый сейф с деньгами, он, даже не задумываясь, словно по заранее обдуманному плану, сунул деньги в карман и был таков.

В тот же день он уехал из Лихоманска в Москву, где, лежа на койке в гостинице и прислушиваясь к безумному нервному напряжению этого города-монстра, обуянного дьявольскими соблазнами, увидел совершенно ясно и точно, чем будет заниматься в дальнейшем…

И пошло-поехало… Он приезжал в какой-нибудь российский город, облачался в припасенную рясу и шел в храм, где представлялся священником православного прихода Эстонии или Литвы. В разговоре упоминал о своих высоких знакомствах в среде высшего духовенства, иногда даже принимал участие в службе — занятие, в котором он был настоящим знатоком с детских лет, а к вечеру просился на ночлег к кому-либо из «коллег».

Он никогда не крал в самих церквях, только в кабинетах и жилищах священников. Расчет его был безошибочен. Церковники ни разу не заявили в милицию о пропаже. Одни даже мысли не допускали, что облапошил их «коллега». Другие не хотели заявлять, чтобы не допускать милицию в свои тайники, так как больше всего не хотели какой-либо огласки. А еще он не крал в Лихоманске, потому что тут он предавался отдыху и размышлениям.

Модест Владиленович, давно уже оставивший мысли о собственной ничтожности, завел себе тайник, куда складывал самые ценные вещи, и жил в свое удовольствие, выдавая себя за героя нашего времени — удачливого предпринимателя. Украсть панагиар в лихоманском храме ему предложил один московский коллекционер, с которым он постоянно имел дело. По своим каналам коллекционер узнал, что панагиар этот — особо ценный. До революции хранился в домашней церкви одного знаменитого дворянского рода. А в лихоманскую церковь его определили в свое время безбожники-чекисты, выселявшие чуждый элемент из родового имения…

— Ах, Егор Аверьянович, все говорило мне: не укради! Душа протестовала, ум вопил: не надо!.. Нельзя в своем городе это делать. Нельзя брать слишком известные вещи…

— А что же вы изменили своему стилю? Да и к тому же украли прямо из храма? — поинтересовался Абелин.

— В общем, что вам сказать? Все мы рода лукавого и прелюбодейного, потому я и решил просто украсть. Был уверен, что первый и последний раз. А потом словно какой-то морок на меня нашел. Понимаю, что с панагиаром этим надо бегом в Москву, а сам сижу тут, хожу к дантисту, прячу, как дурак, панагиар в речку… А сам все время думаю: а вот интересно, найдут или нет? И не знаю точно, чего я хочу больше, чтобы нашли или нет? Представляете?

— Видимо, совесть в вас еще жива, Модест Владиленович.

— Наверное, и жива… Думаю, отец Василий свою руку протянул.

А потом Замотаев рассказал про свой главный тайник и принялся перечислять совершенные им бесчисленные «изъятия ценностей». Егор Аверьянович записывал и думал, что работа тут предстоит громадная — ведь придется добывать объективные доказательства краж в самых разных городах, расследовать каждый эпизод в отдельности… Тут месяцы понадобятся!

А Модест Владиленович, ласково глядя на него, все говорил и говорил…

«Прокурору г. Лихоманска Друзу Г. Т.

От гр. М. А. Грищука, настоятеля церкви в г. Лихоманске

БЛАГОДАРНОСТЬ

Глубокочтимый господин прокурор! Прошу Вас передать глубокое чувство благодарности Вашему сотруднику господину Абелину Е. А. за его мудрую и прекрасную работу. От души желаю ему доброго здоровья, светлых успехов в его благородной работе на благо честных и порядочных людей, а их врагам и преступникам — на плач, разоблачение, страх и исправление!!!

С уважением, протоиерей Матвей (Грищук),

кандидат богословских наук».

Друз дочитал благодарность, улыбнулся по поводу «плача и исправления» — эти заплачут, как же! — и приказал поместить послание на доске информации, чтобы все сотрудники прокуратуры видели.

1999 г.

Глава III

Dura lex, sed lex

Закон суров, но это закон

«Вот ведь оно как…»

Насупившись и тяжело дыша, прокурор Корчак хмуро слушал сбивчивый рассказ супругов Шуляковых. Его грузная фигура, втиснутая в видавшее виды деревянное полукресло, на фоне подпиравшего его спереди угловатого фисташкового цвета письменного стола выглядела достаточно нелепо. Под весом главного законника района хлипкий артефакт периодически поскрипывал, а рассохшийся стол работы современных мастеров мебельного дела слегка пошатывался, создавая в кабинете дополнительное напряжение, которое от надрывно-драматического повествования Шуляковых и без того угрюмо витало в воздухе.

Судя по всему, обоим заявителям было уже около пятидесяти. Женщина, болезненно полная, рассказывая, что привело ее к прокурору, непрерывно рыдала. Муж ее, тщедушный и робкий на вид, с тоской в глазах уговаривал жену не плакать и только поддакивал ей, повторяя все время бессмысленную фразу «Вот ведь оно как…» Корчака он почему-то называл «гражданин прокурор», словно обвиняемым был он, а не их сын, о котором шла речь.

Конечно же, такое обращение Сидору Артемовичу Корчаку очень не нравилось, но он, набравшись терпения, сопел, молчал и слушал. Это был его первый личный прием граждан на новом месте работы в качестве прокурора района. Прежний прокурор так торопился побыстрее переехать в областной центр, что даже не успел забрать свой форменный прокурорский костюм, с четырьмя маленькими звездочками в петлицах. Он, скукожившись, сиротливо висел на рогатой раскоряченной вешалке, стоящей в углу кабинета. А может быть, и не забыл. Просто решил, что виц-мундир, сшитый из недорогого шевиота, больше ему не понадобится. Ведь он теперь стал инструктором обкома партии и готовился к куда более серьезной карьере…

Шуляковы впервые обращались в прокуратуру. И обращались потому, что на хорошего столичного адвоката у них просто не было средств. Да и где было взяться ему в маленьком захолустном райцентре. Вот и посоветовали соседи: «Идите к прокурору. Там хоть денег платить не надо. Может, он поможет…». Простые рабочие, они трудились на местной ткацкой фабрике. Там же механиком-наладчиком работал их сын Сергей — он был их единственной радостью и надеждой. Потому что старший сын Шуляковых Николай, офицер-пограничник, который был гордостью семьи и примером для младшего брата, погиб несколько лет назад на китайской границе. И вот теперь они могли потерять и младшего сына, потому что его обвиняли в убийстве. Мало того, он сам во всем признался.

Не проявляя никаких эмоций и не перебивая заявителей, Корчак достаточно сдержанно дослушал убитых горем родителей. Убийство произошло в городском саду на танцплощадке, или «Жабе». Так по-простому называла это место молодежь. Один из танцующих, а звали его Борис Скачков, вдруг упал. Другой молодой человек, расталкивая людей, бросился бежать. Скачков держался за живот, сквозь пальцы его текла кровь. До больницы его живым не довезли. Сергей, как утверждала Шулякова, которой и в голову не приходило что-то скрывать, пришел в тот день домой поздно, рубашка его, самая любимая голубая, была в крови. Он сказал, что подрался с какими-то парнями, был чем-то сильно расстроен, замочил сорочку и сразу же лег спать.

А через два дня за Сергеем пришла милиция. Его обвинили в совершении убийства. Он сразу признался. Рассказал, что в тот вечер подрался как раз с убитым, тот разбил ему нос и всячески оскорблял. Увидев потом на танцплощадке обидчика, он не сдержался, подошел сзади, ударил его ножом и убежал. По дороге выбросил нож в кусты. Нож нашли, и это был действительно нож из дома Шуляковых…

Мать рыдала, повторяя, что Сережа не мог убить и что она не переживет, если его посадят, муж ее только качал головой и постоянно повторял свое «Вот ведь оно как…»

Корчак, человек уже не молодой, проработавший только прокурором района пятнадцать лет, в делах прежде всего видел трудности, а уж потом перспективы, сидел и думал: «Второй день как на новом месте, а жизнь сразу на прочность проверяет, такие сюрпризы подкидывает. Улики налицо и собственное признание — с ними не поспоришь. Да еще и заключение экспертизы тоже не в пользу обвиняемого. Все это наверняка учитывал мой предшественник, направляя дело в суд». Но сердце у Сидора Артемовича сразу же после ознакомления с надзорным производством по делу как-то неприятно сжалось, и сомнения стали терзать его душу. И это было неспроста… К тому же он был не тот человек, который просто так, без проверки доводов, мог положиться на чье-либо мнение. Он привык лично изучать все дела, которые им направлялись в суд. При малейшем сомнении сам допрашивал обвиняемых. И что он мог сказать Шуляковым? Да ничего… Ведь дело он не изучал, и оно к тому же уже было назначено судом к слушанию.

Вечером в доме для приезжих, где он временно разместился до получения жилья, поглядывая одним глазом в телевизор, Корчак думал о том, что Шуляковы простые и бесхитростные люди и выгораживать сына-мерзавца никогда бы не стали. Правда, они могли заблуждаться. Ну уж больно велика была вера матери в невиновность сына. И он чувствовал какой-то дискомфорт от того, что не смог ответить аргументированно на их вопросы. Это задевало его профессиональное самолюбие.

Ночь прошла тревожно. Несколько раз Корчак просыпался, вставал и пил воду. Снились ему Шуляковы, его коллеги с прежнего места работы и прокурор-предшественник, который якобы его вызывает в обком партии для отчета и назидательно учит жить.

Утром Сидор Артемович, ничтоже сумняшеся, твердо решил лично участвовать в судебном рассмотрении дела по обвинению Сергея Шулякова в убийстве, чем очень удивил всех работников прокуратуры и председателя суда. Но еще больше удивил новый прокурор всех, когда после допроса подсудимого попросил суд вернуть дело на дополнительное расследование. И к тому, с точки зрения Корчака, были все основания…

Во-первых, очень поразило Корчака то, что на приобщенном в качестве вещественного доказательства кухонном ноже, которым, по версии следствия, было совершено убийство, не было обнаружено никаких следов крови. Но следствие объясняло это тем, что поздно ночью шел дождь и смыл всю кровь с орудия убийства.

Во-вторых, один из свидетелей, Тимофей Болаболов, утверждал, что человек, который бежал с танцплощадки, был в желтой рубашке. Тогда как Шуляков был одет в голубую сорочку.

В-третьих, подсудимый, на вид совсем юный, худой, светловолосый парень, хотя и показался ему нервным и обидчивым, но держался удивительно твердо. О происшедшем рассказывал четко и ясно. Вот видит обидчика, вот бьет его ножом, вот бежит, вот бросает нож в кусты, вот приходит домой, наконец, стирает рубашку… Зачем-то упомянул погибшего брата Николая. На наводящие вопросы адвоката, пытавшегося вывести Шулякова из-под удара и хоть как-то смягчить его обвинение, вообще никак не реагировал. Напротив, полностью признавая свою вину, как по заученным нотам все то же повторял снова.

И только один раз, когда мать зашлась в рыданиях и на весь зал запричитала: «Не ве-е-рю-ю, не ве-е-рю… я в это!!!» — Шуляков закрыл глаза и, тяжело сглотнув подошедший к горлу комок, тихо прошептал: «Мама, не надо, не плачь… Я тебя очень прошу…»

И все это не прошло мимо внимания многоопытного Корчака — уж очень это походило на самооговор. Ну почему он это сделал? Это предстояло выяснить!

Суд удовлетворил ходатайство прокурора и вернул дело на дополнительное расследование.

Как только дело поступило в прокуратуру района, Сидор Артемович поручил его расследование другому следователю, а сам в тот же день вызвал на допрос Шулякова. Он вспомнил, что наиболее продуктивным методом воздействия на обвиняемого в таком случае считается рациональное убеждение, направленное на создание мотивации для сообщения правдивых сведений. То есть, говоря не суконным, а человеческим языком, надо попытаться поговорить с Шуляковым по душам и убедить его, что ему следует сказать правду. Пусть ему свою жизнь почему-то не жалко, но он должен осознать, что преступник будет гулять на свободе и совершать новые преступления, а суровый приговор может просто убить его мать…

Обо всем этом Корчак сказал парню во время допроса, но тот сидел, уставившись в пол, и, не поднимая глаз, твердил свое:

— Я это сделал. Я…

Допрос, который провел новый следователь, тоже ничего не дал. В прокуратуре района об этом узнали и стали шушукаться по кабинетам, ерничать. Из прокуратуры области тут же прислали зонального прокурора следственного отдела, чтобы он изучил дело и разобрался в ситуации. Тот попытался убедить Сидора Артемовича в поспешности поступка. Но не тут-то было!

На вид грузный и неповоротливый, Корчак был человеком холерического темперамента и быстрой реакции. Хотя среди прокурорской братии и не слыл скорохватом. Природная мудрость постоянно сдерживала его буйный нрав, давая возможность сначала все обдумать, а затем уже принимать хорошо просчитанные и взвешенные решения, — а на это всегда требовалось время. Наверное, поэтому по тем делам, к которым он прикладывал руку, никогда не было лиц незаконно арестованных и оправданных судами. В то же время Сидор Артемович совершенно не терпел, когда кто-либо бесцеремонно или некомпетентно вмешивался в его профессиональную деятельность, и сразу давал по сусалам, невзирая на должность, звания и заслуги.

И в этот раз Корчак как кремень стоял на своем. И не только стоял… Он действовал — интересовался связями обвиняемого, его друзьями, знакомыми, увлечениями, поведением. И кое-что узнал. Например, ему удалось выяснить, что Сергей Шуляков был тихий и нелюдимый. Болезненно застенчивый. В армию не взяли по здоровью. Корчак даже консультировался с психологом — мог ли такой человек вообще взяться за нож? Доктор ответил туманно: в обычной ситуации, конечно, нет, но вот в состоянии аффекта, кем-то подстрекаемый, мог и сорваться, не отдавая себе отчета, что делает…

Единственным ярким моментом в жизни Сергея был брат, офицер. Он был для него иконой. Приезд брата всегда становился главным праздником в семье. Когда он погиб, Сергей переживал страшно и с тех пор всегда носил с собой его фотографию в военной форме.

— Парень загнал себя в угол, — размышлял Корчак, — и уже не может отыграть назад. Но почему?.. Брат!.. — вдруг осенило Сидора Артемовича. — Тут что-то связано именно с братом Николаем, — интуитивно почувствовал он и сразу же стал выяснять, кто дружил с Николаем, кто служил с ним и пересекались ли пути-дороги Сергея с этими людьми. Вскоре он выяснил, что на «Жабу» иногда захаживал ранее судимый сослуживец Николая Илья Рыжов. В день убийства его тоже видели здесь. И на нем была желтая рубашка. После случившегося Рыжов исчез из города и больше не появлялся. Допрошенный еще раз, но уже новым следователем, свидетель Болаболов, осмотрев фотографии Рыжова, с большой долей вероятности утверждал, что убегающий в желтой сорочке парень издалека внешне был очень похож на Илью.

— Да-а-а… Судя по всему, Рыжов это еще тот фрукт. Крученый парень, — подумал вслух Корчак и немедля поручил следователю выяснить, не проходит ли он еще где-нибудь по делу.

Вскоре следователь доложил, что «проходит» — по делу Буркина, обвиняемого по статье 208 уголовного кодекса УССР (а все эти события происходили на Украине) в вовлечении несовершеннолетних в занятие азартными играми. И что самое интересное — Буркин, характеризуя Рыжова как азартного картежника, сообщил следствию, что тот был хорошо знаком с убитым Скачковым. Они неоднократно бывали у него в доме и играли на деньги в карты. Но не так давно поссорились…

Повторно проведенная биологическая экспертиза, тщательно исследовав разобранный на части по требованию прокурора нож, нигде не установила следов крови человека. Зато установила остатки крови животных на внутренней части деревянной ручки ножа, прилегающей к металлу. Следствие выяснило, что в день убийства мать Сергея готовила жаркое и резала им мясо. Затем помыла нож и положила в ящик кухонного стола.

Это было уже что-то. И в корне меняло вектор расследования!

Для такого матерого волка, каким был Корчак, новых установленных обстоятельств было вполне достаточно, чтобы вывести следствие на более высокий виток работы и вплотную приблизиться к раскрытию преступления. И, как уже было не раз в его долгой прокурорской жизни, именно в такие минуты обострялась интуиция, мозг искрил и дымился. Он чувствовал, как в жилах закипала кровь, а сердце начинало биться все сильней и сильней в ожидании сладкого для него момента. Момента истины! В это время он забывал все вокруг. Это было его время. И что было особенно интересно — многочисленные болячки переставали его терзать и уходили в подполье. А он, презрев все авторитеты, всю подневольность сложившихся стереотипов поведения и провинциального бытия, все же продирался к намеченной цели.

За такую упертость и ершистость его многие недолюбливали, поэтому выше прокурора района он так и не прыгнул. Зато преуспел в профессии. И за это его коллеги высоко ценили. В такие периоды он работал днем и ночью, отдыхая по три-четыре часа в сутки. Прокурорские шутили: «Корчак, как пружина, силен под нажимом».

Вот и сейчас, взяв все эмоции и нервы в кулак, Сидор Артемович, твердо знающий свою работу, сидел в кабинете и спокойно, по-отечески доброжелательно, допрашивал Сергея Шулякова:

— … Значит, говоришь, так запросто взял нож и убил человека. А вот матушка твоя утверждает, что ты даже птичку божью обидеть не можешь… Да, кстати, вот заключение экспертизы… Возьми его… Возьми и почитай-ка его во-о-от отсюда…

Шуляков не спеша, не проронив ни слова, очень внимательно ознакомился с выводами экспертов и, потупив взор, молча вернул его прокурору. Корчак видел, как парень напрягся.

— Скажи мне, пожалуйста, — так же спокойно продолжил прокурор, — когда ты последний раз видел Илью Рыжова?

Парень резко вскинул голову, глаза его округлились. Он сглотнул слюну и зарделся. Корчак понял, что попал в яблочко. Но ответить на вопрос Шуляков не успел, так как в этот миг раздался телефонный звонок из приемной. А это означало только одно — случилось что-то чрезвычайное. Беспокоить шефа, когда он проводит следственные действия, секретарь по инструкции могла в самом крайнем случае.

Корчак недовольно нахмурил брови и одновременно с Шуляковым покосился на телефон. Он видел, что тот момент, который он готовил, наступил — надо «брать быка за рога» — парень «поплыл», еще немного и он скорее всего начнет колоться. А тут этот телефонный звонок… Вначале Сидор Артемович решил проигнорировать его, но потом что-то екнуло и он, не спуская глаз с обвиняемого, снял трубку. Из приемной звонил следователь, в производстве которого находилось уголовное дело Шулякова. Он сообщил, что мать Сергея только что на «Скорой» доставлена в больницу в предынфарктном состоянии. Родительница слезно просила прокурора разрешить свидание с сыном: «Хоть бы одним глазком перед смертью на Сереженьку посмотреть. Не виноват он ни в чем… Не виноват…» — упорно твердила женщина.

Сидор Артемович повесил трубку, выдержал небольшую паузу и, укоризненно глядя в глаза Шулякову, сказал:

— Вот до чего доводит твое упрямство… Я тебя предупреждал… Себя не жалко, так хоть бы мать пожалел.

Парень встрепенулся и взволнованно спросил:

— А что с мамой, что с ней случилось?..

— Случилось то, что и должно было случиться… Испереживалась за тебя, вот сердце и не выдержало.

— Она жива? — испуганно вскинулся Сергей. И Корчак увидел, как лоб его покрылся испариной.

— Жива, — отрезал Корчак.

Связавшись с больницей и поинтересовавшись состоянием здоровья Шуляковой, он продолжил допрос обвиняемого, теперь уже ясно понимая, что у него появился еще один, и очень важный, аргумент. И этот аргумент по своей мотивации был настолько сильным, что он сразу же изменил тактику допроса. Прокурор перестал давить на парня логикой и уличать его в дезинформации следствия. Он сочувственно смотрел ему в глаза и ждал, когда тот теперь сам откроется.

Расчет Корчака оправдался. Узнав, что благодаря своевременному вмешательству врачей матери стало лучше, Шуляков немного успокоился, чувство вины перед родительницей и боязнь за ее здоровье толкали его навстречу событиям, к диалогу с прокурором.

И когда его взывающий о помощи, виновато растерянный взгляд поймал Корчак, он сразу же приступил к последней и решающей стадии допроса.

— Ну если раньше только мать не верила и своим материнским сердцем чувствовала, что это не ты совершил убийство, то сейчас этой точки зрения и мы придерживаемся. И к этому у нас теперь есть все основания. Доказательств сейчас предостаточно… Вопрос только времени… Ну так что, будем и дальше в кошки-мышки играть или всю правду сразу выложишь и пойдешь матушку проведывать? Для нее увидеть тебя на воле — это теперь самое лучшее лекарство.

Шуляков, как бы взвешивая все «за» и «против», на какое-то мгновение сосредоточился, пристально посмотрел на прокурора и закрыл глаза. Затем, поджав подбородок и опустив голову, он подпер ее обеими руками и сквозь зубы, но совершенно членораздельно процедил:

— Пишите!..

И через мгновение он взахлеб рассказывал, что произошло на самом деле… Да, сначала была драка. Хотя какая там драка! Двое здоровых парней решили поиздеваться над ним. Вот и все. Разбили нос. Он сидел под деревом, пытался унять кровь, когда к нему подошел знакомый, спросил, что случилось. Выслушав, выругался и сказал, что если бы этот гад знал, что брат Сергея жив, он, конечно же, не посмел бы тронуть его. Потом добавил: ладно, мы еще с ними разберемся…

Собственно, сразу после этого Сергей ушел домой, к танцплощадке он даже не подходил. А утром встретил того самого парня по фамилии Рыжов. И тот сказал ему, что это он убил обидчика Сергея. Все дело в том, что он служил в той же части, что его брат, который умер фактически у него на руках, и умирая, все время говорил, что теперь его братишку и защитить некому…

Рыжов вздохнул:

— Я ведь убивать не хотел. Так подошел — потолковать, объяснить, чтобы они тебя больше не трогали, потому что будут иметь тогда дело со мной. А он выступать стал. Ну, слово за слово…

Сергей слушал с замиранием сердца. Оказывается, есть на этом свете человек, который может не дать его в обиду! Который сам вступился за него!

— А теперь мне кранты. Вышка светит, — сплюнул Рыжов. — У меня уже судимость есть, за драку. Я тогда за девушку вступился… А теперь скажут: рецидивист. Ну и отпустят по максимуму…

И тогда Сергей вдруг сам предложил:

— А давай я скажу, что это я…

— Что?

— Ну, ножом ударил. За то, что он меня избил… Мне-то по максимуму наверняка не дадут…

Рыжов задумался.

— Да. Ты, наверное, прав. Тебе точно много не дадут. А с учетом, что ты молодой еще, один сын в семье, брат у тебя погиб геройски… И потом, они первые на тебя набросились… В общем, могут года два-три дать, да и то потом освободят…

Рыжов оценивающе посмотрел на Сергея;

— А не сдрейфишь? Когда в следственный изолятор сунут, колоться не начнешь?

— Братом клянусь! — весь дрожа от возбуждения, воскликнул Сергей.

Он чувствовал себя в этот момент настоящим мужиком, который спасает друга своего брата, человека, который не побоялся вступиться за него.

Два дня они с Рыжовым отрабатывали, как нужно вести себя, какие «показания» давать. Согласовывали детали, маршрут движения, выбрали на кухне нож и спрятали в кустах.

Рыжов подробно рассказал, как он подошел к обидчику, какую музыку в это время играли…

Сергей чувствовал себя героем. «Показания» выучил наизусть.

Корчак слушал его и думал о том, как странно складывается человеческая жизнь — самые сильные и высокие чувства привели Сергея Шулякова к решению выгородить убийцу.

Вскоре Рыжова задержали. Выяснилось, что убитый Скачков проиграл ему в карты большую сумму денег. Очередные разборки на танцплощадке еще более обострили их отношения. Скачков заявил, что денег у него нет и отдавать их в ближайшее время не собирается. В гневе Рыжов убил своего должника. Его судили и дали пятнадцать лет. Процесс имел большой резонанс. Благодаря ему Шуляков стал в городе «первым парнем», от девушек отбоя не было, а Корчак выбился в «тяжеловесы».

Где-то через месяц после процесса Сидор Артемович встретил на улице отца Сергея. Тот кинулся благодарить его, а потом с горечью сказал:

— Вам, товарищ прокурор, конечно, большое спасибо, что вы сына спасли. Только я вот себя простить не могу, что не обратил внимания на все эти мелочи и нестыковки и поверил, будто мой Толик убийца. Вот ведь оно как! Вы, человек посторонний, все заметили и не поверили, а я, отец родной, поверил…

Он махнул рукой и побрел куда-то.

А Корчак подумал и вправду, «вот ведь оно как» — нет мелочей в следствии, все имеет значение. Ну а сердце матери уж точно никогда не обманет.

1978 г.

Рецидивистка

Прокурор Горелецкого района Владимир Данилович Позняк, мужчина сорока пяти лет, выглядящий значительно старше своего возраста, с суровым и решительным выражением лица, ехал с очередной проверкой в местную женскую колонию. Ехал в форме, ибо считал, что форма не только дисциплинирует внутреннее содержание всех прокурорских работников, но и внушает окружающим уважение. Бывал он в этой колонии уже не раз и не рассчитывал увидеть что-либо новое. Долго задерживаться прокурор не собирался, наоборот, рассчитывал вернуться пораньше, сразу после обеда, дабы успеть на важное совещание в райкоме партии.

Выбравшись из городских закоулков, шофер дал газу, и машина покатила по асфальту плавно и ровно, и было приятно ощущать это сильное движение.

Солнце уже растолкало утреннюю пасмурную дымку и умяло ее за кромкой леса. Небо как-то сразу посветлело и стало стремительно, прямо на глазах, наливаться пронзительным синим цветом, обещая один из тех коротких, но ясных дней, какие бывают только в последнее предзимнее время. Глядя на это дивное преображение, Позняк даже перестал думать о перебоях в сердце, которые ощущал уже несколько дней. И даже негромко засвистел какой-то прицепившейся мотивчик. Шофер удивленно посмотрел на обычно всем недовольного и неприступного шефа и на всякий случай бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он не мог знать, что настроение у прокурора было такое потому, что решение о давно ожидаемом повышении и даже его переводе в область должно было состояться буквально на днях. И это событие здесь и в области вряд ли бы кого удивило, ибо повышение это было вполне заслуженное. Владимир Данилович уже много лет считался, что называется, сильным работником.

В колонии Позняк сначала зашел к начальнику колонии, суетливому и чрезвычайно услужливому мужичку. Поговорил с ним. Принял записавшихся на прием осужденных. Потом в сопровождении начальника колонии и его заместителей отправился в столовую, спальные помещения, мастерские. Все было как обычно.

В крайнем бараке прокурор увидел старушку, этакий божий одуванчик, которая сидела на кровати и чему-то улыбалась. В другое время Позняк бы наверняка прошел мимо, а тут, несмотря на то, что спешил, чего-то остановился.

— За что сидишь, мать?

Старушка быстро, как кошка лапой, обмахнула сморщенное лицо, промокнула концами белого в крапинку платка слезившиеся глаза, аккуратно поправила платок, прикрыв зеленоватые провалы на висках, и, улыбнувшись, ответила:

— Так за карманку, гражданин начальник. Вытащила в трамвае кошелек, а в нем три рубля. Ну, меня сюда и определили на три года.

— И много осталось?

— Еще полгода — до весны буду тут.

— Понятно. Ну, недолго уже. Освободишься, не воруй больше, — наставительно сказал Владимир Данилович. Уже когда вышли из барака, начальник колонии со смешком покрутил головой. Позняк подчеркнуто недоуменно покосился на него.

— Вы, товарищ прокурор, наверное, подумали, что Бредихина, старушка эта самая, прямо такой божий одуванчик. А она на самом деле — рецидивистка. Да-да, самая настоящая… Это у нее четвертая ходка. Если все срока посчитать, лет десять наберется. Работает в трамваях, магазинах, на вокзале промышляет…

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Позняк. Он уже спешил в город и был погружен в свои привычные в последнее время мысли.

Прошел почти год. Владимир Данилович по-прежнему сидел в своем кабинете и рассеянно листал милицейскую сводку. У него было чемоданное настроение — завтра начинался отпуск. И они с женой уезжали в Коктебель, в пансионат «Голубой залив». В ожидании конца рабочего дня Позняк с нетерпением поглядывал на часы, но те будто замерли. В этом сезоне ему как никогда прежде хотелось побыстрее уехать отсюда, добраться до моря. Окунуться в его прохладный аквамарин и забыться. И к тому были основания…

Прошедший год для него был очень непростым. На давно ожидаемое повышение он так и не пошел. Какой-то доброжелатель пронюхал о будущем назначении и стал строчить анонимки. Начались бесконечные проверки, и все затормозилось. Его вопрос завис. Вначале это сильно подействовало на Позняка. Он переживал, нервничал, а потом вдруг смирился, махнул рукой — нет так нет. И нужно отдать должное Владимиру Даниловичу, руки он не опустил. Продолжал действовать строго и решительно. «Злодеям в страх, — как он любил шутить, — а добрым людям в покровительство».

Вдруг в сводке его внимание привлекла фамилия, показавшаяся ему знакомой. Бредихина Лидия Ивановна… Профессиональная память, которой он, кстати, очень гордился, тут же подсказала — старушка, божий одуванчик, из колонии, которую начальник назвал рецидивисткой. Позняк внимательно прочитал сообщение. Гражданка Бредихина, освободившаяся из колонии несколько месяцев назад, задержана при выходе из универмага, где украла широкополую шляпу с вуалью. Вот уж и впрямь рецидивистка — только из колонии, а ее опять поймали на краже. Но зачем ей шляпа с вуалью? Вспомнились ясные безгрешные глаза Бредихиной… Что-то тут не так, чутьем опытного прокурора почувствовал Позняк. Не слишком задумываясь, зачем он это делает, позвонил в милицию и попросил доставить ему задержанную.

Через полчаса молоденький милиционер ввел в кабинет прокурора старушку. Устроившись на стуле, та поправила все тот же платок в крапинку и безмятежно улыбнулась.

— Как же так, Лидия Ивановна? — укоризненно сказал Позняк. — Только вас выпустили, а вы опять… В ваши-то годы.

— А я тебя сразу признала, сынок. Ты в зону к нам приезжал…

— В колонию, — поправил ее Позняк.

— Ну да, в нее. Вот ты меня туда, сынок, и определи снова…

— Что значит «определи»! — пожал плечами Позняк. — Такие решения принимает суд. А я могу только определить — есть состав преступления или нет. Вот только мне одно непонятно, Лидия Ивановна, зачем вам понадобилась эта шляпа. Да еще и с вуалью? И как это вы собирались ее незаметно вынести из магазина. Ведь широкополая шляпа — это не катушка ниток!

— А я и не собиралась ее прятать, сынок. Одела, чтобы лучше видно было, эту шляпу на голову, и пошла невозмутимо мимо кассы. Они не заметили. Тогда я взяла ее и на манекен, который тут же стоял, надела. Вот тогда меня и схватили.

— Погодите… Объясните мне все же, зачем вы это сделали?

— Ну как, зачем. Зима скоро. Пора в зону возвращаться, там забот никаких. Все за тебя решают. Одевают, кормят. А что мне еще надо, старому одинокому человеку? Так что, виновата, сынок, виновата я и готова отвечать за эту кражу по всей строгости советских законов.

— Да… Интересно. Очень интересно получается… — лукаво улыбнувшись и кашлянув, протянул Владимир Данилович. — А вы знаете, уважаемая Лидия Ивановна, — откинувшись в кресле и свысока глядя на Бредихину, продолжил Позняк, — если верить вашему признанию, в действиях-то ваших нет состава преступления.

— Это ж почему… Ведь я уже все признала…

— А потому, что хищение — это по нашему советскому закону незаконное изъятие в свою пользу или в пользу других лиц каких-либо материальных ценностей, но обязательно из корыстных мотивов. А из вашего рассказа я эти корыстные мотивы и умысел на присвоение не усматриваю.

— Батюшки! Товарищ прокурор… Что ж это такое получается? Выходит, законы у нас какие-то не для людей…

— Эх, мать… При чем тут законы… Законы у нас вполне нормальные и дело не в них, а в людях, которые их применяют. Так что я вас выслушал, теперь ознакомлюсь еще с материалами проверки и, если это действительно так, как вы говорите, скорее всего, отпущу, — прервал старушку Владимир Данилович и демонстративно открыл материалы проверки, лежащие у него на столе. — Живите на воле, да глупостями больше не занимайтесь.

Глаза старушки налились слезами.

— Да как же нет, сынок? Как же умысла нет? И это никакие не глупости. Что же я ее так просто взяла, шляпу эту? От нечего делать? В беспамятстве?

— Может, и в беспамятстве. Возраст-то уже солидный…

— В том-то и дело, что возраст. Мне уже в трамвай подняться нет сил. Раньше-то я все в трамваях чужое брала. Там никуда не денешься — сразу забирают. А теперь не могу в трамвай залезть, скрип в костях появился, вот и пошла в универмаг. Пойми ты меня, дорогой человек, мне давно уже на воле делать нечего. Пропадаю я тут, в подъездах сплю. А в колонии мне хорошо. Я тебе уже говорила. Кормят, лечат, одевают. Опять же, подруги у меня там. А на свободе у меня никого, никому не нужна.

— Что, родных никого?

— В том-то и дело. Муж давно умер. Был сын, Тимофей, да уж нет его сколько лет.

— А что с ним случилось?

— Посадили.

— За что?

— А он шебутной был у меня, добрый, да безголовый. Все колготился чего-то, помогал всем и каждому, да только без толку. И в жены взял такую злыдню, что хоть караул кричи. Она не только меня, весь мир ненавидит.

— Так что с сыном случилось?

— А его, дурака безответного, друг попросил помочь мешки с цементом на машине отвезти, а цемент-то оказался краденый с завода… Ну и дали им по многу лет — за хищение государственной собственности…

— Погоди, значит, Тимофей Бредихин — твой сын?

— Ну да…

Позняк прикрыл глаза. Это было его первое дело на прокурорско-следственном поприще. Тогда прокурор района вызвал его и объяснил, что от первого дела во многом зависит его будущее — это, дескать, его визитная карточка, и на прощание авторитетно добавил: «Дело должно быть что вдоль, что поперек!» И Володя Позняк старался. Как мог. Ночами работал, чтобы вложиться в процессуальные сроки. И вложился. И пошел Тимофей Бредихин как соучастник, член преступной группы, похищавшей государственное имущество…

— А в колонии-то он не выжил, — услышал Позняк беззлобный голос Бредихиной. — Там бунт случился, вызвали солдат, а Тимофей и полез впереди всех… Ну жена его, когда пришло извещение, что погиб он, меня из дома сразу и выгнала. Да я и сама бы с ней жить не смогла — того и гляди кипятком ошпарит. В общем, первый раз я в трамвае украла от голода, когда уже не соображала ничего. Ох, как же тяжело было первое время в колонии, один Бог знает. А потом, когда прижилась там, присмотрелась, стала воровать уже для того, чтобы туда вернуться… Больше мне, сынок, деваться некуда. Сегодня мне куда идти? Вон, гляди, за окном холодный дождь хлыщет. Где я кусок хлеба возьму? Так что отправляй ты меня туда, бога ради!

Позняк внимательно посмотрел в ее выцветшие, словно уже ничего не видящие глаза. Потом твердо сказал:

— Ладно, мать. Давай так, ты сегодня в изоляторе переночуй, а завтра посмотрим, что с тобой делать. Может, удастся в дом престарелых пристроить… Что ж тебе, и помирать в колонии? Не по-нашему это, не по-советски как-то выходит…

— Да мне-то уже не до того, сынок. Какая разница, где помирать. Вот жить — другое дело…

В это время раздался телефонный звонок. Звонил прокурор области — сам Трофим Кондратьевич Черепанов. Сообщил, что принял решение назначить Позняка своим заместителем. От такого предложения у Владимира Даниловича перехватило дыхание. Ведь в душе он уже давным-давно похоронил все надежды на повышение. Прокурор, видать, куда-то спешил, поэтому разговор был коротким. Обычно многословный Черепанов на сей раз скороговоркой известил его, что ему сегодня же следует срочно прибыть к нему, чтобы еще до отпуска оформить все необходимые для представления в Москву документы. И будет ждать он его после шести.

Закончив разговор, Владимир Данилович тут же распрощался с Бредихиной и вызвал служебный автомобиль. Но прежде чем отправиться в областной центр, позвонил начальнику райотдела, Петру Акимовичу Дятлову, с которым у него за долгие годы службы сложились добрые отношения. Не обсуждая деталей, Позняк поставил ему задачу — завтра же разобраться с Бредихиной и как можно быстрее решить вопрос о ее устройстве в дом престарелых. При этом он безапелляционным тоном заявил, что в ее действиях состава преступления не усматривает и в возбуждении уголовного дела здесь следует работникам органов внутренних дел отказать.

Отгуляв отпуск и приняв новый пост, Позняк где-то через два месяца опять появился в родных пенатах. Начальник райотдела встречал его на самой границе района. Встречал по-милицейски шумно. Открыв бутылку шампанского и разлив его по бокалам, Дятлов в честь дорогого гостя три раза прокричал «Ура!». Владимир Данилович задерживаться не стал и предложил коллеге доехать до райцентра вместе с ним, на его новенькой черной «Волге». Тот был счастлив. Правда, посадил Позняк его рядом с водителем, а сам сел на заднее сиденье.

Как только машина тронулась, Позняк спросил:

— Ну, доложи мне, Петр Акимович, дело Бредихиной ты довел до логического конца?

Начальник райотдела, сидящий вполоборота к Владимиру Даниловичу, хмыкнул, еще больше повернулся в его сторону, сунул раскрасневшуюся физиономию между передними сиденьями и затараторил:

— Владимир Данилович, докладываю вам — я тогда все сделал, как вы велели. Сам посмотрел все материалы и в который раз убедился в том, что вы абсолютно правы — не было там, понимаешь, состава преступления. Гражданку Бредихину мы отпустили, и я, не без труда правда, устроил ее в дом престарелых.

— Ну что ж, молодец Петр Акимович. Нам нужно за каждого советского человека бороться, невзирая на его социальный статус и возраст.

— Так-то оно так, Владимир Данилович, но я вам откровенно скажу: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Как она нас с вами костерила…

— Кто костерил? — неподдельно удивился Позняк и насторожился.

— Ну кто еще… Бредихина. Называла нас глухарями бесчувственными. А буквально через неделю сбежала из дома престарелых да еще, понимаешь, и деньги чужие с собой прихватила, причем немаленькие, ну и пошла опять под суд.

— Мда-а-а… — недовольно промычал Позняк, тяжело вздохнул и насычился.

Нахмурив брови и поджав губы, он каким-то совершенно отстраненным взглядом сначала посмотрел на Дятлова, потом еще раз вздохнул и уставился в окно.

Белесые косы первой в этом году обломной метели пританцовывая кружились и заметали бескрайние степные просторы, а Владимир Данилович смотрел сквозь них и думал о том, что когда-то, в такое же бессезонье, по этой же самой дороге, но только ловя дрожака в кузове попутной полуторки, он добирался к своему первому прокурорскому месту службы. И первым делом его тогда было дело Тимофея Бредихина. А теперь, покидая эти края, судьба как бы напомнила ему об этом, сведя с матерью Тимофея. Она будто бы предлагала ему искупить его обвинительное усердие и проявить заботу об одинокой старушке.

И вдруг перед ним возник лик его набожной матери. Уж очень она не хотела, чтобы он «шел в законники» и «людей судил». Ибо считала, что «суд настоящий и праведный только там, у Него». Но когда он все же ослушался ее воли и стал прокурором, она ему сказала: «Помни, сынок, несправедливые решения виноватых творят, судьбы ломают. Не бери грех на свою душу. Если не знаешь, как поступить по закону — поступай по совести. Низко преступление, а человек достоин сожаления».

— Ну хорошо… — придя в себя, спохватился Позняк. — А вот скажи мне, Петр Акимович, ты хоть выяснил, почему Бредихина сбежала из твоего дома престарелых? Может, ее оттуда выжили? Еще и провокацию устроили?

— Да как же так, Владимир Данилович… Обижаете, — по-милицейски браво начал докладывать Дятлов. — Во время следствия я лично с ней встречался, все подробно расспрашивал. Никакой провокации…

— Не фонфаронь… не фонфаронь… — перебил его Позняк. — Задал я тебе вопрос — отвечай на него прямо. И не крути. Знаю я. Все знаю. Знаю и то, что наш дом престарелых это далеко не школа гуманизма и не санаторий. Ведь директора в том году не зря по моему представлению сняли. Все под себя греб. Жить в этом заведении, конечно, можно, но смотрение за ним надо иметь постоянное и наикрепчайшее.

— Вот-вот… Правильно вы все говорите, Владимир Данилович. Жаль только, что Бредихина не оценила всего этого. А наоборот — охаяла. Утверждала, что атмосфера там, понимаешь, хуже, чем в колонии. Вокруг одни брюзгливые старикашки, которые с утра до ночи с клизмами возятся и о болячках говорят. Душу, видите ли, ей там отвести не с кем…

— Давай ближе к делу. Не тумань, — нетерпеливо прервал его Позняк. — Чем вся эта история закончилась?

— Ну, я же вам уже докладывал… Дело в суд направили. Привлекали ее за кражу личного имущества граждан.

— А прокурор, что же, Воскобойников?

— Воскобойников? Да ничего… Парень хоть и молодой, но очень старательный. Хорошего вы себе сменщика вырастили, Владимир Данилович. Ваша школа. От ответственности, понимаешь, не уходит. Сам утвердил обвинительное. Не стал на зама перекладывать. Ну вы же знаете, как это обычно бывает. Лично в суде выступал. Правда, просил как рецидивистке дать по максимуму. В общем, все строго в рамках закона было. Бредихина даже после зачтения приговора, кроме нас с вами, всех благодарила за божескую милость. В особенности нового прокурора…

— Какая школа… — вздохнул Позняк. — Дурь это, а не школа. От молодости лет. От отсутствия опыта. Ведь недаром говорят: «Кто не был молод, тот не был глуп». Вот и мы с тобой еще тогда упустили Бредихину… Когда она с голодухи свою первую кражу совершила. Ни мы, ни хваленая общественность наша не смогли в ней вовремя спасти человеческое в человеке. Так что Бредихина — это крест наш с тобой. Крест на всю жизнь.

1979 г.

Несудимые

Ну-с, разлюбезная Ирина Петровна, и чем же вы тут занимались в мое отсутствие, позвольте полюбопытствовать? Много злодеев разоблачили? — Следователь по особо важным делам Артемий Феодосьевич Панков, немолодой уже, но прекрасно выглядящий после месячного отдыха в Крыму мужчина, благодушно смотрел на свою юную коллегу, следователя Стародубцеву, погруженную в изучение свалившегося на нее накануне дела.

— Да вот, опять семейный конфликт, — вздохнула та, скривив губы. — Муж с женой что-то не поделили, дошло до драки на кухне…

— И женщина схватилась за нож, — закончил с усмешкой Панков.

— За топорик для отбивки мяса, — поправила его Стародубцева.

— Ну, уже какое-то разнообразие… И что — насмерть?

— К счастью, нет. Но очень тяжелое ранение головы, задет мозг… Жить будет, но… Допросить его невозможно. Приходится опираться на ее показания, опрашивать соседей, родственников, друзей… Выяснять, как они жили.

— Ну да, все, как положено, — махнул рукой Панков. — Рутина…

— Да уж, ничего интересного… Еще несколько таких дел, и я, пожалуй, ни за что не соглашусь выйти замуж, — шутливо пожаловалась Стародубцева.

Панков посмотрел на красивую коллегу в расцвете сил с ласковой улыбкой.

— А это вы зря, голубушка… Просто начинающим следователям часто поручают такие дела, мне и самому пришлось через это пройти в молодости…

Судя по всему, ему не очень хотелось идти в свой кабинет и погружаться в оставленные перед отпуском дела. Куда приятнее было просто по-курортному поболтать с красивой молодой женщиной. Он уселся напротив и принялся рассказывать истории из прошлого, которых у него было множество.

Стародубцева слушала его с почтительным интересом. Внимание такого представительного и уважаемого мужчины было ей приятно само по себе, к тому же Панков обладал актерскими способностями, героев своих представлял в лицах, так что слушать его было одно удовольствие.

— Мое первое самостоятельное дело было связано с пожаром. Случилось это в небольшом северном городе, через несколько лет после войны, совсем в другие времена… Был в этом городе район частных застроек. Землю там давали в тридцатые годы участникам стахановского движения, но потом все перемешалось так, что жил народ самый разный… Ну, вот, один из таких домов сгорел. Правда, надо сказать, пожары там случались частенько, но тут все указывало на поджог…

Панков многозначительно поднял палец.

— Хозяйка дома, одинокая женщина лет так чуть за тридцать, погибла… Ее нашли под кроватью, видимо, там она спасалась от огня и дыма… Ну-с, тело отправили на вскрытие, а я принялся за расследование. Другой следователь, поопытнее, взял бы да списал все на пожар, а я был молодой, горячий, весь дымился от усердия и принялся копать — как-никак есть подозрение на поджог!.. Так как опера тамошние относились ко мне, мягко говоря, без нужного уважения, поручения мои пропускали мимо ушей, я сам носился по свидетелям, родственникам потерпевшей, допрашивал, проводил очные ставки… В общем, рыл землю.

Панков снисходительно покачал головой.

— И кое-что накопал. Погибшая, Наталья Колотовкина, была бездетной вдовой — муж не вернулся с фронта. Жила одна, врагов у нее не было, разве что подвыпившие мужики иногда приставали… Но, как выяснилось, не всех она отваживала. В последнее время соседи заметили, что у нее бывает Игнат Пушкарев, причем задерживается надолго. Сам Пушкарев — фронтовик, работал на стройке, женат, но детей нет… Изучил я его биографию вдоль и поперек, даже в военкомате побывал. Ну и когда вызвал на допрос, был во всеоружии. Прямо по учебнику — «в ходе допроса первыми целесообразно задавать вопросы по фактам, которые не могут быть опровергнуты допрашиваемым…» «При допросе обвиняемого необходимо убедить человека в том, что ему выгодно дать показания. Для этого надо создать впечатление, что у него нет другого выхода, кроме как сказать правду на основании того, что следствию все известно и сопротивление бесполезно».

— «Распространенный прием при допросе — демонстрация большей осведомленности следователя, чем есть на самом деле», — как на экзамене отбарабанила Стародубцева.

— Вот-вот, — улыбнулся Панков. — Но сюрприз для Пушкарева у меня был… Накануне я получил результаты вскрытия, из которых следовало, что Колотовкина была беременна… На втором месяце.

— То есть появлялся мотив — женатый мужчина, беременная любовница…

— Ну да, мотив, он самый, — снисходительно усмехнулся Панков. — Вот только решил я сразу карты Пушкареву не раскрывать, а посмотреть, как он себя поведет… А повел он себя странно. Вдруг он, воевавший, много повидавший, тертый и валянный жизнью мужик, раскрылся перед мальчишкой-следователем чуть ли не с исповедью… Ты, говорит, время вспомни после войны! Время какое было! Война кончилась, Победа, а я — живой. С руками! С ногами! Вокруг жизнь лютует, соками бродит. Рвет, распирает всего — так жить хочется. Изнутри в тебе все поднимается, прет от радости… Сладкая она, жизнь, когда смерть тебя покличет, рукой погладит, да и отпустит… Ох, сладкая! И глаза бабьи вокруг! Баб несчастных глаза, мужиков не дождавшихся! Им детей теперь рожать, пока силы есть, а от кого? Далеко их мужья да женихи остались… Но я ни на кого, кроме жены, не смотрел, не нужны мне были другие… А потом вдруг узнал, что она родить не может… Ох, мне обидно было! Ночами не спал, все понять не мог: за что ж нас так! Такое пережили, такое перенесли, дождались радостного вздоха, так вот еще тебе! Есть же, думал, предел силам человечьим, есть им край, за который нельзя человека выпихивать! Ну хоть какая справедливость должна быть?..

Я не удержался, спросил:

— Она что — болела?

— Болела. Сам знаешь, как в войну жили… Она на фабрике парашютной работала, там целыми ночами шили… Домой бегать не успевала, на полу бетонном и зимой прямо в цеху спала… Молодая, думала, все перетерпит… А оно вон как аукнулось… Переживал я сильно… Гляну на нее, и шепотом про себя: ну уж ее-то можно было пожалеть! Нельзя ж так с человеком, раз не умер он, раз жить остался!.. А сам — сам слышу! — зубами скриплю и сердце заходится. А вокруг бабы эти, и глаза их жаднющие, помутненные… Мы уж думали сироту из детского дома взять, но все надеялись, вдруг что случится, вдруг смилостивится над нами Бог. А потом я Наталью Колотовкину случайно встретил…

Пушкарев чуть помедлил и продолжил:

— У нас с ней еще в детстве любовь была, жили мы в одном доме, в одну школу бегали, а потом жизнь разбросала да после войны вдруг свела опять… Смотрит она на меня да говорит: «А я вот своего не дождалась». В другой раз встретились, говорит: «Зайди в гости, посидим, поговорим…» Зашел. Комнатка чистая, стол какой-то накрыт. «Есть у меня, — она говорит, — к тебе, Игнат, серьезный разговор… Я говорить буду, а ты не перебивай, слушай до конца да понять меня старайся. Мужа я своего не дождалась, а лишь бы кто мне не нужен, не смогу я с таким… Но жить-то мне надо… А я, — говорит, — к краю подошла, сама себя боюсь… Тоска, — говорит, — очень сильная у меня. Боюсь с ума сойти или еще чего хуже… Одно, — говорит, — меня спасет — ребенок. Это я точно знаю. Силы у меня пока есть, чтобы родить его да поднять… Потом поздно может быть. — И еще говорит: ты ж, Игнат, меня знаешь, я с чужим не пойду, не смогу… Да и чувствую я: не забеременею я от такого. А близкий, — говорит, — мужчина у меня сейчас один, Игнат, это ты…» — А сама смотрит прямо в глаза мне. И вижу я, что с этой мысли ее уже не собьешь. Она мне говорит: «Ты не думай, у меня никаких других мыслей нет. Я жену твою знаю — хорошая она, я вам счастья желаю и мешать не хочу. Только спаси меня». А сама все в глаза мне смотрит, бьет ее всю, колотит… Когда уходил я, сказала: «Одно запомни — плохого ты не сделал и ни перед кем не виноват. И жена твоя, если узнает, не дай бог, простит». Вот так и было тогда. Ну, потом еще несколько раз заходил.

— Скажите, а жена ваша не догадывалась? Ну, что вы с Колотовкиной…

— Жена… Да вроде нет. Во всяком случае, разговора не было. Правда, я сам уже в последнее время так запутался, все в себе разбирался…

Панков посмотрел на Стародубцеву опечалившимися глазами и грустно закончил:

— Вот так мы с Пушкаревым тогда поговорили.

— А про беременность вы ему сказали?

— Про беременность? Нет, сразу не сказал. Пожалел мужика — побоялся, что если узнает и это, вовсе с ума сойдет… Но алиби поинтересовался. Было у него алиби, проверили.

Не дождавшись от Панкова продолжения истории, Стародубцева спросила:

— Так что — не удалось выяснить, кто поджег?

— Оно само выяснилось. Через три дня в лесочке неподалеку нашли тело жены Пушкарева — повесилась… И записка в кармане. Даже не записка, а целое письмо, где она все подробно написала… Что муж ей изменяет, она, конечно, сразу почувствовала, ну и доброжелатели нашлись — подсказали… Хотела она его бросить, но поняла, что не сможет, потому как любит, да и готова все простить… Но и делить его с Колотовкиной у нее не было сил. Вот и решила, что соперницу надо просто выгнать из города — спалить дом ее, пусть уезжает с глаз мужа долой. А там у них все образуется, возьмут ребеночка из детдома и заживут… Но убивать Колотовкину она не хотела. Была уверена, когда поджигала, что той нет дома. А та была… Когда узнала, что сожгла человека, чуть с ума не сошла. А уж когда до нее дошли от знакомых врачей слухи, что Колотовкина была беременна, что ребенок погиб, поняла, что жить больше не может. «После того, что я наделала, жить больше нельзя… Нельзя с таким грехом на душе дальше среди людей жить…» Это вот ее выражение. На всю жизнь запомнилось.

— А как Пушкарев это пережил?

— Да плохо пережил… Запил, попал пьяный под трамвай, потерял обе ноги, а потом сгинул бесследно…

Панков потер пальцами висок, и Стародубцевой вдруг стало видно, как из-под крымского загара явственно проступили долгие годы и тяжкие испытания, пережитые этим человеком.

— А знаете, к чему я вам эту историю рассказал, голубушка? Потому что понимаю ваше отношение к этому делу, которое сейчас у вас. Бытовуха, драка в пьяном виде, люди, потерявшие человеческий облик… Но вы не позволяйте себе судить о них свысока. Там могут быть такие страсти и чувства, что и графьям не снились. Не только низость, но и благородство, и любовь самые настоящие, неподдельные. Да и вообще, мы с вами не судьи. Нам судить не пристало. Наше дело правду узнать. А судьи всегда найдутся… С избытком.

1986 г.

Вольному воля

Время обеденного перерыва заканчивалось. Заместитель прокурора области Вязалов посмотрел на часы и закрыл лежащую перед ним книгу. Это был труд Анатолия Федоровича Кони, в котором известный юрист давал оценки реформам царя Александра II. «Да-а-а, — думал Вязалов, — и тогда тоже был бардак, провели судебную реформу вразрез с внутренними потребностями губернского строя и всей административной жизни России».

Приняв валерьянку, прокурор подошел к окну и пошире распахнул форточку — не хватало еще, чтобы в кабинете пахло лекарствами, как в больнице. И без того в прокуратуре последнее время сгустилось тягостное напряжение — всем уже было очевидно, что события, начинавшиеся под бодрыми названиями «перестройка» и «гласность», набрали такой ход и мах, что остановить их стало просто невозможно, а куда они занесут общество, государство, никому неведомо. В том числе и на самом верху. И что тут делать нам, блюстителям законности, поди разбери…

«Дождаться бы пенсии и поскорее уйти от дел», — привычно уже думал Вязалов. Тяжко было ему, кадровому прокурорскому работнику, отдавшему системе почти сорок лет на самых разных должностях, наблюдать, как рушится порядок, которому он верно служил по мере своих сил, как пропадает уважение к закону. Мало того, если почитать будто с цепи сорвавшиеся газеты, то следует, что теперь именно тот, кто закон охранял, а значит и он, — враг перемен, а кто на них плевал, тот, оказывается, приближал реформы. И именно они, все эти уволенные, разжалованные, осужденные, теперь ходят в героях и все больше и больше прибирают к рукам власть…

От привычных в последнее время мыслей Вязалова отвлек телефонный звонок. Это был давний знакомый, секретарь обкома по идеологии Кравчук. Звонки оттуда теперь тоже стали странными. Обкомовские жаловались прокурорским на какие-то выпады в газетах и на митингах в их адрес, просили принять меры… Какие? Когда ситуация такая, то что ни предприми, все будет не так, невпопад и только на руку критиканам и смутьянам.

Начал Кравчук уже привычно:

— Ты газеты сегодня читал?

«Так и есть, сейчас опять жаловаться начнет», — подумал Вязалов, — «на какого-нибудь борца за гласность — мол, опять про нас что-то неправильное сказал и куда смотрит прокуратура». Но воспитанная годами службы привычка к субординации заставила ответить надлежащим образом.

— Смотрел.

— Значит, про этого художника, что у нас в колонии сидит и выходить по досрочному освобождению отказывается, знаешь?

— Знаю.

— Надо что-то делать… Мне уже из Москвы звонили по этому поводу. Ему, художнику этому, премий за границей надавали, а он у нас сидит. Сам понимаешь, как это все преподносится — узник совести, преследование за убеждения… Шум раздули на весь мир. Ходатайства международных фондов об освобождении поступили, каких-то ассоциаций художников-эмигрантов… А у нас сам знаешь как теперь — раз за границей признали, значит трогать не моги… Москва требует вопрос закрыть. Боятся, что нашему генсеку во время визита за «бугор» вопросы будут задавать неприятные на сей счет.

— Ну а я-то при чем? — достаточно дерзко и как-то мрачно спросил Вязалов, нутром чувствуя, что его подставляют.

Кравчук насупился и, нехорошо помолчав, с издевкой напомнил:

— А при том… Кто этого художника сажал?.. А-а? Помнишь, когда вышло постановление ЦК об усилении борьбы с частным предпринимательством и нетрудовыми доходами?

Прокурор, конечно, все помнил. Этот самый художник, Литягин его фамилия, попал тогда в поле зрения прокуратуры в самый разгар кампании по борьбе с нетрудовыми доходами. А в России, как известно, лучше попасть под поезд, чем под кампанию. Поэтому, чего там лукавить — для отчета мели тогда всех подряд. И того же Кравчука информировали о проделанной работе. А тот все нагнетал. Но ведь формально-то этого художника посадили правильно, согласно действующему в то время законодательству. Кто ж знал, что через несколько лет частных предпринимателей объявят двигателями реформ, на которых вся надежда. И еще подумал Вязалов, что если дела вдруг станут совсем плохими, тот же Кравчук сдаст его вместе с потрохами. Представит все так, будто прокуратура сама проявила тогда кровожадность и партия здесь ни при чем.

— Так что давай, решай свой вопрос, — закончил разговор Кравчук и положил трубку.

В машине прокурор хмуро молчал. С шофером не разговаривал. Водитель был новый, молодой, и чутьем старого следователя Вязалов сразу угадал в нем заядлого перестройщика-демократа. А с ними лучше в разговоры не вступать — такого наслушаешься…

Тем временем шофер, не спрашивая Вязалова, включил радио. Вот еще одна примета времени. Совсем недавно ни один водитель себе такого позволить не мог — обязательно спросил бы разрешения… По радио осуждали очередных ретроградов, говорили, что активнее следует обществу бороться с привилегиями, утверждали, что в стране слишком много персонального транспорта, обслуживающего начальство. Поэтому надо, чтобы начальство за свои деньги покупало автомобили и бензин и само на них ездило. Вот это и называется демократией. А во-вторых, это же сколько освободится персональных «извозчиков», сильных рабочих рук, которые просто горы своротят и создадут в стране полное изобилие!

Водитель слушал, довольно хмыкая, и, ядовито улыбаясь, бросал на Вязалова косые взгляды. А тот вдруг поймал себя на мысли, что ему этого молодого дурачка даже жалко. Где-нибудь, в какой-то там благополучной и законопослушной Швейцарии оно, наверное, так и будет. Но не у нас! Разве представляет себе этот парень, что его ждет? Ну отнимут у него, у прокурора, персональную машину, и что? При новом строе у нас в стране на ней все равно кто-то будет ездить! У нас страна такая. Ну, другой государственный чиновник… Или какой-нибудь демократ из новых хозяев жизни, которые уже начали прибирать к рукам народное добро. Думаешь, хозяин нефтебазы будет сам баранку крутить и тебя, товарищ водитель, на «вы» величать? Вот уж нет! Пошлет так по периметру, что забудешь, как мать родную зовут. И пойдешь куда глаза глядят. Ведь на то она и демократия, что посылают тебя далеко, а идешь куда хочешь. Впрочем, как знать, ведь вполне может быть, что именно таким способом мы и учимся этой демократии…

Вот так рассуждая, прокурор довольно быстро доехал до колонии. Выслушав доклад начальника исправительно-трудового учреждения, Вязалов приказал привести осужденного Литягина и оставить их вдвоем. Начальник, уходя, попытался еще раз оправдаться. Раньше такую ситуацию и представить было нельзя, а теперь черт знает что творится. Шум поднимать и привлекать к себе внимание никому не хочется. Вытолкаешь за ворота, так завтра начнут полоскать в газетах и вспоминать все грехи… Может, он сознательно провокацию устраивает, чтобы привлечь внимание? Вязалов устало махнул рукой — все и так понятно, веди.

Литягин за прошедшие годы изменился не сильно. Разве что похудел и посмуглел еще больше. А так как был жилистым, кучерявым, цыганистого типа мужичком, так и осталась и привычка та же — смотрит куда-то в сторону, изредка бросая на собеседника цепкий, оценивающий взгляд.

— Здравствуйте, гражданин Литягин, — уважительно, но в то же время официально поздоровался Вязалов.

— Здравствуйте, гражданин прокурор, — спокойно ответил тот.

Вязалов какое-то время помолчал, пытаясь угадать, как себя поведет Литягин, в каком он психологическом состоянии — настроен агрессивно, будет права качать, или можно говорить спокойно. Но по художнику понять что-то было трудно. И прокурор неожиданно разозлился на самого себя. Чего ты тут перед ним елозишь? Не хочет выходить — пусть сидит. И пропади все пропадом. Что ему перед этим Литягиным, теперь чечетку покаянную бить? Не он, Вязалов, так другой прокурор оформил бы ему срок. Время было такое. Вот пусть на время и жалуется.

— Что-то я вас не пойму, гражданин Литягин, вас досрочно освободили, а вы выходить не хотите, — сухо сказал он. — Неужели так на зоне понравилось? Не верю. Тогда чего вы добиваетесь?

Художник пожал плечами.

— А у вас время есть, гражданин начальник?

— В смысле?

— Ну, вы меня выслушать можете? Я готов объяснить все, но в двух словах не получится. Тут разговор обстоятельный нужен.

— Время у меня есть. Я готов вас выслушать.

Литягин положил ногу на ногу, обхватил ладонями колено и начал неторопливо рассказывать.

— Вы вот правильно говорите, что на зоне человеку нравиться нечему. Потому что зона — это обвал на тебя дерьма. Оно льется на тебя беспрерывно, окружает со всех сторон, душит, давит… Я когда сюда попал, то, честно говоря, подумал, что долго не протяну и очень быстро здесь сдохну. Не представляете, как мне стало страшно от всего… И главное — вонь. Вонь вообще и человеческая вонь особенно. Понимаете, глаза можно закрыть, уши заткнуть, а от вони не спрячешься, даже если дышать ртом…

Литягин прикрыл глаза, и лицо его исказила гримаса отвращения.

— А потом я вдруг понял, что надо сопротивляться. Надо жить, а что со мной будет — Бог разберется…

— Вы что — верующий?

— Ну как, верующий… Я верю, что есть кто-то, кто видит и слышит тебя… И судит… Это именно тот, кто дал тебе, за что в этой жизни держаться. А вот сможешь ли ты держаться, тут уже твое дело. Хочешь — держись, даже если кровь из-под ногтей, а хочешь — разжимай пальцы и вались в преисподнюю…

Литягин помолчал.

— У меня детство было тяжелое, бедное. Мать была строгая до свирепости, но зато в душу не лезла, не мешала. А отец был больной человек, который не мог обеспечивать семью. Он мне постоянно читал, когда у него были силы… Читал все подряд, а я запоминал. Ну еще я любил рисовать и лепить. Помочь мне родители тут ничем не могли, потому что сами к этому делу не имели никакого отношения. Был у нас в городе Дворец культуры текстильщиков, а там кружки рисования и лепки. Вот я туда и ходил, благо там все было бесплатно… Советская власть, она же разная была, — усмехнулся художник.

Вязалов взглянул на него удивленно — он готовился совсем к другим речам.

— В общем, детство и юность прошли не зря — я понял, что в этой жизни могу быть только художником. Вот за это мне и нужно держаться. Как — это уже другой вопрос. Правда, когда я стал сознательно заниматься творчеством, то понял, что скульптурой заниматься не смогу…

— Почему? — не понял Вязалов, который всю жизнь был совсем далеким от искусства человеком.

— Ну, почему… Потому что скульптура — это монументальное искусство. Тут нужны мрамор, бронза, металлические конструкции, сварочные аппараты… очень много чего материального нужно. Мне это было взять негде. И потом, скульптура — она должна жить в нашей социальной среде, быть частью ее… Понимаете? Она должна стоять на площади, быть вписанной в нее — тогда она работает, тогда она живет. А кто меня с моими фантазиями на площадь при советской власти пустит?

— А при другой власти? — вдруг вырвалось у Вязалова. — При другой власти, думаете, пустят?

Литягин равнодушно пожал плечами.

— Не знаю. Всякая власть давит. Но по-своему. Какая тупо и грубо, какая хитрее и умнее… Вы не думайте, я по поводу никакой власти не заблуждаюсь… Ну да черт с ними, — махнул рукой художник. — В общем, понял я, что заниматься скульптурой — нереально. За что же мне в жизни держаться? Осталось одно — живопись. А раз так, надо учиться. И я приехал в Москву и поступил уборщиком в Третьяковскую галерею. Зарплата, конечно, мизерная, но прожить можно. Зато быстро убрался, полы помыл — и можешь смотреть картины, вбирать их в себя… В полной тишине и одиночестве… Это был кайф. Ну а потом сам уже рисовал дома… И так меня все это забрало, что мне с людьми стало тяжело, просто невыносимо… Потом как-то незаметно исчезла жена, потому что поняла, что я ее просто не замечаю. Я вдруг оказался в каком-то вакууме. Вокруг меня не было ни одного человека, а я на это не обращал никакого внимания…

Литягин покачал ногой и еще сильнее сцепил пальцы рук.

— А потом я из галереи ушел… Может, просто потому, что напитался живописью… Но жить-то надо. И оказался я на каком-то заводе совершенно неожиданно подсобным рабочим… А там работали с бронзой и латунью. И стал я для себя из этого металла некие фигурки делать, такие абстрактные композиции…

— А почему на заводе, а не дома?

— Так ведь для этого инструмент нужен, тиски, напильники, печи там всякие… Металл-то руками не помнешь, не оторвешь… Ну а сделанное кому-то дарил, что-то у себя дома хранил…

— Выносили, значит, с государственного предприятия, — констатировал Вязалов, напоминая Литягину, что инкриминировали ему тогда при предъявлении обвинения.

Тот легко рассмеялся.

— Точно, был несуном. Так что посадили вы меня вполне законно, гражданин начальник. А потом я то, что вынес с завода, стал таскать продавать на толкучку, где разные люди, в том числе художники, терлись…

— И много денег выходило?

— Денег? Да нет… Да вы поймите, гражданин начальник, ну что для меня деньги? Да ничего. Ведь самое большое счастье, когда у тебя что-то такое выходит… Чего раньше не было и что никто, кроме тебя, сделать не может… С несколькими художниками я познакомился, они приходили ко мне и видели мои картины, которые я писал просто для себя… И стали их кому-то рекомендовать, кому-то пристраивать, в том числе и иностранцам… Собственно, вот так все само собой и получилось… То, что я какие-то законы нарушаю, мне и в голову не приходило. Я вообще человек, живущий вне законов, — их не знаю и мне знать их не нужно…

— Ну, что-то же знать нужно? — не выдержал Вязалов.

— Божьи заповеди я знаю и чту — не убивай, не произноси ложного свидетельства, не желай ничего, что у ближнего твоего…

— Это хорошо. Но жить в обществе нужно все же по законам светским и их соблюдать. Ежели так жить начнут, вне законов, все, — загорячился прокурор, — тут такое начнется…

— Начнется, — согласился художник.

— Ведь даже тут у вас на зоне такие волки сидят, что дай им волю, они всех сожрут!

— Я знаю. Сожрут…

— Наверное, есть и не очень виноватые и не очень опасные, есть такие! Но ведь сколько преступников и рецидивистов!

Прокурор замолчал, устыдившись собственной горячности. Он словно пытался объяснить этому странному, не от мира сего человеку, что его, Вязалова, жизнь все-таки тоже была прожита не зря и занимался он не за страх, а за совесть делом, без которого страны просто не может быть.

— Я согласен с вами, — с пониманием и сочувствием глядя на него произнес Литягин. — Я тут таких гадов навидался, что у меня к вам никаких претензий нет. И работа ваша вполне даже нужная, хотя и скажу вам, что очень неблагодарная.

— Так почему вы выходить не хотите?

— Да все очень просто. У меня тут несколько работ неоконченных осталось. И есть несколько человек, которых я должен нарисовать. Понимаете, должен! У них такие лица! Замечательные, удивительные!

— А что, на воле их найти нельзя?

— Можно. Но их надо найти сначала, потом в их человеческую суть вникнуть, а тут у меня все готово уже, понимаете…

Я вот с вами разговариваю, очень интересно разговариваю, а у меня под ложечкой сосет — писать тебе надо, работать… Так что, гражданин начальник, разрешите мне еще некоторое время тут побыть? Закончу работу — и уйду. Честное слово! — Художник даже руки просительно прижал к груди. — Никаких неприятностей от меня не будет. Никаких заявлений, ничего!

Прокурор тяжело вздохнул и как-то сочувственно посмотрел на Литягина. Сказал бы кто ему утром, что он поймет этого человека и даже захочет помочь ему…

— Кстати, — прищурясь и пристально глядя на него, продолжил Литягин, — вас бы мне тоже было очень интересно рисовать. У вас на лице много чего… Страсти угадываются… Я, признаюсь, не сразу разглядел, а теперь вижу многое и разное там у вас внутри…

Вязалов опешил — давно с ним никто так не разговаривал.

— Вообще, я на вас, гражданин прокурор, не в обиде, — ободряюще улыбнулся ему Литягин. — Ну, за то, что вы меня сюда определили. У вас служба такая. Не вы, так другой меня бы сюда уконтрапупил… И хотя, как я вам говорил, тяжко мне тут было сначала во всем дерьме обживаться, но главное не это…

— А что?

— А то, что я тут писать стал сильнее!

Литягин даже не выдержал и вскочил со стула.

— Я тут такое пережил!.. И это все, пережитое, душу мне перевернувшее, в искусство ушло… Туда, туда все пошло… И мои нынешние картины тем ранним работам, что я до зоны писал, не чета. Потому что тогда я ничего не пережил, в бездну не падал и из нее не выкарабкивался, отдирая ногти… А теперь я сам чувствую, как от моих картин пережитое, настоящее прет… И люди это чувствуют. Вот видите, как оно в жизни бывает?

Весь обратный путь Вязалов думал об этом художнике, о том, что прав был, наверное, Кони, когда говорил, что только в творчестве есть радость — все остальное прах и суета. Думал также о том, что вот этот разговор со странным человеком, с которым у него вроде бы ничего общего не было и быть не могло, оказался за последнее время для него самым интересным и важным. И что-то он во время этого общения понял, то, что не понимал раньше, — такое, что в дальнейшей его жизни, как бы она ни сложилась, ему обязательно поможет.

1991 г.

Во имя отца

В открытое окно тесного прокурорского кабинета с улицы врывался детский гомон, залетал, словно снег, тополиный пух.

Сидящая за столом немолодая женщина, а звали ее Галина Семеновна Лесновская, больше всего походила не на сотрудника такого грозного учреждения, как прокуратура, а на уставшую от назойливых посетителей работницу какого-нибудь жэка.

— Ну вот, Виктор Викторович, — вздохнула она, — все документы по реабилитации вашего отца, Виктора Николаевича Шилова, готовы, подписаны…

Художник Шилов кивнул. Он не знал, как себя вести. Благодарить? Вроде бы как-то неуместно. Несколько лет назад, после смерти батюшки, он сказал себе, что будет биться за его честное имя, будет бороться за него столько, сколько потребуется, и не остановится, чего бы это ему ни стоило. Ведь сколько раз ему, его братьям и сестрам при заполнении анкеты на вопрос: «Были ли судимы его ближайшие родственники?» — приходилось отвечать утвердительно. На приставания детей: «Почему он не добивается реабилитации?» — Виктор Николаевич только отмахивался и говорил, что хотя и оклеветали его, но жаловаться он никуда не будет, поскольку это дело пустое. Вместо того чтобы пороги госорганов зря обивать и время на это тратить, ему надо деньги на жизнь семьи зарабатывать и детей уму-разуму учить. А с властью бодаться — себе дороже будет. Не любит наша власть своих ошибок признавать. Ох как не любит. И вот…

Виктор Викторович снял с темных брюк несколько сцепившихся тополиных пушинок и как-то рассеянно посмотрел в окно.

Вдруг ясно вспомнилось, как он приехал домой навестить больного родителя. Тот уже долгое время практически не вставал, почти не говорил. Шилов тогда маялся с дипломной работой в институте — картиной на тему из русской истории, которая никак не складывалась, не придумывалась. Он сидел у постели отца и думал, как ему помочь. Но мысли скакали и периодически все равно возвращали его к диплому.

И как он ни пытался скрыть от отца свои тяжелые думы, тот все же вычислил его. Виктору ничего не оставалось, как рассказать отцу о своих страданиях. Тот шире обычного открыл глаза, очень проникновенно посмотрел на сына, потом куда-то мимо него и, повернувшись, спокойным, тихим, но абсолютно уверенным голосом, чуть улыбнувшись уголками рта, тихо сказал: «Сынок, взгляни вон туда — мороз какие картины рисует. Поэтому не суши зря мозги. Природа, она совершенна. Окунись поглубже в нее, в нашу жизнь, присмотрись вокруг и, я уверен, найдешь нужное решение».

Шилов, пытаясь понять, куда смотрит отец, бросил быстрый взгляд на унылые, выблекшие серо-зеленые больничные стены, затем на окно и замер. Он увидел на заиндевелом стекле необычный по красоте и совершенный по композиции узор.

Шилов смотрел на него жадно, как художник на натуру, запоминая его, буквально впитывая в себя, еще, правда, не зная, зачем и для чего.

Вскоре он вернулся в Москву к своим творческим мучениям, а через несколько дней позвонила мать и сказала: «Папа умер». Сразу нахлынули мысли об отце. Виктор вспомнил, как последний раз сидел молча и бессильно у его постели, как смотрел на замороженное студеными январскими морозами окно, и почему-то в памяти всплыли все хитросплетения того узора… И вдруг он понял, что герой картины должен быть изображен именно на фоне этих вечных российских зимних узоров. И все тут же сложилось — он увидел будущую работу целиком и в мельчайших деталях. Словно пелена спала с глаз. Вот так родилось масштабное полотно — «Есенин в Англетере».

Дипломную работу оценили очень высоко, преподаватели института говорили, что благодаря удачно найденному решению картина приобрела такую выразительность и достоверность, будто автор своими глазами видел тот трагический момент жизни поэта. А Шилов думал о том, что все случилось благодаря отцу, что он, уже беспомощный и немощный, тем не менее пришел на помощь сыну. Наверное, тогда он и решил про себя, что будет добиваться его реабилитации…

А жизнь отца была верченной и тяжкой. До войны он был партийным работником и в деле партии никогда не сомневался. И кто его знает, как бы все пошло, но его жена, у которой был любовник, решила его погубить и завладеть квартирой. Это было время свирепых партийных чисток, и она написала донос в органы, что муж ее хранит дома пистолет и якобы готовит покушение на самого товарища Сталина. Пистолет действительно был, лежал в столе — его подарил Шилову отчим, сотрудник тех же самых органов в отставке. Виктора Николаевича арестовали и быстро дали десять лет. Кстати, потом загребли и его жену-доносчицу — посчитали, что она не могла не участвовать в заговоре…

Отец попал на Соловки, сразу понял, что десять лет он там не протянет, и потому, когда началась война, попросился на фронт, хоть в штрафбат, а уж там как получится… Немцы тогда катили по стране как на параде и брали пленных несчетно. Среди них оказался и Шилов.

В это же время будущую мать Шилова, уроженку Украины Марию Михайловну Богиню, немцы угнали в фашистское рабство, но не в Германию, а в Польшу. Жили они там в небольшой деревушке. Работали на износ. Но деваться было некуда — куда убежишь? Рядом был концлагерь для военнопленных. Каждый день Мария вместе с другими такими же, как она, страдальцами ходила мимо него на работу и часто слышала доносящиеся оттуда выстрелы.

Однажды мать шла с подругой мимо оврага и до нее донеслись слабые-слабые стоны, идущие словно из-под земли. Сначала она не поверила своим ушам, испугалась, а потом сообразила — видимо, это кто-то из расстрелянных накануне пленных остался в живых. Ведь тела уничтоженных узников сваливали в овраг и присыпали землей. Она бросилась на голос, а перепуганная подруга убежала. Как мать откопала уже в потемках отца — а это был он, — она и сама потом рассказать не могла. Но откопала. И как-то одна дотащила его поближе к деревушке. А по дороге — влюбилась. Хотя выглядел спасенный страшно, только все время просил воды… И все-таки именно тогда Мария Михайловна поняла: мой Николаевич, мой…

В общем, спрятала она его недалеко от барака, в котором жила, и выходила, и дотерпели они до Победы, а потом отправились на Украину. Там отец, как бывший зэк и военнопленный, смог устроиться только комбайнером. С такой анкетой на работу его больше никуда и не принимали. Через несколько лет случилась еще одна беда. Во время аварии отец потерял ногу, так что до конца жизни ходил на протезе с палочкой… Зато детей у них с матерью было десять, и матушку наградили Золотой звездой «Мать-героиня»… Вот такая судьба.

— Да, — непонятно усмехнулся Шилов, — судьба… Странная у вас, у прокуроров служба — сначала сажаете, потом реабилитируете, а у человека вся жизнь к черту… Ладно, все равно спасибо вам за все. До свидания…

Лесновская кивнула и ничего не сказала. А что она могла сказать Шилову? Что она лично к аресту его отца никакого отношения не имеет? Что сама из семьи раскулаченных, и родители ее скитались по всей стране с тремя детьми, спасаясь от ареста? Она уже привыкла к такой реакции и самих реабилитированных, и их близких.

Галина Ивановна вздохнула, придвинула к себе и раскрыла очередное дело. С фотографии на нее доверчиво глядела совсем молоденькая девчушка. История была тягостная. Девчонку вместе с двумя колхозницами постарше отправили на работу в поле в какой-то православный праздник. И уже в поле она сказала, что работать в такой день грех и того в Москве, кто это делает, Бог еще накажет… Рядом с ней никого не было — только они трое, слышать их никто не мог. Но тем же вечером девушку арестовали — на нее донесли обе женщины, работавшие с ней. Почему они это сделали? Из особой сознательности? Или просто из страха? За себя, за своих детей?.. Поди теперь разбери. А девушка так и сгинула в лагерях… В отличие от отца художника Шилова, который несмотря на все, что ему выпало, дал жизнь и вырастил десять прекрасных детишек.

«Из нынешнего дня, — в который уже раз подумала Лесновская, — понять и почувствовать то время уже невозможно. То были совсем другие люди, и чувства и мысли их были совсем иными, которые мы сегодня верно представить себе просто не способны… Хотя мы и жили рядом, и знали их долгие годы. Время уходит вместе с ними, и даже те, кто остаются, в новых условиях превращаются совсем в иных людей, а некоторые просто истлевают падью листопада».

Художник Шилов под пронзительные и радостные детские крики шел по улице, отгоняя ладонью от лица тополиный пух. Виктор Викторович только сейчас почувствовал, что печать вечной ущербности, долгие годы тяжелым камнем лежавшая на душе, вдруг исчезла. От этого ему стало легко и благостно. И это состояние еще более усиливалось от сознания того, что данный себе обет он выполнил. Казалось, еще мгновение — и воспарит он к бескрайним небесным просторам майской голубени, и зальется в лазоревой выси беззаботным весенним жаворонком.

«Эх, жаль, что нет рядом батюшки. Уж он-то бы, вместе со всей нашей многочисленной семьей, ох как возрадовался этой весточке», — подумал Шилов, будучи абсолютно уверенным — это известие долетело до отца, ведь он оттуда, из-под небес, все видит и слышит. А что родитель был именно там, сын нисколько не сомневался, он считал его чистым и святым человеком…

2004 г.

Глава IV

Pro deum atgue hominum fidem

Зову в свидетели богов и людей

Сюжеты и герои этих рассказов не надо было придумывать — с ними автору довелось столкнуться во время работы в органах прокуратуры. За ними, с одной стороны, реальные времена со своими характерными конфликтами и противоречиями, а с другой — извечные человеческие страсти, слабости, но и способность человека верить, надеяться, отстаивать свое достоинство. И следователь, который должен в этих обстоятельствах определить, где зло, а где добро…

Багринцев

Обыск со смертельным исходом

Студеным январским утром начинающий работник городской прокуратуры Викентий Владиленович Багринцев ехал в составе следственной группы на первый в его жизни обыск. Возглавлял группу следователь по особо важным делам Герман Кириллович Коваль, по-спортивному поджарый мужчина с насмешливым и въедливым характером, о котором в прокуратуре ходили легенды. Говорили, что если он брался за дело, то доводил до суда любой ценой. Викентий, мечтавший стать таким же легендарным «важняком», давно хотел работать с Ковалем. И вот мечта осуществилась.

Уже в машине Викентий узнал, что группа — в нее входили еще два милицейских опера — едет на обыск в квартире директора мехового комбината Круглова, и сразу заволновался. Дело было в том, что в школе они учились вместе с дочерью Круглова. Он тут же сказал об этом Ковалю. «Важняк» покосился на него и усмехнулся:

— Шашни небось с ней крутил, с этой самой дочкой?..

— Да не было никаких шашней! Я и не видел ее уже много лет! Она после школы в Москве в университете училась, да там и осталась… Отец ей там квартиру сделал… Замуж она вышла за дипломата… Круглов для нее ничего не жалел, потому что мать у нее умерла, когда она совсем маленькой была, — торопливо рассказывал Викентий.

— Понятно… — задумчиво протянул Коваль.

Всю оставшуюся дорогу Викентий вспоминал Зину Круглову — высокую красивую девушку, в которую он действительно был тайно влюблен. Но тогда, в школе, Викентий был слишком тихим и незаметным, чтобы сказать об этом неприступной Кругловой, которую провожали жадными глазами, кажется, все старшеклассники. Вот такой она в его памяти и осталась — гордой и недоступной.

— А ты, Багринцев, раньше на обыски выезжал? — покосился на него Коваль.

— Нет, — признался Викентий. — Но нас учили…

— Учили… — чуть усмехнулся Коваль. — Занятие это, Багринцев, специфическое. Так что ты там не суетись. Будешь вести протокол. Пока с тебя хватит. Впечатлений и так будет достаточно… Это я тебе обещаю.

Ехали долго — Круглов жил в собственном доме за городом. Викентий старательно вспоминал, что им говорили по поводу обысков во время учебы в институте. В голове вертелись какие-то обрывки. Обыск — это следственное действие, характерным элементом которого является принуждение по отношению к обыскиваемому… При обыске следователь должен не просто искать, а действовать, используя тактические и психологические приемы, постоянно оказывая влияние и давление на обыскиваемое лицо… И тут же он вдруг опять почему-то вспоминал Зину, ее всегда гордо поднятую голову, улыбку, обращенную к каким-то своим, тайным мыслям…

Круглов, дородный, представительный мужик с помятым, сонным лицом, ознакомившись с постановлением на обыск, моментально сник, бессильно махнул рукой и уселся на диван. Он словно не услышал предложение Коваля предъявить ценности и деньги, приобретенные незаконным путем.

Под большим портретом дочери Круглов сидел прямо и потерянно. Портрет этот буквально притягивал взгляд Викентия. Он узнавал и не узнавал свою школьную любовь. Потому что с полотна на него смотрела не юная девушка, которую он обычно видел в школьной форме, а молодая женщина в расцвете своей замечательной красоты. И было в ее глазах, вдруг показалось Викентию, нечто необычное, какое-то знание, с которым она ни с кем не может поделиться…

Но тут к нему подошел Коваль и еле слышно спросил:

— Она? Дочь?

Викентий кивнул — она, Зина…

Обыск шел успешно, опера просто не успевали складывать на огромном круглом столе под тяжелой люстрой золотые часы, браслеты, кольца, пачки денег, дорогие меха, которые были небрежно рассованы по всему дому в каждой комнате. Викентий не успевал записывать. Круглов смотрел на происходящее безучастно. Когда все ценности в доме были обнаружены, Коваль сказал:

— Это все, гражданин Круглов?

— А вам мало? — вяло усмехнулся тот.

— Дело не в том — мало или много, — наставительно сказал Коваль. — Мы должны изъять все ценности, которые вы похитили у государства и народа. Понимаете — все.

— Я не помню, — пожал плечами Круглов. — Может, все… Не помню.

— Так-так, — остановился прямо напротив него Коваль.

Подняв глаза на портрет, он стал смотреть на Зину, словно прикидывая про себя что-то. Круглов, проследив за его взглядом, сразу напрягся.

— Это, я так понимаю, ваша дочь, — задумчиво, даже участливо сказал Коваль.

— Да, а что?

— Красавица, училась в Московском университете, сейчас живет в столице нашей родины, которую вы нещадно обворовываете. Муж у нее, кажется, дипломат… Я не ошибаюсь?

Круглов откинулся на спинку дивана.

— Откуда вы все это знаете? При чем здесь Зина?

Викентий понимал, что Коваль сейчас будет без всякой жалости давить на Круглова. Давить на самое его больное место. А указал ему на него совершенно случайно он, Викентий…

— Как при чем ваша дочь? — вскинул брови Коваль. — По данным следствия, вы похитили гораздо больше, чем то, что мы сейчас нашли. Значит, часть ценностей вы где-то спрятали? Вопрос — где? Скорее всего, у дочери — вашей самой близкой родственницы и, так сказать, наследницы. Поэтому сразу после обыска у вас мы свяжемся с Москвой и сообщим, что ценности могут быть спрятаны у нее. И к ней придут с обыском.

— К Зине? С обыском? — Круглов смертельно побледнел. — Вы с ума сошли? У нее ничего нет! Она ничего не знает! Она… она… Она совсем другая… Она святая…

— Тогда укажите, где спрятаны оставшиеся ценности, — пожал плечами Коваль. — Ну пожалейте дочь, гражданин Круглов. Я же вижу, что вы ее любите. Что она для вас важнее всего на свете. Зачем же подвергать ее таким испытаниям? А если у нее что-то найдут, то могут и ее привлечь — за соучастие в хищении, хранение похищенного…

Круглов с ужасом смотрел на хладнокровного Коваля и вдруг разрыдался. Смотреть, как плачет здоровенный, сильный мужик было неприятно. Викентий опустил голову. Коваль же стоял там, где стоял, буквально в метре от Круглова, и спокойно смотрел на него. Лицо «важняка» было непроницаемо.

Через несколько минут Круглов признался, что помимо изъятых ценностей он закопал несколько сотен тысяч рублей в трехлитровых банках во дворе дома. Там же спрятал несколько сберегательных книжек на предъявителя. Суммы денег, которые на них лежали, звучали для Викентия просто фантастически. Но и это было не все. Часть ценностей Круглов, как оказалось, прятал у своей любовницы, адрес которой он тут же сообщил.

Когда обыск окончили и уходили из дома, Багринцев невольно глянул на портрет Зины. И лицо ее показалось Викентию еще более исполненным какой-то тайной печали, затуманено неким предчувствием…

Коваль, поймавший его взгляд, одобрительно сказал:

— А ты, Багринцев, молодец. Ценную информацию о дочери сообщил. Во многом благодаря ей мы Круглова так быстро раскололи… Я бы, конечно, все равно его заставил признаться, никуда бы он не делся. Но с твоей помощью время сберегли. Учти на будущее — чем больше знаешь о преступнике, тем легче с ним работать, потому как знаешь, куда бить…

Прошло какое-то время, и выяснилось, что арест Круглова был только одним из звеньев грандиозной операции по раскрытию целой сети устойчивых преступных групп, раскиданных по всей стране и действующих чуть ли не в пятидесяти городах Советского Союза. Ущерб, нанесенный ими государству, был просто гигантским. Все участники операции были представлены к наградам и поощрению. Благодаря Ковалю, отметившего перед начальством особое участие Багринцева, какое-то поощрение ждало и его…

Как-то уже к концу дня Викентий буквально налетел на Коваля. Тот остановился, как-то задумчиво поглядел на него, без обычной насмешки сказал:

— Багринцев… Зайди-ка ко мне…

В кабинете Коваль неожиданно спросил:

— Ну, как поживаешь?

— Нормально, — замялся Викентий, — я как раз хотел спросить… Про Зину Круглову… Ее квартиру обыскивали, допрашивали?

Коваль пристально посмотрел на него. Но опять без насмешки, а как будто с пониманием.

— Так, вижу, что у тебя с ней все-таки были шуры-муры…

— Да нет, Герман Кириллович, ничего такого… Вздыхал только, глядя со стороны, — выдохнул Викентий. — Я же младше нее на год, а в школе это пропасть. Я только хотел спросить… Неужели она в этом деле замешана и ее тоже будут привлекать?

— Московские товарищи уже ее навестили, — устало сказал Коваль.

Викентий смотрел на него во все глаза:

— И что? Уверен, что Зина ничего не знала про отца, про его делишки… Она же в школе в комитете комсомола была…

— В комитете, говоришь… Это хорошо, что в комитете… Только вот в квартире гражданки Кругловой был обнаружен тайник с большими ценностями… Очень большими…

Викентий подавленно молчал.

— Правда, гражданка Круглова утверждала, что ни она, ни муж о тайнике ничего не знали… Вот такая история. Арестовывать их не стали до выяснения обстоятельств. Но вечером муж объявил ей, что подает на развод, так как она погубила его карьеру… И съехал с квартиры. А через несколько часов Зинаида выбросилась с балкона. Десятый этаж… Насмерть. Вот такой, Викентий Владиленович, сюжет…

Викентий вдруг увидел, как побелели костяшки его пальцев, изо всех сил сжатых в кулаки.

— Но и это еще не все. Я сегодня допрашивал Круглова. И он сказал, что дочь про тайник ничего не знала. Он сам его сделал, когда там жил, пока они были в отпуске.

Вдруг стало заметно, что выглядит Коваль страшно уставшим и даже расстроенным:

— Ты, Багринцев, это… Я вижу, ты парень совестливый и чувствительный, а такие люди во всем себя привыкли винить.

Так вот, нашей с тобой вины тут нет. Мы свой долг выполняем. А этому Круглову надо было понимать, чем все его махинации могут закончиться… Иди, но душу себе не рви. Иначе тебе здесь не работать.

Но Викентий его не слышал. Перед глазами у него стоял портрет Зины, и теперь он понял, что во взгляде ее таилось скорбное предчувствие.

1978 г.

Коккель-моккель

У женщины было неприятно красивое лицо — высокомерное и неумное. В прокуратуру она пришла в черном платье и черном платке, дабы подчеркнуть, что она в трауре по погибшему мужу и потому требует к себе соответствующего отношения.

Но Викентий Владиленович Багринцев, хотя и работал следователем всего второй год, уже обрел, кроме некоторого опыта, еще и определенную толстокожесть, которая, как считал он, необходима для хладнокровного и рассудительного ведения дела.

А дело гражданина Альберта Леонидовича Сазановича, директора популярного в городе кафе «Орион», было вовсе не таким простым, каким казалось на первый взгляд. Несколько дней назад его машину нашли за городом, уткнувшейся в фонарный столб. К тому же она совершенно выгорела. Как выяснилось, огонь был таким сильным, потому что на заднем сиденье машины находилась канистра с бензином. И поэтому труп на переднем сиденье обгорел так, что от него мало что осталось.

Вдова Сазановича, а именно она сидела сейчас перед Викентием, объяснила, что муж, вероятно, решил прикупить бензина про запас, чтобы он на всякий случай хранился на даче. Туда он, судя по всему, и ехал поздно вечером. Еще она рассказала, что муж последнее время часто жаловался на сердце, так что за рулем у него вполне мог случиться сердечный приступ.

Викентий по привычке, которую ему намертво привил его наставник в следственном ремесле Герман Кириллович Коваль, получив дело, прежде всего собрал всю возможную информацию о Сазановиче. И быстро вышел на старшего инспектора ОБХСС Кировского РОВД капитана Лисицына, который уже довольно давно заинтересовался деятельностью директора «Ориона». Скрупулезный и въедливый капитан выявил в престижном кафе не просто мелкие обманы и обсчеты, за которые виновные обычно отделывались штрафами да дисциплинарными взысканиями, но разглядел там систематический и организованный характер преступных деяний, за что по закону полагался вполне приличный срок. И даже широкий круг знакомств Сазановича ему тут бы не помог. Лисицын провел огромную работу — тьма ревизий, десятки допрошенных свидетелей. И вот на тебе — Сазанович неожиданно погибает. «Слишком вовремя», — сразу подумал Викентий.

Поэтому, когда эксперты сообщили, что в сгоревшей машине обнаружено вовсе не тело Сазановича, он и не удивился. Теперь надо было искать то ли скрывшегося, то ли пропавшего директора «Ориона». А для этого следовало прежде всего выяснить — в курсе ли дела безутешная вдова, или Сазанович, пытаясь обвести всех вокруг пальца, заранее подготовил ее к даче нужных показаний?

— Гражданка Сазанович, установлено, что тело, находящееся в сгоревшей машине, не принадлежит вашему мужу, — сообщил вдове Викентий, не сводя с нее внимательного взгляда. Было очень интересно узнать, как она на это отреагирует.

Женщина отреагировала подозрительно спокойно и быстро сказала:

— Значит, его кто-то убил, забрал машину, а тело спрятал. Закопал где-то… Надо срочно искать!

«Ишь, как шпарит, прямо как на уроке», — подумал Викентий.

— Мы-то ищем. Только я хочу вас предупредить вот о чем. Если ваш муж жив и по каким-то причинам скрывается, но поддерживает с вами связь, то…

— Что — то? — огрызнулась «вдова», которая теперь вовсе не выглядела безутешной.

— То вы становитесь соучастницей. Со всеми вытекающими последствиями… То есть мы можем привлечь вас к уголовной ответственности.

— А я тут при чем? — сразу перепугалась «вдовушка».

— Подумайте, гражданка Сазонович. А если у вас есть возможность сообщить о нашем разговоре мужу, то скажите ему, что в его же интересах прийти ко мне и обо всем рассказать. Честно. Это и в ваших интересах.

«Вдова» — или как там ее теперь называть? — смотрела на Викентия со злобой, но в глазах ее уже плескался страх. Она была еще довольно молода и слишком избалована богатой жизнью, чтобы вести серьезную и долгую борьбу со следствием. Если Сазанович рассчитывал на нее, то это была его ошибка. Настоящего давления она не выдержит, подвел итог своим наблюдениям Викентий — потому как попросту неумна и в серьезных переделках не была. Видимо, пожилому Сазановичу нужна была такая вот красивая кукла для развлечений на старости лет. Так что в свои планы он ее втянул зря…

Когда женщина ушла, Викентий вдруг вспомнил, что хотел попросить экспертов еще об одном исследовании. Некоторое время назад, только готовясь вступить на стезю следственной работы, он запоем читал книги по истории криминалистики. И наткнулся там на так называемое дело Коккеля. Произошла эта история в довоенной Германии. Некий коммерсант въехал на своем «Опеле» в столб. Автомобиль загорелся, и тело водителя извлекли из него совершенно обгоревшим. У полиции было две версии: сердечный приступ и самоубийство. Но когда выяснилось, что коммерсант незадолго до этого застраховался на очень большую сумму, а сразу после его смерти жена предъявила претензии на страховые суммы, возникли подозрения, что тут имеет место какой-то обман.

Страховая компания обратилась к известному судебному медику Коккелю. Тот провел вскрытие и установил, что мельчайшие кровеносные сосуды в легких погибшего человека закупорены светлыми, как вода, каплями. Это была так называемая жировая эмболия. А Коккель знал, что хирурги и патологоанатомы давно уже обратили внимание на то, что в результате ударов по телу, переломов костей, жестоких пыток наступает закупорка мелких сосудов легких частицами телесного жира, что ведет к прекращению кровообращения и смерти. Причем такая эмболия может развиться буквально в течение нескольких секунд. И в той или иной форме она всегда следствие внешнего насилия над жертвой.

Исходя из этого Коккель пришел к выводу, что человек в автомобиле умер не от сердечного приступа и не покончил жизнь самоубийством, а был убит прежде, чем сгорел. И вероятнее всего, убит именно самим коммерсантом, который задумал страховое мошенничество. За женой подозреваемого сразу установили слежку. И она довольно скоро принесла положительные результаты — ее муж действительно был задержан. Сначала коммерсант утверждал, что действительно в его машине был другой человек, но он его не убивал. Просто его попутчик заснул, а когда они врезались в столб и машина загорелась, сам он выскочил и от страха убежал. Однако Коккель был уверен, что наличие эмболии опровергает его версию. Он убеждал полицию, что человек в автомобиле погиб до пожара, и погиб в результате насилия. В конце концов истина была установлена. Припертый к стене коммерсант сознался, что действительно сначала оглушил, а потом задушил потерпевшего, и только потом уже аккуратно въехал в столб и сам поджег машину.

Сазанович явился на следующий день. Это был жилистый, цыганистого вида пожилой мужчина с длинными сильными руками и неожиданно прозрачными серыми глазами, в которых не было ничего доброго. Надо сказать, выглядел он вполне спокойно и уверенно. И тут же выложил свою версию случившегося.

В дороге, не доезжая одного населенного пункта, у него действительно прихватило сердце. Сазанович остановил машину у перелеска, принял таблетку и вышел на воздух немного отдохнуть. Вокруг никого не было видно. Ключ зажигания, разумеется, он не вынул, а дверцу оставил открытой. Когда он спустился с обочины и отошел от машины метров на двадцать, чтобы подышать свежим сосновым воздухом, очень полезным, как он утверждал, для сердечников, вдруг услышал за спиной стук захлопывающейся дверцы. Сазанович обернулся и увидел, что кто-то сидит за рулем. Через мгновение машина рванула вперед, а он остался стоять с раскрытым ртом, прижимая ладонь к работавшему с перебоями сердцу. Однако автомобиль, не проехав и ста метров, врезался в столб. Через мгновение страшно полыхнуло пламя. Сазанович подошел ближе и увидел в огне силуэт человека. Сильно испугавшись, он пошел прочь. Вернулся в город и залег на квартире, о существовании которой никто не знал. Никак не мог решить, что ему делать. Был уверен, что его обвинят в гибели человека. Промаявшись несколько дней, все-таки позвонил жене, она рассказала ему о визите в прокуратуру. Подумав, он решил, что другого выхода нет, надо идти с повинной…

Выслушав Сазановича, который вовсе не производил впечатление человека, который может потерять голову в какой-либо ситуации, Викентий доброжелательно поинтересовался:

— Гражданин Сазанович, а жену вы посвятили в свои планы?

Сазанович внимательно посмотрел на Викентия, но ничего не сказал.

— Видите ли, — неторопливо сказал Викентий, — экспертиза установила, что человек, сгоревший в автомобиле, был сначала сильно избит… А потом уже, когда машина аккуратно въехала в столб, его перетащили на место водителя, а машину подожгли… Наличие в сосудах погибшего жировой эмболии неопровержимо доказывает это. Так что ваша история не подтверждается…

— Ну зачем же, товарищ следователь, столь поспешные выводы так сразу брать и делать. Эту песню я уже слышал, а точнее, читал у Торвальда в книге «Сто лет криминалистики», — не моргнув глазом тут же невозмутимо парировал Сазанович. — Я ведь человек интересующийся… Поэтому не надо меня под клишированные чужие истории и под статью подводить. Уж если бы я хотел избавиться от кого-нибудь, то поверьте, не действовал бы так примитивно. Ведь, как видите, я не хуже вас знаком с возможностями современной криминалистики.

Потом Сазанович снисходительно улыбнулся и добавил:

— Так что, товарищ следователь, у меня другая история — своя. А что касается жены… Не трогайте вы ее. Ничего она не знает. Она у меня для других радостей предназначена…

Наслаждаясь вечерней прохладой, Багринцев и Коваль неторопливо шли по заполненной праздными людьми центральной улице города. Толпа выглядела веселой и беззаботной. И даже вечно озабоченный «важняк» чему-то улыбался, одобрительно поглядывая на стайки девушек в легких летних платьях. Но Викентию было не до них. Он рассказывал коллеге про допрос Сазановича.

— Да-а-а, — хмыкнул Коваль. — Вот такой тебе Коккель-моккель получается! Рано, рано ты ему все вывалил, рано… Сазанович — это такая рыбина, что на понты его просто так не возьмешь. Тут неоспоримые доказательства давай.

По-отечески посмотрев на зардевшегося Багринцева, Коваль доброжелательно продолжил:

— Дело-то мутное. Свидетелей нет. Никто ничего не видел. Так что суду предъявить нечего. Даже и с эмболией этой… Как только увидит он, что суд верит в эту эмболию, тут же заявит, что да — была драка… Он решил человека подвезти, а тот на него набросился с кулаками. Пока дрались, машина въехала в столб… Ну и далее, как по-писаному — машина загорелась, он испугался, убежал… Самооборона выходит.

— А что же теперь делать? Отпускать? — совсем растерянно спросил старшего товарища Викентий.

— Ну, зачем так уж сразу…

Коваль загадочно улыбнулся.

— Потолкуй ты, Викентий Владиленович, лучше с нашим коллегой из ОБХСС капитаном Лисициным… Я как раз перед уходом с ним говорил. У него на этого Сазановича громадный материал готов.

Мудрый Коваль как в воду глядел. За создание преступной группы, систематически расхищавшей государственное добро в кафе «Орион», Сазанович был приговорен к десяти годам лишения свободы. Добраться до места отбывания наказания ему было не суждено. Через день после вынесения приговора его парализовало, и он скончался в следственном изоляторе, не приходя в сознание.

Установить, кто сгорел в его машине, так и не удалось. Что это был за человек, почему его никто не искал, как причастен ко всему этому Сазанович, осталось загадкой.

1977 г.

Отмщение

Следователь Викентий Владиленович Багринцев так спешил с завершением расследования дела об убийстве, что примчался перекусить в столовую райисполкома, когда там уже заканчивалось обеденное время и все столики были пусты. Так что пришлось ему довольствоваться уже холодными котлетами с макаронами и стаканом чая. Устроившись в углу, Викентий Владиленович уже заканчивал свой солдатский обед, когда в столовую заглянула прокурор Лидия Николаевна Моторина. Увидев Багринцева, она решительно направилась в его сторону.

Следователь и прокурор были хорошими знакомыми — учились вместе на юрфаке, а потом расследовали вместе несколько дел. Фамилия у Моториной была, что называется, говорящей. Энергии у нее было с избытком, к тому же она была женщиной не только решительной, самоуверенной, если не сказать нахрапистой, но и увлеченно делавшей карьеру. Сейчас она уже работала в прокуратуре области. В суде у нее была репутация прокурора, которого нельзя разжалобить, и сроки, которые она требовала для обвиняемых, обычно были максимальными. Судя по всему, Моторина была убеждена, что чем больше срок, тем выше оценят ее работу. Но работала она, надо отдать ей должное, профессионально, в законодательстве ориентировалась прекрасно, ни в чем не уступая самым ловким и красноречивым адвокатам.

Правда, где-то полтора года ее в прокуратуре не было видно — рожала. Но на работу вышла при первой возможности и сразу ринулась в бой.

— Я знала, где тебя искать. Поесть любишь больше, чем родину, — незлобно пошутила Моторина, усаживаясь напротив Багринцева.

— Случилось чего? — отставил стакан с остывшим чаем в сторону Багринцев.

— Случилось. Мне поручили поддерживать в суде обвинение по делу, которое ты расследуешь…

— Поздравляю.

— Это мы еще посмотрим — поздравлять или чего… Как дело? Трудное?.. Хорошо расследовал? Сам понимаешь, мне после декрета надо показать себя во всей красе, — откровенно призналась Моторина. — Так что дело нужно отработать от и до. Гарантируешь?

— Смотря что, — пожал плечами Викентий Владиленович.

— Так все-таки? Доказательная база в порядке? Не на косвенных сляпана?

Багринцев знал, что если Моторина вцепилась в человека, то отвязаться от нее невозможно, все равно придется уступить. А после рождения ребенка она как будто стала еще напористее.

— Доказательная база в порядке. И вообще, дело-то простое. Орудие убийства есть, пальцы убийцы на нем тоже… Признание тоже есть, умысел налицо…

— Ну да? Ничего себе! Не дело, а конфетка. Просто подарок на день рождения, — хохотнула Моторина. — А чего ж ты такой кислый? Если все в таком ажуре?

Багринцев только вздохнул в ответ. Моторина хитро прищурилась:

— Видимо, есть какое-то большое «но»?

— Да нет, просто…

— Что просто-то? Ну, следователь, ты даешь! — откинулась на спинку стула Лидия Николаевна. — Интересно… Давай, рассказывай!

Труп Жирнова обнаружили у дверей его собственного гаража-ракушки. Судя во всему, он возился с замком, его окликнули, он обернулся, и в него выстрелили три раза. Контрольного выстрела не было. Свидетелей тоже не обнаружили.

Зато выяснение личности убитого дало обильную пищу для размышлений. Жирнов, который был в свое время судим, решил вместе с приятелем ограбить прохожего. Тот стал сопротивляться. Его сбили с ног, а потом избили ногами так, что парень — а это был совсем еще молодой человек — умер от потери крови. Звали его Николай Колязин. Грабителей скоро задержали. Жирнов и его подельник получили по восемь лет. Как известно, зона часто превращает человека в закоренелого преступника. И Багринцев эту точку зрения разделял. Однако, как выяснилось, Жирнов, выйдя на свободу, вел вполне пристойную жизнь. Устроился на работу, женился, у него родилась дочь, в общем, осознал человек, выправился…

А через несколько дней у своего дома был застрелен из того же пистолета, что и его подельник по грабежу и убийству девятилетней давности. И это обстоятельство сразу переменило расклад. Викентий Владиленович поднял дело об убийстве Колязина Николая Николаевича. Парню было семнадцать лет. Он готовился к поступлению в институт, никто ничего плохого сказать о нем не мог. Рос он без отца. Мать его, Колязина Вера Алексеевна, работавшая в регистратуре районной поликлиники, души в сыне не чаяла. Ее в районе все знали и любили. Смерть сына сильно подкосила Веру Алексеевну, но с годами она оправилась, все-таки женщина была еще совсем не старая. В поликлинике говорили, что выглядела она в последнее время несколько переменившейся, словно вернувшейся к жизни, решили даже, что у нее появился мужчина, потому как женщина она была очень даже симпатичная, несмотря на пережитое горе, по-прежнему привлекательная.

Обдумав всю эту информацию, Багринцев поручил операм и участковым еще раз опросить людей, которые могли что-то видеть вблизи места преступления. И оказалось — видели. Видели идущую куда-то Колязину. Почему сразу не сказали? Так ведь спрашивали про подозрительных и незнакомых, а Колязина всем знакомая, да и какие могут быть в ее отношении подозрения?..

Викентию Владиленовичу уже приходилось сталкиваться с женщинами, которые после сильного душевного потрясения или горя уходили из реальности в какую-то другую жизнь. У одной такой женщины утонул в реке сын, только что поступивший в институт. Сначала подозревали, что его избили, ограбили и утопили, но потом выяснилось, что парень действительно утонул сам. Мать так и не смогла в это поверить. Сын «являлся» к ней каждую ночь, они подолгу разговаривали. Через три года она втайне от мужа отправилась на то самое место, где утонул сын, на глазах у загорающих, прямо в одежде вошла в реку и с криком: «Сынок, я пришла к тебе!» — скрылась под водой. Ее долго не могли найти. Муж потом рассказал: она была убеждена, что сын ждет ее где-то под водой и зовет к себе…

Почему нечто подобное не могла переживать Колязина? Правда, прошло уже много лет, но увидев убийц сына, живых, радующихся жизни, она могла сорваться. И нанять киллера, чтобы отомстить…

Идти к Колязиной Багринцев, все больше и больше утверждавшийся в своей версии, решил сам, без оперов. Если она причастна к убийствам, надо будет уговорить ее на явку с повинной и чистосердечное признание, суд учтет эти обстоятельства… Правда, полной уверенности в своих выводах у него не было. Да и не могло быть. Прямых улик нет, только догадки и фантазии, Колязина могла оказаться вблизи места преступления случайно, по каким-то своим житейским делам, а Жирнов с подельником встряли в какую-то темную историю с людьми, с которыми вместе сидели.

Колязина встретила его с улыбкой, провела в комнату. Багринцев сразу увидел на стене большую фотографию сына, очень удачную, где он улыбался как-то хорошо, притягивающе.

— Ну, вот вы и пришли, — сказала Колязина, все так же легко улыбаясь. — А я так и знала… Ждала.

— Вера Алексеевна, — прокашлялся Викентий Владиленович, — я пришел сказать вам, что вас видели недалеко от места, где стреляли в Жирнова и…

Колязина все с той же безмятежной улыбкой перебила его:

— Да вы не беспокойтесь, товарищ следователь, я все, что надо, скажу.

— Что надо — не надо, — серьезно сказал Багринцев, понимая, что разговор получается, какой-то странный. — Вы скажите правду.

— Правду… — протянула Колязина. — А, правда такая… Вы не представляете себе, как у меня теперь легко на душе!.. Все эти годы мой мальчик смотрел на меня с укоризной… Спрашивал: как же так, мама? Как же так получилось, что они живут, а мы с тобой нет?.. И ничего я ему ответить не могла. Ничего. Но как-то терпела. А когда я увидела их на воле после тюрьмы, просто помертвела. Он, Жирнов этот, с женой беременной под ручку ходит, доволен всем, улыбается… А ведь у моего мальчика тоже девушка была, вот только не знаю, успели они хоть раз поцеловаться… Или эти звери раньше его встретили… И поняла я, товарищ следователь, что жить рядом с ними на этом свете не смогу… Или себя надо убить, или их.

— И вы решили…

Колязина продолжала, будто не услышав следователя:

— Но я тогда подумала — а себя же за что? За какие грехи? И кто за могилой сына ухаживать будет?.. Нет. Если я удавлюсь, никто ничего не поймет. А вот если этих гадов убить, то и люди, может, поймут, что есть на свете наказание.

— Но Жирнов отсидел восемь лет.

— И вышел опять на волю. Вот я и решила… А теперь будто груз с души упал, и мне все равно, что мне за это будет. Поверьте, я счастлива, что убийц моего сына нет больше на свете.

— Но у Жирнова молодая жена, дочка недавно родилась…

— Я знаю, — спокойно согласилась Колязина. И с какой-то уже давней убежденностью продолжила:

— Мне эту девушку, конечно, жаль, но… Я ее, кстати, в поликлинике видела, хорошенькая. Но она должна была понимать: от убийцы рожать нельзя. Понимаете — нельзя давать ему плодиться. Убийство все равно на нем лежит, и после тюрьмы тоже. Она должна была об этом подумать. А дочка ее как будет жить, когда узнает, что отец ее родной — убийца?.. Ну как?

Багринцев хотел было сказать, что дочь могла и ничего не узнать, например, но понял, что говорить это бесполезно. Все свои мысли Колязина выносила и выстрадала и ее с них не сбить.

— Так что жена этого сделала свой выбор, а я свой. Сына моего нет, но он хотя бы отомщен. Хотя бы…

Чуть помедлив, Багринцев задал странный вопрос, который от себя и не ожидал:

— А ваш сын… Вы же с ним как бы разговариваете? Он как отреагировал?

Колязину вопрос ничуть не удивил.

— Он сказал: мама, я понимаю, как тебе было тяжело, на что ты решилась ради меня… Значит, иначе было нельзя. Теперь мы с тобой еще ближе.

Викентий Владиленович смотрел на плачущую женщину и не мог понять, с кем она говорит.

— Да, ничего себе дело, — хмуро сказала Моторина. — И что — все подтвердилось? Откуда у нее, у регистраторши в поликлинике, пистолет?

— Муж был военный, в Афганистане еще воевал, оттуда и привез. Во время следственного эксперимента все ее показания полностью подтвердились…

— А психиатрическая и психологическая экспертизы что установили?

— Особых патологий не выявили…

— Может, повторные провести?

— Смотри, если сочтешь необходимым.

Моторина задумалась.

— Что? Сочувствуешь? — спросил Багринцев.

— Даже не знаю. Если бы с моим ребенком такое случилось… Не знаю, что бы я сделала…

И повторила:

— Не знаю…

Какое-то время они молчали. Каждый думал о своем. Викентий — о том, что рождение сына неугомонную Лиду, похоже, переменило. И что если закон один для всех, то чувство справедливости у всех свое.

— Знаешь, будь моя воля — я бы отпустил, — вдруг вырвалось у него.

— Не надо было загонять в угол, — вдруг грубовато оборвала его Моторина. — А то припер ее доказательствами, а теперь в сторону хочешь соскочить.

Она резко встала и ушла. Багринцев удивленно посмотрел ей вслед. Нашла виноватого!

Он повертел в руках стакан с остатками совсем остывшего чая. Колязину, конечно, никто не отпустит. Нет прокурора и судьи, который пошел бы на такое решение. И в обычном, человеческом суде это будет правильно, так, как и должно быть. Вот только есть еще и другой суд, и что он решит там?

1987 г.

Наследственный порошок

Ну, давай, Багринцев, колись, что ты мне на сей раз приготовил? Какую гадость? — Моторина, как всегда, ворвалась в кабинет без стука, плюхнулась в кресло и, положив ногу на ногу, принялась раскачивать ногой в новеньком красивом сапоге.

«Хорошо еще, что она не курит, — подумал Багринцев, — а то бы точно уже дымила как паровоз!»

Сам он страдал самой настоящей аллергией на табачный дым и запах, от них у него сразу начинало ломить голову.

— А чем тебе мои дела не нравятся? — поинтересовался он. — С ними в суд идти — одно удовольствие. Все улики, признания, экспертизы — отработаны. Признания обвиняемых есть… Приписывать я ничего не приписываю… Никого ни к чему не понуждаю…

— Ну да, все у тебя есть, — фыркнула Моторина, — только я с твоими делами в суде сама себя виноватой чувствую. Я должна быть справедливым, но карающим мечом, а по твоим делам в последнее время так получается, что в суде каждый раз какие-то новые ранее непредвиденные обстоятельства возникают.

— Ну ладно, не преувеличивай! И потом — я же следователь, не судья. Я людей не сужу, приговоры не выношу, мое дело разобраться, что произошло и почему… Бывает же не умысел, а стечение обстоятельств, случайностей, просто незнание последствий… И потом, я веду следствие только предварительное… Собираю доказательства. А вы там в суде все по полной программе оценивайте, разбирайте… Гласно… Вот и случается…

— Случается, не случается — мне до этого дела нет. Я прокурор и должна быть твердо уверена, виновен человек или нет. Мне в суде нужно для него конкретный срок требовать. А не тут в кабинетике у тебя предаваться размышлениям, что там у обвиняемого внутри, чего это он убить-то задумал и какие детские страхи его по ночам терзают… Когда есть умысел — это одно. А в стечении обстоятельств и глупостей разбираться, знаешь, радости мало.

— Понимаю. Тут, — Викентий Владиленович потряс папкой с обвинительным заключением, — все налицо — умысел, признание… Только вот… Не все так просто…

— Все, Багринцев, хватит! Сама разберусь. А то от твоих «не все так просто» руки опускаются.

Моторина вскочила, буквально выхватила у него из рук папку с обвинительным и умчалась. Он и сказать ничего не успел. Но подумал: да, Лида, ждет тебя сюрприз!

Дело-то на первый взгляд было простое, но статья по нему предусматривалась серьезная — как-никак покушение на убийство. А началось все неожиданно.

В отделение милиции пришла молодая еще женщина, которая испуганно заявила, что ее близкая подруга вот уже целый год травит мужа — добавляет ему в пищу средство для борьбы с грызунами. Каждый день! Откуда ей это известно? Да сама подруга, Антонина Тишина, и сказала. А ей, заявительнице, становиться соучастницей отравления не хочется!

Тишину, миловидную женщину с извиняющейся улыбкой, вызвали для разговора, и она сразу во всем созналась. Выдала яд, подробно рассказала, как и когда подмешивала его в еду. Как это пришло ей в голову? Прочитала в книжке про одну даму из Сицилии, которая еще в XVIII веке продавала женщинам, которым уже было невмоготу жить с нелюбимыми мужьями, бутылочки с жидкостью без запаха, вкуса и цвета — это был раствор мышьяковой кислоты. Смерть от нее наступала медленно, а симптомы напоминали очень многие болезни, так что уличить отравительниц было трудно. Тишина подумала, что неожиданная смерть ее мужа, сорокалетнего здоровяка, будет выглядеть подозрительно, и решила действовать не спеша — подмешивала в пищу ничтожные доли препарата. Рассчитывала, что со временем яд сделает свое дело.

Что же у них с мужем произошло? Да ничего особенного. Он к ней охладел, перестал видеть желанную женщину, явно завел кого-то на стороне… Да еще руки стал распускать.

Викентий Владиленович Багринцев, узнав про дело, убедил прокурора города, что в нем надо покопаться посерьезнее. Тут было несколько причин. Во-первых, он одно время сильно увлекся историей отравлений. Вспомнил некую сицилийскую даму, звали ее, кстати, Теоффания ди Адамо, она бежала из Палермо в Неаполь и именно там развернула бурную деятельность по отправке нелюбимых мужей на тот свет. Снадобье свое она готовила предположительно из водного раствора белого мышьяка с добавлением трав. Пяти-шести капель этой самой «аква тофана», «воды Теоффании», хватало, чтобы муж перестал докучать темпераментной неаполитанке.

Именно белому мышьяку в прошлом была уготована особая роль — роль «короля ядов». Им так часто пользовались при разрешении династических споров, что за мышьяком даже закрепилось название «наследственный порошок». Особенно широко его применяли при французском дворе в XIV веке, среди итальянских князей эпохи Ренессанса и в папских кругах того времени — кошмарного времени, когда мало кто из зажиточных людей не боялся умереть от яда. Причем отравители могли чувствовать себя в относительной безопасности. Если их и судили, то лишь на основании косвенных улик, потому что сам мышьяк оставался неуловимым.

Обнаруживать мышьяк научились лишь в середине XIX века, когда химик британского Королевского арсенала Джордж Марш разработал весьма чувствительный способ определения мышьяка, который вошел в учебники по аналитической и судебной химии под названием «Проба Марша». Череда безнаказанных убийств прервалась.

Одной из первых осужденных за отравление стала француженка Мари Лафарг, обвиненная в смерти своего мужа. Жарким сентябрьским днем 1840 года рота солдат окружила здание суда, где рассматривалось ее дело. Отбоя от любопытствующих не было. Процесс длился шестнадцать дней и завершился приговором «Виновна!».

Ну и самая, пожалуй, громкая история с отравлением мышьяком — исследования, позволившие спустя полтора века после смерти Наполеона Бонапарта не только подтвердить версию о его предполагаемом отравлении, но и назвать имя наиболее вероятного убийцы, соотечественника Наполеона — графа Монтоллона. Граф был одним из приближенных императора, который согласился разделить с ним изгнание, и единственным человеком в его окружении, имевшим доступ в винный погреб. Опираясь на данные нейтронно-активационного анализа и кропотливо, по дням изучая развитие болезни Наполеона, описанной в мемуарах его современников, исследователь пришел к выводу, что императора медленно отравляли точно рассчитанными дозами мышьяка…

Все эти истории Багринцев в свое время читал с упоением. Мог ли он представить себе, что сам столкнется с подобным! Что какого-то завхоза из техникума будут травить так же, как самого Наполеона!

Но и это было еще не все. Вторая причина интереса Викентия Владиленовича к делу Тишиной была такой: оно сразу напомнило ему прогремевший в свое время на всю Россию скандальный судебный процесс дореволюционных времен. Газеты тогда просто захлебывались от восторга.

В Петербурге на Таврической улице в доме № 7 проживал молодой человек Константин Берзинг. Был он пылок, горяч и романтически настроен. Ранней весной 1910 года он стал часто встречать у своего дома весьма привлекательную незнакомку. Женщина обычно просто неторопливо прогуливалась, рассеянно глядя по сторонам. В какой-то момент они стали узнавать друг друга. Легкие улыбки, взаимные приветствия вскоре переросли в знакомство и легкий флирт, потому что была весна, а они были молоды и одиноки. Правда, прелестная барышня оказалась женой довольно крупного чиновника Главного казначейства по фамилии Ивашкевич, но что из того?!.. Уже скоро Людмила, так звали незнакомку, пожаловалась Берзингу на тоску и одиночество, на старого мужа, от которого у нее было двое детей, на незадавшуюся жизнь, на приступы отчаяния…

Берзинг как мог утешал ее, говорил, что все еще можно исправить, что можно устроить так, чтобы все было иначе, что они придумают, потому что любят друг друга. И разумеется, их отношения перешли в бурный роман. Страстные встречи и пылкие объятия заканчивались горькими слезами Людмилы — опять возвращаться в ненавистный дом, к этому ужасному старику, который считает ее своей собственностью! Берзинг сжимал кулаки. Он окончательно потерял голову. Кто из них предложил избавиться наконец от этого страшного ненавистного старикана, сказать трудно. Все как бы решилось само собой. Проще всего — отравить. Но где взять надежный яд? И тут же Берзинг вспомнил, что у него в Парголове есть один знакомый фельдшер. Фамилия его была Семенов. Они уже, правда, давно не виделись, но он не откажет, поможет достать яд.

Берзинг отправился в Парголово, явился к Семенову и сразу поведал о некой прекрасной, но несчастной даме, которую жестоко угнетает старый муж. Несчастная дошла в своих страданиях до того, что готова наложить на себя руки. Берзинг заявил опешившему от неожиданности фельдшеру, что помочь несчастной он считает своей «нравственной обязанностью», а потому просит Семенова достать ему яд, чтобы отравить мучителя несчастной женщины. Чтобы просьба звучала убедительнее, пообещал заплатить за яд хорошие деньги.

Обескураженный фельдшер сначала долго отговаривал Берзинга от нелепой затеи, но потом, зная его пылкий характер, согласился. Но давать яд для заведомого убийства благоразумный Семенов не собирался, поэтому взял два сорта обычного зубного порошка, смешал их и вручил Берзингу, сказав, что это «первосортная» отрава. Любовники, прежде чем отравить мужа, решили испытать действие «яда» на кошке. К их разочарованию, кошка, выпив молока с зубным порошком, помирать не собиралась.

Берзинг снова отправился к Семенову и стал требовать у него другой яд, причем такой, чтобы отравление им выглядело, как тяжелая болезнь. Например, какой-нибудь токсин — холерный или тифозный. Фельдшер Семенов сразу понял, что Берзинг начитался газет, которые в те дни расписывали недавнюю ужасную историю, когда некий доктор-шарлатан отравил подобным препаратом князя Бутурлина. Чтобы избавиться от разгоряченного Берзинга, который сопровождал свои просьбы уже и угрозами, Семенов вручил ему самую обыкновенную настойку йода, распрощался, а сам поспешил в полицию.

В полиции к сообщению Семенова отнеслись со всей серьезностью, потому как к тому времени уже располагали агентурной информацией, что чиновника Ивашкевича хотят отравить. После заявления фельдшера полицейские известили Ивашкевича, что ему грозит опасность быть отравленным. И что угроза связана с его женой… Тот сначала полицейским не поверил и попросил полицию не давать ход делу. Однако полицейские решили побеседовать с его женой, пригласили ее в сыскную часть. Та явилась и тут же сообщила, что у нее есть любовник, фамилия его Берзинг и он уговаривает ее отравить мужа и даже обещает достать яд. Сама же она совершенно ни при чем. В доказательство своей искренности, Людмила указала место и время их очередной встречи, на которую Берзинг должен принести яд.

Через день в Таврическом саду Константин Берзинг был арестован, когда спешил на свидание с Людмилой. У него нашли два пузырька — один с йодом, полученным от фельдшера Семенова, а другой с синильной кислотой, которую он раздобыл, видимо, не надеясь на препарат Семенова после истории с кошкой…

Начались допросы любовников. Людмила Ивашкевич по-прежнему уверяла, что идея отравить мужа принадлежит Берзингу. Причем приводила все новые подробности и доказательства. Говорила, что Берзинг сначала грозил сам повесить мужа, затем хотел нанять бандитов, чтобы те зарезали Ивашкевича, и лишь потом решил прибегнуть к отравлению. Людмила рассказала, что он и раньше приносил ей различные препараты и требовал подсыпать их супругу в пищу. Но она, хотя она и живет с мужем плохо, ни разу этого не сделала, хотя Берзинг настаивал и даже угрожал ей.

Узнав об этих обвинениях, Берзинг заявил, что это как раз Людмила подстрекала его к убийству своего мужа. Заразить супруга холерой или тифом тоже придумала она, узнав подробности отравления князя Бутурлина, и это по ее требованию он отправился к фельдшеру Семенову.

Разобраться, кто из любовников врет, а кто говорит правду, было сложно. Полицейские решили ухватиться за письма Берзинга, которые он писал Людмиле, а она предъявила полиции. В одном из них он утешал Людмилу — если кошка не пострадала от отравы, то отчаиваться не следует, ведь можно достать и другое средство. «Только ты не отворачивайся от меня и люби по-прежнему», — умолял он, а заодно просил денег. Подобные просьбы о деньгах в его письмах к Ивашкевич повторялись довольно часто. Людмила говорила, что Берзингу они нужны были для покупки яда. Сам он говорил, что просто в последнее время поиздержался и ему не на что было жить.

Полицейские ему не поверили. Берзинга взяли под стражу, а Людмилу Ивашкевич оставили на свободе.

Следствие по делу о попытке отравления чиновника Ивашкевича шло к концу. Берзингу грозило тяжкое наказание, и вдруг… Летом того же года на парадной лестнице своего дома двумя выстрелами из револьвера Ивашкевич был убит. Убит собственной женой!

Заплаканная, бьющаяся в истерике Людмила Ивашкевич рассказала полицейским, что произошло. В тот день они поссорились с мужем из-за сына. Муж пришел в ярость, припомнил ей любовника, который к тому же хотел его убить, схватил револьвер, лежавший в столе, и стал кричать, что прикончит ее. Ей показалось, что он потерял рассудок. В ужасе она ударила его по руке, вышибла револьвер… Он объявил, что вызывает полицию и заявит, что она хотела убить его. И пошел к двери. Она, будучи уже «в каком-то затмении», подняла револьвер и пошла за ним. На лестнице, когда он сказал, что теперь точно отправит ее на каторгу, она, «ничего не понимая», два раза выстрелила, смертельно ранив мужа.

Рассказ ее, конечно, вызвал много вопросов. К тому же вскоре Людмила отказалась от своих слов и заявила, что муж… застрелился сам. «Выстрелив в себя два раза подряд?» — усмехнулся полицейский офицер. И сообщил ей, что нашли свидетелей, которые видели, как она шла за старым мужем с револьвером в руке по лестнице. На это Людмила ничего не ответила. А вскоре стала «обнаруживать признаки ненормальности» и поэтому была помещена в психиатрическую лечебницу Св. Николая-чудотворца на экспертизу или, как тогда говорили, «на испытание»…

Судебные заседания по делу о покушении на отравление и убийство чиновника Главного казначейства Ивашкевича состоялись в 1912 году, то есть почти через два года после событий. Слушания проходили в 1 отделении Петербургского окружного суда. Председательствовал на них судья Рейнбот, обвинителем выступал товарищ (заместитель) прокурора Пенский, а защиту представляли присяжные поверенные Адамов и Кашинцев.

На скамье подсудимых сидела только Людмила Ивашкевич, поскольку Берзинг к этому времени умер в тюрьме от чахотки и свидетельствовать против нее уже не мог. Виновной в убийстве мужа и покушении на его отравление она себя не признала.

В качестве экспертов в суд были приглашены доктор Карпинский и женщина-врач Головина. Поскольку тогда женщины-врачи были еще редкостью и не всеми даже признавались за специалистов, то адвокаты возражали против ее присутствия, однако судья их требования не удовлетворил.

Перед судом прошли многие свидетели — фельдшер Семенов, помощник начальника сыскной полиции, агенты полиции, няня Ивашкевичей, их прислуга, а также мать подсудимой. Все они говорили о том, что мира и лада в семье Ивашкевичей никогда не было.

Особенно поразил публику рассказ матери Людмилы Ивашкевич. Как оказалось, отец ее был алкоголиком и хроническим сифилитиком. Он умер, оставив жену одну с маленькой дочкой на руках без всяких средств к существованию. Поэтому вдова была вынуждена держать квартирантов. Чиновник Ивашкевич был одним из них. Он стал оказывать покровительство матери, а заодно и баловать гостинцами и подарками приглянувшуюся ему девочку-подростка. Так продолжалось до тех пор, пока она не достигла 14-летнего возраста. Тогда, заманив ее к себе, Ивашкевич угрозами и силой овладел ею. И это повторилось еще не раз. Девочка никому о своем ужасном положении не рассказывала. Но потом Людмила забеременела, и они вынуждены были пойти на то, что старый сладострастник на ней женился.

«Что могла чувствовать эта женщина-ребенок к своему уже тогда старику-мужу? — вопрошала в суде рыдающая мать. — Ничего, кроме отвращения!» Сама Людмила в это время сидела на скамье подсудимых с опущенной головой и глазами полными слез, как писали репортеры.

Несмотря ни на что, Людмила была вынуждена жить с Ивашкевичем и родить двух детей, она постоянно болела, была нервной и часто не отвечала за свои поступки. Еще ряд свидетелей утверждали, что жизнь Людмилы с мужем-деспотом была «адской жизнью».

После этого были заслушаны результаты судебно-психиатрической экспертизы. Врачи нашли, что до того, как она попала к ним на обследование, Людмила плохо питалась, кроме того, у нее обнаружили «зоб, признаки деградации, общую слабость и нервность…» Тем не менее, утверждали врачи, она имела ясное сознание и полностью контролировала свои поступки. Ярко выраженных психических патологий у нее обнаружено не было.

По свидетельству врача Головиной, в больнице Св. Николая Чудотворца было выявлено, что Людмила Ивашкевич имела некие «половые ненормальности». Проявлялись они в том, что Ивашкевич сильно привязалась к своей соседке по палате и повсюду ходила за ней. Их часто заставали страстно целующимися, причем санитаркам «приходилось насильно отрывать одну от другой». Когда их разлучали, это причиняло невыносимые страдания Людмиле. «Надзиратели также наблюдали нечто свидетельствующее о половых извращениях», — заявила врач Головина. Однако и по ее мнению, явных признаков помешательства у Ивашкевич обнаружено не было.

Выслушав всех свидетелей, суд перешел к прению сторон.

Обвинитель Пенский говорил, что суд имеет дело с извращенной натурой, не желавшей отделять добро от зла, так как чиновник Ивашкевич, женившись на ней, вырвал ее из нищеты. «Такие не останавливаются ни перед чем, чтобы избавиться от ненавистного мужа. Их следует удалять из общества как вредные и опасные элементы», — подвел итог обвинитель.

В свою очередь, адвокат Адамов доказывал, что Людмила Ивашкевич, убивая мужа, «пребывала в чаду», ибо она — «само страдание». «Это нравственно убитый человек, — восклицал адвокат, обращаясь к присяжным. — Она тонет в море житейской грязи. Так не осудите же тонущую мать двоих детей!»

Присяжные заседатели долго совещались, перед тем как вынести свой вердикт. В итоге вину за покушение на отравление чиновника Ивашкевича они целиком возложили на умершего Берзинга, а виновной в убийстве своего мужа Людмилу не признали, посчитав, что она действовала в состоянии аффекта. Поэтому судье ничего не оставалось делать, как вынести мужеубийце оправдательный приговор.

«Присутствовавшая в зале многочисленная публика встретила приговор громкими аплодисментами», — отмечали столичные газеты.

Больше Викентию Владиленовичу никаких сведений о судьбе Людмилы Ивашкевич обнаружить не удалось. Однако своя версия происшедшего у него сложилась. На его взгляд, все объясняла отмеченная во время «испытания» в больнице страсть Людмилы к соседке по палате. У нее явно имелись лесбийские наклонности, возможно, развившиеся в результате перенесенного в детстве насилия со стороны мужа. Скорее всего, мужчин она не выносила и долгие годы готовила план расправиться с мужем. И пылкого Берзинга она просто соблазнила, чтобы сделать из него убийцу ненавистного старика. Однако Берзинг не оправдал ее надежд, он не смог расправиться с ним сам, не смог найти наемных убийц. Тогда она уговорила его найти подходящий яд, но он и этого сделать не смог. Поэтому она сдала его сразу и без всякой жалости. Ни о какой страстной любви, как отмечали полицейские, там не могло быть и речи.

«Половой ненормальностью» легко объясняется и убийство мужа. Видимо, старик Ивашкевич обнаружил пристрастие Людмилы к женскому полу, по тем временам, когда и женщина-врач была в диковинку, это давало ему возможность легко расправиться с ней — отлучить от детей, лишить наследства, засадить в сумасшедший дом. Видимо, этим он и грозил ей, и тогда она взяла в руки его собственный револьвер…

Воспоминания об этом старинном деле и вызвали у Багринцева желание подробнее изучить дело Тишиной. Уж очень соблазнительны и поразительны были некоторые совпадения. Неужели женщина могла просто так, только из обиды, начитавшись книжек, решиться на убийство мужа и целый год хладнокровно подсыпать ему яд, с любопытством ожидая, когда тот начнет действовать? Может быть, все-таки сообщник? Любовник?..

Но ничего накопать на Антонину Тишину не удалось. Тихая домохозяйка, у которой, кроме двух подруг, и знакомых-то не было. Даже муж ее, довольно-таки неприятный тип с солидным пивным животом, ничего плохого сказать про нее не смог. И в то, что она хотела его отравить, долго поверить не мог.

— Слушайте, а как вы себя чувствуете? — спросил, глядя на его красную физиономию, Багринцев. — Все-таки она вас год мышьяком кормила…

— Да вроде ничего, нормалек. Она, дура, не учла, что у нас семья вся такая… кряжистая. Мы — как дубы. В нас, чтобы завалить, надо ведро отравы влить, — хохотнул Тишин.

Он выглядел таким довольным собой, что Викентий Владиленович решил на всякий случай заглянуть в его медицинскую карту. Может, анализы что-то покажут. Ведь бывает так, что человек чувствует себя хорошо, а анализы выявляют тайную хворь. В поликлинике врач, изучив карту Тишина, сказал, что никаких поводов для тревоги нет, анализы нормальные, наоборот, он за последний год прибавил в весе. Правда, были год назад жалобы на ослабление потенции, но с тех пор новых уже не поступало. «Впрочем, вы же понимаете, — сказал врач, — мужчины не любят о таком…»

Через день Багринцев вызвал Тишина еще раз. Рассказал о визите в поликлинику. И о том, что вчера к нему заходил адвокат его жены, который обратился к специалистам в области гомеопатии, и они дали ему заключение, что в крайне малых дозах мышьяк не только не является ядом, но и может, напротив, оказать благотворное влияние на здоровье.

Тишин тяжело задумался.

— Слушайте, а что у вас с женой год назад произошло? С чего вы стали на нее руку поднимать?

— А-а…

— Ну, а все-таки?

— Понимаете, товарищ следователь, понял я, что не тянет меня к ней… Не получается ничего. Да если бы только с ней!.. Ну, я и вбил себе в голову, что ослабел я, как мужик, из-за нее…

Багринцеву вдруг пришла в голову шальная мысль.

— А сейчас как?

— С этим делом? Сейчас порядок. Проверил и не раз! — гоготнул Тишин.

И вдруг уставился на следователя, что-то ворочая в мозгах.

— Вы что, хотите сказать, что это Тонька меня? Своей отравой вылечила?

— Не знаю, я не специалист, но совпадение по срокам — полное…

— Ну, Тонька, ну, ведьма!..

Вернувшись из суда, Моторина заглянула к Багринцеву.

— Радуйся, дали твоей отравительнице условный срок. Доволен?

— Да я тут при чем?

— При том. Адвокат только и говорил, что она мужа от импотенции вылечила! Теперь такое начнется!

— Да что начнется?

— А то, что все бабы в городе начнут своих импотентов мышьяком выхаживать. Только как Тишина, жалеть не станут — сыпать будут от всей души!

1987 г.

Глава V

Probatio lignidissima

Очевиднейшие доказательства

Следователь ведет дело, а оперативный работник с разной степенью усердия выполняет его поручения. Между ними могут быть разные, порой непростые отношения, но только вдвоем они могут добиться того, что не по силам одиночке.

Томилин и Бандерас

Мутное дело

Черт его знает! — шумно выдохнул прокурор Драч и как-то брезгливо отодвинул от себя новое дело, которое ему принес начинающий следователь Георгий Алексеевич Томилин. — Мутное какое-то дело… Значит, ты на место выезжал?

— Ну да, я же дежурил.

— Первый раз, что ли?

— Первый.

— Повезло, — хмыкнул Драч. — Ну, и что делать будем? Другому следователю отдадим или сам попробуешь?

— Хотелось бы самому, — напрягся Томилин, которому в словах прокурора послышалось обидное недоверие.

— Хотелось бы… Самому… Тут двойное изнасилование, грабеж, бывший муж, работавший в органах… Черт знает что накручено!

Драч откинулся на спинку своего начальственного кресла и, прищурившись, внимательно посмотрел на Томилина, словно прикидывая про себя что-то. Потом, видимо, решившись, захлопнул дело и пододвинул его к Томилину:

— Ладно, действуй. План следственных действий готовь, завтра покажешь мне. Этим потерпевшим по сколько лет?

— Да уже немолодые. Около сорока…

— Немолодые, — усмехнулся Драч. — Женщины, считай, в самой поре. К тому же небедные, за собой, небось, следят, в фитнесы да салоны всякие ходят…

— Ну да, — смутился Томилин. — Красивые.

— Вот видишь — красивые… Значит, давай так. Я договорюсь в УВД, чтобы для оперативного сопровождения тебе назначили капитана Бондаренко. Он, конечно, парень нагловатый, но работать любит и умеет. По нынешним временам — редкость. А главное, он с женщинами умеет себя вести…

— В каком смысле?

— В таком смысле, что не боится их.

— Я тоже не боюсь, — покраснел Томилин.

Драч снисходительно улыбнулся:

— Может, и не боишься. Только вот Бондаренко у них о чем угодно спросить не постесняется, а у тебя просто язык может не повернуться.

— Ну, если для дела…

— Ладно-ладно, верю. Ты только учти — Бондаренко парень, конечно, хваткий, но любит командовать, будет тебе свое мнение навязывать, но ты — следователь… А чему вас в институте учили?

— Следователь — лицо процессуально независимое, самостоятельно направляющее ход расследования по уголовному делу, — доложил Томилин.

— Вот. Об этом не забывай и почаще Бондаренко напоминай.

Когда Томилин ушел, Драч погрузился в воспоминания. Его собственная следственная деятельность тоже началась с дела об изнасиловании. Правда, было это совсем в иные, еще советские времена. Дело тоже было муторное, да к тому же связанное с сыном большого человека — секретаря обкома партии. Поэтому была создана целая оперативно-следственная группа, в которую включили и начинающего следователя Драча. Был он тогда, разумеется, на подхвате, выполнял мелкие поручения, вел протоколы, возил материалы на экспертизу.

Выяснилось, что сынок-насильник был избалованным, нагловатым разгильдяем, но и потерпевшая девица оказалась тоже далеко не ангелом. Да и вообще случилось все на даче во время бурной студенческой пьянки, которая закончилась чем-то вроде оргии — молодежь разбилась на пары и стала предаваться любовным утехам. Потерпевшая приехала на дачу с подругами по собственной воле и уединилась с сынком секретаря обкома наверху тоже вполне добровольно. Студентики давали какие-то путаные показания, никто точно не видел, когда они ушли наверх, и криков о помощи тоже не слышал. Но на руке у девицы были синяки, белье надорвано, ну и следы спермы, куда же без этого… И было ее заявление, данное поутру в милиции. Сынок секретаря вел себя вызывающе, хамил и угрожал.

В общем, следователь прокуратуры, возглавлявший группу, настаивал на изнасиловании и все-таки довел дело до суда, где судья посчитал доказательства недостаточными и вернул дело на доследование. Какое-то время оно вяло тянулось, потом производство по нему приостановили, а через некоторое время о нем и вовсе забыли. К тому же ни пострадавшая, ни ее родители ни на чем уже не настаивали, из чего можно было сделать вывод, что с ними все-таки договорились по-хорошему…

Прокурорские тогда очень на судью разгневались, называли трусом и прочими нехорошими словами. Драч и сам так считал, а потом вдруг услышал от людей знающих, что дело только выглядело чисто уголовным, а в действительности таковым не было. Там шла борьба двух партийных кланов за право занять высший пост, и дело развратника-сынка могло сыграть в пользу той или другой стороны. Поэтому следственной группе и прокуратуре не только мешали и всячески препятствовали с одного фронта, но и обещали поддержку и содействие с другого фронта. А судья, которого обвиняли в трусости, тоже понимал, что, вынося свое решение о возвращении дела на доследование, он не только оказывает кому-то услугу, но и заводит себе серьезных недоброжелателей, чьи планы он своим приговором, мягко говоря, не поддержал… Вот и решай тут, кто тогда был прав, а кто виноват.

Впрочем, что вспоминать прошлое, когда тут настоящее такие фортели подкидывает! Драч даже головой покачал, хотя в кабинете никого не было. Вот извольте — недавно суд вынес оправдательный приговор в отношении гражданина, обвинявшегося всего-навсего по части 2 пункту «и» статьи 105 Уголовного кодекса. А это как-никак убийство из хулиганских побуждений. Дело рассматривалось присяжными заседателями, голоса которых разделились поровну: шесть — за признание виновным, шесть — против. А потом уже в прокуратуру поступило заявление одного из присяжных заседателей, который поведал, что во время перерыва старшина присяжных, немолодая уже женщина, ходила к гадалке, которая по ее просьбе погадала и сообщила ей приговор высших сил: обвиняемый не виновен. Вернувшись в суд, старшина горячо убеждала других присяжных в невиновности обвиняемого, объясняя, что он действовал в состоянии крайней необходимости. И не было там никаких хулиганских мотивов! И добилась такого результата голосования… Ну и что тут прикажете делать!

— Господин следователь, а вы знаете, что такое вазэктомия?

Капитан Антон Бондаренко по прозвищу Бандерас, невысокий, верткий, самоуверенный до крайности, стоял в дверях кабинета и смотрел на Томилина с нескрываемой усмешкой.

Ничего себе вопрос поутру! Томилин так растерялся, что стал послушно отчитываться:

— Ну, вазэктомия это мужская стерилизация. Операция заключается в блокировании семявыносящих протоков. Таким образом предотвращается проходимость сперматозоидов. Оргастические переживания сохраняются…

— Молодец! — нагло похвалил его Бандерас. — Сечешь! Главное, что оргастические переживания сохраняются.

Он вошел в крохотный кабинет Томилина и развалился на единственном стуле.

— Кстати, это самый простой, недорогой и надежный метод для мужчины, если он не хочет иметь детей, — поделился он, чуть наклонившись к Томилину. — В некоторых странах с большой рождаемостью государство даже поощряет это дело. В Индии вроде бы каждому мужчине за это дарят велосипед.

— Велосипед? — недоверчиво переспросил Томилин.

— Велосипед! — весело подмигнул Бандерас.

И вдруг насупился.

— Ладно, посмеялись и будет, — строго сказал он, будто это Томилин затеял этот нелепый разговор. — Ближе к телу. Вернее, к телам. Я так слышал — жертв у нас две?

— Две, — послушно подтвердил Томилин.

Он уже догадался, что Бандерас сразу пытается установить такие отношения, в которых именно он будет солировать и направлять, но никак не мог придумать, как перестроить разговор.

— Слушай, Томилин, а тебе приходилось заниматься изнасилованиями? — небрежно поинтересовался Бандерас, стремительно переходя на «ты».

— Нет, — решил не врать Томилин.

— Понятно… Ну что ж, когда-то же надо начинать.

— А вам?

— Нам? Нам-то приходилось, и не раз… Последнее — изнасилование и убийство в подъезде на улице Корчагина… Слышал?

Томилин кивнул. Слышал он, правда, совсем немного. В девятиэтажке на лестничной площадке между вторым и третьим этажом был обнаружен труп несовершеннолетней Соболевой, проживавшей в этом доме, с признаками насильственной смерти и изнасилования. Жилец дома, обнаруживший труп, рассказал: обнаружил, что не горит лампочка на третьем этаже, решил заменить. Вышел на лестничную площадку, тогда-то и наткнулся на труп. Кстати, оказалось, что лампочка вовсе не перегорела, а просто была чуть выкручена из патрона. Вот, собственно, и все, что знал Томилин. Лампочку, конечно, изъяли — на ней могли быть следы от рук преступника, если лампочку выкрутил именно он перед тем, как накинуться на несчастную девочку.

— А что потом было, не знаю, — сознался он.

— А-а, — небрежно отмахнулся Бандерас, — дальше все просто. На лампочке обнаружили потожировые следы папиллярных узоров большого и указательного пальца… Причем по своему расположению следы свидетельствовали, что человек брал лампу в руку именно так, как берут, чтобы выкрутить из патрона… Ну, послали пальчики на экспертизу и установили, что принадлежат они гражданину Притуле А. К. Потом взяли мы этого самого Притулу А. К. И стали мы его вместе со следователем колоть тут же, пока он тепленький…

— Ну и?

— У нас, Томилин, не забалуешь, — хвастливо заявил Бандерас. — Раскололся. Как миленький. Все рассказал. У него в этом доме знакомые жили, так что Соболеву он приметил давно и давно на нее облизывался… Знал, в какой квартире живет — на пятом этаже. Знал, что лифт не работает, так что пойдет девчонка по лестнице. Как вечером увидел, что она идет домой, шмыгнул в подъезд, выкрутил лампочку, чтобы она его не узнала в темноте, и стал ждать… Изнасиловав, подумал: а вдруг все-таки узнала? И задушил.

— Да, просто…

— Это у нас все просто, а потом начался самый цирк. Адвокат у него оказался ловкий… Ну и суд, конечно, постарался.

— А суд-то что?

— Вернули дело на доследование. Это у судейских отработано… Малейшее сомнение — к доследованию. Они ведь за раскрытие преступления не отвечают.

— И все же почему вернули?

— А потому, что, видите ли, не были полностью опровергнуты все утверждения господина Притулы А. К., в частности о том, что следы на лампочке оставлены им до момента совершения преступления, когда он заходил в гости к своей знакомой, проживающей в этом доме. Не в полном объеме проверено его алиби, ну и всякая другая хрень. Пришел, понимаешь, к знакомой и тут же лампочку в подъезде стал вкручивать. Да и вообще во время преступления его не было в городе…

— Ну, может быть, и действительно надо было все это проверить.

— Раньше такие дела, друг мой, в суде на «ура» проходили, а сейчас все на Европейский суд по правам человека ссылаются. Отмен боятся. А ведь дело было железное!

Бандерас закинул руки за голову и какое-то время изучал потолок. Потом хищно добавил:

— Только все это ему не помогло! Эксперты потом дали классное заключение, что следы на лампочке выгорают за семь часов полностью, целиком, если она непрерывно горит. А пальчики Притулы остались. Значит, не мог он раньше ее вкручивать… Что бы там эта тварь, его знакомая, ни говорила. Ну и алиби его мы разнесли в куски, к чертям! В городе он был в это время, в городе!.. Но адвокат у него та еще гнида оказался — он и свидетелей своих подготовил, и документы липовые состряпал, которые Притула якобы во время своего отсутствия подписывал… Не помогло, — удовлетворенно хмыкнул, поиграв плечами Бандерас. — Девчонку вот жалко… Красивая была.

— А как же ответственность за дачу ложных показаний?

— А никак. Лжесвидетель всегда может сослаться на то, что память подвела. Обычное дело. Тут надо доказывать, что у свидетелей была «заведомость» при даче показаний.

— Как они могли такую гадину выгораживать?

— Кто? Адвокат, что ли? Так ему же за это платят. За совесть — не платят.

— Да нет, я про свидетелей, которые его выгораживали?

— А-а, эти… людишки-то… Денег им сунули, вот они и запели. Ладно, — Бандерас встал, потянулся, сунул руки в карманы. — Теперь твой черед, господин следователь. Давай, докладай, что тут у вас стряслось, зачем вам сам капитан Бондаренко понадобился?

«Ну наглец», — подумал Томилин и стал рассказывать. Сигнал в милицию поступил вечером. Звонила женщина и сообщила, что в ее квартиру ворвались двое налетчиков в масках, избили и изнасиловали ее и подругу, которая была у нее в гостях, ограбили.

— Сколько лет? — тут же спросил Бандерас.

— Кому? — не понял Томилин.

— Потерпевшим. Не мне же.

— Около сорока…

— Слава богу!

Томилин удивленно уставился на Бандераса.

— Хорошо, что не подростки какие-нибудь! А то с ними — полный аут! Напьются до щенячьего визга, ну и начинается любовь-морковь… А потом, когда очухаются, бывшая уже девушка начинает думать, как маме с папой сказать о случившемся великом событии. Сказать, что сама заигралась, согласилась, потому что хотела как в кино?.. Не поймут. А давай-ка скажу, что меня изнасиловали! Ну и как тут установить, был ли половой контакт действительно изнасилованием? Даже если удалось сто процентно установить, что парень сунул свои причиндалы по нужному адресу, это вовсе не означает, что он насильник. Просто его приятели научили, что если девушка говорит «нет», то не надо обращать на это внимания, потому что на самом деле она хочет, чтобы ты продолжал до самого конца.

— И что же делать? — честно поинтересовался Томилин.

— Я, например, прежде всего, пытаюсь понять — вот этот конкретный парень, он мог или не мог насиловать? Или просто распалился уже до полного нетерпения, а девица не устояла… И ошибся я лишь раз. Один лишь раз. Но там была сложная ситуация, — многозначительно намекнул Бандерас. — Ладно, поехали дальше. Итак?

Томилин решил плюнуть на начальственный тон Бандераса — пусть изображает, если ему так это нравится, — и подробно рассказал обо всем, что случилось на месте преступления.

Приехал он позже других — оперативно-следственная группа уже вовсю работала. Хозяйка квартиры Панкратова Дарья Сергеевна что-то рассказывала дежурным операм, криминалист искал отпечатки пальцев, судмедэксперт осматривал в соседней комнате вторую женщину — Легкоступову Веру Сергеевну.

Картина со слов хозяйки нарисовалась следующая.

Панкратова и Легкоступова, давние приятельницы, решили приятно скоротать вечер вдвоем. Муж Панкратовой был в отъезде, дети Легкоступовой уже вполне обходились дома без матери, а у Панкратовой детей не было. В общем, сидели, вели обычный женский разговор, пили кофе с ликером «Бейлис», как вдруг дверь в комнату распахнулась и они увидели двух мужчин в масках на лице с ножами в руках. Один из них что-то сказал, но женщины, застывшие от ужаса, ничего не поняли — голос был какой-то странный, искаженный, походил на рычание, что напугало женщин еще больше.

— Капа, — пожал плечами Бандерас.

— Что? — не понял Томилин.

— Боксерская капа, — снисходительно объяснил Бандерас. — Вставляют в рот — искажается голос, морда становится свирепая… А если еще черной краской разрисовать, так и вообще конец света. Несколько раз уже сталкивался, у бандюганов капы сейчас в моде…

— Понятно.

— А мне вот непонятно, что значит — вошли в комнату. А в квартиру-то как они попали? Кто им дверь-то входную открыл?

— Так в том-то и дело. Панкратова говорит, что она не открывала. Вдруг нарисовались в комнате как привидения.

— Ну да, привидения! Значит, открыли сами входную дверь… Как?

— Мы к этому еще вернемся.

— А как же! Конечно, вернемся. Ну, продолжаем наше горестное повествование…

Дальше начался настоящий ужас. Один из бандитов подошел к Панкратовой и буквально разодрал на ней платье. Второй приставил к горлу Легкоступовой нож и потащил в спальню. Дверь за ними захлопнулась. Так что Панкратова не видела, что там происходило, только слышала иногда вскрики подруги. Да и что она могла слышать, если первый бандит повалил ее на пол и набросился на нее…

Насытившись, он швырнул ее на диван и сказал, что если она хочет жить, пусть открывает сейф.

— А сейф что — на виду стоял? — снова встрял неугомонный Бандерас.

— Да нет, был спрятан в гардеробной.

— Вот как интересно. А много там добра было?

— Во-первых, драгоценности, которыми муж баловал Панкратову. Драгоценности серьезные. А потом — деньги. Не миллионы, но сумма приличная…

— А кто у нас муж?

— Бизнесмен Вагин. В прошлом сотрудник управления по борьбе с экономическими преступлениями.

— А почему в прошлом?

— Уволен после ранения, полученного во время исполнения служебных обязанностей.

— Ну да, в жизни всегда есть место подвигу. А почему у них фамилии разные? — вдруг уставился на Томилина Бандерас.

— Не знаю, видимо, не захотела менять, тоже бывает.

— А почему не захотела?

— А я откуда знаю, — растерялся Томилин.

— Эх ты, следователь! Наверное потому, что представляться всем «гражданка Вагина» не захотела.

— А что тут такого?

— Что такого! А ты перенеси ударение на второй слог…

Томилин перенес и покраснел. Бандерас самодовольно ухмылялся:

— Ладно, с этим разобрались. Поехали дальше…

А дальше из спальни появился второй бандит с расстегнутыми штанами, и Панкратова в ужасе открыла сейф, из которого они выгребли все в спортивную сумку. Второй бандит вдруг заявил, что он хочет и хозяйкой дома попользоваться на прощание, но первый сказал, что надо быстрее убираться, и они просто ушли. Панкратова бросилась в спальню и нашла там растерзанную Легкоступову. Та то ли сильно сопротивлялась, то ли бандит был просто садистом, но досталось ей крепко… Панкратова накрыла ее одеялом и позвонила в милицию.

— Все? — нетерпеливо поинтересовался Бандерас.

— Ну, практически… Теперь жду официальные результаты экспертиз.

— Значит, больше дамы ничего не рассказали?

— Дамы были в таком состоянии, что… Панкратова еще держалась, а вот Легкоступову сразу увезли в больницу.

— Так, мы собирались вернуться к вопросу о входной двери… — перебил Томилина нетерпеливый Бандерас.

— Криминалист сказал, что следов взлома нет.

— То есть дверь открыли родным ключом. А ты спросил…

— Спросил, — решил немного осадить его Томилин. — Панкратова сказала, что ключи были только у нее и ее мужа.

— Ну, можно было еще изготовить дубликат…

— Знаешь, я с ней недолго говорил, она в таком состоянии была, да и врачи мешали… Но мне показалось, что она явно намекала, что тут мог быть замешан ее муж…

— Вот как. Значит, муж дает бандитам свои ключи и посылает их насиловать собственную жену и ее подругу… Красивая история.

— Насчет насиловать не уверен, но Панкратова не скрывала, что у них в семье все не очень хорошо, дело идет к разводу…

— И супруги потихоньку стали растаскивать по углам имущество, чтобы потом нечего было делить в суде… Ну что ж, мне нравится, — весело провозгласил Бандерас.

— В смысле?

— Мне нравится это дело, — пояснил Бандерас. — Публика чистая, богатая. Но страсти кипят, интриги плетутся, тайны скрываются. Прямо Агата Кристи!.. К тому же начальство очень интересуется.

— А почему, кстати?

— Почему? — подчеркнуто удивился Бандерас. — Так ведь отец гражданки Легкоступовой не последний человек в городской администрации! Такие вещи, Томилин, просекать надо. Нет, это тебе не бомжи какие-то, подравшиеся из-за бутылки, к которым и подойти-то противно… Так что будем работать. План следственных и оперативно-разыскных действий готов? — хихикнув, с издевкой спросил Бандерас.

— Да я прикинул тут…

— А я и не сомневался, — опять хохотнул Бандерас.

Прозвучало это почему-то обидно, и Томилин спросил:

— Почему это не сомневался?

Капитан покрутил головой, а потом весело сообщил:

— Потому что ты, Томилин, типичный отличник. Или как теперь говорят — ботаник. Так что мы с тобой сработаемся.

— Если я ботаник, то ты кто?

— Я-то? Ну, скажем, «профи», — подмигнул Бандерас. — Устраивает?

— «Профи» — это всегда хорошо! — совершенно серьезно сказал Томилин.

— Ну тогда давай определяться, что будем делать. Предлагаю разделиться. Тебе поработать, как и положено, в кабинете с мужиками, а я уж покручусь с женщинами… Погляжу на них со стороны, поинтересуюсь связями, пообщаюсь, — ну, в общем, проверю их на вшивость. Короче, Томилин, беру на себя самое сложное.

Томилин пожал плечами. А что ему оставалось делать? К серьезному спору с Бандерасом он был не готов. Это раз. Да и опять допрашивать несчастных женщин ему не очень-то и хотелось. Это два. И, наконец, три. Версию с причастностью Вагина, мужа Панкратовой, к ограблению Томилин про себя посчитал очень даже рабочей и потому хотел заниматься ею лично.

Вагина не пришлось даже вызывать, в тот же день он сам приехал в прокуратуру. Войдя в кабинет, с любопытством огляделся:

— Да-а, давненько я не бывал в ваших местах. А раньше, помнится…

Это был хорошо одетый мужчина лет пятидесяти пяти, подтянутый, седоволосый. Он удивительно походил на американского актера Кевина Костнера. Остроносые черные туфли его сияли. Еще в нем сразу чувствовалась хорошо сознаваемая собственная значимость и привычка приказывать. В руках у него была черная трость, на которую он опирался, так как заметно прихрамывал.

— Георгий Алексеевич, если не ошибаюсь? — вежливо осведомился он.

Томилин кивнул.

— Вы так молоды… В наше время следователи были… поосновательнее, что ли…

Томилин пожал плечами — что поделаешь.

— Впрочем, это неважно. Итак, я готов ответить на все ваши вопросы. Хотя, знаете что… Давайте-ка я вам сначала во всем признаюсь, чтобы не ходить вокруг да около, а там и поговорим. Согласны?

— А что, есть в чем признаваться? — насторожился Томилин.

— Как любому из нас, — усмехнулся Вагин. — Так вот, жену свою я не люблю. И довольно давно уже. О причинах сего обстоятельства говорить не стоит — мало ли почему люди расходятся. Женился я второпях, Дарья тогда была совсем молода, и трудно было представить, в кого она обратится со временем…

— И в кого она обратилась?

— Видите ли, ей все время казалось, что она сильно недополучила радостей жизни, пока мы жили только на мою зарплату. А потом, когда я ушел в бизнес, появились деньги, она решила, что пришло время получить все, чем она была обделена в годы, прожитые в нужде и обидах. В общем, она пристрастилась к дорогим вещам, ресторанам, казино… Работать не могла и не хотела. Обычная история. К тому же детей у нас не было… Последнее время увлеклась походами в женский клуб «Пиковая дама». Знаете, что это такое? Там неудовлетворенные дамочки, визжа от счастья, смотрят мужской стриптиз. Как молодые бугаи под музыку стаскивают с себя трусы… Особый кайф засунуть в трусы деньги…

Вагин чуть дернул брезгливо щекой.

— Ну вот, такая общая диспозиция. В общем, семья наша давно уже катилась к разводу. У меня тоже появилась женщина…

— Тоже?

— Ну да… В том смысле, что, как мне говорили, у Дарьи были молодые любовники. Встречаться с ними у нее были все возможности — ведь я часто бываю в командировках. Но мне, честно говоря, было уже на это наплевать.

— В момент ограбления вы были в отъезде?

— Это я ей так сказал.

— А на самом деле?

— Был у женщины, на которой собираюсь жениться после развода. Вот, собственно, в чем я и хотел сознаться. А теперь о главном. Я подозреваю, что Дарья могла сказать вам, что это я мог организовать это нападение…

Вагин проницательно посмотрел на Томилина и печально усмехнулся.

— Ну… Не то чтобы прямо… — не стал спорить Томилин. — Просто сказала, что ключи от квартиры были только у вас и у нее.

— Знаете, она уже окончательно свихнулась от жадности. На кой черт мне ее драгоценности? Думает, что во время развода я потребую свою долю, но это полная ерунда. Мне ничего не нужно. Только вот убедить ее в этом невозможно. Каждый, знаете, судит по себе.

— А вы не допускаете возможности, что кто-то мог незаметно сделать дубликаты ваших ключей?

Вагин прикрыл глаза и покачал головой.

— Понимаю, на что вы намекаете. Это исключено. Женщина, у которой я был, вернее, бываю, на такое не способна.

— Я имел в виду не ее именно. Но, может быть, прислуга? У вас есть домработница? Недавно задержали шайку грабителей, которая обчищала дома состоятельных людей, так вот, они всю нужную информацию покупали у домработниц и нянечек. Причем одна даже сделала для них фотографию сейфа…

— Домработница у нас была, но недавно мы с нею расстались. Дарья что-то с ней не поделила, она, видите ли, стала ее утомлять и раздражать. Но я не могу даже подумать на эту женщину.

— А координаты ее вы все-таки оставьте…

Когда Томилин рассказывал о разговоре с Вагиным Бандерасу, тот только скривился:

— Это не аргумент. Мало ли кто на что кажется не способен. Так что исключать ничего не будем.

— Ну, а ты что скажешь? — полюбопытствовал Томилин. — Нарыл чего-нибудь?

— Нарыл? Роет экскаватор или землекоп, — фыркнул капитан. — А я работник умственного туда. Я анализирую…

— Ну, тогда сдавай свои анализы, — не удержался Томилин.

— Господин следователь никак изволил пошутить? Шутка отмечена, — прищурившись, съязвил Бандерас и пару раз хлопнул в ладоши. Как записной остряк, он не любил, когда острили другие. — А если без глупых шуток, то… В общем, эта самая Дарья Сергеевна сегодня уже не выглядит безутешной жертвой. Встретила меня при полном параде, в боевом прикиде — хоть сейчас в кабак. Повторила то, что говорила тебе. То есть слово в слово. Ну, и про мужа опять же… Причем уже так, знаешь, напирала. Мол, она знает, что он хочет с ней развестись, ну и, сами понимаете… Толстый намек на тонкие обстоятельства. Но…

Бандерас многозначительно поднял палец.

— От нее я поехал в больницу, навестить вторую потерпевшую. И натолкнулся там на ее мужа… А вот там все с точностью до наоборот.

— В смысле?

— Легкоступова очень плоха… Меня к ней даже не пустили. Причем дело даже не в том, что ее так избил этот придурок, у нее нервный шок. Они приглашали психиатра, и он сказал, что последствия для ее психики могут быть непредсказуемы… Судя по всему, она из тех, кто считает себя во всем виноватой, боится теперь видеть мужа и детей… Меня другое заинтересовало. Муж говорит, что Легкоступова вовсе не была близкой подругой Панкратовой. Ну, учились когда-то вместе, но уже давно не встречались. И когда муж узнал, что она идет в гости к Панкратовой, очень удивился. Но та сказала, что Дарья давно уже зазывает ее, и лучше сходить, чем постоянно отказываться… Вот такая вот предыстория.

— Так и Вагин мне про то же говорил!

— Про что?

— Что он очень удивился, когда узнал, что у жены была в гостях Легкоступова. Говорит, что жена ее не очень-то жаловала, называла домашней клушей…

— Клушей, значит?

— Ну да…

— Интересно, кем она себя считает? Орлицей?

Бандерас поднял глаза к потолку.

— Вагин сказал, что у нее были любовники.

— Вот новость!.. Держите меня, а то я сейчас упаду.

— Вагин сказал еще, что она в последнее время часто бывала в женском клубе «Пиковая дама»…

— А вот это уже интересно! Знаю я это заведение, видал… Томилин, а ты хоть представляешь, что там творится?

— Представляю, — буркнул Томилин.

— Ну-ну… А знаешь ты, что там можно заказать стриптизера на дом?

— То есть…

— То есть. Ладно, я уехал.

— Ты куда? — удивился Томилин.

— Как куда? В клуб «Пиковая дама». Давненько я не видал толпу сексуально распаленных дам. Поучительное, кстати, зрелище, товарищ следователь. Очень прочищает мозги на предмет женского характера. Избавляет от иллюзий. Хочешь, поехали вместе.

— Нет, — торопливо отказался Томилин. — Мне еще по другому делу обвинительное заключение писать надо. Срок следствия по нему заканчивается.

— Ну, пишите, Шура, пишите.

Бандерас объявился через день. Позвонил и нагло сказал, чтобы Томилин перестал просиживать штаны за столом и срочно ехал в УВД.

Чего ради? А того ради, что он, капитан Бондаренко, задержал любовника Панкратовой, ограбившего квартиру.

— Он что, сознался? — уточнил Томилин.

— Не то слово. Написал явку с повинной и чистосердечное признание в одном флаконе, — хохотнул Бандерас. — Так что давай, Томилин, лети!

В УВД капитан с удовольствием поведал Томилину о своих подвигах. В «Пиковой даме» он выяснил, что Панкратова не только была там частой гостьей, но и заказывала несколько раз на дом стриптизера Руслана Тагирова. Побеседовать в тот же день с Тагировым не удалось, так как он уже несколько дней не выходил на работу. Ну а дальше — дело техники. Взяли, правда, Тагирова уже на вокзале, он собирался покинуть город.

— Ну, а дальше начались чудеса, — засмеялся Бандерас. — Тагиров заявил, что он никого не грабил и не насиловал. Ключи от квартиры Панкратовой не крал и не подделывал.

Бандерас, как фокусник в цирке, продемонстрировал пустые руки.

— Ключи ему дала сама гражданка Панкратова, его любовница.

— А как же изнасилование?

— Я тебя умоляю, Томилин! Какое изнасилование может быть между любовниками?

— Погоди, а как же синяки, следы…

— Следы… Панкратова сама все придумала. Изнасилование должно было убедить нас с тобой, что все было по-настоящему, отвести от нее все подозрения… именно для этого она и пригласила к себе Легкоступову, женщину порядочную, показаниям которой все поверят. Тагирову сказала, чтобы он взял с собой приятеля, который займется Легкоступовой… Но приятель оказался отморозком и Легкоступову чуть не убил. Тем более она сопротивлялась, как могла…

— А сама Панкратова…

— А сама Панкратова в это время трахалась с Тагировым, чтобы можно было предъявить следы преступления.

Томилин только губы скривил — что тут скажешь?

— Причем Тагиров говорит, что крики Легкоступовой из соседней комнаты ее только возбуждали… Представляешь? Вот такой психологический портрет. Так что Панкратова наша — женщина непростая.

— Ну да, извращенка какая-то.

Томилин еще какое-то время молчал, переваривая услышанное. Бандерас смотрел на него чуть ли не с сочувствием.

— Да, — мрачно сказал Томилин. — Прав был Драч — мутное дело.

— Ну, самая муть, товарищ следователь, еще только начинается.

— Куда уж больше?

— Есть куда. Ты же про драгоценности ничего не спросил…

— А что?

— Тагиров говорит, что не было в сейфе никаких драгоценностей. Только деньги, да и то не бог весть какая сумма… Панкратова ему сказала, что муж перед отъездом все драгоценности перепрятал. Вот такая у нас заковырка, Томилин. Да… дамочка непростая. Я думаю, она понимала, что если драгоценности попадут к Тагирову, то она их больше не увидит, так что достала их из сейфа заранее и куда-то спрятала… Вопрос — куда?

— А если врет Тагиров?

— Есть, конечно, такой вариант, но я больше верю ему, чем ей.

— Надо искать второго, этого отморозка, который чуть не убил Легкоступову.

— Надо. Только где? Тагиров утверждает, что познакомился с ним только накануне в каком-то шалмане. Самый простой вариант — колоть Панкратову. Если она сознается…

— Любой адвокат объяснит ей, что лучше молчать и ни в чем не сознаваться. Стоять на своем. И тогда признание Тагирова — на ее показания. Кому больше верить?

Прокурор Драч, выслушав Томилина, только крякнул.

— Я же сразу сказал — мутное дело. И главное, единственная потерпевшая — Легкоступова, которая в этой истории ни сном, ни духом. Как она, кстати?

— Пока не очень, но врачи говорят, что скоро пойдет на поправку.

— Понятно. Впрочем, что она может показать? Ну, пригласила ее Панкратова в гости, потом появились эти… Больше она ничего не видела. А очная ставка между Панкратовой и этим Тагировым?

Томилин вздохнул.

— Ничего не дала. Каждый стоит на своем.

— Ну, а драгоценности?

— Бандерас ищет.

— Бондаренко что ли?

— Ну да.

— Этот, может быть, и найдет… Хотя, если их перепрятала сама Панкратова, что это доказывает? Скажет, что решила спрятать свои собственные драгоценности понадежнее. Вот и все. Не криминал. Но, тем не менее, я думаю, что надо ей избирать меру пресечения. Она фактически выступает организатором преступления.

Однако выполнить указание начальства Томилин не успел — Панкратова как сквозь землю провалилась. Ее нигде не могли найти. Вся надежда была на Бандераса. И он не подвел. Неугомонный опер сначала задержал насильника Легкоступовой, а потом, буквально на следующий день, обнаружил Панкратову — в небольшой частной клинике, куда она попала после аборта, который ей делал знакомый врач. Операция прошла неудачно, в организм занесли инфекцию, стремительно развился сепсис, и больная буквально сгорела в три дня. Пришлось Томилину возбуждать еще одно уголовное дело — против врача, делавшего аборт.

Когда Томилин доложил о происшедшем Драчу, тот удрученно помотал головой:

— Вот видишь, Томилин, а задержали бы мы ее сразу, была бы жива…

— Так «сразу» вроде бы и оснований не было, — пытаясь оправдаться, вяло промямлил Томилин.

— Это по-твоему «вроде бы…» В нашем деле, Томилин, как видишь, не только основательность нужна, но и решительность тоже. Опоздал — и нет человека.

2007 г.

Без хая и чмурения

Вечером меня вызвал подполковник Моргулин и недовольно сказал, что прокуратура опять просит меня поработать по делу, которое ведет их следователь.

— Дело-то хоть интересное? — поинтересовался я.

— А тебе только интересное подавай, — недовольно пропыхтел мой начальник.

Он мужик еще не старый, но разносит его все шире и шире, китель, наверное, каждые полгода менять приходится. Но так он мужик неплохой. Во всяком случае, меня уважает. А мне от людей большего и не надо. Ты меня уважаешь — будем работать. Нет, держишь за пешку, мальчика на побегушках — привет горячий. Как ты мне, так и я тебе. Можно еще, конечно, отплатить сторицей, но это уже если кто-то меня обидел по-настоящему. Но таких мне попадалось в жизни немного, люди, даже самые тупые и грубые, в отношениях со мной быстро понимали, что есть пределы, за которые переходить не стоит, ибо небезопасно.

— Чем-то ты там им приглянулся, только и слышу — хотелось бы Бондаренко, а нельзя ли Бондаренко… Может, тебе вообще к ним на работу перейти? — брюзжал Моргулин.

— А вы тут как же? — не выдержал я. Тонко так пошутил.

— Да уж как-нибудь, — насупился Моргулин. — И до тебя работали, и после тебя поработаем.

— Это точно, — не стал спорить я.

Поработаете, конечно. Вопрос только — как? Но этот вопрос я задавать не стал. Я, конечно, люблю подразнить гусей, но понимаю — гусь гусю рознь. Да и Моргулин не самый, повторюсь, дурной из них.

В общем, наутро я был у своего знакомца следователя Томилина. Парень он молодой, растущий, опыта правда пока маловато, но зато совестливый и за дело болеющий. За что, по моему разумению, можно многое простить. Опыт нагуляешь, а вот совесть — нет.

Вводные были такие. В квартиру одинокой пенсионерки Анциферовой позвонил улыбчивый молодой человек в милицейской форме. Пенсионерка, бывшая школьная учительница, увидела это в глазок. Но, тем не менее, спросила, не открывая дверь, кто такой и по какому вопросу.

— Здравствуйте, я ваш новый участковый, пришел познакомиться, — вежливо сказал молодой человек.

Анциферова открыла дверь и впустила его, а вслед за ним в квартиру проник еще один юноша, правда, в гражданском. Этот и представляться не стал. Все так же ласково улыбаясь, тот, что в милицейской форме, предложил женщине отдать все деньги и ценности. Анциферова поняла, что перед ней грабители, стала убеждать их, что ценностей в доме нет.

— А мы все-таки поищем, — приятно улыбнулся гость.

Анциферову, чтобы не мешала, связали. Обшарили всю квартиру, сняли со стены пять старинных картин и скрылись.

— Анциферова особенно убивалась из-за картин, — рассказывал Томилин. — Потому были они семейной реликвией, передавались из поколения в поколение. И стоить должны немало… А денег у нее больших и не было.

— То есть получается, шли именно за картинами, — сказал я.

— Похоже, — согласился Томилин.

Прокуратуру, естественно, особо напрягло то, что грабитель был в милицейской форме. Это была уже их подследственность. Причем похожий случай был за неделю до этого — тогда «милиционер» с подручным обнесли пенсионера Камынина. Я легко представил себе, что начнется, если «милиционер» появится третий раз…

Собственно, зацепок не было никаких. Следов налетчики не оставили, соседи ничего не видели. Потерпевшие после пережитого мало что могли рассказать. Оставались картины Анциферовой — вдруг всплывут у антикваров или коллекционеров. Ну и еще можно было ждать третьего налета в надежде, что там они следы оставят. Впрочем, был еще один вариант действий — вернуться на места преступления и самому поговорить с потерпевшими — вдруг что всплывет…

Томилин сказал, что он и сам бы со мной поехал, но ему надо кровь из носу ехать в СИЗО. Ну, надо так надо.

Сначала я поехал к старику Камынину. После событий прошло уже какое-то время, и, надо думать, он пришел в себя. Застал я его пребывающим в каком-то беспокойстве. Впрочем, на вопросы он ответил вполне разумно. Однако помучиться с ним пришлось, долго я выводил его на нужную тему.

Особенно меня заинтересовали два момента. Во-первых, он тоже работал в школе, и, что интересно, в той же самой, что и Анциферова. А во-вторых, за несколько дней до ограбления к нему заходила бывшая ученица, которая теперь работает риэлтором, расспрашивала, не хочет ли он обменять свою квартиру на меньшую, но с доплатой, которая обеспечит ему спокойную старость. Камынин сказал, что самое большое его желание — умереть в собственном доме, так что менять и продавать он ничего не будет…

Признаться, это известие меня несколько напрягло. Мне вообще не нравится, когда вокруг одиноких стариков начинают кружиться риэлторы и иные специалисты по недвижимости, пусть даже и бывшие ученики. Уж слишком много печальных историй я знаю на сей счет… А вот фамилию бывшей ученицы он просто забыл. Сколько их было в его жизни!

Уходя, я спросил Камынина, не стряслось ли у него чего еще — уж слишком расстроенным он выглядит. Он признался, что сегодня с утра стал копаться в своих бумагах и не нашел документов на квартиру…

— Никак не могу вспомнить, куда я их засунул, — смущенно сказал он. — Память стала, как решето.

— Если найдете, позвоните мне, — сказал я и оставил свой номер телефона.

Честно говоря, я был уверен, что документы старик не найдет. Скорее всего, именно они и были целью грабителей. Пока Камынин сидел связанный в одной комнате, они искали их в другой. А деньги взяли так, для отвода глаз, то ли просто под руку попались.

Так что с Анциферовой у меня разговор был уже вполне конкретный. Но искать к ней подходы тоже пришлось долго. Со стариками главное — не спешить, не гнать коней. Иначе они обижаются и замыкаются в себе. Так что потихоньку, не торопясь, я ввернул интересующий меня вопрос: не появлялась ли у нее недавно бывшая ученица, работающая теперь риэлтором? «Да, — оживилась Анциферова, — появлялась. Рая Андриевская, красавица, все думали, из нее актриса выйдет, а вот поди ж ты — риэлтор…» Все учителя вспоминают своих бывших учеников одинаково — или с гордостью, или с удивлением по поводу того, как неожиданно строго обошлась с ними жизнь.

— А чего же хотела наша красавица? — поинтересовался я.

— Что-то про квартиру говорила, но я ей сразу объяснила, что у меня есть племянница, которая является совладелицей квартиры, так что… Кстати, и все документы на квартиру хранятся у нее от греха подальше…

— Ну а потом вы, видимо, про картины ей рассказывали? — догадался я.

У Анциферовой сразу слезы навернулись на глаза. А вот координаты свои бывшая ученица почему-то не оставила. И агентство, в котором работает, тоже не назвала…

Вечером мы подвели с Томилиным итог. И получалось — надо искать бывшую ученицу Анциферовой, красавицу Раису Андриевскую. Казалось бы, просто. Но это только на первый взгляд. Пришлось с этой красавицей помыкаться — фамилия-то теперь у нее, как я выяснил, после замужества была другая. Но это уже техническая сторона вопроса. Нашел я ее. Причем довольно быстро.

А когда нашел, стали мы с Томилиным решать, что нам с ней делать. Задерживать и раскручивать на добровольное признание? А если не пойдет? Никаких прямых доказательств против нее у нас не было. Ну заходила к бывшим учителям, и что с того? Обоих после ее визитов ограбили? Совпадение? Словом, если красавица с характером, придется нам ее отпускать, а подельники в это время скроются. Так что лучше бы пока установить за ней наблюдение и взять всех с поличным…

— Понимаешь, — толковал я Томилину, — есть у меня ощущение, что мы имеем дело не с профессионалами, а так, с любителями… Пока им просто везло, как новичкам в картах или в казино. Но они должны ошибиться, должны, я это чувствую… Или когда сунутся реализовывать взятое, или на новом деле. Не будет им везти вечно. Не бывает так.

Томилин согласно кивал головой, а потом сказал:

— А если они пойдут на новое дело и кого-нибудь завалят? Или очередной пенсионер просто не выдержит, когда к нему припрутся, и помрет? Это как — реально?

— Реально, — согласился я.

— И ты представляешь, какой хай поднимется? Ладно, это мы переживем как-нибудь… Но мы-то с тобой как себя чувствовать будем? Пока мы в детективов играли, на наших глазах старушек лущили…

— Да, Томилин, быть тебе большим прокурором, — с подчеркнутым почтением сказал я.

— С чего это? — удивленно уставился он на меня.

— Ну, ты говоришь, а я глаза прикрою, и мне кажется, что на твоем месте сам Драч сидит. Ход мысли у тебя начальственный.

— Ладно, — смутился он, — давай определяться, что делать будем. Задерживать Андриевскую или…

И в этот момент мне позвонили.

Это был не просто звонок, а тот самый, который я всегда жду и на который имею полное право. Это был звонок, который вскрыл всю игру. Кто-то скажет, что, мол, это просто случай. Знаете, на чем стоял Скотленд-Ярд на заре своего существования? На убеждении, что «Лучшие детективы — это удача и случай». И это до сих пор не очень далеко от истины. Вот удача чаще всего приходит к тому, кто бежит за ней, не жалея ног. А случай обычно на стороне тех, кто способен соображать. Так вот, я имею полное право рассчитывать на такие звонки, потому как не сижу и просто жду его, а потому что всегда отрабатываю всю сыщицкую рутину — осмотр места происшествия, пути подхода и отхода преступников, разговор с пострадавшими, поиск и опрос свидетелей, работа с информаторами, экспертизы и все такое прочее — досконально, без халтуры. Так что имею полное право ждать судьбоносного звонка или появления человека, который мне нужен. Ну, и потом капитан Бондаренко, как всем известно, любимец фортуны, и тут уж ничего не поделаешь. Что есть, то есть.

Мой информатор сообщил, что полчаса назад к нему приходили двое молодых людей и предложили одну из картин, что были в списке, который я ему показывал.

— Они прямо копытами били, так им хотелось побыстрее деньги получить. Я сказал им, что мне надо посоветоваться с экспертом, так они сказали, что готовы сбросить цену, главное, чтобы побыстрее…

— Когда они вернутся?

— Через полтора часа.

— Понял.

— Только это… Картинка-то — фуфло.

— В смысле?

— В смысле ничего ценного. Старенькая, конечно, но ценности никакой…

Я посмотрел на Томилина. Ему еще до таких звонков работать и работать.

— Что? — спросил он.

— Будем все-таки брать, гражданин следователь. Без хая и чмурения.

Все так и случилось, без шума и крови. Взяли мы их у входа в магазин. Андриевская действительно оказалась настоящей красавицей. Ее подельник по фамилии Ермаков был симпатичным улыбчивым парнем. Они вообще смотрелись хорошей парой. Во время обыска в квартире, которую они снимали, нашли и четыре другие картины из квартиры Анциферовой, и документы на квартиру Камынина.

На этом моя миссия была завершена, и я вернулся к своим баранам, оставив Томилина завершать расследование по этому делу. Встретил я его через неделю, поинтересовался, как там сладкая парочка — во всем созналась? Он только рукой махнул.

— Что — не колются? Или валят все друг на друга?

— Наоборот, каждый говорит, что во всем виноват он, а другой ни при чем… Андриевская уверяет, что это она все придумала и обманом втянула Ермакова. А тот твердит, что все придумал он, а ее заставил, чуть ли не силой.

— Вон оно как запущено, — удивился я.

— Знаешь, по-моему, они действительно любят друг друга. По-настоящему… — задумчиво сказал Томилин. Уважительно так сказал.

— Бывает. А что — других занятий, кроме грабежа стариков, они не нашли?

— Ну, работали в одной риэлторской компании, насмотрелись на большие деньги, вот и решили тоже… рискнуть. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Так сейчас их учат.

— А форму-то милицейскую где брали?

— У Ермакова есть приятель, который в милиции служит… Друг детства. Ну, он у него старенький мундирчик и позаимствовал, якобы для работы на даче.

— Чистые дети! — покачал я головой.

— Вот и Анциферова мне то же самое говорит.

— Кто?

— Анциферова, учительница Андриевской… Каждый день приходит, просит отпустить девочку. Говорит, у меня к ней никаких претензий нет. А что я могу сделать? Мне ее тоже жалко. Но она ведь закон преступила. Совершила преступление. Суд вот пусть и решает, что с ней делать — судить или миловать. Я же не судья.

— И слава богу, Томилин. Благодари судьбу, — от всей души посоветовал ему я. — Суды — это не твой профиль.

2008 г.

Прецедент

— Вот такая перед нами стоит ответственная задача, Георгий Алексеевич, — внушительно заключил городской прокурор Драч. — Знаете, это как в англо-саксонском праве, где все держится на прецеденте. Вот такой прецедент, образцово-показательный, мы и должны с вами создать. Он должен стать примером для всех, иначе у нас тут с вами такой тарарарам начнется, что хоть святых выноси. Никакого терроризма мы в городе не допустим! Вам понятно? — Суровый взгляд Драча уставился на молодого, подающего надежды следователя Георгия Томилина. Тот понимающе кивнул.

Но голова его была занята совсем другими мыслями, очень далекими от того, что говорил прокурор. Дело в том, что неделю назад в прокуратуре произошло небывалое событие. В конце рабочего дня в отсутствие Драча в приемную ворвались его жена и взрослая беременная дочь и устроили страшный скандал секретарше Юлечке — маленькой, смешливой, похожей на школьницу блондинке. Они кричали, что не дадут ей безнаказанно крутить роман с Драчом на рабочем месте, что она зря надеется увести его из семьи и пусть не рассчитывает пользоваться им в своих интересах. И еще что-то в этом духе — такое же безобразное, базарное, нелепое, что невозможно было себе представить, особенно в стенах прокуратуры. Остававшиеся еще на рабочих местах сотрудники не решались даже выглянуть из кабинетов, чтобы не оказаться ненужными свидетелями всего этого кошмара.

Когда дамы отбыли, Юлечка долго рыдала, потом написала заявление об уходе, положила его на стол прокурору и ушла, ни с кем не прощаясь. Больше ее на рабочем месте никто не видел. Подписав заявление, Драч быстро собрался и уехал в прокуратуру области. Появился он в своем кабинете только через два дня. В прокуратуре наступила гробовая тишина. В приемной теперь сидела пожилая женщина. Вскоре стало известно, что одному своему старому приятелю из следственного отдела прокуратуры области он все-таки проговорился, что уверен — его жене настучал кто-то из своих. При этом старый следователь усмехался: что любовь делает с человеком, совсем нюх теряет! Никому не надо было его жене стучать, она прожила с Драчом столько лет, что знает его как облупленного, все его замашки и привычки, к тому же такие катаклизмы в жизни у них уже случались. И догадаться, что муж закрутил хвостом, для нее ничего не стоило. Улик, как косвенных, так и прямых, у нее наверняка набралось вдоволь. Тем более такой солидный человек, как городской прокурор, заметать следы уже просто по своей психологии не способен, да и некогда ему, не до того.

Прокурорские, естественно, еще долго шептались по углам, а в кабинете прокурора, когда приходилось туда заходить, старались вести себя так, будто ничего и не случилось. Сам Драч был суров больше обычного и иногда бросал на сотрудников изучающие взгляды, от которых многим становилось не по себе, ибо по слухам, гулявшим по прокуратуре, было известно, что Драч якобы сказал тому же следователю, что он «этого гада все равно вычислит и тогда…»

Но это «тогда», правда, так и не наступило, потому что эхо от скандала все же долетело до ушей высокого начальства и Драча на старости лет загнали в один из самых далеких и захолустных районов области. Однако еще целых три месяца до его «ссылки» Томилин работал с любвеобильным начальником.

— Так что вам надо не просто обвинительное заключение написать, а такое обвинительное заключение, чтобы оно в суде прошло без сучка и задоринки. На ура! Потому что суд этот должен стать другим наукой. Дело это — государственного значения. Это будет у вас первое такое серьезное дело, и вы его должны расследовать самым тщательным образом. Вам ясно? — грозно и безапелляционно завершил Драч.

Томилин опять согласно кивнул. Но мысли его по-прежнему были далеко. Он и боялся, и в то же время не мог не думать о том, что могло происходить между этим немолодым уже мужиком, которому скоро предстояло стать дедом, и крохотной Юлечкой, при взгляде на которую всегда вспоминалось пушкинское «Весела, как котенок у печки». Как они вообще могли друг друга обнимать, целовать?.. Ну и другое прочее… Невозможно представить!!.. Чувства его были особо обострены еще и потому, что Юлечка была его одноклассницей и в девятом классе они пережили юношескую влюбленность, которая ничем не кончилась. И вот эта самая Юлечка, с которой они гуляли, держась за руки, которая даже позволила ему несколько раз себя робко поцеловать, оказывается, тайком жила с прокурором города, человеком на много лет ее старше, с толстыми пальцами, поросшими ржавыми уже седеющими волосами…

Вернувшись в свой небольшой кабинет, Томилин раскрыл пухлый том и погрузился в чтение. Дело до него вел опытнейший следователь прокуратуры Круликовский и практически закончил его, но вмешалась болезнь, ему пришлось лечь в больницу, прогнозы были туманные и ждать быстрого выздоровления не приходилось. Вот дело и передали ему.

А случилось где-то полгода назад вот что.

Рабочий день на молокозаводе подошел к концу, работники расходились, и уже выйдя из проходной, сменный мастер Галина Потупчик заметила приклеенный к стенке проходной изолентой конверт, на котором крупно было написано шариковой ручкой: «Директору Томаровского завода». Потупчик аккуратно отклеила конверт и отдала его охраннику — мало ли что там. Тот повертел конверт в руках, но вскрывать сам не решился и отдал начальнику охраны завода Ковригину.

Ковригин конверт вскрыл, вынул оттуда исписанный листок в клетку из школьной тетради, прочитал и бросился в кабинет к директору Милованову. Там они уже вместе еще раз прочитали послание без подписи.

Неизвестный сообщал, что завод заминирован с помощью какой-то акустической мины. Советовал не включать радиоприемники и другую технику — взрыватель может сработать на разной частоте. Он требовал от директора выкуп в 50 тысяч долларов, которые следует положить в почтовый ящик дома № 37 по улице Шверника в десять часов вечера в субботу… «После получения денег я пришлю своего человека, чтобы он снял детонаторы. А не захочешь платить, приезжай утром в 5 часов в воскресенье и посмотришь на фейерверк и что останется от твоей собственности. От твоего завода и всех цехов останется куча щебня».

Милованов, полнеющий сорокалетний мужчина в дорогом костюме, покраснел. Лоб его покрылся испариной.

— Вообще-то чепуха какая-то, — успокоительно сказал Ковригин. — Какая-то бомба акустическая, адрес указан… Бред!

Милованов покачал головой:

— А если не бред? Ты обратил внимание, на что он давит? Твоя собственность, твой завод…

— Ну и что?

— Значит, кто-то обиженный за приватизацию…

— А что, пожалуй, — согласился Ковригин. — Их вон сколько осталось. Работали-работали тут годами, а что получили?

Милованов сумрачно посмотрел на него:

— Ты, значит, на его стороне?

— Да нет, это я так, — смутился Ковригин. — К слову пришлось.

— К слову… Смотри, а то ведь мне нового начальника охраны найти — только свистнуть.

Ковригин виновато молчал, проклиная себя за ненужную разговорчивость. Все знали, что Милованов, который в результате приватизации и скупки акций у работников оказался полновластным хозяином завода, разговоры насчет несправедливости произошедшего терпеть не мог. И всем недовольным тут же указывал на дверь, благо желающих работать на его заводе было хоть отбавляй — хозяином он оказался дельным, зарплату платил вовремя.

— Так что делать будем? — почтительно осведомился Ковригин. — Может, сначала сами пощупаем — что тут да как? Чтобы шум не поднимать? По адресу этому наведаемся, выясним, кто там обитает…

— Не надо, — жестко оборвал его Милованов. — Никакой самодеятельности, никаких самостоятельных расследований. Тут дело политическое. Если всякий недовольный приватизацией начнет взрывы устраивать, от города ничего не останется. Так что тут пусть компетентные органы работают. А еще в администрацию сообщу, чтобы они ментам спать не давали.

Ковригин послушно кивнул.

Примчавшиеся оперативники и следователь прокуратуры первым делом принялись изучать подметное письмо, чтобы понять, реальна ли угроза и не надо ли останавливать завод и эвакуировать людей. Пришли к выводу, что слова про акустическую мину, скорее всего, блеф, но вот гарантий, что аноним не заложил какую-нибудь иную взрывчатку на огромном заводе, не было.

Разумеется, сразу проверили указанный в письме адрес. Как оказалось, это был частный дом, в котором проживала вполне обычная семья — шестидесятидвухлетний пенсионер Вербин с женой и их взрослая дочь Оксана, одна растившая двухлетнего сына. Сам Вербин когда-то работал на молокозаводе. Работала там и его дочь Оксана, причем секретарем у директора Милованова, но она пришла туда уже после акционирования, так что обид на сей счет на директора у нее быть не должно было. Ушла она в связи с беременностью, которая у нее протекала очень тяжело. И вернуться не могла потому, что сынишка родился очень болезненный, требовал постоянного ухода.

Так что версий было две: или выкуп требует кто-то из семьи Вербиных, или преступник просто решил использовать почему-то их почтовый ящик, о чем они даже не подозревают. По здравому смыслу первый вариант выглядел совсем уж маловероятным, так что склонялись ко второму. Злоумышленника решили брать при получении выкупа.

На компьютере изготовили «куклу» — три пачки стодолларовых бумажек, нарезанных из офисной бумаги с надписью «Выкуп», нанесенной специальным составом. Три — чтобы пролезли в узкую щель почтового ящика в заборе. Сам ящик был прикреплен со двора. Часть бумажек пометили специальным составом, который светился в ультрафиолетовых лучах. Поздно вечером в субботу, когда уже по-настоящему стемнело, пакеты с «выкупом» один из оперативников сунул в щель почтового ящика.

За ним во все глаза наблюдала оперативно-следственная группа из сотрудников ФСБ, угрозыска и следователя прокуратуры. Они притаились поблизости, откуда хорошо просматривалось все вокруг. Один из оперативников затаился на крыше расположенной рядом «хрущевки» и оттуда осуществлял наблюдение за двором Вербиных в специальный бинокль ночного видения.

Однако никто ни рядом с домом, ни во дворе сразу не появлялся.

Лишь около 11 часов вечера из дома во двор вышел Вербин. Он послонялся по двору, но к почтовому ящику не подходил. Потом открыл калитку, вышел на улицу, закурил и какое-то время неторопливо дымил, поглядывая по сторонам. Потом закрыл калитку и скрылся во дворе.

— Открыл ящик! — вдруг радостно доложил наблюдатель, сидящий на крыше «хрущевки». — Идет в дом!

Значит, все-таки сам Вербин!

— Вот тебе и дед-пенсионер! — прошептал кто-то из оперативников.

— Ну, пошли в дом, брать террориста с поличным! — скомандовал ошарашенный следователь Круликовский, сам никак не ожидавший такого развития событий.

Вербин открыл калитку быстро — словно ждал звонка. Первым делом убедились, что почтовый ящик пуст — значит, куклу взяли. Вербин на вопросы о долларах, выкупе и письме с угрозами только разводил руками — ничего не знаю! И о взрыве ничего не слышал. А зачем две минуты назад выходил из дома? Да выходил подымить, свежим воздухом подышать. Почтовый ящик зачем открывал? Да просто заметил, что дверца не закрыта, закрыл и ушел в дом.

— Значит, сами, гражданин Вербин, выдать вынутые из ящика доллары отказываетесь?

— Да не вынимал я ничего, — бесстрастно ответил Вербин.

— Тогда проведем в доме обыск. Вот санкция.

— Да ищите что хотите! Только ребенка не разбудите — еле уснул.

Оперативники прошерстили весь дом, сарай, двор и… ничего не нашли. Пакеты с «куклой» будто испарились. Все это время следователь Круликовский убеждал Вербиных, что деньги надо сдать, тем более что они не настоящие, это будет учтено как деятельное раскаяние и сотрудничество со следствием, что непременно учтет суд.

— А мне раскаиваться не в чем, — зло отвечал Вербин.

— Зря вы так, гражданин Вербин, — уговаривал его Круликовский. — Ну, обиделись вы на Милованова за то, что он завод захватил, ну, сделали глупость в горячке, теперь нужно о семье подумать. Если вас посадят надолго, что с ними будет?

— Ишь ты, жалостливый какой, — буркнул Вербин. — Только я никогда чужого не брал, а только пахал на совесть всю жизнь, за что и получил… Шиш без масла от родного государства!

Но обыск все-таки дал кое-какие результаты. Оперативники обратили внимание на три тетради в клетку, в одной из них были вырваны несколько листов. Изъяли также две шариковые ручки и изоленту. Вербина задержали.

А вскоре эксперты-почерковеды дали заключение: письмо с угрозами было написано Вербиным. Чтобы почерк был неузнаваем, он писал левой рукой, печатными буквами, правда, иногда брал ручку в правую руку. Специалисты также подтвердили, что листки для послания также были выдраны из тетрадки, изъятой в доме Вербина. Да и кусок изоленты, которым конверт прикрепили к стене проходной, был оторван от найденного во время обыска мотка.

Однако на Вербина все эти очевидные улики не подействовали — свою вину он упрямо отрицал. Молчали и жена с дочкой.

И только через неделю во время еще одного обыска Круликовский в присутствии понятых под застрехой сарая нашел три конверта с долларами… Когда эти доллары поместили под ультрафиолетовые лучи, на купюрах засветилась надпись «Выкуп». Следствие по делу можно было заканчивать. Но вот только Вербин упорно стоял на своем: знать ничего не знаю, писем не писал, выкуп не трогал, откуда он взялся, понять не может…

Следователь Круликовский как мог бился с ним, объясняя, что чистосердечное признание облегчит его участь, что надо думать о семье — что с ней будет, если Вербину влепят хороший срок, в чем многие заинтересованы. И в результате угодил в больницу.

Дело выглядело простым и… несуразным. Дурацким каким-то. И прежде всего из-за поведения этого самого Вербина. Судя по всему, неглупый мужик, тертый, а вел себя как какой-то чудик или недотепа.

Ну кто в здравом уме мог в требовании выкупа сообщить свой адрес? Своего ума не хватает, так по телевизору в детективах каждый день в подробностях показывают, как нужно получать выкуп!.. Тетрадку, в которой писал, сохранил. На что он рассчитывал? Чего теперь упорствовать, срок себе наматывать? Что-то тут было не так…

Томилин закрыл дело, посидел, и вдруг понял, что вот так просто навалять обвинительное заключение он не сможет. Надо все-таки попытаться самому разобраться. Ну, хотя бы съездить на завод, расспросить заводских о Вербиных, пообщаться с директором Миловановым. Ну и со стариком Вербиным тоже надо поговорить, пока не поздно, может, до него дошло, что упираться глупо?

На следующее утро Томилин, собравшись с духом, отправился к Драчу, чтобы объяснить, почему он не может составлять обвинительное. Однако оказалось, что прокурор уехал в областной центр.

И Томилин этому даже обрадовался и решил действовать самостоятельно.

На заводе его встретили неприветливо. Директор Милованов не скрывал раздражения: чего еще выяснять, когда все предельно ясно? Да и столько времени прошло, все уже забыли про эту глупость, пока прокуратура чешется! Старика Вербина он и не помнит, поскольку ни разу с ним не встречался. Дочь? Дочь помнит, конечно, потому как она была его секретаршей, но проработала недолго, потому что беременной работать в приемной не могла, а на другую работу, которую ей предлагали, в отдел кадров, переходить не захотела. И ушла по собственному желанию…

— А зачем вам, молодой человек, все это? — раздраженно поинтересовался Милованов.

— Я никак не могу понять мотивы действий Вербина, — признался Томилин. — Как-то все слишком по-дурацки! Зачем он это сделал? На что рассчитывал?

Милованов хмуро посмотрел на него:

— А что тут понимать? Люди привыкли к советской богадельне и теперь ищут виноватых в том, что эта богадельня приказала долго жить. Для этого Вербина, видимо, во всем виноват я… Хотя, если бы не я, молодой человек, завода этого давно бы уже не было. Вы знаете, сколько у нас в городе умерших предприятий?

— Представляю.

— Ну вот. Так что люди, с одной стороны, ищут виноватых…

— А с другой?

— А с другой, не умеют зарабатывать в новых условиях и совершают всякие глупости. Особенно, если слишком много смотрят телевизор.

— Понятно.

— Ну, а раз понятно, давайте прощаться, — отрезал Милованов. — Меня на совещании у мэра ждут.

— Я, с вашего позволения, похожу по заводу, поговорю с людьми?

— Это еще зачем? — нахмурился Милованов.

— Может, кто-то что-то про Вербина расскажет любопытное? Что как-то прояснит логику его поведения, мотивы?

Милованов задумчиво посмотрел на Томилина:

— А вы, я вижу, парень упрямый…

— Работа такая, — пожал плечами Томилин.

— Хорошо, я сейчас вызову начальника службы безопасности Ковригина, он вас проводит.

Никакого толка от хождения по заводу в сопровождении Ковригина не получилось. Под тяжелым взглядом начальника службы безопасности люди зажимались, бубнили, что ничего сказать не могут, что Вербина и не помнят… Поняв, что дело это бесполезное, Томилин стал прощаться. Ковригин довел его до проходной, вывел с территории завода, а потом еще долго смотрел вслед, словно проверяя, не увязался ли кто за ним.

Такой же бестолковый разговор состоялся у Томилина и в СИЗО. Вербин ни о чем говорить просто не хотел. Видно было, что мужик обижен, зол, никому не верит, и рассчитывать на его откровенность просто глупо.

Томилин брел по улице в сторону прокуратуры, пытаясь понять, что ему теперь делать. Махнуть рукой на все несуразности и засесть за обвинительное заключение в том духе, которого ждет от него Драч, или… А что или?

— Георгий!

Томилин поднял глаза — перед ним стояла Юлечка, на которую он чуть не натолкнулся.

— Привет, — опешил он, не зная, что еще сказать. — А ты как здесь?

— Из магазина иду, — чуть улыбнулась Юлечка. — Ну, ты как там, привыкаешь?

— Привыкаю, — пожал плечами Томилин.

Он решительно не знал, что говорить. Что сказать, чтобы не задеть, не обидеть, не напомнить о том, что случилось?.. И еще его нерешительность объяснялась тем, что сразу заметил — Юлечка заметно изменилась. Ее уже никак нельзя было назвать котенком у печки. Она похудела, под скулами наметились впадины, у уголков рта легкие морщинки. Да и взгляд стал совсем другой — уже не девчоночий — ясный, а женский — с каким-то таимым подтекстом. Взгляд женщины, уже многое испытавшей, многое понявшей. Она вся стала стройнее и даже как будто выше ростом.

Юлечка вдруг взяла его под руку, опять же она сделала это как-то по-женски властно.

— Давай пройдемся немного. Ну, и чем ты сейчас занимаешься?

— Да вот расследую одно дело…

И Томилин, обрадовавшись, что теперь есть о чем говорить, подробно рассказал ей все о деле Вербина, о своих сомнениях и колебаниях, о непонятном упорстве старика…

Юлечка слушала его, не прерывая, а потом ласково вздохнула:

— Эх ты, сыщик!..

«Хорошо еще не потрепала при этом по голове, как мать сынишку», — подумал Томилин.

— Уж какой есть, — чуть обиженно сказал он.

— Ты не обижайся, просто…

— Что просто?

— Просто у Оксаны, дочери Вербина, с этим самым Миловановым был роман, когда она там работала… Ну, или не роман, а связь… И ребенок у нее от него, от Милованова…

— А ты откуда знаешь? — недоуменно спросил Томилин.

— Так моя старшая сестра — подруга Оксаны с детства… Вот от нее и знаю.

— Ну, и при чем здесь это? Ну, роман, ребенок?..

— А при том, что мальчику нужна операция, очень дорогая… В общем, нужно пятьдесят тысяч долларов…

— Понятно…

— Вот такие дела, сыщик!

— Да, ничего себе, — не знал, что сказать Томилин.

— Ну, мне пора, — вдруг заторопилась Юлечка. — Пока! Держись там.

Юлечка чуть улыбнулась, и Томилин снова заметил две морщинки у уголков губ. Он смотрел ей вслед, пока она окончательно не затерялась в толпе.

Через день его вызвал к себе вернувшийся из области Драч. И сразу спросил:

— Ну как там обвинительное по делу Вербина? Готово?

— Нет.

— А почему? Я что непонятно объяснил?

— Понятно, но…

— Что но? — с удивлением поинтересовался Драч.

— Открылись новые обстоятельства…

— Вон оно даже как… Интересно. И какие же?..

Готовясь к этому разговору, Томилин пытался угадать, как поведет себя Драч, когда он расскажет ему про роман дочери Вербина с директором Миловановым, ее изгнание с работы… Он же наверняка примет это как намек на его отношения с Юлечкой. И что тогда будет, Томилин представить себе не мог и даже не пытался. Но деваться было некуда, и он, стараясь не смотреть на Драча, выпалил все, что рассказала ему про семью Вербиных при их негаданной встрече Юлечка.

Драч выслушал его, не прерывая. Когда Томилин замолчал, спросил:

— Все?

Томилин кивнул.

— А выводы? Выводы какие?.. — совершенно спокойно и неожиданно для Томилина спросил прокурор.

— Все это объясняет поведение Вербина, его истинные мотивы…

— И каким же образом?

— Вербин хотел, чтобы Милованов дал денег на операцию ребенка. И потому указал свой адрес. Он был уверен, что Милованов сразу поймет, в чем тут дело, и не станет поднимать шума. То есть он действовал так от отчаяния, желая спасти внука. Совсем другой мотив.

— Понятно. А привлечь Милованова к ответственности мысли не возникало? — прищурился Драч.

— Возникало, — не стал отпираться Томилин.

— Ну да, подлец-начальник соблазнил подчиненную, а потом выбросил с работы и не хочет давать денег на лечение сына? Я правильно излагаю? — осведомился Драч.

Причем спросил как-то даже доброжелательно.

Томилин согласно кивнул.

— Эх, Георгий Алексеевич, — вдруг вздохнул Драч, — молодой ты еще… — вдруг перешел он на «ты». — И потому все тебе понятно. Только не думай, что ты один такой умный. Мы с Круликовским до его болезни такую версию тоже обсуждали и отрабатывали. Так вот выяснилось, что Оксана эта, дочка Вербина, та еще особа. У нее, кроме Милованова, и другие ухажеры были, не с ним одним она крутила… Так что установить, кто отец ребенка, поди попробуй! Она сама тоже скрывает. А может, и не знает…

— Как это?

— А так. Сегодня она с одним, а завтра с другим…

Томилин ошарашенно молчал — такого поворота он никак не ожидал. Потом все-таки пришел в себя.

— Но ведь есть же экспертизы?..

— Экспертизы-то есть, только она их проводить не хочет.

— Почему?

— А шут ее знает!.. И, кстати, Милованову она про то, что ребенок его, никогда не говорила. Поэтому он себя отцом и не считает…

— А почему же Вербин решил, что отец Милованов?

— Опять же, неизвестно. Возможно, кто-то намекнул, ну, он и утвердился, так сказать, во мнении… Он же дочку свою до сих пор считает невинной девочкой. Ему в то, что у нее хахалей вагон и маленькая тележка, поверить трудно… А в то, что подлец-начальник принудил его девочку к сожительству, это запросто.

Драч сказал это задумчиво, не то что с какой-то обидой, а с некоторой невеселой усмешкой. «Это он про себя и Юлечку», — мелькнуло в голове Томилина.

— Вот такая там, Георгий Алексеевич, запутанная семейная история. Потому Вербины и молчат все — сами между собой разобраться не могут… Да и перед людьми стыдно ворошить свое бельишко. Город у нас не такой большой, от пересудов никуда не спрячешься… А они люди с другими понятиями. Даже Оксана эта самая… Какой-то стыд и у нее есть…

Драч помолчал, думая о чем-то своем, потом решительно хлопнул ладонью по столу.

— Ты, Томилин, молодец, что попытался сам во всем разобраться, так в нашем деле и надо, только история тут слишком уж путанная. Круликовский пытался вытащить все семейство на откровенность — не идут. Наверное, их и понять можно… Как думаешь — можно?

Томилин только плечами пожал. И спросил:

— Ну, а что тогда Вербину вменять?

— Как что? Ну ты даешь, Георгий Алексеевич!.. А вымогательство? А угроза совершить террористический акт? Пройти мимо такого прецедента мы не имеем никакого права. Да и не позволят нам. Поэтому мы с Круликовским до его болезни решили, что мотивом у Вербина будет считаться месть за приватизацию завода. Он, кстати, сам об этом Круликовскому на последнем допросе сказал. Я думаю, это самый правильный вариант и для нас.

— А если он на суде изменит показания?

— Не думаю. Вербины люди не такие. Они другого замеса. Для них свой семейный позор выставить — страшнее всего. Ну, а если вдруг… Что ж, дело вернут на доследование…

— Значит, мне так и писать в обвинительном?.. Ну, про месть за приватизацию…

— Да нет, Георгий Алексеевич, тебе писать ничего и не надо.

Томилин, ничего не понимая, посмотрел на Драча:

— Почему?

— Да потому что сегодня из больницы выписывают Круликовского, завтра он будет на работе, вернешь ему дело, он и обвинительное заключение напишет — дело-то его. Вот так.

— А я как же?

— А тебе я другое найду. Тоже интересное.

Судебное слушание по этому делу началось только через три месяца, когда Драч покинул город и его место занял другой человек. На суде Вербин все-таки признал, что письмо с угрозами писал он, а выкуп спрятал в доме. Но объяснять, зачем он это сделал и на что рассчитывал, не стал. За него постарался адвокат, расписавший подробно, как многие работники завода во время приватизации оказались обмануты, потому что ничего в происходящем не понимали. Люди в зале слушали его сочувственно.

Суд признал Вербина виновным. Однако учитывая преклонный возраст подсудимого, его безупречную репутацию, государственные награды, семейные обстоятельства и то, что реального ущерба предприятию нанесено не было, назначил ему наказание ниже низшего предела. На суде выступал представитель завода и сообщил, что предприятие готово помочь семье Вербиных с лечением мальчика.

Юлечку же Томилин после той встречи больше никогда не видел…

2008 г.

Mania grandioza

— Ты в курсе, конечно, — хмуро буркнул мой шеф подполковник Марголин.

— Насчет вчерашнего?

— Ну да, вчерашнего!

— В курсе, конечно. По телевизору весь вечер только об этом и долдонили.

— По телевизору!.. А мне все телефоны обрывали до самой ночи, а с утра уже на совещании у губернатора шею мылили… Позор на всю страну — в центре города, когда все на улицах, гуляют, отдыхают после работы, молодой женщине плеснули в лицо кислотой… На глазах мужа! Какой-то клоун в парике и очках! А потом спокойно садится в машину и уезжает!.. Стыд и срам!.. Весь город только об этом и говорит! Молодая женщина, красавица — и вот, изуродована на всю жизнь!

Я коротко, корректно кивнул. Мол, понимаю.

— В общем, в городской прокуратуре создана следственно-оперативная группа, перед которой поставлена задача расследовать это дело как можно быстрее. От нас прокуратура просила выделить тебя.

Я опять коротко, по-офицерски так, молодцевато, но без всякого подобострастия кивнул.

— Руководить будет следователь Томилин. Знакомый твой. А вот тут я нашего прокурора не понимаю! — взорвался Марголин. — Что там, у них никого опытнее нет? Был Драч прокурором — везде совал этого Томилина, пришел новый прокурор Корзун — тоже его двигает. Этот Томилин только оперился, только на ноги встал, а Корзун его на такое дело бросает… Там же у него есть мужики, которые по десять и более годков уже дела расследуют.

— Значит, есть соображения, — примирительно сказал я.

— И какие, интересно?

— Ну, с одной стороны, Томилин парень с головой, хорошим профессиональным чутьем, настырный, эрудированный. Так что в тандеме с нами работать вполне может. А с другой стороны…

— Что с другой?

— Не испорченный он многими связями, — несколько туманно намекнул я.

— В смысле?

— Ну, он никем не ангажирован, например…

Марголин помолчал, но уточнять насчет связей ничего не стал. Уж очень опытный он был в своем деле человек.

Через пару часов, отдав необходимые распоряжения по текущим делам, я отправился в прокуратуру. На совещание группы опоздал, так что застал Томилина томящимся в одиночестве с какими-то бумагами.

На доске за его спиной — видимо, насмотрелся парень американских детективов, где полицейские без такой доски, на которую они вешают фотографии жертв и преступников, просто не могут обойтись, — висела фотография Даны Кошеваровой. На ней она была запечатлена еще до того, как в нее плеснули кислотой. Дана была, действительно, красавицей, и думать о том, во что превратилось ее лицо после случившегося, было тяжело.

И тут я вспомнил, как однажды я ехал в одном купе с хорошенькой студенткой, не красавицей, а просто свежей и юной. Утром, когда народ уже суетился и готовился к выходу, мешая друг другу, девушка присела к окну, достала зеркальце и принялась себя внимательно рассматривать. И тогда я ясно увидел, что ее словно уже нет с нами, она вся в себе, в общении со своим отражением, и толчею в купе она просто не замечает, она словно отгорожена от остального мира какими-то прозрачными, но непроницаемыми стенами, за которые нет доступа никому, кроме нее и ее отражения в зеркале…

Томилин перехватил мой взгляд:

— Черт его знает, как представишь, что она пережила… Шла по улице навстречу мужу, вся счастливая и неотразимая, и вдруг — боль, темнота, ужас… Она упала сразу… Представляешь, лежит на грязном асфальте, ничего не видит, только чувствует, как кожа на лице расползается под пальцами… А ей на лицо, на голову льют воду из бутылок…

— Каких бутылок?

— Жара же была, у многих в руках бутылки с водой… Врачи говорят, что это ее еще спасло — кислоту смыли… Что теперь с ее лицом будет? А если вдруг ослепнет? Врачи говорят, она в шоке.

«Ох, Томилин, — подумал я, — писателем тебе бы быть, а не следователем. А вот интересно, если бы Кошеварова была какая-нибудь дурнушка, он бы тоже так переживал? Нет, я нисколько не в укор ему это подумал. Красота — это как талант, который требует особого отношения. Многих это раздражает, и поэтому жизнь красавиц вовсе не такой уж праздник — за подарок небес приходится платить, и порой непомерную цену».

— Ладно, Томилин, давай займемся своими баранами, — сказал я, решив, что пора от чувств перейти к работе. — Наше с тобой дело не слезы лить, а злодеев изобличать и ловить. Что твоя хваленая группа, озадачена?

— Уже работают. Ищут свидетелей, машину, на которой этот гад уехал…

— К Кошеваровой врачи пока не пускают?

— Пока нет. Нервное потрясение…

— Это мы с тобой уже установили. А впрочем, что она скажет?.. Что она видела? Муж может сказать гораздо больше, все же произошло на его глазах.

— Он сейчас тоже сидит в больнице. Очухается, я его допрошу. Эксперты изучают, что именно за гадость плеснули ей в лицо… Говорят, что скорее всего кислота, но, наверное, разведенная… Потому что если бы была концентрированная, от лица вообще ничего не осталось, прожгло бы до костей…

— Ну что ж, по верному пути идете, товарищ, — одобрительно сказал я. — Работа кипит. Это радует.

— А ты что предлагаешь?

— Я?

— Я же вижу.

— Экий ты стал проницательный. Ничего от тебя не скроешь, — похвалил его я. — А давай-ка мы с тобой поразмышляем… Тем более мне что-то не спалось нынче ночью, мысли разные в голову лезли. Итак, с чего начнем? С мотива? С жертвы? С преступника?

— Ну, давай с мотива…

— Как скажете, гражданин следователь, — почтительно сказал я. — Какой может быть мотив у нападающего на очень красивую девушку? Неразделенная любовь. Безответная. Ну и желание отомстить. Помнишь, недавно в Сочи местной королеве красоты тоже плеснули кислотой в лицо, потому как она не приняла ухаживания тамошнего авторитета… Ну, и в качестве наказания и подтверждения собственной крутизны он поручил своим отморозкам изуродовать ее — никто не смеет отказывать авторитетному человеку.

— Ну, там не любовь была! Тоже мне любовь…

— Согласен. Но мотив все-таки — месть за безответное чувство.

— Ну, это как сказать, — заупрямился Томилин. — Какие у этой сволочи могли быть чувства?

Но я не стал развивать тему с такими пустяками, как чувства какого-то бандюгана. К тому же насчет этого мотива в истории с Кошеваровой у меня были большие сомнения, и я привел его так — для порядка.

— Теперь давай зайдем с другой стороны. Муж у Кошеваровой тоже красавец, причем весьма хорошо упакованный. То есть влюбленных в него девиц было предостаточно. Но он выбрал Дану… Какая-то отвергнутая эксцентричная дамочка вполне могла придумать план страшной мести. Или попробовать вернуть себе нашего красавца, изуродовав его жену…

— А вот это может быть, — как-то так, знаете, по-начальственному согласился Томилин. Матереет пацан.

— Может. Но пока для этой версии у нас нет достаточной фактуры.

— А другие мотивы?

— В наше время есть мотив, который всегда надо иметь в виду. И этот мотив…

— Деньги.

— Правильно.

— А какие тут могут быть деньги? Бизнесом она не занималась, деньгами не ворочала…

— Откуда ты знаешь?

— Не похоже.

— Сильный аргумент, — засмеялся я. — А если неожиданное наследство? Или выиграла в лотерею?.. Или вдруг окажется, что у нее есть дачный участок, который нужен какому-нибудь девелоперу… Ты знаешь, кто такие девелоперы?

— Ну это кто строительством занимается. Это теперь все знают.

— Строительством занимаются многие, в том числе штукатуры и землекопы. А девелопер — это тот, кто в строительстве заинтересован больше всех, — поправил его я. — Тот, кто вкладывает в строительство свои средства или привлекает инвесторов. Тот, кто ради успеха готов на очень многое…

— Ну, это понятно, а почему девелоперы?

— А черт его знает! Слово нравится.

Честно говоря, я соврал. Потому что какая-то история, связанная с землей, строительством и молодой девушкой, имеющей к этому какое-то отношение, сидела у меня в голове, но была слишком обрывочной и неконкретной, чтобы вывалить ее сейчас на голову впечатлительного и конкретного Томилина.

— Ну, а что ты хотел сказать о преступнике? — поинтересовался Томилин.

— Я хотел? Я просто должен высказать свои соображения. Ты готов?

— Всегда готов. Ведь Бандерас порожняк не гонит…

«Ишь, насобачился иронизировать, — подумал я. — Нет, недооценивает его мой начальник Марголин».

— Ладно, пионер, так и быть, поделюсь соображениями, но… Вообще-то, это твое дело — версии выдвигать и создавать психологический портрет преступника. Это я так, к сведению, если тебя этому не учили. Так вот, преступник наш — артист.

— В каком смысле? В театре работает, что ли?

— При чем здесь театр? Этот человек по натуре артист. Ему нравится играть на публику, придумывать разные ситуации и сцены, удивлять, вызывать восторги… Он и рад бы сдержать себя, но не может. Но артисты бывают хорошие и плохие. Плохие всегда переигрывают, у них много лишнего, чрезмерного… Вот и наш переиграл. Спрашивается, на кой черт ему машина? Ее заметили, искать будут…

— Да она, скорее всего, в угоне.

— Ну и что — все равно зацепка. А так просто шмыгнул бы в подворотню, скинул парик и очки — и гуляй, никто не обратит внимания. Кстати, этот парик, очки, они тоже какие-то слишком приметные, чрезмерные… Пародийные какие-то… Понимаешь, так вырядиться не всякий человек решится, тем более собравшийся на дело. Нормальный человек в таком наряде будет чувствовать себя по-дурацки, неуверенно, а вот артист…

Здесь позвонила секретарша прокурора Корзуна и вызвала Томилина к шефу.

— Пойдешь со мной? — спросил, собираясь с духом, Томилин.

— Нет. Рано еще. Новое начальство может быть непредсказуемо.

— В смысле?

— Я вообще по начальству просто так не хожу. А к малознакомому тем более. Я являюсь с раскрытым делом в руках. Deus ex machina… Бог из машины… Слышал про такого?

— Я слышал про Mania grandiosa… Про манию величия.

— Вот мы как заговорили. Иди-иди, сейчас тебе товарищ Корзун покажет Mania grandiosa…

По нынешним временам собирать информацию о громкой истории — милое дело. Заходишь в интернет — и понеслось. Журналисты, случайные прохожие, просто сплетники вывалят на тебя столько слухов и догадок, что свихнуться можно. Но надо уметь работать с этой лавиной, отделять зерна от плевел, слухи, домыслы и всякое вранье от фактов.

В общем, через час сидения за ноутбуком с чашкой кофе я знал, что Дана Кошеварова год назад судилась с ООО «Кордан» в арбитражном суде. Как оказалось, красавица Дана владела солидным пакетом акций компании, которая арендовала очень привлекательный участок в центре города и собиралась строить там деловой центр. Совладелицей компании была Вероника Кортунова. Как две дамы, которых трудно назвать бизнесменами и девелоперами, отхватили такой лакомый кусок земли? Очень просто. Дана была дальней родственницей весьма известного в городе предпринимателя и мецената Пережогина, а мужем Вероники был депутат областной Думы Генрих Кортунов. При этом Пережогин и Кортунов одно время были деловыми партнерами, однако потом рассорились.

Но полтора года назад Генрих Кортунов перестал быть избранником народа и вернулся в бизнес. Возглавил строительную фирму и занялся делами «Кордана». Первым делом он перерегистрировал компанию. Из новых учредительных документов следовало, что владелицей ее теперь является только жена Кортунова, так как Дана уступила ей свою долю по номиналу за какие-то совершенно смешные деньги. А через некоторое время Дана обратилась в арбитражный суд с заявлением, в котором утверждала, что долю свою она не продавала, а подпись ее на документах подделана… Вот такой сюрприз. Кортуновы, естественно, уперлись. Мол, все было честь по чести.

Началась судебная волынка, экспертиза подделку подтвердила, и суд решил дело в пользу Даны. Супруги Кортуновы решили продолжить борьбу, но проигрывали раунд за раундом… По слухам, Кортунова это просто выводило из себя. Он понимал, что за Даной стоит Пережогин и проигрывает он лично ему, своему давнему партнеру, а теперь самому непримиримому конкуренту.

Вот такая чудная история нашего времени. Понятное дело, Кортуновы были сильно разочарованы решением суда, но нанять кого-то для того, чтобы облить Дану кислотой… Это как-то чересчур. Да и зачем? Глупо же. Просто отомстить? Для бизнесмена слишком уж экстравагантно…

Однако углубиться в размышления на сей счет мне не удалось. Пришлось срочно уехать — открылись новые обстоятельства по делу об убийстве, которым я занимался пару лет назад. Убивец, сидевший в колонии в Стерлитамаке, решил поведать об обстоятельствах одного так и не раскрытого дела, но поведать согласился только мне, так как никому больше не доверяет. В общем, пришлось ехать. Провел я там больше недели, пару раз мне звонил Томилин и загадочным голосом докладывал, что есть новости по делу Кошеваровой.

Вернувшись в город, я на следующее утро отправился к нему, и он выложил мне все. Во-первых, сама Дана сказала, что никаких явных недоброжелателей, а тем более врагов, у нее не было, обиженных ухажеров тоже. Вот только суд с компаньонкой. Во-вторых, нашли «Ладу», на которой уехал покушавшийся, — ее бросили на пустыре. Кстати, владелец наутро после покушения пришел в милицию и заявил об угоне. Фамилия его Шулятников, а работает он личным шофером Генриха Кортунова…

— Всего-навсего, — засмеялся я.

Но к покушению он никакого отношения не имеет, так как он вместе с хозяином в день нападения уехал на машине в Москву, где они провели всю ночь и вернулись только на другой день.

— Ты ему поверил? — поинтересовался я.

— Мы все проверили. Они действительно ночевали в Москве, в гостинице… Есть не только счета, но и свидетели. Мало того, еще есть биллинг звонков с мобильного Кортунова…

— Биллинг, значит… И что сказал господин биллинг?

— Звонки сделаны с московской трассы, причем примерно как раз в то время, когда напали на Дану.

— Дай-ка посмотреть?

Список наводил на размышление. В интересующий нас период времени сделано четыре звонка, все буквально секунд по десять…

— Ты сам его заказывал? — спросил я Томилина.

— Нет, его Шулятников принес с собой, говорит, хозяин дал — мол, они будут интересоваться, где мы с тобой были, вот ты им и предъяви.

— Ишь ты, какой предусмотрительный. Знаешь, я тут долгими стерлитамакскими ночами фокусу одному выучился. Хочешь покажу?

— Ну да, у нас тупик, а мы фокусами будем развлекаться, — расстроился Томилин.

— У тебя фломастер черный есть? Давай. А теперь следите за руками.

Я сделал несколько пассов руками, которыми гипнотизеры погружают больного в сон, и вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Потом медленно развернул его, как фокусник на манеже, и показал его Томилину. На нем был ксерокс фотографии не очень молодого мужчины с длинными светлыми волосами в очках без оправы.

— Знаешь, кто это, Томилин?

Томилин как зачарованный покачал головой.

— А это некий господин Пережогин собственной персоной. Теперь…

Я положил лист на стол, раскрыл фломастер и быстро перекрасил светлые кудри господина Пережогина в радикальный черный цвет. Затем пририсовал ему челку по самые брови, а из прозрачных очечков сделал большие темные очки в пол-лица.

Полюбовавшись на свою работу, я разложил ее на столе, потом достал из кармана еще один лист, развернул и положил рядом. Это был фоторобот нападавшего на Карташеву.

— А теперь, как говорится, найдите пару отличий…

Томилин долго, как ребенок на картинку, смотрел на мое творение. Наконец спросил:

— Ну, похожи… Ты хочешь сказать…

— Я просто думаю, что нападение на Дану было посланием господину Пережогину. Некое предупреждение… Мол, ты можешь быть следующим.

— Ну, и какие идеи?

— Надо бы с этим Шулятниковым потолковать поплотнее.

— Думаешь, он как-то причастен?

— Я думаю, а чего ради он этот биллинг-шмиллинг притаранил? Чего ради им Кортунов запасся? Алиби обеспечивает? Зачем? Если он не при делах, чего ему про алиби беспокоиться?..

Боец из Шулятникова был никудышний, это я сразу понял. С таким хитрить — только время зря тратить. Поэтому я тупо сказал ему, что или он расскажет все, как было на самом деле, или пойдет как соучастник. Шулятников посерел, стал хватать ртом воздух, приложил руку к сердцу и стал глотать таблетки. Оставалось только придать его откровениям правильное направление.

Через пару дней вечером мы с Томилиным подводили итоги.

— Итак, что мы имеем? — начал я. — Вернувшись из депутатов в бизнес, господин Кортунов подделал подпись Даны Кошеваровой, чтобы его жена стала единоличной владелицей фирмы «Кордан». Однако суд подделку установил и вернул Дане акции. Кортунов с этим не смирился, но сделать ничего не смог. Где-то полгода назад Шулятников, водитель Кортунова, приобрел знакомую нам с тобой «Ладу», ту самую… Но… Приобрел он ее на деньги Кортунова, который пообещал Шулятникову подарить машину, когда он закончит одно дело…

— Это тебе Шулятников рассказал?

— Он, родимый. Когда я ему объяснил кое-что в этой жизни. Едем дальше… В тот день, когда напали на Дану, шеф сказал ему, что они поедут в Москву с ночевкой. Пусть Шулятников ждет его на границе области, прямо на трассе, там он и подсядет. При этом дал свой мобильник и сказал — позвони с него несколько раз с трассы по разным номерам и скажи, что ошибся номером… Как ты думаешь, когда Кортунов появился? Около одиннадцати вечера. На каком-то леваке… А утром, когда они ехали обратно, сказал Шулятникову, чтобы он написал заявление об угоне.

Томилин какое-то время усваивал услышанное. Я его не торопил, потому как вывод ему предстояло сделать непростой.

— Неужели Кортунов? — наконец очнулся он. — Депутат, бизнесмен…

— А они что — не люди? — засмеялся я.

Я представлял себе, под какое давление Томилин может попасть — у Кортунова осталась масса друзей и знакомых в коридорах власти, так что спокойной жизни ему ждать не приходилось. А с другой стороны, коли ты полез в прокуратуру, будь готов к таким вещам. Заранее готов, потому что у нас бывает и так — заурядное дело может привести к фигурам, связываться с которыми занятие весьма хлопотное и даже небезопасное для карьеры и даже для жизни. Не хочешь, боишься — ищи работу поспокойнее.

Но ничего такого я Томилину не сказал, не то чтобы пожалел, а просто я уже имел возможность убедиться, что он способен идти до конца.

— Буду задерживать! — решительно сказал Томилин.

— Я бы все же сначала еще и опознание провел… У нас есть еще такой свидетель, как муж Даны. Помнишь, он даже какое-то время гнался за этим клоуном. Так вот, он по специальности — художник. У него взгляд профессиональный, это раз. А два — он заметил, что тот при быстрой ходьбе, как он выразился, как бы западает на правый бок. Та к вот я навестил поликлинику, где лечится наш объект, и оказалось…

— Что?

— У него травма позвоночника времен молодости, когда он увлекался альпинизмом. При медленной ходьбе незаметно, а вот если спешит, то «западает».

Томилин покачал головой:

— И все равно не могу поверить.

Но поверить пришлось. И здесь заслуга была самого Томилина — он мастерски провел опознание. Муж Даны опознал в Кортунове нападавшего без всяких сомнений. К тому же, наблюдая за Кортуновым во время опознания, я обратил внимание на красное пятно на шее, которое он время от времени инстинктивно прикрывал. Экспертиза потом установила, что это след от ожога той же жидкостью, которой плеснули в Дану. Видимо, руки все-таки дрожали…

Томилин с ним намучился. Даже припертый к стене, Кортунов не хотел сознаваться в том, что лично облил женщину кислотой. Чего он только не придумывал! И что был в это время у любовницы и потому и придумал всю операцию с поездкой в Москву. И что у него была тайная встреча с очень важным человеком, причем попутную машину ему ловили гаишники. Потом стал уверять, что Дана сама разыграла нападение на себя, чтобы посадить его, Кортунова, и за это «заклятый друг» Пережогин подарил девушке аж четыре квартиры… Причем именно четыре, ни больше, ни меньше. Потом стал утверждать, что ему мстят правоохранительные органы за непримиримую борьбу с игорным бизнесом во время депутатства, потому как они, эти самые органы, сей бизнес крышевали…

— Ну, Бандерас, сознавайся — крышевал игорный бизнес? — устало пошутил Томилин, рассказывая о штуках, которые выкидывает Кортунов.

— Чистосердечное признание — самый короткий путь на скамью подсудимых, — вспомнил я известную уголовную мудрость.

— Кстати, провели с ним психолого-психиатрическую экспертизу, составили личностный портрет. Знаешь, что получилось?.. По натуре лидер, уверенный в себе, умеющий организовывать и регулировать деятельность группы. Настойчивый в достижении целей, стремящийся преодолевать трудности с помощью продуманного плана…

— А как насчет Mania grandiosa?

— Нормально — имеет место быть. И еще — эгоистичный и артистичный…

— Ну что — все в масть. Все прямо так, как я тебе говорил.

— Ну еще бы! Может, еще что подскажешь?

— Подскажу. Мне не жалко. Ты, Томилин, не надейся, что он сознается. Не может он, понимаешь? Он же героя играл, мстителя… План хитроумный готовил, пути отхода, прикрытие придумывал… А обернулось все глупостью и подлостью — плеснуть в лицо женщине кислотой… Позор! Бездарь!.. Никаких аплодисментов, только яйцами тухлыми забросают. Помяни мое слово — он не признается. Для него это непереносимо. Так что будь готов. И на суде тоже не признается.

Так оно и случилось.

2009 г.

Вальпургиево утро

Ничего себе! — не удержался следователь Томилин. — Что тут творилось? Прямо какой-то этюд в багровых тонах… Хоть Шерлока Холмса приглашай!

— Ишь ты какой шустрый, Шерлока Холмса ему подавай, — пробурчал я, стараясь не наступать на лужи крови, которыми был залит весь пол кухни. — А своими извилинами пошевелить… А, Томилин, что — слабо? И потом, ни хрена этот Холмс не помог бы — что он в нашей жизни понимает? Ничего…

Бормоча эту ерунду, я в то же время внимательно осматривал место происшествия.

Труп лежал в углу просторной кухни. Это был мужчина лет сорока в джинсах и светлой рубашке, разорванной на груди и сплошь покрытой пятнами крови. Ран было множество, слишком много не только для профессионального убийцы, но и для нормального человека, схватившегося за нож во время драки или ссоры. Обычно такое бывает, когда убийца или маньяк пьян до безумия или находится в состоянии аффекта. К тому же несколько ран выглядели необычно — человека не били ножом, а просто полосовали.

Судя по разгрому, который царил вокруг, — были содраны даже шторы и карниз, — убитый сопротивлялся, пока были силы. Правда, имелась одна странность — на кухне не было стола и валялся всего один стул. Стол и другие стулья, видимо, заранее вынесли. Зачем? К чему-то готовились?

А потом Томилин, окончив осмотр места происшествия, принялся писать протокол, и картина стала наполняться красками и деталями.

Убитый, судя по найденным при нем документам, был Садоводовым Иваном Алексеевичем, директором фирмы «Уют», занимающейся изготовлением мебели по индивидуальным заказам. Судя по тому, что здесь же нашли рулетку для измерений и блокнот с какими-то цифрами, он перед тем, как на него напали, вероятно, мирно снимал размеры для очередного кухонного гарнитура. В какой-то момент его ударили сзади по голове табуреткой и уже оглушенного связали веревкой — о чем свидетельствовали опухоль на затылке и следы на запястьях. Обрывки веревки валялись тут же. Рот был заклеен скотчем. Затем, скорее всего, его стали пытать — несколько резаных ран на груди показывали, что его именно пытали, а не хотели сразу убить.

Видимо, в какой-то момент Садоводову удалось избавиться от веревок, и он бросился к окну, и тут ему нанесли в спину несколько глубоких колотых ран. Но по всему было видно, что он продолжал сопротивление. И тогда ему нанесли несколько ударов в грудь и живот. Тем не менее, ни одна из ран не была смертельной, Садоводов просто истек кровью… После чего убийцы скрылись.

В прихожей обнаружен странный предмет — черный островерхий колпак с прорезями для глаз и носа. Имел ли он отношение к убийцам или принадлежал хозяевам квартиры?

Кстати, что касается хозяев квартиры — их просто не было. Владелец, одинокий пенсионер, умер два месяца назад, объяснил участковый. Наследники пока не объявились.

А потом судмедэкперт Зайцев, дяденька очень серьезный, интеллигентный, да еще с бородкой, сказал нам с Томилиным:

— Ребята, конечно, окончательное заключение я дам после того, как поработаю с телом на секционном столе, но… Сдается мне, что раны нанесены специальным ритуальным ножом.

— А это еще что такое? — удивился Томилин.

— Ритуальное оружие — одно из самых древних изобретений человека. Сначала для того, чтобы забить какое-нибудь животное с целью принесения его в жертву первобытным богам или духам, использовались обычные камни, с которыми и охотились. Но обряды становились изощреннее и все более почитаемыми, и появилось специальное оружие для них. Священное оружие. Основную роль играл внешний вид оружия — оно украшалось черепами, костями, различными узорами, символизирующими его предназначение. Но одновременно жрецы и маги старались придать ритуальному оружию особый, порой фантастический, а порой ужасающий вид. Оно не использовалось в войнах. Какой-нибудь суданский ритуальный нож «ньям-ньям» приводил в трепет жертву, но был совершенно бесполезен в бою. В общем, для большинства ритуального оружия характерны необычные формы, различного вида шипы, дополнительные лезвия, имеющие зачастую исключительно декоративные функции.

Но не всегда. Бывает ведь не просто ритуальное убийство, но и ритуальное мучительство… В таких случаях ножи снабжаются специальными пилками, зазубринами, а то и крюками для вырывания плоти…

— И что, их можно купить? — поинтересовался Томилин.

— Сейчас все можно купить, — грустно улыбнулся Зайцев. — Но настоящий сатанист должен изготовить нож сам, произвести над ним специальные обряды, и только тогда…

— Черный колпак тоже, видимо, из их амуниции? — решил еще проявить свои знания о сатанистах Томилин.

— Точно, — кивнул Зайцев. — Кстати, когда убили Садоводова? Вчера утром, первого мая… Утро после Вальпургиевой ночи, к которой обычно приурочивается «черная месса»…

Ну, есть еще Хеллоуин, Ламес, Ночь цветения папоротника, дни зимнего и летнего солнцестояния, осеннего и весеннего равноденствия, ночь каждого полнолуния…

— То есть они могут развлекаться таким образом круглый год? — хмыкнул я.

— Да, поводов хватает. Было бы желание.

— Значит, секта, — нахмурился Томилин.

— Ну, почему же, вовсе не обязательно. Есть и просто любители — насмотрелись фильмов, наслушались некоторых одиозных рок-групп, атрибутика понравилась… Тут интерес исключительно «ради развлечения». Есть «психопатические сатанисты». Это нравственно искалеченные люди, имеющие тягу к насилию, садизму… Их сатанизм привлекает потому, что он как бы «облагораживает» их патологические склонности, придает им идейную, ритуальную значительность… Ведь основа сатанистского культа обычно — принесение жертвы, иногда даже не убийство как таковое, а смертные муки любого живого существа… Приносить в жертву человека решаются немногие, конечно, но… Можно привести и массу примеров самых жестоких ритуальных убийств во всех концах света.

— И все же, как они выбирают жертву? — спросил я. Меня интересовала конкретика.

— По-разному. Это может быть случайный человек, а может быть знакомый или даже родственник. Может быть сведение счетов, месть, а может и просто желание самоутвердиться. Когда о чем-то слишком много думаешь или говоришь, то невольно возникает желание попробовать. Тем более если психика неустойчивая или просто больная.

— А при чем здесь директор мебельной фирмы да еще утром первого мая?.. — вслух задумался я.

Зайцев руками развел:

— А уж это вам решать, господа сыщики. Желаю успеха.

Мы с Томилиным вышли на улицу и решили немного пройтись. День был уж очень хорош. Такой майский денек, когда хочется жить и любить.

— Чего же он там все-таки делал, этот Садоводов? — никак не мог успокоиться Томилин. — Первого мая?

— Эх, Томилин, не умеешь ты жизнью наслаждаться, — разочарованно вздохнул я. — Работал он там. Если судить по рулетке и цифрам в записной книжке, снимал размеры…

— Утром Первого мая? Директор фирмы? В праздничный день?

— Слушай, а ты знаешь, что это за фирма? Может, он там и столяр, и директор, и бухгалтер… Бывают такие фирмы. А если еще и дела идут плохо, то и утром Первого мая поскачешь за заказом. Все-таки Первое мая — праздник труда! И даже в Вальпургиеву ночь, если припрет…

— То есть его туда вызвали? Заманили? — никак не унимался Томилин.

— Откуда я знаю!.. Дай мне поработать, и все станет ясно. Пока мы ничего про этого Садоводова не знаем. Узнаем — поймем. Не журись, Томилин, и не такие дела раскручивали! — потрепал я его по плечу.

Я, разумеется, оказался прав. Причем на все сто. Убитая горем жена Садоводова рассказала, что дела у их семейного предприятия «Уют» шли из рук вон плохо — заказов нет, кредиты надо выплачивать, поставщики подводят, плата за аренду растет… Ну, и все прочие радости индивидуальной трудовой деятельности. В общем, Садоводов зубами цеплялся за любой заказ. Поэтому и помчался первого мая на другой конец города, когда ему позвонили. Недоброжелателей у него вроде бы не было, врагов тоже, угроз не поступало.

Методично и терпеливо я задавал все вопросы, которые обязан задать опер, в надежде зацепиться хоть за что-либо. И я дождался.

Месяца три назад Садоводов уволил парня, который какое-то время помогал ему. Уволил не только потому, что нечем было платить зарплату, но и потому что никакого толка от парня не было. Странный он был какой-то, как будто не от мира сего. При этом ленивый и необязательный, ничего его не интересовало. Одевался во все черное, носил какие-то амулеты на шее, все время смотрел в свой ноутбук, который постоянно носил с собой. Однажды, случайно взглянув на экран, жена Садоводова увидела там какие-то фигуры в балахонах, жуткие рогатые рожи в дыму и огне… Уволенный парень почему-то решил, что Садоводов ему сильно недоплатил и бормотал, уходя, какие-то непонятные угрозы.

Жена Садоводова не знала даже его фамилии, только имя — Кирилл. Правда, нашла телефон.

Дальнейшее было делом техники. На другой день я уже звонил утром в квартиру, где проживал восемнадцатилетний Кирилл Минько с матерью. От участкового Валуева, с которым я предварительно пообщался, мне уже было известно, что живут они вдвоем, отец Кирилла погиб по пьяному делу, когда жена еще была в роддоме — так бурно отмечал рождение наследника, что его зарезали случайные собутыльники. Мать надрывалась на нескольких грязных работах, чтобы вырастить сына. В общем, история та еще… Кирилл рос тихим, каким-то запуганным, замкнутым. В детстве ему доставалось от сверстников — дети, как известно, бывают очень жестоки к слабым сверстникам. Его убежищем стал интернет, там, собственно, и текла его жизнь. В армию не взяли — проблемы с психикой. Если и работал, то где-то, как-то, курьером, например, и нигде не задерживался.

Дверь открыла невысокая, очень худая женщина с измученными глазами. Я представился, она тихо кивнула. И я сразу понял, что она меня ждала. Не меня лично, разумеется, а кого-то из милиции. Я вообще всегда весьма внимательно отслеживаю реакции людей. Они дают достаточно много нужной информации, потому как притворяться могут только очень немногие. Затем она произнесла явно заготовленные слова: Кирилла нет дома уже несколько дней, он уехал с друзьями на дачу, адреса она не знает, телефон не отвечает — видимо, разрядился.

Жили они в двухкомнатной квартире в панельной девятиэтажке с крохотной кухней и совмещенным санузлом с сидячей ванной. Я попросил ее показать мне комнату Кирилла. Она послушно кивнула и распахнула дверь. Едва взглянув на узкую комнатушку, сразу понял, что в ней убрано все, что могло напоминать об увлечениях сына — со стен были явно сняты висевшие там картинки и плакаты, о чем свидетельствовали следы на обоях. Комната выходила на солнечную сторону, поэтому следы были отчетливые. На одной из стен я заметил след от массивного креста.

Хозяйка квартиры даже не спросила меня, зачем я пришел. Значит, сын ей в чем-то признался. Я прикинул, стоит ли мне прямо сейчас жестко давить на нее… Конечно, нужно было бы. Но от женщины так несло горем и страданием, что я просто пожалел ее. Пусть даже она что-то знает, хотя Кирилл вряд ли рассказал ей все, но заставлять мать выдавать своего сына… Она же потом всю жизнь будет мучиться, знаю я такие истории.

Сделав вид, что поверил ей, я как можно мягче и спокойнее сказал, что сын ее может обладать нужной нам информацией, поэтому как только объявится, пусть позвонит мне. Так будет лучше для всех. Господи, что еще я мог для нее сделать?

Я был уверен, что Кирилл болтается где-то поблизости, он не из тех, кто может уйти в бега. Так что появление его было делом нескольких дней, на сей счет я не беспокоился. К тому же участковый Валуев оказался вполне серьезным дядькой, который свое дело знает.

Думал я о другом. Если Кирилл причастен к убийству Садоводова, то вряд ли он играл там главную роль. Организовать такое дело, заманить в специально подготовленную квартиру, а потом убить крепкого мужика, который сопротивляется изо всех сил, вряд ли по силам такому хлипкому истерику, которым был Кирилл. Значит, были и другие? Более сильные и жестокие. А вот сколько их было — вопрос.

Кирилла уже на следующий день привела мать, держа за руку. Глядя на унылого парнишку, прятавшего глаза, на его хилые плечи и руки, я сразу понял, что был прав в своих выводах — у такого должны были быть сообщники, сам он мало на что годен.

— Он его убить хочет! — отчаянно произнесла женщина.

Сам Кирилл сидел молча, уставившись в пол. И только раскачивался всем телом, как заведенный.

— Давайте-ка мы поговорим с Кириллом вдвоем, — мягко сказал я. — Подождите, посидите пока в коридоре.

Я проводил женщину к двери. Она шла и все время оглядывалась на сына отчаянными глазами.

Закрыв дверь, я взял стул и уселся напротив парня, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. Он все раскачивался, глядя в пол.

— Кто тебя хочет убить?

— Давлетов.

— Кто это?

— Знакомый.

— Почему он хочет тебя убить?

— Мы там были вдвоем…

— Где там?

— Ну, там.

— В квартире, где убили Садоводова?

— Да…

Из него все надо было тянуть клещами. В конце концов, нарисовалась вот такая история.

Магией и сатанизмом Кирилл увлекся от одиночества и постоянного страха перед жизнью, в которой никак не мог найти себя. А тут вдруг померещилось, что есть какие-то тайные знания, которые могут все изменить. Стал пропадать на специальных сайтах, общаться на форумах с такими же любителями. Особенно часто с Давлетовым. Как-то они встретились, и Давлетов сказал, что надо совершить «ритуальное убийство», в ходе которого можно «испить сущность человека», и тогда твои силы приобретут иное измерение… Он уже и нож специальный сам изготовил, и теперь надо, чтобы нож прошел через настоящее жертвоприношение, и тогда он вберет в себя потусторонние энергии и станет источником небывалой силы.

Кирилл, для которого все это оставалось некой игрой, спросил, а как это сделать? Давлетов сказал, что знает пустую квартиру, и надо заманить туда кого-нибудь. И лучше всего утром первого мая, на исходе Вальпургиевой ночи… Тут Кирилл вспомнил про Садоводова — его можно просто вызвать якобы для того, чтобы заказать мебель. Про убийство он не думал, зато подумал, что Садоводова можно будет запугать и заставить выплатить долг и еще проценты… Давлетов позвонил ему и предложил тому приехать рано утром первого мая, чтобы заключить договор, так как он должен уехать. Садоводов согласился. Решили, что ритуал будет проходить на кухне, поэтому вынесли оттуда всю мебель.

Садоводов приехал без опоздания. Кирилл в это время прятался в комнате. Давлетов провел его на кухню, и тот стал делать замеры. В какой-то момент Давлетов, схватив табуретку, ударил ею Садоводова по голове. Когда тот упал и потерял сознание, связал у него руки за спиной. Потом они надели колпаки. Давлетов достал нож…

Придя в себя, Садоводов спросил: «Что вам надо?» Кирилл хотел сказать про деньги, но Давлетов подошел к нему, заклеил рот скотчем и вдруг полоснул его ножом по груди, потом еще раз… Кирилл закрыл глаза от ужаса… Когда он открыл их, то увидел, что Садоводов, каким-то образом освободив руки от веревок, бросился к окну и схватился за шторы, которые вместе с хилым карнизом сразу полетели вниз… А подскочивший Давлетов несколько раз ударил его ножом…

После того как Садоводов рухнул на пол, они бросились из квартиры в разные стороны. А вчера позвонил Давлетов и сказал, что надо встретиться. Встретились в парке. Давлетов первым делом спросил, не видел ли он, куда делся нож… Кирилл покачал головой, а Давлетов вдруг набросился на него и стал душить. Спасли его какие-то люди, оказавшиеся случайно поблизости. Давлетов убежал, а Кирилл еле добрался до дома.

— Ну что ж, — сказал я. — Все правильно.

И тут Кирилл впервые поднял на меня глаза, они были наполнены бессмысленным страхом.

— Если ты не соврал и все так и было, то Давлетову прямой резон убрать тебя. И тогда мы до него не доберемся. А если и доберемся, то он все свалит на тебя. И ты будешь во всем виноват.

Тут Кирилл совсем растекся по стулу.

— Но ведь ты не соврал, парень? — прищурился я. — Все действительно было так?

— Так, — хлюпнул он.

— А если так, то давай соберись и вспомни, куда мог деться нож. Потому что это твое спасение. Вспоминай шаг за шагом… У кого он был… Куда он мог исчезнуть, когда вы бежали… Давай, шаг за шагом, вспоминай… Ну, работай головой…

Он с тупым испугом смотрел на меня, а потом вдруг забормотал:

— Он его уронил… Да, мы выскочили на улицу и он…

— Ну?

— Нож был у него в руке, а потом он его выронил… Там решетка на асфальте и он, наверное, туда упал…

— Точно?

— Я не знаю… Мне кажется…

— Ты Давлетову об этом не сказал?

— Нет.

— А сам он что — не заметил?

— Не знаю. Не знаю я, мне плохо было!

— Ну, молись, парень. Твое счастье — дождей уже несколько дней не было. Может, он там и лежит…

Что ж, ему повезло. По-настоящему повезло. Каким-то непостижимым образом он запомнил, как Давлетов уронил нож и куда тот упал. Ему повезло еще и потому, что не было дождей и потоки воды не унесли орудие преступления. На ноже оказались следы крови Садоводова и отпечатки пальцев Давлетова. Отпечатков Кирилла там не было. Потом нашли и тех, кто помогал Давлетову изготовить нож.

Через несколько недель заскочив к Томилину по другим делам, я нашел его в привычном уже мне состоянии размышления о том, что было бы, если бы и почему не…

— Ну что, всех расколол, все закрепил, все доказательства собрал, обвинительное заключение с сатанистским уклоном написал уже?

— Все сделал как положено. А обвинительное сейчас пишу.

— Что-то смущает?

— Давлетов этот еще тот садист оказался. Помнишь, нам Зайцев с самого начала говорил про «психопатических сатанистов»?

— Это про нравственно искалеченных типов, имеющих тягу к насилию и садизму… Их сатанизм привлекает потому, что он как бы «облагораживает» их патологические склонности.

— Вот-вот, это точно про него. Только он не искалеченный, он такой уродился. Понимаешь, он от природы угрюмый садист, который рано или поздно все равно бы проявил себя. И удержать его от этого было просто невозможно.

— Ну, ничего, не падайте духом где попало, товарищ следователь Томилин. Я тут на днях прочел, что сейчас разрабатываются новые технологии исследования мозга, которые, как уже планируют, можно будет использовать при допросах. Появится возможность угадывать мысли с помощью какого-то особого сканера…

— И что?

— А то, что нейробиологи, которые этим занимаются, утверждают: можно будет обнаружить, что собирается сделать человек в ближайшем будущем. Что можно будет определить, готовится ли человек совершить теракт или ритуальное жертвоприношение… Дело идет к тому, что можно будет вынести приговор еще до того, как человек совершил преступление. Представляешь, Томилин, приговор только на основании показаний сканера, что этот человек уже готов совершить преступление!..

— Да ну, ерунда какая-то, — поморщился Томилин. — Мало ли что кому приходит в голову! Я сам иногда ловлю себя на таких мыслях, что мне становится неудобно перед окружающими.

— Интересно! И что же это за мысли такие?

— Не твое дело, — зарделся Томилин.

— Понимаю, — вздохнул я. — Хотя готов заложиться на что угодно, что твои мысли, Томилин, детские шалости по сравнению с тем, что приходит в голову мне…

— Но ты же не идешь на преступление! И я… Далеко не каждый человек идет на преступление, что бы ни вертелось в голове. Если бы все мужья, мечтающие избавиться от жен, шли на это, у нас бы и женщин не осталось, наверное…

— Вот мы как заговорили. Не ожидал от вас таких откровений, следователь Томилин.

— Да какие тут откровения! Людей останавливают совесть, стыд…

— Или страх.

— Или страх! Но судить на основании показаний какого-то там сканера! Судить за преступление, которое никогда не будет совершено! Судить фактически за мысли!

— Но как соблазнительно, а, Томилин! И станешь ты не следователем, а оператором сканера!.. Тоже почтенное занятие.

— А ты кем станешь? Механиком при этом самом сканере?

— Обидеть хочешь?.. Зря. Я останусь тем, кто я есть. Ведь кто-то же должен будет доставлять пациентов для твоего сканера… Так что без меня, впрочем, наверное, как и без тебя, не обойтись.

2010–2011 гг.

Магистр кукольных дел

Как же должна была сложиться жизнь, чтобы многообещающий юрист вдруг оказался директором городского кладбища? Что его туда занесло? Какие неудачи и печали? Так думал прокурор Драч, глядя на своего бывшего однокурсника Виктора Пантелеева, вдруг напросившегося на прием. Не виделись они уже много лет, и в грузном, сильно лысом мужике, основательно помятом жизнью, уже с трудом можно было разглядеть когда-то неугомонного и склонного к любым авантюрам и приключениям студента Пантюшу. Впрочем, и в суровом городском прокуроре поди разгляди сегодня молчаливого и застенчивого сельского парня. Да, тяжела жизнь и горазда на крутые повороты, неисповедимые пути…

Однако таким отвлеченным мыслям Драч предавался недолго и тут же, по привычке, приобретенной в начальственном кресле, стал прикидывать, что это Пантелеева вдруг принесло, что он может попросить и как сильно стоит ему сочувствовать. Вроде бы ничем, что было бы связано напрямую с кладбищенскими делами, в прокуратуре в последнее время не занимались. Значит, что-то личное? Какие-то просьбы?

— Ну, что у тебя там стряслось? — доброжелательно, но и в то же время вполне официально осведомился Драч. — Давай, выкладывай, я слушаю.

— Тут вот какая история… — озабоченно начал Пантелеев, промокая платком блестящий от пота лоб. — У меня двое рабочих решили свежую могилу поправить. Детская могилка, восемь лет девочке было… И как-то она, ну, могила, совсем завалилась, земля просела, причем сильно так… Ну, раскопали, а… В общем, видят вдруг, что в гробу проделана большая дыра, а тела нет… Представляешь?

Пантелеев поднял округлившиеся глаза на Драча, но тот с вопросами решил не спешить. Хотя эта история ему сразу сильно не понравилась, чутьем опытного прокурора он почувствовал в ней что-то такое, что ничем хорошим закончиться не может.

— Ну, пришли мужики ко мне, рассказали, так, мол, и так… — продолжал Пантелеев. — Я посоветовал им язык прикусить. Не дай бог, родители узнают, такое начнется!

— Да уж… — неопределенно хмыкнул Драч. — Ну а дальше что? Это, я так понимаю, не все?

— А дальше пошел я, как говорится, на место преступления, посмотрел, а потом вижу — неподалеку еще одна могила, тоже из новых, и тоже просела… Решил проверить на всякий случай. Мужики раскопали…

— Ну и?

— Гроб там был целый, но… Его явно открывали… В общем, и он пустой оказался… И главное — могила тоже детская… И тоже девочка.

Пантелеев многозначительно замолчал.

— Ну и что ты об этом думаешь? — хмуро поинтересовался Драч. — Может, шпана какая-то пакостит? Алкаши?

— Не знаю даже, что думать… Потому и пришел.

— М-да… — промычал Драч.

«Эх, не подвело чутье, — подумал он, — только радости от этого мало. История отвратительная, сразу понятно, и черт его знает, к чему приведет».

— Ты в милицию не обращался?

Пантелеев покачал головой.

— Нет еще. Решил с тобой сначала поговорить. Ведь если слух по городу пойдет, что… ну, что тела детей пропадают… Сам представляешь, что начнется!

— Представляю.

Драч тяжело посмотрел на понурого Пантелеева. Тот, конечно, рассказывает не все. На кладбищах сейчас много чего творится. Например, бандиты тела жертв в могилы закапывают, чтобы их найти не могли. Или те же могильщики за деньги могут просто «подхоронить» кого-то постороннего… Бизнес он и на кладбище бизнес.

— Да, неприятная история, — веско сказал Драч.

Многозначительно так сказал, чтобы Пантелеев проникся сознанием, что лучше, если он что-то скрывает, сразу выложить всю правду.

Пантелеев совсем понурился.

— Что же у тебя там — что хочешь, то и делай? — укоризненно покачал головой Драч. — Никакой охраны нет?

— Так ведь… У меня там, кроме работяг, только сторож…

Драч решительно выдохнул.

— Давай так. Ты пока сам там среди своих повыясняй — может, кто из них хулиганит…

— Да выяснял уже. Никто ничего… Клянутся!

— А ты еще повыясняй… Так они тебе сразу и признались! Ну и заявление мне все же тоже напиши… А я подумаю, что со своей стороны предпринять.

Но подумать основательно Драч так и не успел — навалились другие дела, командировка. Правда, успел возбудить дело и позвонить начальнику УВД с просьбой выделить опытных оперов, чтобы разобрались в ситуации. Расследование дела поручил молодому следователю Томилину и потребовал от него строго контролировать милиционеров. Знал, что Томилин дотошен и исполнителен.

Георгий Алексеевич Томилин новому поручению не обрадовался, конечно, потому как незаконченных дел у него в производстве и так было с избытком. Расстроило его немного и то обстоятельство, что капитан Антон Бондаренко по прозвищу Бандерас, с которым ему уже приходилось работать по нескольким делам, был в отпуске. Так что пришлось иметь дело с двумя молодыми операми, только-только начинавшими свою карьеру в органах. Но ребята, надо отдать им должное, оказались оборотистыми и хваткими. Установили ночное дежурство на кладбище и через несколько дней поймали подростков-«сатанистов», устроивших на могилах свой шабаш, пребывая в состоянии сильного подпития.

Добросовестный Томилин решил допросить их сразу.

Сатанисты при свете дня оказались тщедушными подростками, готовыми вот-вот расплакаться. Они честно поведали, что на кладбище похоронен их приятель Васька Зубец, попавший по пьяному делу под машину, вот они и собираются иногда на его могиле по ночам…

— Почему именно на могиле? — удивился Томилин. — Почему по ночам?

— Чтобы не мешал никто.

— Чему не мешал?

— Мы вызывали дух Зубца… — неохотно признался плюгавый парнишка, увешанный цепями.

Томилин озадаченно посмотрел на любителя ночных бдений. Сам он был человек довольно практический, всякими фантазиями и мистикой не увлекался, хотя и допускал, что есть на свете явления, которые так просто не объяснишь. Но тут ему стало действительно интересно.

— А зачем он вам? Дух этого самого Зубца?

— Ну… — замялся сатинист, — чтобы узнать, как там и что…

— Где там?

— На том свете, — шмыгнув носом, объяснил сатанист.

Томилин только вздохнул.

— А ты что — сам туда собрался? Нашли, куда спешить.

Опера уже доложили ему, что кололи пацанов на трупы девочек, но сатанисты ни в какую, уперлись — мы тут ни при чем.

Томилину и самому казалось, что задержанные тут не при делах, и интуиции своей он уже доверял, чему его, кстати, научил Бандерас. Но, как говорится, доверяй, но проверяй. И он зашел с другого бока — не знают ли они других компаний, которые тоже собираются на кладбище?

Заморыш в цепях, поупиравшись, все-таки рассказал, что на кладбище бывают и другие сатанисты — повзрослее и свирепее, склонные к кровавым ритуалам и жестоким играм… Вот они — парни действительно опасные, отвязные. С ними лучше не сталкиваться, а то зароют. Кстати, кладбище они прекрасно знают, потому что промышляют иногда разорением богатых могил.

Это было уже кое-что.

Томилин поручил операм заняться этой группой. Те принялись за работу, и скоро выяснилось, что в группу входит семь человек в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет. Все студенты из вполне благополучных семей. Лидером у них был Артур Куртиян по прозвищу Гриф. Задерживать их Томилин не стал, но по одному стал тягать на допросы. От этих встреч с ними он набрался впечатлений.

Публика была та еще. Один до увлечения сатанизмом пел в церковном хоре, но в какой-то момент разочаровался в Боге. «Чего так?» — поинтересовался Томилин. И услышал в ответ: «А чего он, Бог этот самый, не откликался на просьбы помочь с компьютером и тачкой?.. Пришлось обращаться к Сатане…»

Другой поведал такую же слабоумную чушь — тоже сначала пытался обратиться к Богу, но это не принесло денег… «Я помолился Сатане, и дела улучшились…»

Томилин слушал этот подростковый лепет и думал про себя, как короток, оказывается, в неразвитом уме путь от Бога к Сатане. Вчера верил в одного, завтра в другого, и никаких тебе препятствий.

Еще одного члена шайки отыскали в психолечебнице, где он симулировал душевное расстройство. Этот вообще безмятежно заявил: «Ничего мне не будет… Сатана поможет уйти от ответственности… Я ведь действительно в него верю… А кто вправду верит, тот под его защитой. Имейте это в виду, господа менты…»

Томилин и не знал, что думать.

Когда сатанистов удалось прижать более серьезно, они признались, что обсуждали по пьяни даже человеческие жертвоприношения с нанесением особым ритуальным ножом 666 ударов в соответствии с сакральным «числом зверя», но только обсуждали, а до дела так и не дошло. Выкапывать же трупы им и вовсе было «западло». Впрочем, один субтильный блондинчик, почему-то по кличке Эфиоп, рассказал, что слышал про другую компанию, которая разрыла как-то свежую могилу и съела сердце похороненной в ней девушки…

В эту историю Томилин не поверил. Но компанию поручил отыскать.

А тут как раз вернулся из отпуска неотразимый Бандерас. Загоревший на море до цыганской черноты, он с ходу вклинился в дело, потому как оказалось, что знает многое на сей счет. Томилин этому ничуть не удивился, потому как не раз убеждался, что Бандерас знает обо всем, что творится в городе.

— Компанию эту возглавлял некий Клык, — рассказал Бандерас. — Законченный псих. Вот только допросить его будет трудно…

— Почему?

— Да потому что год назад он покончил с собой — выбросился из окна, — с намеком поведал Бандерас.

— Выбросился или… — понял намек Томилин.

— Боюсь, что — или…

— А почему ты так решил? Были доказательства? — прищурился Томилин.

— Доказательства… В могиле, над которой надругалась шайка Клыка, была похоронена племянница Калганова…

— Того самого?

— Вот именно. А этот самый Калган всегда был скор на расправу… Скор и суров. Расследованиями себя не заморачивал. Как тебе такие доказательства?

— Ну… — пожал плечами Томилин, — догадки, предположения… И что — на этом все закончилось?

— Компания Клыка после его полета с двенадцатого этажа распалась. Разбежались, попрятались, боясь страшной мести Калгана, — снисходительно, как всегда, поведал Бандерас. — Но одного из этих «клыковцев» я достал…

— И?

— От поедания сердца он отпирался до слез и соплей, — брезгливо махнул рукой Бандерас. — Мол, пару раз устраивали, напившись до визга, погромы на кладбище — валили памятники, вырывали кресты и втыкали их «наоборот», но и все… В общем, веселились, как могли. И вдруг земля свежей могилы девочки, племянницы Калгана, о чем они не подозревали, неожиданно поехала под ногами… Оказалось, гроб уже выкапывали и едва присыпали землей. Причем был он уже взломан и пуст. Вот Клык и придумал ужастик — что это они вскрыли и съели сердце… Авторитет себе набивал, хотел доказать, что их «ковен» самый крутой…

— Какой «ковен»? — не понял Томилин.

— А так у ведьм и сатанистов группа называется…

— Значит, думаешь, это не они девочек выкапывали? — вернулся к своей теме Томилин.

— Знаешь, среди них, конечно, много было полных отморозков с поехавшей психикой, но… На настоящее злодейство они не тянули. Жидковаты…

— И что же нам теперь делать? — озабоченно спросил Томилин.

Он видел, что Бандерас только и ждал этого вопроса, чтобы распустить перья и произнести наставительный монолог на публику. Но тот на сей раз лишь неопределенно дернул плечами.

Томилин, уже успевший поработать с Бандерасом по разным делам, видел, что хотя тот и влез в кладбищенское дело, но особого желания глубоко разбираться с похищенными покойниками он явно не испытывал. Матерый опер уж слишком много повидал на своем веку и потому сразу почувствовал, что тут не уголовщина, а что-то темное и смрадное, связанное с психологическими вывертами и волчьими ямами, чего Бандерас никогда не любил. Он сам был человеком психологически абсолютно здоровым и устойчивым, как железобетонный столб, и потому копаться в тайнах подсознания, больной психике ему не нравилось. Например, сталкиваясь с маньяками, а сталкиваться приходилось все чаще, он никак не мог поверить, что эти существа ничего не могут поделать с собой, что преступления совершают бессознательно и что их надо не наказывать, а лечить. Об этом Томилин, который, несмотря на молодость, к психологии относился с почтением, несколько раз с ним азартно спорил, доказывая, что маньяк вовсе не косит под больного или ненормального. Просто он так устроен — по-другому.

На сей раз до споров не дошло, потому как вдруг объявился перепуганный Пантелеев и поведал, что ему позвонили и предложили заплатить приличную сумму, если он не хочет, чтобы пропажи тел девочек продолжились… А если он не заплатит, то придется обращаться к родителям покойных, и тогда поднимется такой шум, что Пантелееву головы не сносить.

Операцию по задержанию вымогателя Бандерас возглавил лично. И блистательно провалился. Вымогатель просто не пришел за «куклой». А может, и пришел, но разглядел засаду. Бандерас был зол, как черт, однако на подчиненных злость не срывал — это было не в его натуре. В неудачах он всегда винил прежде всего себя. Бесстрашно отправляясь на ковер к руководству, он только чуть покусывал губу, когда начальство говорило совсем уж обидные вещи.

Но унывать и посыпать голову пеплом было некогда. Потому что через пару дней появился еще один потерпевший — отец недавно умершей девочки. На него тоже вышли вымогатели — сказали, что могила дочери пуста и если он хочет, чтобы вернули тело, пусть платит.

Этот мужик был покрепче Пантелеева, держался довольно спокойно. Сказал, что деньги, в общем-то не такие и большие, можно и заплатить, но за такое изуверство надо наказывать, и жестоко.

На сей раз вымогателя взяли, но радоваться было рано, потому как оказался он всего-навсего беспутным собутыльником одного кладбищенского рабочего, от которого и услышал про пропажу тел девочек. Услышал и решил шантажировать родителей. Вот и все, что он знал на сей счет. И не верить ему оснований не было. Свое за вымогательство он, конечно, получил, но расследование пришлось начинать сначала.

— Ну что ж, атака с ходу не удалась, — резюмировал Бандерас. — Счастливый случай, лучший друг сыщика, тоже не подвернулся. Значит, переходим к кропотливой осаде. Будем копаться во всем дерьме, что окружает это гнусное дело, и искать зацепку… Дело пошлое, невеселое, но нужное.

— На днях Драч возвращается, — вздохнул Томилин, — чувствую, устроит он мне разбор полетов…

— Да ты не журися, — простонародным говорком поддержал его Бандерас. — Начальство на то и существует, чтобы выражать свое недовольство. Относись к этому проще. Ну как дождь, например, идет и идет.

— Тогда уж не просто дождь, а с громом, — улыбнулся Томилин. — Драч как начнет грохотать, так аж стекла дребезжат…

— Ну, у каждого своя работа. Драч пусть грохочет, а мы будем работать. Начать, я думаю, надо с кладбища. Поизучать там обстановку поосновательнее… Вот так разорять могилы может только человек постоянно там бывающий, хорошо ориентирующийся, знающий все ходы и выходы, который не заблудится там и ночью. Правильно?

— Правильно, как дважды два, — не удержался, подкольнул Бандераса Томилин.

— Дважды два? — прищурился Бандерас. — Каждое дело заканчивается вот таким «дважды два — четыре». Только сначала его никто не видит, а потом охают — как же мы сразу не догадались!

Поработав плотно с кладбищенскими, Бандерас выяснил, что есть человек, который под его описание прекрасно подходит — и на кладбище постоянно бывает, и ориентируется лучше всех работников… Человек-то был довольно в городе известный — писатель, автор нескольких книг, нештатный корреспондент городских газет, знающий несколько иностранных языков. А что касается частого посещения кладбища, то объяснялось это тем, что господин Калугин был по специальности историком, и не просто историком, а краеведом и некрополистом, то есть занимался именно изучением кладбищ, бескорыстно помогал людям в поисках могил своих родственников. И вообще готовил к изданию путеводитель по кладбищам и погостам области…

Калугин при встрече произвел на Бандераса несколько странное впечатление. Вежливый, тихий, небрежно одетый, он словно был погружен в себя, в свой мир. Оживлялся только, когда разговор касался кладбищ. С гордостью сообщил:

— Я подсчитал, что за два с половиной года лично осмотрел 428 кладбищ. Причем по существу делал это только летом. Представляете, какая нагрузка? Ведь все своим ходом, машины у меня нет… Рюкзак на плечи — и вперед…

— Сколько же километров вы проходили ежедневно? — поинтересовался Бандерас, на которого произвел впечатление такой энтузиазм.

— В среднем километров по тридцать — обычная норма. Ноги от переходов просто отваливались… — признался Калугин. — Но что делать! Что делать… А еще собрал, переписал, перепечатал около тысячи различных стихотворных эпитафий на памятниках. Это же настоящий фольклор! Больше такого нигде не найдешь. Многих кладбищ уже нет, так что эпитафии с них сохранились только у меня!

И он тут же зачитал Бандерасу несколько эпитафий. Читал с выражением, прикрыв глаза.

Бандерас слушал его и думал, что подозревать человека, у которого столь трепетное отношение к кладбищам, в разорении могил даже как-то странно, и потому только спросил, не замечал ли Калугин в последнее время на кладбище чего-то странного, необычного. Тот посмотрел на него отсутствующим взглядом и только покачал головой. Мыслями он был весь в своих эпитафиях. На этом и расстались.

А вечером Бандерас зашел к Томилину и застал того в некотором смятении. Оказывается, звонил Драч и интересовался, как идет расследование с кладбищенским делом…

— Ну а ты что так всполошился? — прикинулся шлангом Бандерас.

— Да потому что больше он ничем не интересовался, — вздохнул Томилин. — Получается, его и в командировке достали с этим кладбищем… Причем, судя по голосу, сильно достали. Откуда-то сверху… А что мы ему завтра предъявим?

— Ну как что — проведены оперативные мероприятия, допрошены несколько подозреваемых…

— Ну да, а толку?

— Ладно, Томилин, не хнычь… Одно вот только мы с тобой упустили…

— Что? — вскинулся Томилин.

— Надо было нам инвентаризацию провести.

— В смысле? — не понял Томилин.

— В смысле, проверить все более или менее свежие могилы маленьких девочек… Чтобы понять масштабы… Одно дело если две могилы порушили, и другое — если…

— Ты думаешь…

— Да ничего я не думаю, тошнит меня от этого дела, понимаешь? Но все равно — проверить надо было.

— А ты представляешь, что бы в городе началось, если бы мы все могилы стали вскрывать?

— Ну, можно было не вскрывать, а внимательно осмотреть для начала…

Однако от большущего скандала уберечься не удалось. И совпал он как раз с выходом Драча на работу. Выяснилось, что могилы недавно умерших или погибших девочек оказались вскрыты и на другом городском кладбище, причем сразу четырнадцать… После этого устроили проверку на кладбище Пантелеева и выяснилось, что там вскрыты двадцать три могилы…

После чего властное колесо закрутилось так, что только искры полетели. Все начальники города рвали и метали, на них насели столичные, и пошло и понеслось… Город раздирали самые неимоверные слухи. Но никто ничего не мог ни понять, ни объяснить.

Драч, на которого обрушились водопады звонков из всех ведомств и инстанций, сам слал грозные письма в органы МВД и ФСБ, собирал совещания, выносил взыскания, требовал ежедневных докладов о результатах расследования с обязательным указанием сведений о выполненных мероприятиях.

Пока колесо правосудия скрипело и скрежетало, дело приняло и совсем уж никудышный оборот — на кладбище Пантелеева осквернили могилы грузинской части — залили черной краской семь надгробий… И тут уже запахло национализмом и экстремизмом, поэтому к делу подключили сотрудников ФСБ.

Драч потемнел лицом, на Томилина и Бандераса смотрел невидящими глазами. Особенно доставалось им на заседаниях Специально созданного штаба, где прокурор устраивал показательные выволочки. Томилин с Бандерасом сидели тихо в уголке, а солировали, естественно, сотрудники ФСБ, среди которых выделялась молодая, страшно деловая и экстерьеристая майор Самохина. Александра, между прочим, Сергеевна — укрепившая местные кадры ФСБ совсем недавно. Приехала она из Краснодарского края. И как выяснил вездесущий Бандерас, девушку перевели с повышением, после одной успешно проведенной операции. Еще и майора досрочно присвоили.

Завязался ожесточенный спор о том, объединяет ли что-то эти преступления. Пришли к выводу, что скорее всего тут разные преступники, разные мотивы. И вообще, осквернение надгробий выглядит как раз как единичная, спонтанная акция. Ничего подобного не происходило прежде. А вот похищение трупов длится уже длительное время.

Самохина выступала в самом конце и заявила следующее. Прежде всего, лица, занимавшиеся расследованием данных преступлений, вели его односторонне, не оценили тот резонанс, который они вызвали в городе. Поэтому следствие по сути предстоит начать сначала. Правда, кое-какие наработки есть. И она перечислила перспективные версии:

— преступления совершены лицами, входящими в экстремистские организации или поддерживающими их взгляды,

— преступления совершены лицами, пропагандирующими оккультные взгляды,

— преступления совершены из хулиганских побуждений несовершеннолетними гражданами,

— преступления совершены лицами, страдающими психическими расстройствами,

— преступления совершены лицами, ранее судимыми за аналогичные действия…

Бандерас слушал Самохину и смотрел на нее ласково-ласково — как отец на дочку, читающую со сцены с выражением стихи на детсадовском утреннике.

А Самохина сухо и деловито перечисляла следственные мероприятия, которые необходимо срочно провести. Биллинг звонков и выемку корреспонденции тех, кто находился на месте преступления в определенное время. Затем проверка на возможность причастности к совершенным преступлениям. На кладбищах организовать постоянные рейды и выставить посты, опросить родственников и работников кладбищ… Провести выборку лиц, склонных к подобным преступлениям, задействовать весь агентурный аппарат, направить запросы в Главный информационный центр МВД, в службу участковых…

— Можно и силы ООН подключить, — чуть слышно шепнул Бандерас на ухо Томилину. И подмигнул.

Но тот ничего не ответил. Томилину было стыдно и неловко. Он, действительно, теперь видел все свои упущения и промахи и чувствовал себя кругом виноватым.

Бандерас же одобрительно кивал головой, слушая Самохину, чем немало удивил Томилина — тот привык совсем к иной реакции прожженного опера на советы посторонних.

В какой-то момент Драч, видимо, решил, что Самохина уж слишком много на себя берет, не по чину, и сам подвел окончательный итог. Сказал, что оперативники и следователь прокуратуры, занимавшиеся делом об осквернении могил, действительно не смогли самостоятельно справиться с расследованием. Почему — об этом разговор будет отдельный. А сейчас надо срочно бросить все силы на раскрытие дела, потому как уже и Москва встревожена. Следователь Томилин и капитан Бондаренко, если в ближайшее время ничего по делу не наработают, займутся другими делами, потому как нужен свежий, незамыленный взгляд.

Когда заседание закончилось, Драч приказал Томилину и Бандерасу задержаться. Хмуро помолчав, вдруг устало сказал:

— Мужики, ситуация сами видите, какая хреновая… Так что не обижайтесь… Эту тварь надо найти — кровь из носу… А кто найдет — не важно. Хоть эта красотка… Настырности ей не занимать, — то ли одобрительно, то ли осуждающе покачал головой Драч.

— Ну, с этим делом и у нас все в порядке, — не сдержался Бандерас.

— Не сомневаюсь, — сухо оборвал его Драч. — Значит, так. Будут к вам обращаться за помощью, ничего не скрывать… Даже от этой… красавицы.

Драча все-таки задело начальственное поведение Самохиной, к тому же он сердился и на себя самого за то, что не осадил Самохину вовремя, позволил ей солировать и раздавать указания. Но что уж теперь самоедством заниматься…

Драч решительно вздохнул:

— И второе. Займитесь этими грузинскими надгробиями. И здесь Самохина со своими орлами может даже очень хорошо сработать и нам помочь. Главное — быстро выйти на след. Нам сейчас любой успех важен, пока нас не сожрали с потрохами…

— Думаете, это может быть одних рук дело?

— Хорошо бы, — вздохнул Драч. — Только не похоже… Совсем не похоже.

— Значит, психи, — развел руками Бандерас. — Они же маньяки. Это у нас Томилин любит. Он в них душу ищет…

— Ладно, — прервал его Драч. — Пока переключайтесь на надгробия… Но! Если вдруг пойдет информация по похищенным телам, сразу ко мне. Это к тебе особенно относится, Бондаренко.

— Почему именно ко мне?

— А ты сам подумай, — отмахнулся Драч.

В кабинетике Томилина Бандерас уселся на подоконник и, глядя в окно, мечтательно произнес:

— А эта самая Самохина Александра Сергеевна в большом порядке девочка… И попка, и грудь, как две половинки яблока, все как я люблю… И масть… Тоже мой тип.

Томилину, ожидавшему чего-то такого, тем не менее почему-то рассуждения Бандераса слушать было неприятно. Почему? Господи, да потому, что капитан Самохина и его не оставила равнодушным, вот почему!

— Слушай, — прервал его мысли Бандерас, — а чего это Драч имел в виду?

— Когда?

— Ну, когда говорил про информацию по похищенным трупам, которой мы должны делиться? Нас же, я так понял, он намерен отстранить от дела… Или нет?

— А ты что — сам не догадался?

— Нет.

— Значит, Драч в тебе ошибся.

— А все-таки?

— Да потому что он знает — ты это дело так просто не оставишь. Что тебя самолюбие заест — как так, Бандерас и не справился?!.. Все равно будешь копать и информацию собирать. И скорее всего, что-то нароешь.

— Ах вот оно как… — удовлетворенно вздохнул Бандерас. — Драч, он мужик головастый, людей видит.

— Только не лопни от гордости, — усмехнулся Томилин. — По надгробиям у тебя какие-то мысли есть? С чего начнем?

— Как с чего? С биллинга…

— Какой еще биллинг? — не понял Томилин. — Чей биллинг? Всех, кто на кладбище бывал?

— Ну, это ты у капитана Самохиной поинтересуйся, — хмыкнул Бандерас. — Как раз будет повод познакомиться поближе… Биллинг, это знаешь, штука тонкая…

— Ты на что намекаешь?

— Да так… Я бы на твоем месте поинтересовался.

Спал Томилин этой ночью плохо, в голову лезли тяжелые, безнадежные мысли. Так что вскочил он рано и решил съездить на кладбище, осмотреть место преступления — залитые черной краской надгробия. Походил, присмотрелся, и кое-что ему бросилось в глаза…

— Ого, господин следователь покинул свой уютный кабинет и вышел в поле, в жизнь, так сказать…

Томилин обернулся и увидел улыбающегося Бандераса.

— Хвалю, надо быть ближе к жизни…

— Ладно, — отмахнулся Томилин. — А ты тут что делаешь?

— Как что? Жду встречи с майором Самохиной…

Томилин с подозрением посмотрел на невозмутимого Бандераса.

— Она что — подъедет?

— Я бы на ее месте подъехал, — засмеялся Бандерас. — А уж как она решит — не знаю.

— Шутки у тебя, боцман! — взъерошился Томилин.

— Ага, сердчишко-то заиграло!

— Ладно, давай про дела.

— Давай. Только давай, как на фронте — махнем не глядя… Я по твоей физиономии вижу, что ты что-то разнюхал, но и я без дела не сидел… Так что давай, начинай.

В споры с Бандерасом Томилин ввязываться не стал — себе дороже.

— Вот смотри — залиты краской семь надгробий…

— Ага.

— Но вот одно залито так густо, что ничего не разберешь, а остальные просто перечеркнуты…

— Ну, похоже…

— Из чего следует…

— Может следовать, — поднял палец Бандерас, — может следовать, что преступник от души залил краской именно ту могилу, ради которой пришел, а остальные уже так — мазнул, уходя… То ли со злости, то ли, чтобы скрыть, какое надгробие интересовало его прежде всего…

— Верно. И если это так, то нужно ему было именно надгробие Царнадзе Григория Шалвовича…

— И возникает вопрос — почему?

— Правильный вопрос — вот ответ на него и будем искать.

Бандерас привычно ухмыльнулся:

— Неужели вместе?

— Каждый на своем месте, — пробурчал Томилин. — Этот Царнадзе умер десять лет назад… Кому сегодня вдруг понадобилось ему мстить?

— Вот об этом ты и спроси мадам Самохину, — засмеялся Бандерас. — Давай, Томилин, действуй. Биллинг-шмиллинг… Куй, пока горячо.

Хитрец Бандерас уже собирался исчезнуть, но занудливый Томилин его притормозил:

— Эй, а как же насчет махнуть не глядя?.. Давай рассказывай, что там у тебя есть, темнила.

— Забыл, — нагло заявил Бандерас и хлопнул себя по лбу. — Просто из головы вылетело! Ну, ладно, Томилин, помни мою доброту… Опер, Томилин, не должен быть брезглив, и потому я не постеснялся и заглянул в мусорный бак тут неподалеку… И посмотри, что я там нашел.

Бандерас жестом фокусника вытащил из кармана что-то аккуратно завернутое в пластиковый пакет.

— И что это?

— А это, господин следователь, баллончик с черной краской, из которого, я уверен, надгробия поливали…

— Ух ты!

— Вот именно — ух ты! А на баллончике вполне могут быть пальчики… Но и это не все. Там стикер прилеплен, так что по маркировке можно установить, в каком магазине баллончик был куплен… Сечешь? Это тебе не биллинги изучать!

— Да отстань ты с этими биллингами, — отмахнулся Томилин. — А вот баллончик этот надо как вещдок к делу приобщить. И делать это необходимо в точном соответствии с нашим уголовно-процессуальным законодательством. Ты вот лучше теперь об этом подумай.

«А про себя подумал: проблема тут есть… Сообщать в штаб про добытую информацию или попробовать самим покопаться? Информация-то горячая, вполне может вывести на след преступника…»

Бандерас, похоже, видел его насквозь.

— Слышь, Томилин, я тебя услышал, но ты в штаб-то пока не беги с радостными донесениями. Давай сначала сами покопаемся, а там видно будет. Лады? Ну, тогда я помчал…

Наследников Царнадзе Бандерас вычислил быстро. Оказалось, у покойного был единственный сын, Царнадзе Платон Григорьевич, и работал он в местном издательстве главным редактором.

Платон Григорьевич оказался немолодым уже лысым мужчиной с тонким клювообразным носом и невидимыми губами.

— Нет, вы представляете, залить надгробие отца, который никому никогда в жизни зла не сделал! Только добро!

— А кем он был по профессии? — вежливо поинтересовался Бандерас.

— Строителем! Дома людям строил!

— Каменщиком, что ли?

— Почему каменщиком? Главным инженером треста.

— Большой человек.

— Хороший! Хороший человек! Когда хоронили, столько народу собралось… А теперь вот надгробие испоганили, новое надо делать.

— А что — отмыть нельзя?

— Не получается. Мрамор оказался очень пористый, краска глубоко впиталась…

— В общем, я так понимаю, у вас никаких подозрений на сей счет нет?

— Какие подозрения? Десять лет прошло. Перед этим он семь лет пенсионером был. Никому не мешал, никого не трогал…

— Понятно. А вот такой момент… деликатный. Он же захоронен на грузинском участке кладбища… Может, были какие-то угрозы на национальной почве?

— Нет, ничего такого не было. Да из нас с отцом грузины те еще. Сто лет в России живем, какие из нас грузины!

— Понятно, — протянул Бандерас.

Видимо, в его голосе прозвучало разочарование, которое заметил Царнадзе.

— Извините, что помочь не могу. Знаете, если кому-то из Царнадзе мстить будут, так это не отцу, а мне.

— Вам-то за что? У вас вроде дело тихое, мирное, да и не больно-то богатое…

— Все так, только вы не знаете, что такое автор! Особенно автор, вбивший себе в голову, что его труд спасет весь мир! Что человечество пропадет, если я его не напечатаю… А я не могу все подряд печатать. Нам же прибыль нужна, мне сотрудникам платить надо. Да разве этим маньякам что объяснишь!

— Ну уж прямо и маньякам!

— Именно что! Как маньяки, ничего, кроме своих опусов не видят, а меня готовы просто уничтожить… Вон на днях этот сдвинутый на эпитафиях Калугин сказал мне тут, что я губитель особой культуры и мне придется за это ответить!..

Бандерас замер.

— Это тот Калугин, который по кладбищам специалист?

— Ну да, некрополист.

— Значит, вы отказались печатать его книгу, и он вам угрожал?

— Ну да, только… — Царнадзе замялся, — понимаете, я не думаю, что он способен на что-то такое. Он упертый, конечно, на своих пристрастиях, но тихий, весь в себе…

— Ну да, весь в себе, — задумчиво повторил Бандерас.

— И потом, для него кладбище — место святое. Что-нибудь там испоганить он просто не может. Уверен. Нет, только не он.

А Томилин в это время занимался рутинной работой — дописывал два обвинительных заключения по уже оконченным делам. За этим делом его и застигла майор Самохина, неожиданно возникшая на пороге его кабинета. В джинсах, туго обтягивающих сразившую Бандераса попку, и мягком свитере, тоже ничего не скрывавшем, она вовсе не выглядела офицером госбезопасности.

— Не помешала?

Пока Томилин придумывал что-то остроумное в ответ, Самохина устроилась в кресле напротив.

Не придумав ничего оригинального и проклиная себя за это, Томилин туповато спросил:

— Чем могу помочь?

— Ну… — пожав плечами, протянула Самохина, — признаться, я даже не знаю… Просто я была у прокурора, и он посоветовал мне переговорить с вами. Обменяться, так сказать, мнениями по поводу дела…

— Какого?

— Как какого? О надругательстве над захоронениями девочек… У вас что — есть более важные дела?

— Понятно.

— Понятно? Вот как? А что же вы тогда со своим легендарным капитаном Бандерасом никого не нашли?

Самохина смотрела на Томилина, как ему показалось, что-то уж слишком насмешливо.

— Посмотрим, как вы справитесь… Со своим биллингом, — неожиданно вырвалось у него. Получилось как-то совсем по-пацански.

Самохина бросила на Томилина острый взгляд, но ничего не сказала. А ему вдруг стало неловко — он живо представил себе, как непросто работать такой молодой и привлекательной женщине в органах, среди грубых и тертых мужиков, которые при ее виде невольно думают не о работе, а о замечательной попке и прочих достоинствах ее фигуры. И так каждый день. Поневоле напустишь на себя суровости и холодности.

— Что именно вас интересует? — примирительно сказал он. — Что-то конкретное?

— Мне бы хотелось знать, какие версии вы прорабатывали? Какие отбросили? Почему? Кто входил в круг подозреваемых? Не хотелось бы заниматься повторением уже пройденного вами… Мы сейчас работаем с сатанистами. Вы ведь ими тоже занимались?

— Занимались.

— И?

— Пришли к выводу, что это не они…

— Да, похоже, что так, — согласилась она. — А просто шпана? Хулиганы?

— Тоже отпали.

— Почему?

— Ну, посудите сами… Да, могли они раз в могилу залезть, перепившись до очумения… Все. Могилы разорить, надгробия разбить — это они могут, но трупы похищать… Зачем они им? Да еще несколько десятков… Что с ними делать? Куда девать? Была версия — похищали ради выкупа, но… Было два случая вымогательства. Вымогателя мы задержали, но он к похищениям не имел никакого отношения, просто узнал случайно о пропажах и решил денег срубить… Сначала с директора кладбища, потом с родителей одной погибшей девочки.

— Тогда что у нас остается? — уже как-то устало поинтересовалась Самохина.

— Маньяк. Псих.

— Похоже. Но что он с ними делает? Прячет? Сжигает? Что?..

Она требовательно уставилась на Томилина своими темными глазищами.

— Вот это самое сложное, — вздохнул он. — Если бы понять, то можно было бы попробовать вычислить…

— Можно было бы…

Лицо Самохиной исказила презрительная гримаса, непонятно к кому относившаяся — то ли к Томилину, то ли к себе самой. Она подняла на него свой потяжелевший разом взгляд и спросила:

— А вы встречались с родителями пропавших?

— Да. Не со всеми, конечно… Но несколько встреч было.

— И как они себя вели?

— По-разному. Некоторые восприняли случившееся очень болезненно, а некоторые… Некоторые, честно говоря, удивительно спокойно, даже равнодушно.

Самохина встала, подошла к окну, какое-то время смотрела молча на улицу, потом, не оборачиваясь, сказала:

— У моей мамы есть подруга, самая близкая, еще со школьных лет… Тетя Валя… У них не было детей очень долго, а потом вдруг случилось это счастье — дочь… Поздний ребенок, которого уже не ждали… Они на нее надышаться не могли, чуть ли не молились… И девочка, Настя, была чудная… В школу готовилась идти. А потом… Они с тетей Валей стояли на автобусной остановке, и в них врезалась какая-то пьяная женщина на машине… Погибли несколько человек и Настя… А тетя Валя осталась жива, вот как-то так случилось…

Томилин слушал и уже ясно представлял себе, к чему она клонит.

— Тетя Валя не хотела жить… Но муж как-то удержал ее от самоубийства. На могилу Насти они ходили едва ли не каждый день. Она разговаривала с дочкой, что-то ей все время рассказывала… А на днях оказалось, что могила давно уже пуста. Тело Насти украли, но очень аккуратно, так что ничего нельзя было заметить… Когда тетя Валя узнала об этом, она просто сошла с ума… И теперь она в больнице, а у мужа инсульт… Вот такая история.

— Понимаю, — тихо сказал Томилин.

Самохина какое-то время молчала, не отводя взгляда от окна, потом вдруг обернулась и быстро пошла к двери. Уже открыв дверь, остановилась и негромко сказала:

— Я должна найти его. Им уже не поможешь, но его надо остановить. Любой ценой.

Она ушла, а Томилин еще долго никак не мог заставить себя заняться делами.

А Бандерас после посещения издательства занялся поиском магазина, в котором был куплен баллончик с кладбища. И уже довольно скоро выяснилось, что магазинчик называется «Долото», торгует всякой хозяйственной мелочью и до кладбища от него совсем недолгий путь.

Продавец, молодой парень, поначалу делал вид, что не понимает, что от него хотят, видимо, боясь каких-то неприятностей. А потом, когда Бандерас доходчиво объяснил ему, что вспомнить все-таки придется, раскололся.

— Ну да, мужик один купил, такой еще странноватый на вид. Видимо, живет тут неподалеку…

— А почему ты так решил?

— Да я вижу его тут время от времени… На улице как-то встретил с рюкзаком за плечами… Рюкзак такой здоровенный еще, типа туристического…

— А зачем ему краска, не говорил?

— Да нет, я и не спрашивал. Зачем мне?

— Бывает, что люди совета просят — мне, мол, для того-то…

— Да нет, этот не из тех, что совета просят, — угрюмый, как волк.

У Бандераса в этом районе был старый надежный агент, который при встрече, чуть подумав, сказал, что больше всего «покупатель», судя по описанию, походит на чудика Калугина, живущего в доме напротив магазина.

— Калугина? — недоверчиво переспросил Бандерас. — Это тот, который кладбища изучает?

— Ну да, он. Как снег сойдет, сразу мешок свой на плечи и вперед — погнал по погостам шерстить… Карты какие-то, говорят, составляет, книги по этому делу пишет. И не жутко ему… Говорят, если на далекое кладбище заберется, так и ночует там, прямо на могилах…

Весь следующий день он собирал информацию о Калугине. Выяснилось, что живет он в двухкомнатной квартире с родителями, жены и детей нет. К тому же родители последние несколько лет постоянно живут на даче и в городе бывают только наездами. В доме у него никого практически не бывает.

Калугин после долгой паузы приоткрыл ему дверь.

— Это вы? — спокойно спросил он. — Вам что-нибудь еще надо?

— Хотел с вами посоветоваться, — быстро, напористо заговорил Бандерас. — В администрации города есть планы по усовершенствованию работы кладбищ, а вы же в этом вопросе специалист…

— Да, конечно.

— Можно войти?

Калугин чуть задумался, потом посторонился:

— Проходите на кухню.

— На кухню так на кухню, — покладисто сказал Бандерас.

Проходя мимо закрытой двери в комнату, он как бы случайно споткнулся и со всей силой уперся в дверь. Она распахнулась, и удушливый запах ударил ему в лицо. Комната была завалена каким-то тряпьем, среди которого на диване, стульях и прямо на полу сидели и лежали какие-то человеческие фигуры, размером с лилипутов. Шторы на окнах были задернуты и только в углу мерцал экран телевизора, освещая все какими-то адскими всполохами…

Бандерас успел разглядеть, что лица фигур были или замотаны тряпками, или закрыты бумажными масками. Но лицо ближайшей фигуры было открыто — и это был иссохший череп мумии…

— Что это? — придя в себя, невольно дрогнувшим голосом спросил он.

— А это… куклы… Я их, знаете, сам изготавливаю, а то одиночество замучило… Все один да один… Они у меня, кстати, с секретом…

Не сводя безумных глаз с Бандероса, Калугин тронул ближайшую к себе куклу за плечо, и из нее полилась детская песенка: «Пусть бегут неуклюже…»

Мумия смотрела на Бандероса темными провалами глазниц, а голосок все пел и пел: «И неясно прохожим в этот день непогожий, почему я веселый такой…»

Из материалов уголовного дела:

«В ходе обыска в квартире изъято 27 самодельных ростовых кукол, изготовленных из одежды и бумаги, а при вскрытии обнаружены мумифицированные трупы.

Также изъято:

— женские свадебные платья со следами плесени и тления (предположительно извлеченные из могил);

— бывшая в употреблении детская одежда;

— рукописи и вырезки из печатных изданий по методике изготовления кукол;

— рукописи и карты-схемы расположения мест захоронений и кладбищ;

— памятные фотографии усопших детей и женщин;

— одежда со следами краски и обувь, идентичные изъятым с места преступления…

В гараже в ходе обыска обнаружены и изъяты:

— 1 самодельная кукла ростом 147 см, внутри которой обнаружены человеческие останки;

— 2 лопаты со следами почвы;

— 2 надмогильных металлических креста без табличек…»

— Итак, вы несколько лет выкапывали из могил трупы умерших девочек, мумифицировали их и приносили к себе домой, — стараясь говорить спокойно, произнес Томилин. — С какой целью?

— Не трупы, а тела, — поправил его Калугин.

— Хорошо, тела. Так с какой целью?

— Я хотел оживить этих детей, ведь они могли еще жить и жить. Поэтому я хранил их для того, чтобы дождаться времени, когда наука научится оживлять их. Мне было очень жалко всех их.

— Вы сознаете, что совершали преступления?

— По вашим законам… Но, к сожалению, у нас в стране запрещено клонирование. Его рано или поздно все равно разрешат, науку не остановишь… Так что я просто хотел, чтобы для будущего клонирования был какой-то материал. Соответственно, чтобы эти дети прожили свою жизнь.

— А вы не думали об их родных?

— Думал, естественно… Поэтому каждый раз, когда выкапывал тело, потом все аккуратно заравнивал. Так, чтобы ничего не было видно, чтобы не тревожить родных, которые… Я все делал очень аккуратно. И узнали обо всем случайно. Если бы не ваш сотрудник, который споткнулся перед дверью в мою комнату… Никто не знал, из чего сделаны эти куклы, даже мои родители не знали. Я ведь делал их несколько лет.

— Расскажите, как вы выкапывали трупы?

— Я выкапывал не трупы, я выкапывал тела. Приходил ночью, заранее присмотрев могилу, делал подкоп, стамеской слегка отдирал доски, выносил тело и потом его сушил — обкладывал мешочками соды и соли. Ну и еще кое-какими веществами. Я их называл вакциной…

— Где вы это делали? В каком помещении?

— Не в помещении, а в овраге за кладбищем. Я выкопал яму, постелил там полиэтилен… сверху маскировал ветками…

— Как у вас возникли первые идеи на сей счет?

— Дело в том, что я специалист по кельтологии, изучая кельтскую культуру, я узнал, что друиды общались с духами умерших… Они приходили на могилу и спали на ней… Я решил тоже попробовать. Сначала я стал спать на могилах детей, которые мне понравились, и ко мне мне стали приходить духи умерших… Это длилось несколько лет. А потом я понял, что тела надо сохранить, раз духи их живы.

— Это происходило круглый год?

— Нет, духи являются только в теплое время года, в холодное время и сам на могиле не уснешь… Вот и поэтому я стал их сушить и приносить домой под видом кукол. Перед этим изучил теорию, технологию мумификации по всем доступным книгам, древнеегипетскую письменность. Специально ездил в Москву с тем, чтобы постичь технику мумификации в разных условиях…

— Как вы доставляли эксгумированных домой?

— Пешком, в большом рюкзаке. Чтобы окружающие ничего не подумали, маскировал еще саженцами, чтобы люди думали, что я садовод.

— Вы понимали, что это было незаконно?

— Да, понимал… Но когда-то и генетика была вне закона. А сейчас запрещено клонирование.

— Говорят, что вы хотели иметь ребенка?

— Да, я очень хотел, но…

— А что вы делали с так называемыми куклами дома?

— Я с ними общался. У нас было сообщество. Был лидер и антилидер, соответственно… У нас была иерархия, свой собственный язык, у нас были, свои песни, свои праздники… У нас был свой, как говорится, внутренний мир. Нам было хорошо вместе.

— А ваши родители? Как они к ним относились?

— Они почти ничего этого не видели, я запретил им входить в мою комнату. Они, правда, жаловались на запах, но я сказал, что это мне нужно для научных экспериментов. А остальных людей я в этот мир не пускал. А потом родители вообще уехали на дачу и мы остались одни. Я обращался с ними нежно, ласково, вежливо, даже матом не ругался, поскольку при детях нельзя. Тем более это были девочки. Иногда я их рассаживал, у них были просверлены дырочки для глаз, и включал им мультики, детские песенки… Я им сам пел песни…

— Какие?

— Обычные детские песни. Потом в некоторые из тел я встроил музыкальные механизмы, и они тоже как бы пели… После этого мы с ними ели, вернее, ел я, им же просто предлагал еду, как это положено в кельтской традиции. После этого я работал за компьютером, я с ними общался. Я вообще имею такую привычку, когда никого нет, проговаривать все мысли вслух. Я говорил все что есть вслух. Задавал какие-то вопросы, сам отвечал на эти вопросы.

— У вас есть опыт общения с живыми детьми?

— Да, я же занимался в свое время репетиторством. Поймите, наконец, я считал, что они живые, просто временно мертвые…

— А что вы дальше планировали делать с трупами?

— Да не трупы, а тела. Для меня они были тела… Если честно, у меня были любимые дети. Я любимых детей планировал оставить дома в любом случае. А тех, которые мне меньше нравились, я планировал вывезти в гараж, и чтобы они жили там в гараже…

— А если кто-то вам совсем не нравился?

— Я его опять относил на кладбище и закапывал в его же собственную могилу.

Прокурор Драч молча слушал Томилина и только головой качал. Наконец сказал:

— Думал, что уже все повидал, ничем меня уже не удивишь, и вот на тебе…

Томилин только кивнул. Его самого расследование дела Калугина временами ввергало в состоянии прострации и подавленности. А Бандерас жаловался, что ему теперь плохо становится, когда слышит песенку про день рождения. Правда, Томилин ему не очень верил, потому как знал, что Бандераса в этой жизни ничем не проймешь.

— Ну и что делать с такими? А, Томилин? Что с такими делать прикажешь? По закону?

Томилин пожал плечами.

— По результатам судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизы у Калугина обнаружены признаки психического расстройства, — доложил он. — Они лишали его способности осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий. Согласно выводам комиссии экспертов, он нуждается в применении принудительных мер медицинского характера. Его психическое расстройство связано с опасностью для него и других лиц… Но деяния, которые он совершил, относятся к небольшой тяжести.

— Небольшой тяжести, — усмехнулся Драч. — Ты хочешь сказать, что его деяния могут быть квалифицированы лишь как надругательство над телами умерших, повреждение и осквернение мест захоронения. И по закону в таком случае не предусмотрено лишение свободы… Я тут с тобой не очень согласен.

— Это если лицо не представляет опасности по своему психическому состоянию…

— И тогда суд выносит постановление о прекращении уголовного дела и об отказе в применении принудительных мер медицинского характера. Одновременно суд решает вопрос об отмене меры пресечения. Я это еще не забыл.

— Но лишь тогда, когда отсутствует повышенная опасность больного…

— Никогда не был с этим согласен, — мотнул головой Драч. — Всегда считал: допустимо применение принудительных мер медицинского характера к лицам, совершившим общественно опасные деяния и небольшой тяжести.

— Тут прямое противоречие Уголовно-процессуальному кодексу… Часть 2, статья 443, — негромко сказал Томилин.

— Что ты говоришь?!.. А я не знал!.. Эх ты, отличник! — усмехнулся Драч. — Да и я-то очень хорошо понимаю, что закон должен быть соблюден. Но разве можно твоего Калугина выпускать? Скажи, можно???

— Я же просто… про закон говорю… — смутился Томилин.

— И я тоже про закон… И нам все нужно сделать только по закону… Но тем не менее… в данном случае я считаю, что принудительные меры медицинского характера должны быть применены. И с квалификацией твоей его действий я не согласен. Именно так государству всегда надо реагировать на совершение общественно опасного деяния лицом, находящимся в состоянии невменяемости. И применение к такому лицу принудительных мер медицинского характера является реализацией им функции уголовного преследования и предупреждения совершения такими лицами, в последующем других преступлений — может, еще более тяжких.

— Я понимаю, — еще тише, но упрямо ответил Томилин, — но…

— А иначе твоего Калугина, надругавшегося над телами умерших детей, над чувствами их родителей, придется отпускать… Без всяких гарантий, что он не примется за старое! Значит, тебе сейчас надо с квалификацией его деяний еще немножко поработать. А там есть над чем потрудиться… Ну, а вообще… В последнее время этих сумасшедших развелось! Черт знает что творят и все в состоянии невменяемости, видите ли! И у многих получается — небольшой тяжести! Наша задача — не заказематить Калугина, а добиться справедливого решения в суде. Понял… Чтобы это больше никогда не повторилось! Иначе, повторяю, нас люди не поймут. А у него, гляди, еще и последователи появятся. Мы этого хотим? — теряя терпение, спросил Драч.

— Нет…

— А раз нет, тогда, Томилин, давай копай глубже. Но по закону… Смотри мне — только по закону…

Вернувшись к себе, Томилин раскрыл было дело, а потом тут же опять закрыл его. Работать не было никакой охоты. После того как бравый Бандерас фактически самостоятельно вышел на Калугина и выяснилось, что всего один ненормальный несколько лет безнаказанно творил черт знает чего на городских кладбищах, интерес к делу как-то сразу пропал. Было в нем что-то слишком брезгливое, постыдное и отвратительное. Даже журналисты писали о нем недолго и немного. В результате все свалили на Томилина, и он один был вынужден доводить его до конца, копаясь в безднах больной психики Калугина. А все смотрели на его старания с кривой ухмылкой, будто он занимался этим по собственному желанию и влечению.

Томилин раздраженно захлопнул дело, сунул его в сейф и решил немного прогуляться, благо погода тому очень способствовала.

Он брел по улице, когда рядом с ним притормозила машина. Подняв глаза, он увидел за рулем Самохину.

— Подвезти?

— Да я, собственно, так… гуляю…

— Садитесь, покатаемся…

Сев в машину Томилин вдохнул запах ее духов, и мысли его совсем смешались.

— Как следствие?

— Заканчиваю понемногу… Уж слишком много эпизодов…

— Да. Слишком… Слишком много.

— У меня такое ощущение, что я теперь занимаюсь этим делом один, никому больше оно не нужно…

— Ну, людей можно понять. Я вам сочувствую — продолжать копаться в этом ужасе… Врагу не пожелаешь! Слава богу, он живых детей не трогал.

— Да-а… — непонятно усмехнулся Томилин.

— Что? — глухо спросила Самохина. — Нет. Только не это…

— Знаете, что он мне на последнем допросе сказал?

— Ну?

— Признался, что ему было интересно, не превратится ли он в настоящего маньяка?

— Настоящего? Куда же еще?

— По его мнению, маньяком он стал бы, если бы у него возникло непреодолимое желание делать мумии из живых детей, чтобы сохранить, путем дальнейшего клонирования, человечеству самых красивых и достойных.

— И как? Возникло непреодолимое желание?

— Честно сказал, что не знает точно. Может быть, говорит, дошел бы и до такого…

— А вам как кажется?

— Не знаю, я же не врач.

— Раз он об этом думает, значит, может, — непримиримо сказала Самохина. — Знаете, давайте не будем больше об этом. Не могу уже.

— Хорошо, — согласился Томилин. — Я только хотел спросить: как ваши знакомые? Тетя Валя, кажется…

— Она уже никогда не поправится… А муж ее умер три дня назад. Я как раз с похорон…

Только тут Томилин заметил, что Самохина была во всем черном.

— Я не знал. Простите… Кстати, директора кладбища Пантелеева уволили…

— А я вот получила от начальства благодарность непонятно за что… Все сделал ваш Бандерас, а благодарность мне почему-то…

— Ну, зато ему обещано очередное звание.

— Я рада за него. А на вас, значит, свалились только неприятности…

— Что поделаешь… Зато я познакомился с вами, — вдруг вырвалось у Томилина.

Самохина быстро посмотрела на него и опять перевела взгляд на дорогу. Она ничего не сказала, но у Томилина было ясное чувство — в его жизни наступают перемены…

Вместо эпилога

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 1-66/ 2013

Московский районный суд г. N-ск в составе председательствующего судьи Пилипчука С. В. с участием государственного обвинителя Кучерявого И. Е., защитника Барана Н. А., представившего удостоверение № 2999 и ордер № 18537, законного представителя Калугина Б. А. потерпевших Тихонова В. В., Черкасовой В. П., Франка О. С., Уткиной В. А., Тягачевой В. Л., Салькова Д. А., Рублевой А. Д., Нерадько К. С., Литвина Я. В., Куняева Н. Н., Гореловкой Ж. В. представителя потерпевшей адвоката Карапетян Г. И., представившей удостоверение № 380 и ордер № 84749 с участием Калугина Б. А., при секретаре Сердюковой А. Н., рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело в отношении Калугина Бориса Анатольевича 23.02.1965 г. рождения, уроженца г. N-ска, гражданина РФ, не работающего, холостого, детей на иждивении не имеет, проживающего по адресу: г. N-ск, ул. Калинина, д. 31, кв.16, ранее не судимого, О применении в отношении него принудительной меры медицинского характера.

УСТАНОВИЛ:

Калугин Б. А. совершил ряд общественно-опасных деяний, запрещенных уголовным законом при следующих обстоятельствах:

Калугин Борис Анатольевич, 23.02.1965 года рождения, уроженец г. N-ска, гражданин РФ, безработный, в период с 2004 по 2012 год совершил на территории г. N-ска, г. N-ска 2, N-ска 3 и N-ска 4 запрещенные уголовным законом деяния при следующих обстоятельствах…

На основании изложенного и руководствуясь ст. 21, 97, 99, 101 УК РФ, 442, 443 УПК РФ, суд

ПОСТАНОВИЛ:

Калугина Бориса Анатольевича за совершение общественно-опасных деяний, запрещенных уголовным законом, подпадающих под признаки преступлений, предусмотренных ст. ст. 244 ч. 1 УК РФ, ст. 244 ч. 2 п. «б» УК РФ — от уголовной ответственности освободить.

Назначить Калугину Б. А. за совершение общественно-опасных деяний, запрещенных уголовным законом, подпадающих под признаки преступлений, предусмотренных ст. 244 ч.2 п. «б» УК РФ принудительные меры медицинского характера в виде принудительного лечения в психиатрическом стационаре общего типа.

Прекратить уголовное дело в отношении Калугина Б. А. за совершение общественно-опасных деяний, запрещенных уголовным законом, подпадающих под признаки преступлений, предусмотренных ст. 244 ч. 1 УК РФ.

Меру пресечения Калугину Б. А. в виде подписки о невыезде, оставить без изменения, до вступления постановления в законную силу…

Постановление может быть обжаловано в апелляционном порядке в N-ский областной суд в течение 10 суток со дня провозглашения. Калугин Б. А. имеет право обжаловать постановление в тот же срок, с момента получения копии постановления.

Судья С. В. Пилипчук

2014 г.

Северин и Братко

Первое дело

Свое первое дело следователь обычно запоминает навсегда. У Максима Алексеевича Северина им стало расследование обстоятельств исчезновения десятилетнего мальчика Вити Милешина.

Вместе с ним делом занимался молодой опер Анатолий Братко. Они были ровесниками, но если Северин, в отличие от платоновского героя, который не был наделен особой чувствительностью и на гробе своей жены вареную колбасу резал, этой самой нервной чувствительностью был наделен в совершенно ненужных для работы в прокуратуре размерах, то Братко, наоборот, толстенной шкурой, необходимой для работы в органах, обладал от рождения. Как ерш чешуей и шипами. Он и внешне был как колючий ершик — маленький, верткий, с детским светлым чубчиком, он все время куда-то мчался, ругался, всегда был готов с кем-нибудь сцепиться, а потом тут же выкинуть все происшедшее из головы. Все убийства, трупы, зверства, с которыми он сталкивался по долгу службы, Толик Братко воспринимал как кино. Такой занятный фильмец из нашей жизни. Тут слезы лить и переживать нечего. А уж ставить себя на место жертв, входить в их страдания тем более, потому как вредно для дела.

Об этом он скоро и прямо Северину заявил, заметив, что тот все время представляет себя на месте жертв, входит в их положение и переживания. Одно дело в интересах следствия понять образ их мыслей и способ действий, а просто переживать их страхи, ужасы, отчаяние, тоску — излишество. Так и в психушку загреметь недолго, заботливо объяснил Братко. И еще сразу предупредил: задачи перед ним ставить надо четко и ясно. Его дело землю рыть, а не разные фантазерские версии выдвигать. Пока, усмехнулся он, а там видно будет. И видно было, что человек с такими способностями и отношением к жизни пойдет далеко.

За три года до того, как Северин с Братко занялись делом с исчезнувшим мальчиком, в милицию поступило заявление супругов Милешиных о пропаже ребенка. Родной отец Павел и мачеха Нина считали, что мальчик, видимо, сбежал из дому, взяв с собой все бывшие дома деньги. Нина Милешина даже подсказала, где искать мальчика — в Иркутске, там когда-то жила его родная мать, умершая через несколько лет после его рождения. Вроде бы там остались и какие-то ее родственники. Еще Милешины говорили, что у мальчика была неустойчивая психика, он и раньше уходил из дома, но обычно скоро возвращался.

В лихорадочной суете того времени, когда милиция в основном думала о том, как прокормиться, а лучшие люди убегали и оттуда, и из прокуратуры, оскорбленные разгулом безнаказанности и невозможности жить по-человечески, когда улицы заполнили голодные стайки пацанов, готовых на что угодно за бабки на еду и выпивку, усердствовать в расследовании исчезновения пацана никто не собирался. Следователь, выполнив все необходимые первоначальные следственные действия, тут же по надуманным мотивам приостановил расследование. А сам через месяц уволился, потому что нашел более подходящее для эпохи первоначального накопления капитала занятие.

Но через три года городская прокуратура, где сменилось начальство, вдруг отменила постановление о приостановлении следствия, потому что в деле были обстоятельства, свидетельствующие, что не все в нем так просто. Семья Милешиных вела весьма разгульную жизнь, на них постоянно жаловались соседи. Вспомнили, что мальчик им мешал и поэтому его довольно часто били… От таких родителей можно было ожидать всего что угодно.

Ушлый Братко сразу объяснил Северину, что дело на него повесили дохлое. Пацан пропал, и никаких следов его не обнаружено. В том числе и в Иркутске, о котором говорили Милешины. А без тела невозможно доказать, что пацан погиб. А если не погиб, то где его искать? Полная труба!

Выслушав Братко, Северин не стал с ним спорить, а поручил плотно заняться семейством Милешиных. Разузнать о них все, что возможно. Братко, хотя и выслушал его с кислым выражением, добросовестно прочесал всех их родных и знакомых и в конце-концов вышел на дальнюю родственницу — проводницу поездов дальнего следования Надежду Рачкову, женщину добрую, но пьющую. Северин приказал отработать ее по полной — если пацан хотел уехать, то вполне мог попросить о помощи родственницу-проводницу. А та вполне могла его пожалеть, потому что знала, как тяжело ему приходится в семье.

Как уж Братко ее раскручивал, с поллитрой или без, но примчался он к Северину с сияющими глазами, страшно довольный собой. Ему нравилась хорошая работа.

— Расколол я ее, — скромно сообщил он. — Темнила-темнила, отпиралась, как могла, а потом призналась: «Он просился, чтобы я его взяла покататься, но когда я Нинке сказала, та уперлась вдруг. Пусть дома остается, он тут нужен… А я с Нинкой связываться не хочу, боюсь я ее, она же ненормальная».

Братко с сомнением помотал головой.

— Дома он ей нужен! А для чего? Бить всем, что под руку подвернется?

Вскоре выяснилось, что Милешины недавно хотели сдать мальчика в интернат, но раздумали. Как выяснилось, потому, что Нинка узнала — за ним тогда все равно сохраняется право на жилплощадь. Да еще алименты придется платить на его содержание.

— Это Нинка там всем крутит, — докладывал Братко. — Злая, как цепная собака, ей и повода не надо, чтобы на людей бросаться. А тут жилплощадь какому-то сопляку отдать!

Северин невольно представил себе мальчика, живущего среди злобы и пьяного скотства, чувствующего себя обреченным и ничего не способного этой обреченности противопоставить…

— Значит, думаешь, они с ним сами что-то сделали? — задумался он. — Ну ладно она, Нинка эта, но сам Милешин? Это же его сын…

Братко посмотрел на Северина с искренним интересом.

— Ты, Максим, в детстве в музыкальную школу не ходил? Со скрипочкой? Нет?.. А может, ты гербарии собирал? Ботаником был?

Северин хмуро посмотрел на раздухарившегося опера. Усмехнулся:

— Я каратэ занимался. А ты?

— А я в рабочем поселке Первомайский школу жизни проходил. Там у нас, чтобы тебя на улице своим признали, надо было… Ладно, замнем для ясности. В общем, если исходить из той информации, что я про Милешиных набрал, ждать от них можно чего угодно.

— Ну ладно, допустим… Но если эти скоты сами что-то с пацаном сделали, то где тело? Где нам теперь его искать?

Толик сразу посерьезнел.

— В том-то и дело, что тело…

Северин решил, что Братко надо еще раз поговорить с Рачковой душевно, как своему. У человека, выросшего на улицах рабочего поселка Первомайский, это должно получиться. Братко пожал плечами — надо, сделаем. Вернулся он от Рачковой в задумчивости.

— Тут, гражданин начальник, вот какое дело… Эта тварь, Нинка Милешина, сама Рачковой по пьяни как-то сказала, что, мол, фиг ему, волчонку неблагодарному, а не моя жилплощадь! Мне, говорит, его лучше убить и в топке сжечь.

— В топке? — изумленно уставился на Братко ошеломленный Северин.

— Ну да, в топке, — пожал плечами Братко. Его удивить таким поворотом дело было трудно.

— Какой топке? Откуда?

— Да в том-то и дело, что эта топка у нее не просто так в голове появилась… У Милешина тогда, когда пацан пропал, какой-то собутыльник в котельной работал. Они там у него часто выпивали. В тепле… Это мне тоже Рачкова сказала…

Но больше Рачкова не сказала ничего. Свидетельницей тоже быть не захотела. Похоже, главным ее желанием было забыть то время — она бросила пить, у нее был теперь муж, она мечтала о ребенке. Очень, правда, теперь боялась мести Милешиных — до дрожи, до потери речи. И обещания Братко, что он не даст им и пальцем до нее дотронуться, если она даст показания, никак на нее не действовали. Единственное, что удалось сыщику, — вытянуть у нее имя и фамилию истопника. Марат Абдуллин — вот так его звали.

— Ладно, и то хлеб, — подвел итог Братко своим трудам. — Я этого Абдуллу за пару дней вычислю, а ты попробуй Милешиных поколоть — мол, есть такие-то сведения на их счет…

Работу он подкинул Северину ту еще.

Нина Милешина, злая, как черт, на весь белый свет молодая еще баба, симпатичная, но явно спивающаяся, смотрела на Северина белыми от бешенства глазами и орала, что на нее наговаривают и она знает кто. «Сука завидущая, — шипела она. — Сжить меня со света хочет, но это мы еще посмотрим!»

Павел Милешин, высохший от водки, когда-то красивый, видимо, мужик с седыми уже волосами, лишь сумрачно и глухо молчал. Иногда только монотонно говорил, глядя в сторону: «Раз трупа нет, то и убийства нет. А трупа нет».

Кто-то его этому, судя по всему, научил, слова были явно чужие. Северин смотрел на него и тупо думал о том, что должно произойти с человеком, чтобы он превратился вот в такое существо? Может, это было у него на роду написано?

А потом позвонил Толик Братко: «Он у меня, приезжай в отделение».

Абдуллин, черноволосый мужичок в турецком спортивном костюме, безмятежно улыбался и не думал ничего скрывать. Да, он работал тогда истопником в психиатрической больнице. К нему туда часто заходил Паша, друг детства, с женой Нинкой. В котельной было тепло и потом в больнице всегда можно было закуску бесплатно достать. Однажды они пришли с пацаном — сыном Пашки. Пока они распивали большую бутылку водки, мальчик тихо сидел в углу, молчал и будто завороженный смотрел на дверцу топки, за которой бился огонь.

Потом Нинка встала, походила по котельной, нашла в углу кусок мягкой проволоки, ничего не говоря, подошла к пасынку сзади, накинула ее ему на шею и стала душить. Мальчик захрипел, стал вырываться изо всех сил, может, и вырвался бы, но тут Нинка крикнула: «Помогите, гады!» Они с Пашей схватили ребенка за руки и за ноги, а Нинка тянула проволоку. Когда мальчик затих, Нинка сказала: «Давай, топку открывай!» Он открыл топку, и они с Пашей затолкали туда маленькое тело. А Нинка бросила в огонь и куртку, которую мальчик да этого в жаркой котельной снял…

Потом выпили еще бутылку, но уже обычную. Когда уходили, Нинка сказала: «Ты, Абдулка, помалкивай, потому что ты нам помогал!» А его никто ни о чем и не спрашивал…

Черноволосый человек с темным от постоянной близости к огню лицом смотрел на Северина ясными глазами. Потом стал спокойно объяснять:

— Начальник, ты пойми, это же Пашки сын был. Родной. Был бы чужой ребенок, я бы им не помогал. А тут собственный сын, родной, чего мне лезть? Раз Пашка решил, что так надо, я тут при чем? Родной сын — имеет право.

Он все время напирал на то, что мальчик был родной сын Милешина. Почему-то был уверен, что это все объясняет и оправдывает.

Оставалось только провести экспертизу. Она установила, что «труп мальчика-подростка массой 30–35 кг в топке котла „Универсал-6“ при использовании в качестве топлива каменного угля может быть кремирован в промежутке 45–60 минут. При дальнейшей эксплуатации печи полностью сгорели не только органические соединения, но и минеральные остатки». Мальчик Витя буквально обратился в огненный шарик, улетевший в небо.

Милешин-старший упирался недолго. Увидев Абдуллина, сразу признался. Все так же равнодушно. Братко рассказывал, что таким он стал, связавшись с Нинкой после смерти жены. До этого вроде нормальный мужик был. Смерть первой жены, матери Вити, переживал тяжело. А в Нинку влюбился намертво, со смертным, последним отчаянием. Готов был ради нее на все.

Сама Нинка на следствии так ни в чем так и не созналась. Темная злоба на весь свет распирала ее.

Потом еще была проблема с направлением дела в суд. Заниматься «убийством без трупа» никто из судей не хотел. Потом дело как-то решилось. На суде Милешин все время молчал, только кивал в ответ на вопросы прокурора, Абдуллин твердил, что это был родной Пашин сын и потому он им не стал мешать, а Нинка шипела, что все вранье, ее оговорили и она знает кто…

Все-таки их посадили надолго. В прокуратуре Северина поздравляли — без трупа у подобных дел судебных перспектив немного, а тут удалось добиться приговора. Естественно, были бесконечные шутки, что новичкам всегда везет… А у Северина в голове так и застряла строчка из акта экспертизы — «сгорели даже минеральные остатки». Какой-то мистический ужас и непоправимое отчаяние мерещились ему в них. От мальчика Вити Милешина не осталось ничего, в прямом смысле ничего. Только смутные воспоминания тех, кто его когда-то видел. А скоро он узнал, что Милешин, протрезвевший в колонии, повесился. Наверное, когда его мозги немного очистились, он вспомнил о сыне, который сидел и смотрел, как завороженный, на бьющийся в печи огонь.

1994 г.

Память мышц

В небольшом по меркам мегаполиса подмосковном городке завелся сексуальный маньяк. Дело было тухлое и лавров не сулило. Расследование его прокурор поручил Северину. Для того, чтобы не слишком одиноко было в краю чужом, Северин добился прикомандирования к нему старого приятеля и классного опера Толика Братко. Пока они ехали к месту работы, тот, нахохлившись, всю дорогу молчал, заранее переживая, что на его репутацию лихого и удачливого опера может лечь пятно неудачи.

Северин был настроен более оптимистично. «Вычисление маньяка дело самое муторное и противное, — думал он. — Тут можно полагаться либо на счастливую случайность, самую надежную подругу следопыта, либо на кропотливое изучение подробностей и мельчайших деталей преступлений, чтобы понять, какие мотивы двигают маньяком. То ли он „голоса“ слышит, то ли кто-то его обидел в детстве, то ли на него просто помутнение находит в определенное время. Поди вычисли».

Перед отъездом Северин прочитал перепечатку из одного английского журнала, что психологи вроде бы разрабатывают тест, по которому серийных убийц психопатического склада скоро будут разоблачать всего за несколько часов. Как известно, психопаты безжалостны, им незнакомо понятие совести, чести, милосердия, но часто они бывают интеллектуально одарены и очень обаятельны в общении. Они могут очень умело скрывать эмоции, в которых испытывают острый недостаток, и это, естественно, затрудняет их поиск.

Присущее маньякам, жизнью которых управляет неустанная жажда убивать, здравомыслие в поведении и быту приводит к тому, что психопатические убийцы могут совершать преступления и скрываться в течение многих лет. И история криминалистики, вспомнил Северин, знает великое множество таких случаев.

В общем, это исследование показывает, что убийцы психопатического типа могут быть совершенно безжалостны, но именно они имеют особое пристрастие к чрезвычайному и постоянно повторяющемуся насилию. Причем во время тестов эта склонность проявляется и у тех психопатов, которые еще не убили, но уже постоянно мечтают об этом.

Все это, конечно, было очень интересно, но никак не могло способствовать их расследованию. Описанную в журнале систему было взять неоткуда, да и она к тому же только разрабатывалась, прикидывал Северин, придется обходится собственными. И в частности, рассчитывать на нюх и бесстрашие Толика Братко. Северин толкнул его в плечо и ободрительно подмигнул.

— Ох, чует мое сердце, застрянем мы там по самые уши, — грустно выдохнул тот. — Причем без толку.

Городок был хоть куда. Как им сразу объяснили местные сыщики, которых московский десант тоже не радовал, из проживающих тут мужчин чуть ли ни сорок процентов были ранее судимы. Так что, господа из столицы, тут у нас своя специфика. Откуда им было знать, что в рабочем поселке Первомайский, где постигал азы жизни Толик Братко, процент судимых был, пожалуй, и покруче.

Особенностью местного маньяка было то, что он убивал женщин, а потом уродовал трупы. Каждый раз, задушив жертву, психопат затем швырял на бездыханное уже тело что-то очень тяжелое, оказавшееся рядом. В одном случае это была железная балка, во втором камень, а в третьем здоровенный кусок бетона… Следов спермы на несчастных не было, хотя одежда была разорвана, белье тоже, а на внутренних сторонах бедер и груди оставались синяки. Деньги, документы и ценности жертв маньяка не интересовали.

Съездили на место последнего преступления, где маньяк орудовал куском рельса, осмотрели фотографии, сделанные на месте преступления, — свидетелей ни в одном случае найти не удалось.

Братко, оценив тяжесть рельса, покачал головой:

— Здоровенный бугай, я бы такую хреновину не поднял.

После этого отправились спать в гостиницу, потому что было уже поздно.

А утром Северин набросал местным операм небольшой портретик. Нужен бывший штангист, еще сохраняющий форму. То есть достаточно молодой. У него должна быть специальная походка культуриста из-за гипертрофированных бедер, накачанная шея, специфическая посадка головы из-за слишком развитых мышц спины. Летом он, видимо, носит маечки с глубоким вырезом на груди и желательно без рукавов…

Выслушав Северина, местные сыщики только переглянулись и тут же отправились по какому-то хорошо известному им адресу. Братко собрался было с ними, но Северин его остановил — не мешай людям.

Местные обернулись мигом — через полчаса в отделении сидел молодой мужик с бычьей шеей и монотонно давал показания. Только каменно молчал, когда речь заходила о том, почему на жертвах не было его спермы. «Ты что, не кончал что ли? — напирали местные. — Или презервативы с собой брал?». Маньяк закрывал глаза и сжимал огромные кулачищи. Северин отвел их в сторону: «Мужики, пусть его врач проверит. Я думаю, он просто импотент…» «Импотент? Этот бугай?..»

На обратном пути Братко стал приставать с расспросами. Северин снисходительно улыбнулся.

— Ну, смотри… Сразу стало ясно, что убийца явно обладал громадной физической силой — ведь судя по характеру повреждений трупов, он бросал тяжести на жертв с высоты человеческого роста. То есть он поднимал эти тяжести над головой. Обычный человек, как ты или я, на такое не способен. И самое главное, на что я сразу обратил внимание, — рельс, который он шмякнул на последнюю жертву, судя по оставленным следам, лежал до этого на боку…

— Ну и что?

— А то… Значит, он сначала перевернул этот рельс таким образом, чтобы его было удобно взять… Взять примерно так, как штангист берет штангу.

Северин растопырил и чуть сжал пальцы, показывая, как штангист берет гриф штанги.

— То есть это может быть штангист с отработанными за годы тренировок навыками, которые отложились в его сознании и психике. Каждый раз, когда он брался за тяжести, срабатывала «память мышц». Ты соревнования штангистов когда-нибудь видел? Они, зафиксировав вес, обожают потом грохнуть штангу на помост со всей высоты. Находят в этом какой-то особый кайф, особый шик. И непонятное другим удовлетворение. В общем, вот так я его прямо увидел перед собой как живого — маньяк-штангист…

Братко вздохнул:

— А почему я сразу не догадался?

— Ты, друг мой, думал о чем-то другом… Наверняка более приятном и возвышенном. А меня смущало, что прямых следов сексуального насилия не было… Он что, убивал из психопатического желания убить?.. Правда, кое-какие признаки изнасилования все-таки были — разорванная одежда, синяки на бедрах… Значит? Значит, попытки были… Но ничем не закончились… И тут у меня все само собой сложилось в голове — словно живую картинку увидел. Убийца — практически импотент и не способен на полноценный половой акт. И это — последствия неумеренного употребления анаболиков, чем грешат некоторые штангисты и культуристы. То есть, набросившись на женщину и убедившись, что на сексуальное насилие он не способен, маньяк в ярости от собственного бессилия душил жертву… Потом хватал что-то тяжелое, что было рядом, привычным движением штангиста поднимал над головой и так же привычно бросал тяжесть на жертву… Таким вот манером компенсируя только что испытанное унижение… Совмещал «насильственное» с «приятным», как сказали бы ученые английские товарищи.

Удовлетворив любопытство, Братко как-то сразу потерял интерес к теме. Отрешенно посмотрев на Северина, он с видом человека, которому было глубоко плевать на мнение английских товарищей, совсем не по-джентльменски потянулся, широко зевнул и разочарованно сказал:

— Ты, Северин, конечно большой ученый, да вот только местные все себе припишут — мы, мол, сами вычислили, а эти московские только под ногами путались.

— Ага, — согласился Северин. — можно подумать, ты на их месте поступил бы иначе.

— Все-то ты знаешь… — опять зевая, промямлил Братко, прикрыл глаза и тут же уснул.

Поспать для Толика всегда было святым делом.

1998 г.

«Кто-то из вас должен умереть»

Полковник в отставке Крестовский, прошедший Афган и Чечню, а после увольнения из армии превратившийся в удачливого бизнесмена, лежал на полу, словно прижимая что-то к груди. На самом деле, падая, он просто схватился обеими руками за рану. В него выпустили из пистолета семь пуль — четыре в спину, по одной в живот, грудь и шею. Палили с близкого расстояния, пока не кончились патроны.

На стене висела фотография — молодой, счастливый Крестовский в мундире с погонами капитана, с улыбающейся женой, полнеющей блондинкой, и очень серьезной темноглазой дочкой, словно предчувствующей какие-то ужасные события впереди.

Тело Крестовского нашла его дочь Альбина, вернувшись с прогулки с собакой. Та самая что-то предчувствующая темноглазая девочка с фотографии. Она сидела на диване, не шевелясь, и прижимала к себе собаку, видимо, боясь выпустить ее хоть на секунду. Утром ей надо было идти в школу, потому что завтра 1 сентября, а теперь она не знает, можно ли ей завтра идти туда. «Если бы дело было только в этом, — завершив осмотр места происшествия, подумал следователь по особо важным делам, Северин. Кто знает, что теперь будет с ее жизнью… Ведь судя по всему, ее отца убила ее мать».

Братко, который времени на чувства не тратил, быстро установил, что случилось накануне.

Отец задержался на работе, и когда пришел, мама Альбины стала его ругать. Родители ссорились громко, девочка не хотела при этом присутствовать и поэтому пошла гулять с собакой. Гуляла долго, надеясь, что родители к ее возвращению успокоятся. Вернувшись, она нашла отца лежащим на полу в луже крови. На столе лежал пистолет. Матери дома не было… Она позвонила в «скорую помощь», отперла дверь и спряталась в другой комнате.

Альбина говорила медленно, но очень внятно и разумно, изо всех сил стараясь правильно и подробно отвечать на вопросы Братко. Да, папа опять задержался на работе, мама из-за этого, как обычно, сильно переживала… Было видно, что девочка достигла того переломного момента в своей жизни, когда родители уже не выглядят всемогущими и всепонимающими людьми, их слабости и недостатки становятся видны ребенку совершенно отчетливо, а скорее всего, даже преувеличиваются…

Братко спросил у девочки, где может быть мама? Девочка чуть слышно ответила, что, наверное, у тети Жени. А кто это? Мамина подруга, она живет рядом. Северин с Братко отправились по этому адресу. Крестовская была там. Они с тетей Женей, такой же стареющей и расплывающейся бабенкой, допивали вторую бутылку водки. С пьяным упрямством Крестовская принялась твердить, что с мужем она не ссорилась и ни в кого не стреляла… Ушла из дома, потому что он стал распускать руки.

Пьяненькая тетя Женя сидела рядом и утвердительно кивала головой: подтверждаю, все так и было!

Когда Северин, которому надоели эти две пьяные сговорившиеся дуры, резко и зло спросил, знает ли Крестовская, что ее муж убит, она, не поднимая глаз, замотала головой. Но в глазах ее стоял какой-то предсмертный ужас, который уже пробирался в ее затуманенные водкой мозги. Наверное, она, когда убегала, надеялась, что Крестовский все-таки остался в живых.

Утром, слегка протрезвев, терзаемая похмельными страхами и судорогами, Крестовская во всем созналась — выстрелила во время ссоры. Но мужа она любила и любит. Выглядела она нехорошо, как и должна выглядеть спивающаяся и пожилая уже клуша. От спеси полковничьей жены в ней не осталась ничего. Она превратилась просто в полумертвую от страха глупую бабищу, испоганившую собственную жизнь и жизнь дочери.

В деле не было ничего интересного, все экспертизы подтверждали ее признания, оставалось выяснить, откуда в доме взялся пистолет. Братко обещал обернуться мигом. Он был доволен собой и судьбой — еще одно быстрое расследование в карьере бравого старшего лейтенанта, которому задуматься и о погонах капитана уже не грех. Но с пистолетом вышла заковыка, он был нигде не зарегистрирован, его следы нигде не обнаруживались.

— Да ясное дело — Крестовский из Чечни привез, — торопил Северина настырный Братко. — Там этого добра — как грибов в лесу. Решил себе оставить на свою голову. Оружие в доме — всегда скрытая угроза, потому как не известно, как жизнь повернется. Не держал бы Крестовский пистолет дома, мог бы остаться в живых.

— Ну, если женщина из ревности возненавидела, она и сковородкой убить может.

— Может. Но, согласись, что сделать это куда труднее… Тут есть шанс отбиться.

— Ишь ты, куда тебя понесло. Смотри — философом станешь. А философам в операх делать нечего.

— Не боись за нас, мы меру знаем. Лишнего в мозг не берем, — усмехнулся Братко. — Мне вот другое не нравится — чего-то ты, гражданин следователь, с этими Крестовскими задумал… Вола за хвост тянешь. А ведь дело-то ясное.

От этого неугомонного опера скрыть что-либо было сложно.

— А может и нет, а?

— Чего тут неясного! — взвился Братко. — Пистолет их — в спальне среди белья хранился. Отпечатки на нем — жены Крестовского. Стреляли явно по-бабьи — палила, закрыв глаза, пока не выпустила всю обойму.

— А если по-бабьи, как эта клуша могла перед этим хладнокровно сходить за оружием, снять с предохранителя, передернуть?

— Да потому что она — прапорщик в прошлом. Понимаешь — прапор! Наверняка ее в гарнизоне научили с оружием обращаться. А может, это вообще ее пистолет? И Крестовский о нем ничего не знал?

— Толик, они прожили вместе восемнадцать лет. Знали друг друга с детства. Она вышла за него, когда он был лейтенантом, а ей было всего двадцать лет. Она из-за него бросила институт и моталась с ним по гарнизонам и горячим точкам… И после всего этого вот так взяла и убила? Зная, что вот сейчас войдет дочь?

Братко безнадежно махнул рукой.

— И на что ты намекаешь? Стреляла-то она.

— Да. Но ее могли просто натравить на него. Убедить, что он хочет с ней развестись, бросить ради молодой, забрать дочь…

— Ты это сейчас придумал? Или во сне увидел?

— Какая тебе разница?

— Ну, после того, как ты во сне штангиста-маньяка, который к тому же еще и импотент, вычислил, я стал подозревать, что сны у тебя вещие. Что делать-то?

— Посмотри, что у него на фирме творится. Мы даже не знаем, есть у него компаньоны или нет.

— Ладно. Завтра сгоняю.

Он был уже в дверях, когда Северин его окликнул:

— Толик, ты прикинь. Сейчас у нас на руках самая банальная бытовуха — жена убила мужа. Хорошо еще, что не сковородкой. А если там окажется запутанное резонансное дело? Это же совсем другой расклад, совсем другие заслуги и, соответственно, поощрения…

Хмурое лицо Братко сначала сделалось задумчивым, а потом просветлело — слово «резонансное» действовало на Толика магически. Он такие дела любил и в отличие от начальства не боялся.

Предчувствия, как всегда не обманули. Через несколько дней после похорон к Северину пришла темноглазая девочка Альбина. Впрочем, девочкой ее назвать было уже трудно, настолько она повзрослела за эти дни. Совсем другое лицо.

Альбина протянула Северину бумажную папку. В ней были фотографии и отпечатанные на принтере короткие письма.

— Где ты это взяла? — спросил Северин, быстро просмотрев бумаги.

— Они на столе лежали и валялись на полу, когда я тогда пришла… Когда папу убили. Я их собрала и спрятала.

— Почему ты их сразу нам не показала?

Альбина, чуть помедлив объяснила:

— Я не знала, что вы подумаете… И не хотела, чтобы об этом знали другие.

— А теперь?

— Теперь я хочу помочь маме. Потому что папе уже помочь нельзя.

На фотографиях был запечатлен Крестовский с молодыми женщинами. Отставной полковник, судя по ним, жадно набирал те радости жизни, которыми трудно было пользоваться в военных гарнизонах, где вся жизнь на виду и никуда не спрятаться от местных сплетниц. В анонимных письмах же Крестовскую в коротких, энергичных и порой и просто непристойных выражениях информировали о забавах и увлечениях мужа. В более поздних по времени аноним давил на то, что муж давно решил ее бросить, а дочку взять себе… «Ты, прапорщица, останешься с голой задницей, никому не нужная. Почаще в зеркало смотрись, какой мужик на тебя полезет…»

— Вы же видите, ее специально изводили, толкали на убийство, — сказала Альбина.

— Альбина, кто тебе посоветовал принести это мне? — спросил Северин. — Я же вижу, что ты не сама это придумала.

— Адвокат, — с вызовом сказала Альбина. — Маме наняли очень хорошего адвоката. Он сказал, что эти… бумаги очень помогут. Что они меняют дело.

«Что-то они меняют, — подумал Северин, — но вот Крестовского из могилы они все равно не поднимут. Кстати, очень интересно узнать, откуда у Крестовской вдруг появились деньги на адвоката?»

Скоро это выяснилось. Братко перетряхнул фирму Крестовского и выяснил много интересного. Оказывается, его совладельцем была Вера Максимовна Клейменова, по совместительству главный бухгалтер. Мало того, Братко раскопал, что в прошлом они были любовниками, однако любовь увяла, остались одни дела. Но и с делами не очень ладилось — Крестовский так увлекся сладкой жизнью, что это стало сказываться на бизнесе. Клейменова, женщина не только интересная, но и деловая по натуре, даже предлагала ему уйти из бизнеса, продав ей свой пакет акций, но тот об этом и слышать не хотел.

Зато его жене, оказавшейся под следствием по обвинению в убийстве мужа, деваться было некуда. И вскоре Клейменова объявила персоналу фирмы, что она теперь является единственной владелицей, потому что Альбина, наследница Крестовского, обязалась продать ей весь пакет акций фирмы после вступления в права наследования. Естественно, за солидную сумму денег. Солидную, но, разумеется, несопоставимую с рыночной стоимостью. Но на адвоката хватило. В общем, именно Клейменова оказалась вся в шоколаде — бросивший ее любовник наказан, фирма от непутевого совладельца спасена, сама она при этом еще и получила большие деньги. С таким везением и на свободе…

Северин с Клейменовой, разумеется, встретился. Мадам произвела впечатление. Но взять ее было решительно не за что. На самые интересные вопросы: «Могла она представить себе, что жена способна застрелить Крестовского?», «Знала ли, что в доме есть оружие?» — ответ был один: «Нет». На этом и расстались.

И даже Братко не удалось на нее ничего нарыть. Хотя он и старался, когда Северин сказал ему, что изводить Крестовскую могла именно Клейменова, все указывает на нее. «Валя, я тебе, конечно, после импотента со штангой верю, но концов нет. Тетка грамотная», — признал Братко. А он такое признавать ох как не любил.

Крестовская получила минимальный срок. Адвокат у нее был действительно хороший. «Но вот что с ней будет, когда она выйдет, — подумал Северин, узнав о приговоре. — И что ей скажет темноглазая Альбина, которая нашла в доме труп своего отца, убитого собственной женой…»

Зашедший вечером к Северину после работы Братко был в этот раз вообще не похож на себя — задумчивый, никуда не спешащий. После пары рюмок вдруг сказал:

— И все-таки, знаешь, не могу поверить, что эта самая Клейменова жену Крестовского до убийства довела…

— Давай-ка я тебе лучше одну историю расскажу, — миролюбиво предложил Северин. — Перескажу своими словами старинный японский детектив.

— Ну разве что японский, — согласился Братко. — Наших детективов мне на работе хватает. Только выпьем сначала — чтобы лучше думалось.

Выпив и закусив, он изобразил на лице полное внимание.

— Погнали, пока при памяти.

— Так вот жил-был много-много лет назад, считай, в Средние века, один хороший японский следователь. И был у него друг — классный опер, с которым они много мокрых дел раскрутили. И вот однажды случилась такая история — в роще за городом дровосек наткнулся на труп самурая. На теле была всего одна рана, уже запекшаяся, а рядом ничего, чем эта рана могла быть нанесена. Разумеется, наш опер-молодец вместе со следователем начинают дело крутить.

А так как опер наш действительно молодец, то скоро он находит свидетелей, которые видели самурая. Но не одного, а с женой, молодой и очень красивой. Женщина сидела на лошади, рыжеватой, с подстриженной гривой. А у самурая, кроме меча и кинжала, был черный лакированный колчан со стрелами. Они направлялись в ближайший город.

Потом наш опер, который землю роет, натыкается неподалеку от места убийства на человека, который лежит со сломанной ногой на земле. Рядом валяется черный колчан со стрелами, а неподалеку пасется рыжеватая лошадь с подстриженной гривой.

— Какой везучий был опер! — завистливо помотал головой Братко. — К нам бы такого!

— Настоящий опер — всегда везунчик, — усмехнулся Северин. — Ты слушай дальше. Так вот, опер наш вспоминает словесный портрет одного известного разбойника и сразу понимает, кто перед ним. И, разумеется, волочит его к следователю, дабы тот предстал пред его светлые и все видящие очи. А следователь наш такой ушлый и умный, так умеет построить допрос, что разбойник скоро признается, что вчера он действительно встретил самурая с женой и пошел за ними, потому что она сразу произвела на него, так сказать, неизгладимое впечатление. И понял он, что должен обладать этой женщиной. Но было ясно, что для этого придется убить самурая. Ибо когда хотят завладеть женщиной, ее мужчину всегда убивают. Но, как сказал разбойник, он не собирался убивать его так сказать физически — мечом или стрелой. Он решил убить его морально — овладев женщиной прямо на его глазах…

В общем, он хитростью заманил самурая с женой в рощу, там оглушил его и привязал к дереву. А потом прямо на его глазах изнасиловал жену, как она ни сопротивлялась. После этого он благоразумно решил просто смыться, но женщина вдруг как безумная вцепилась в него крикнула: «Кто-нибудь из вас двоих должен умереть!.. А я пойду к тому, кто останется в живых». Разбойник, глядя в ее пылающие глаза, вдруг понял, что не может уйти без нее. А значит, должен убить ее мужа. Но, понимает он, если он просто прирежет его связанного, это будет подло и навсегда запятнает его в глазах женщины… Едва он разрезал веревку, самурай выхватил меч и бросился на него. Во время отчаянного поединка разбойник убил его.

Но когда он с окровавленным мечом в руках обернулся к женщине — ее нигде не было! Он стал искать ее и не нашел. Только мирно щипала траву лошадь. Разбойник испугался, что сейчас она приведет людей, взял меч убитого, лук и стрелы, сел на лошадь и помчался прочь. Но недалеко от города лошадь поскользнулась, он свалился с нее и сломал ногу… Тут и появился наш замечательный японский опер.

— Прямо как в кино! — не выдержал Братко.

Но Северин не стал обращать на него внимания.

— Это еще что! Пока следователь колол разбойника, опер нашел монаха, которому скрывшаяся женщина рассказала, как все было. Оказывается разбойник не просто связал мужа и изнасиловал ее, он при этом всячески издевался над ними… А потом, когда все было кончено, он встал и брезгливо оттолкнул ее ногой от себя. В этот миг, как сказала женщина, она увидела в глазах мужа какой-то «неописуемый блеск».

«Даже теперь, вспоминая его глаза, я не могу подавить в себе дрожь, — сказала она монаху со слезами на глазах. — Муж в это мгновение излил всю свою душу во взгляде. Его глаза выражали холодное презрение и затаенную ненависть. Он был совершенно безучастен к моим страданиям. Я поняла, что не могу выносить этот взгляд… А тем более, жить с ним». И тут она увидела кинжал на траве. Подняла его и сказала мужу: «После того, что случилось, я не могу больше оставаться с вами. Я решила умереть. Но… но умрете и вы. Вы видели мой позор. Я не могу оставить вас в живых».

— Она что же с мужем на «вы»? — удивился Братко.

— Так она же японка. Чего ты от нее хочешь? Да еще муж самурай! И смотрит на нее с ненавистью и презрением. В общем, схватила она кинжал и вонзила в грудь мужа. И потеряла сознание. Когда она очнулась, муж висел на веревках уже мертвый. Она разрезала веревку и… Она понимала, что у нее есть один выход — умереть тоже. Но и чувствовала, что убить себя она не сможет. Как она сказала: «Не могла найти в себе силы умереть». Она бросила нож и побрела прочь…

— Ну да, себя зарезать — то еще упражнение… — с пониманием заметил Толик.

— После этого рассказа наш японский следователь задумался. Версии противоречат друг другу. Кто же прав, а кто лжет? Он приказал доставить дровосека, который нашел труп. И по ходу разговора понял, что тот что-то скрывает — путается в показаниях, говорит о вещах, которые знать вроде бы не должен. Поняв это, следователь принимается за него всерьез. И тогда дровосек сознается, что видел убийство своими глазами, сидя в кустах, но побоялся сразу сказать это…

— Ну и что поведал этот ханыга? Знаем мы таких, которые в кустах сидят, — усмехнулся Братко, наполняя рюмки.

— А сказал он вот что… Разбойник, обесчестив женщину, стал уговаривать ее уйти с ним и жить вместе. Но она сказала, что не сможет быть с ним при живом муже. Разбойник говорит: отвяжи его, и я вступлю с ним в честный бой за тебя. Женщина отвязывает мужа… Но самурай не собирает драться за нее! Он говорит, что не собирается рисковать жизнью ради обесчещенной женщины. «Забери эту потаскуху себе, если хочешь!» — говорит он разбойнику, отталкивая женщину от себя. Но и разбойник, как выясняется, уже не горит желанием драться. Весь пыл его куда-то улетучился, и он собрался уходить. А вы, мол, тут разбирайтесь сами. И вот тогда, как рассказал дровосек, женщина принялась страстно убеждать их вступить-таки в поединок. Она взывает к их доблести и гордости. Она смеется над их трусостью. Женщину, мол, нужно покорять мечом, вы просто не мужчины… И в результате ей удается разозлить их, они вступают сначала в перепалку, а потом и в поединок, в котором разбойник убивает самурая… Однако женщина после смерти мужа убегает, а разбойник даже не пытается ее искать. Собирает добычу, забирает коня и уходит прочь. Вот какую историю рассказал следователю дровосек.

Братко с задумчивым видом жевал сыр. Потом поинтересовался:

— Ну и что следователь, наш японский друг и коллега? Опер-то у него нормально работал, а сам он?

— Сам-то… Дело в том, что был он товарищем несколько философского расположения мыслей. Например, иногда размышлял о том, как можно ловить убийц в стране, где любой самурай может отрубить любому крестьянину голову только потому, что ему надо проверить, хорош ли его новый меч? Или просто потому, что крестьянин чем-то ему не понравился.

— Можно подумать, у нас иначе! — пробормотал Братко, принимаясь за оливки.

— Ну, головы все-таки прилюдно теперь вроде не рубят, — возразил Северин.

— Вот разве что, — усмехнулся Братко. — Зато джипами давят, как курей! И без всяких последствий.

Северин возражать не стал, только вздохнул и продолжил.

— В общем, закончив допросы, наш следователь стал думать о том, как мерзко устроен человек… Ведь все, что он узнал сегодня, говорит не только о том, как трудно установить истину, но и о греховности людей, их бесчестности и эгоизме. Они все сегодня лгали. Почему? Только от страха? Или чтобы выгородить себя? А может, они просто не способны сказать правду?.. В общем, наш следователь довел себя до того, что ночью ему приснился то ли сам убитый самурай, то ли дух его и рассказал, что случилось на самом деле…

— Неплохо устроился дядя — сам дрыхнет, а ему во сне признательные показания дают.

— Толик, а ты хотел бы, чтобы бандюки тебе еще и во сне являлись? Вместо баб?

Братко задумался, почесал нос и рассудил, что это было уже слишком. Правда, проворчал с обидой:

— К тебе-то, небось, приходят!

— Бывает, — не стал отпираться Северин. — Так про самурая рассказывать?

— Давай-давай! Интересно же, что у него там за версия организовалась?

— И нарисовал дух убитого самурая нашему следователю такую картину… Овладев женой самурая, разбойник уселся рядом с ней на землю и принялся ее всячески утешать. Жена сидела на опавших листьях и не поднимала глаз. Можно было подумать, что она внимательно слушает разбойника. А тот говорил женщине, что после того, что произошло, жить с мужем она все равно не сможет. Так не лучше ли ей уйти с ним? Ведь он сделал все только потому, что она сразу поразила его сердце и теперь он не может без нее жить. А муж будет только все сильнее ненавидеть ее, потому что никогда не простит…

Женщина вдруг подняла голову. «Никогда еще я не видел ее такой красивой!» — признался, не в силах сдержать волнение, самурай.

И что же ответила красавица-жена разбойнику?

«Ведите меня, куда хотите», — сказала она. А потом послушно, как во сне, последовала за разбойником, который вел ее за руку.

Они уже вышли из рощи, как вдруг, женщина остановилась, указала на связанного самурая, и несколько раз, как безумная, выкрикнула: «Убейте его! Я не могу быть с вами, пока он жив!» Разбойник в недоумении остановился. «Убейте его!» — умоляла женщина, хватая его за руки. Но разбойник только отшвырнул ее от себя и обернулся к самураю. «Что делать с такой женщиной? — спросил он. — Убить?» Самурай не успел согласно кивнуть, как его жена бросилась бежать… Разбойник только посмотрел ей вслед. Потом он забрал добычу, вскочил на лошадь и был таков. Но перед этим он надрезал в одном месте веревку, которой был связан самурай, и сказал: «Выбирайся сам и живи, как сможешь». Когда самурай освободился от пут, то увидел кинжал, который разбойник забыл захватить с собой. Он вспомнил, как его прекрасная жена с искаженным лицом умоляла: «Убейте его!», поднял кинжал и одним взмахом вонзил себе в грудь. И наступила тишина. Только горели печальные лучи закатного солнца на стволах бамбука. И вдруг кто-то вынул кинжал из его груди. После этого он навеки погрузился во тьму небытия…

Северин замолчал.

— Надо будет моей рассказать, — задумчиво сказал Братко. — Пусть знает, какие они, бабы, бывают. Даже в Японии. Ну, гражданин Северин, теперь вопрос на засыпку. Кто кинжал-то из самурая вынул?

— А ты как думаешь? Могла жена вернуться… Мог разбойник…

Ставить в известность Братко, что в рассказе Акутагавы об этом не говорится, он не стал. Есть, правда, своя версия в гениальном фильме Куросавы. Интересно, какую выберет опер Толик Братко?

— Да нет, жена и разбойник тут ни при чем, — отмахнулся Братко. — Кинжал должен был спереть этот самый тихий ханыга-дровосек… Знаю я таких свидетелей. Особенно, если учесть, что он сначала темнил: мол, ничего не видел! Точно — сидел в кустах, пускал слюни, а когда все закончилось, пошел и кинжал прихватил. По тем временам вещь, наверняка, ценная.

— Ты с Куросавой случайно не был знаком? — улыбнулся Северин.

— А кто это?

— Великий японский кинорежиссер. Мыслите вы с ним одинаково. У него в фильме тоже дровосек кинжал вынул. У Акутагавы, между прочим, это впрямую не говорится.

— Поработал бы этот Акутагава с мое в розыске!.. Макс, а теперь колись: на хрена ты мне эту притчу поведал?

Северин помолчал. Черт его знает, для чего!

— А ты как думаешь? — наконец спросил он.

— Думаю, решил вот так хитро объяснить мне, дурачку, что дело с Крестовской такое же запутанное и психическое… Только вот что я тебе скажу. Следователю твоему впечатлительному надо было не сны смотреть, а провести весь комплекс следственных действий, дабы установить, каким оружием была нанесена рана — мечом или кинжалом? Надо было провести очные ставки и следственный эксперимент, пальчики снять с кинжала, у всех одежду исследовать, экспертизы провести… И тогда стало бы ясно, кто именно самурая нашего кончил. Вот что следствие должно установить и суду предъявить. Этому, по-моему, ты меня постоянно учишь. А что там обвиняемые и подозреваемые врут, не наше с тобой дело. Их на том свете черти за то крючьями драть будут. А ты, Северин, классным следователем был бы, если бы не изводил себя всякими мерехлюндиями. Дался тебе этот Акутагава! Где он, а где мы? В прокуратуре Акутагавам делать нечего.

— Это ты точно заметил, — засмеялся Северин. — Тем не менее, Толик, запомни одно — если не будешь сомневаться, все проверять и перепроверять, много безвинных людей от такой скорострельности пострадает.

— Согласен. Но я, Макс, тебе еще одну вещь скажу. Нет, две. От себя и от того японского опера, который свою работу честно сделал. Первое — все-таки чаще всего преступник есть, причем конкретный и реальный. Так что не надо его вину по другим размазывать. Особенно по жертвам. Ладно, допустим, сам Крестовский был не сахар, а эта баба, Клейменова, его жену травила, к убийству подводила… Но за пистолетом в другую комнату разве она не сама сбегала? Не сама его на мужа направила? Не сама стрелять начала?.. У меня с женой тоже, знаешь, скандалы бывают еще какие! Но ведь я не собираюсь брать пистолет и шмалять в нее. Так что если ты убил, значит, ты и виноват. Ты и расплачивайся.

— А вторая умная вещь? — напомнил Северин, несколько удивленный неожиданно открывшейся в Братко способностью четко формулировать неуставные мысли.

— Была тебе белка, будет и свисток, — попридержал его тот. — Ты первую усваивай, а я пока хлопну рюмочку и закушу.

Исполнив задуманное, он откинулся на спинку стула и совершенно трезво, цепко поглядел на Северина:

— Ну, доказал ты мне, что истину в этом японском деле установить не так просто. Что каждый не только лжет, но и не помнит, что было в действительности. Что с того? Что это меняет? Искать все равно надо. И люди ее, истину, все равно будут искать. Не в судах и прокуратуре, а в разговорах на кухне. Там они все равно свой приговор вынесут и виновного назовут. Потому что жизнь без истины — бардак, а люди — плохие клоуны или мартышки.

— Ну, Толик, ты прямо на глазах растешь. Ход этих твоих мыслей нас очень сближает. Кстати, Акутагава покончил с собой в состоянии депрессии, — задумчиво сказал Северин.

Толика известие о печальной судьбе Акутагавы нисколько не удивило.

— Ну, правильно, с такими мыслями долго не протянешь. И поэтому большинство людей верит, что она, истина, есть. И никогда не согласится с тем, что ее нет вообще. А для нас с тобой это, знаешь, что значит? Что если есть убитый, значит, есть и конкретный убийца. И найти его наше с тобой дело.

В кармане у Братко запел телефон. «Если кто-то кое-где у нас порой…»

Северин все время забывал спросить, Толику действительно так нравится эта песня с дурацкими словами или он так — прикалывается? А может, специально для допросов держит? Например, уперся подозреваемый, а тут вдруг — «Если кто-то кое-где у нас порой…»

Братко выслушал неведомого собеседника, с грустью оглядел недоеденное и недопитое, сунул телефон в карман и встал.

— Все, Макс, сумрак ночи зовет. Я помчался. Опять убийство. И судя по всему, на бытовой почве. Прямо полный Акутагава!

1999 г.

Менты-дуэлянты

Ехали на место преступления вместе, и Братко загружал Северина уже имеющейся у него информацией. Он обладал способностью только ему ведомым способом улавливать ее прямо из воздуха, в котором вились обрывки слухов, разговоров, официальной информации. А дело было неприятное.

В отделе вневедомственной охраны районного отдела милиции два офицера учинили перестрелку. Один убит на месте, другой в тяжелейшем состоянии в больнице. И вообще, это была самая настоящая дуэль из-за женщины. Причем, женщина служит там же в звании капитана…

У Братко блестели глаза в предчувствии интересного дела, а Северин только вздыхал. Дуэль в райотделе милиции! Из-за женщины в погонах капитана. Господи, помилуй! К тому же, он хорошо представлял себе, какие вокруг этого закрутятся интриги, чтобы соблюсти честь мундира. Начальство предупредило его — дело деликатное.

Когда прибыли в райотдел, на месте уже работали медэксперты и криминалисты. «Дуэлянт» в наличии был только один, убитый. Он лежал в курилке на полу ногами к выходу, лицом вниз. Одна рука была прижата к груди. Лежал он на ней всем телом, откинув вторую руку в сторону. Рядом валялся пистолет, а чуть дальше мобильник.

Братко, тихо шепнув: «Я с людьми пообщаюсь, у меня тут знакомые есть», — пропал в коридорах райотдела. В плане «общения с людьми» Толик был совершенный гений, ему почему-то рассказывали то, что скрывали от других.

Первой, как выяснилось, обнаружила «дуэлянтов» молодая женщина по фамилии Мотылева, служившая в отделе инспектором. Она уже отошла от испуга и рассказывала с удовольствием, чувствуя себя чуть ли не героиней.

Итак, в райотделе уже несколько дней шел ремонт. В этот день рабочие очищали от старой краски стены в коридоре. И вдруг они услышали три выстрела в курилке, куда рядовой состав обычно не ходит. Перед этим в курилку зашли капитан Живилло и лейтенант Бушманов. Рабочие растерянно глядели друг на друга, когда из своего кабинета вылетела Мотылева. Она была назначена наблюдать за ремонтом, и почему-то решила, что рабочие замкнули проводку, и хотела на них наорать. Но рабочие сказали, что стреляли в курилке. Когда Мотылева вбежала туда, лейтенант Бушманов уже лежал на полу, а рядом сидел капитан Живилло. Он стонал и зажимал рукой окровавленное плечо.

— Значит, рана была не смертельной? — уточнил Северин.

— Крови было много, а так он даже начальнику, когда тот прибежал, показал свой мобильный, — успокоила его Мотылева.

— Это еще зачем?

— А там эсэмэска была.

— Как интересно! — протянул Северин. — И какого же содержания?

— Сейчас точно скажу, слово в слово, — сосредоточилась Мотылева. — «Последний наш разговор сегодня. Виктор».

— Виктор, я так понимаю, это лейтенант Бушманов?

— А вы откуда знаете? — Мотылева удивленно уставилась на Северина.

— Догадался. Вы так наглядно все рассказываете, что это нетрудно.

— А он еще и сказал что-то, — уже в открытую кокетничая, сообщила Мотылева.

— И такая внимательная женщина, как вы, разумеется, запомнила, что именно, — продолжал разыгрывать из себя галантного кавалера Северин.

— Разумеется. «Он свое обещание выполнил». Вот, слово в слово.

— Побольше бы таких свидетелей, у нас бы все дела были раскрыты, — по возможности обольстительно улыбнулся Северин.

Инспектор Мотылева многозначительно хихикнула.

Вечером они подводили предварительные итоги расследования. Как выяснил расторопный Братко, капитан Живилло и лейтенант Бушманов любили одну женщину — Вику Пешкову, «королеву красоты» райотдела.

— Ты ее видел? — поинтересовался Северин. — Что, действительно королева?

— Для здешних мужиков — да. Но не для тебя. Для тебя, Максим, она из другой оперы, — туманно проинформировал Братко.

— Больно много ты обо мне знаешь.

— А чего тут знать, — пожал плечами Братко. — Я что, твою женщину не видел? Вика рядом с ней — продавщица.

— Не понял.

— Ну, твоя — покупательница с платиновой карточкой, а Пешкова продавщица. Вот так.

Северин только головой помотал от столь смелого сравнения.

— Но мужиков рядом с ней, с этой самой Викой, всегда много было. Только мужей официально было трое, а баба-то она не старая. Женщина она — пробивная, сильная. С мужем последним знаешь, где познакомилась? В тюрьме…

— Сидела что ли?

— Нет, работала там. Она, когда в Москву приехала за счастьем, устроилась надзирательницей, рядовой надзирательницей, хотя у нее диплом учительницы физкультуры. Но уже скоро Вика стала лейтенантом и получила офицерскую должность. Ну, поработала, познакомилась с мужем будущим. Он опером был и потому в тюрьму к своим подопечным часто захаживал. А потом она перевелась во вневедомственную охрану. Да как — стала командиром «группы захвата».

— Это которая выезжает на место, если сработала сигнализация?

— Ну да. Вот там она с капитаном Живилло и сошлась. Причем, у него тоже семья, дочки… И началась между ними любовь. И какая! Несколько лет длилась. Их даже называли потом — два влюбленных капитана.

— А муж? Который опер?

— А муж объелся груш. Он ей верил, хотя вокруг все знали, что происходит. Правда, потом все-таки прозрел, и они развелись. Ну, Вика тут же стала Живилло душить — женись. Бросай жену свою и женись. А у того что-то заколодило. И чувства вдруг остыли.

«Не бог весть какая оригинальная история, — подумал Северин. Только с какого бока тут лейтенант Бушманов?»

— В общем, она поставила Живилло ультиматум — или расписываемся, или расстаемся. Ну, он подумал и решил, что можно и расстаться. И вся их любовь как бы осталось в прошлом, стали они друзьями. И вдруг в отдел перевели лейтенанта Бушманова. И завязался у молодого холостого лейтенанта с разведенной Викой бурный роман. Прямо на глазах у Живилло.

— И Живилло вдруг обнаружил, что ему это обидно, — вздохнул Северин.

— Точно. Оказалось, смотреть на любовь Вики и Бушманова спокойно он не в состоянии. Корежить его от этого стало.

— Теперь говорят — колбасить, — усмехнулся Северин.

— Ну, заколбасило, — не стал спорить Братко. — Да так, что ни для кого это тайной не было. Все в отделе видели, как его колбасит.

— Ладно, с этими корсиканскими страстями все понятно. Картину преступления мы имеем?

— Вполне.

И Братко тут же рассказал, как нарисовалось ему дело со слов очевидцев и самого Живилло. Северин знал, что Братко в последнее время любил развернуться, набросать версий, и потому всегда предоставлял ему возможность посолировать. Растет человек не по дням, а по часам.

Итак, рассказал Братко, утром после ночного дежурства лейтенант Бушманов сдавал табельное оружие только что заступившему на дежурство капитану Живилло. Причем, как утверждают очевидцы, процесс проходил совершенно мирно, с взаимными шуточками. Потом был развод, после которого Живилло и Бушманов и отправились в злополучную курилку. Бушманов уже без оружия, Живилло при табельном пистолете. А потом раздались выстрелы…

Как успел рассказать Живилло до того, как его отвезли в больницу, случилось следующее. Бушманов после развода сказал Живилло, что надо поговорить без свидетелей. Едва они вошли в курилку, Бушманов прошипел: «Я тебя предупреждал, сука! Если не оставишь Вику, башку отвинчу! Ну, вот и получай!» Живилло решил, что сейчас начнется драка, поднял руки, чтобы защищаться, но Бушманов просто выдернул у него из кобуры пистолет и выстрелил. Стрелял он с двух шагов, целился прямо в сердце, но Живилло успел присесть, и пуля попала в плечо. Живилло упал. Лежа на полу и обливаясь кровью, он в ужасе ждал, что Бушманов его добьет. Тот смотрел на него безумными глазами, а потом вдруг поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил в себя. Видимо, хотел в голову, но руки у него тряслись, и он первый раз попал себе в шею, а второй — под челюсть. После второго выстрела — упал.

— Я так понимаю, что если бы разговор состоялся без оружия, то Бушманов бы Живилло спокойно накостылял, — задумчиво уточнил Северин.

— Ну да. Живилло он хилый такой, дерганный, а Бушманов парень был здоровый, спортсмен. Поэтому все и боялись, что он не выдержит и как-нибудь сопернику по рогам надает. Тем более, что Живилло в последнее время сам напрашивался.

— Ну и зачем Бушманов стрелял в Живилло, если он мог ему просто в лоб дать? Зачем в себя стрелял?

— Стрелял он, судя по всему, в состоянии аффекта.

— А чего в него, в это состояние впал? — продолжал придираться Северин.

— Живилло его довел до беспамятства, — объяснил Братко. — Он всем рассказывал, что Вика все равно его баба, а Бушманова называл козленком на два дня. Бушманов был парень довольно стеснительный, говорить с Живилло не решался, поэтому слал ему эсэмэски. Мол, оставь Вику в покое… Живилло их всему райотделу показывал со смехом. Особенно предпоследнюю. «Если она не будет моей, то и твоей тоже!» — с чувством продекламировал Братко.

— Что-то уж больно красиво для офицера вневедомственной охраны. Свихнулись они с этими эсэмэсками, уже нормально поговорить не могут, — пробормотал Северин, думая о своем.

— Это точно. Но для нас, сыщиков, тут большое удобство — следы остаются, — хмыкнул Братко. — В общем, дошел парень до точки. А в себя стрелял, когда увидел, что убил офицера при исполнении, и понял, что ему теперь грозит…

— Ну, во-первых, не убил, — остудил Толика Северин. — А во-вторых… Смотри. В левой руке, на которую Бушманов упал, у него была барсетка. То есть эта рука у него была занята. Берем правую руку. Кисть застыла в полусогнутом состоянии, что вроде бы подтверждает, что перед смертью он держал в руке…

— … пистолет, который выскользнул из руки при падении, — встрял нетерпеливый Братко.

Северин назидательно поднял указательный палец:

— Но рядом с пистолетом валялся еще и мобильник… Его, Бушманова, мобильник. Он что — правой рукой держал и пистолет, из которого стрелял, и телефон вместе? А до того он выхватил этой же рукой пистолет из кобуры Живилло?

Братко задумчиво почесал где-то за ухом:

— Ну, мобильник мог выпасть из кармана.

— Мог, — не стал спорить Северин.

Тем более, тут позвонила та самая женщина, у которой Братко подозревал наличие платиновой карточки.

С улыбкой глядя на Братко, Северин не удержался и спросил: «Слушай, а у тебя есть платиновая карта?.. Пришла в голову одна странная мысль».

Братко хмыкнул и посмотрел на Северина победоносно. Тот поднял обе руки вверх.

— Ладно, на сегодня все. Давай дождемся результатов экспертизы. Мне почему-то кажется, что в них будет много интересного.

Получив результаты экспертизы, Северин вызвал Братко, и они отправились в больницу на свидание с оставшимся в живых дуэлянтом капитаном Живилло.

Тот не выглядел ни страдающим, ни удрученным. Скорее, даже умиротворенным, как человек, у которого свалилась с плеч долго мучившая его забота. Первым делом Живилло сообщил, что пуля скользнула по ключице, важных органов не задела, операция была легкой и скоро его выпишут. При этом он глядел в потолок и чему-то улыбался.

— Все понятно, капитан, — остановил его Братко. — Теперь давай к делам перейдем.

В машине, после того как Братко изучил заключения экспертов, Северин сказал ему, чтобы он вел допрос, а сам он какое-то время понаблюдает за происходящим со стороны.

— Мы люди свои, так что давай по-честному, чтобы зря время не тратить, — предложил Братко. — Поговорим как офицер с офицером.

— Пожалуйста, я готов, — чуть ли не весело сказал Живилло. — Только должен предупредить, что у меня уже был адвокат и объяснил мне, что говорить.

— Быстрый ты! — удивился Братко.

— Так я же понимаю — ситуация непростая…

— Тогда поехали. Значит, так. Медэксперты установили, что Бушманов скончался от второго выстрела под подбородок. Первый выстрел смертельным не был — пуля практически только пропорола кожу.

— Ну да, правильно. Убил он себя вторым.

— Идем дальше. Дактилоскопическая экспертиза установила, что на пистолете четко отпечаталась ладонь Бушманова. Кисть его руки находилась в полусогнутом состоянии, что подтверждает — в ней был пистолет…

Живилло кивнул.

— Но вот рядом с пистолетом лежал его мобильник, — деловито сказал Братко. — Другая рука была тоже занята — барсеткой… Что же он в одной руке и пистолет, и мобильник держал?

Живилло пожал плечами:

— Может, он у него в кармане был? А когда он свалился — выпал…

— Я вот тоже так товарищу следователю сказал, — кивнул Братко в сторону Северина. — Но вот дальше-то, капитан, что-то у нас не складывается…

— Что именно?

— Ты же знаешь, что первая пуля из ствола всегда выходит со следами оружейного масла? — глядя на Живилло ясными глазами спросил Братко.

— Да?

— Да. Так вот эксперты установили, что «масляная» пуля действительно была первой. Но она была выпущена не спереди, а сзади… Понимаешь, капитан, что это значит?

Живилло ничего не ответил. Просто лежал, уставившись в потолок. По-прежнему улыбаясь.

— Мало того, — продолжал нажимать Братко, — установлено, что первый патрон был загнан в патронник заранее, задолго до выстрела. Понимаешь, капитан? К стрельбе готовились… И вот еще. Мы выяснили, что угрозы от Бушманова, которые поступали тебе на телефон и ты показывал всем в отделе, на самом деле слал ты себе сам с другого телефона…

Северин смотрел на Живилло и никак не мог понять, что тот переживет теперь, когда стало очевидно, что никакой «дуэли между ментами» не было. А было хладнокровно спланированное и осуществленное убийство соперника в любви к женщине… Он, этот самый Живилло, по рассказам коллег вовсе не был уверенным и умеющим держать себя в руках мужиком. Наоборот, его считали истериком, склонным зачастую паниковать без всякого повода. А тут лежит и чуть ли не доволен тем, что его уличили в убийстве, за которое ему придется платить по полной программе.

— Ну что, капитан, сам расскажешь или как? — спросил его Северин.

Живилло вздохнул.

— Витьку, конечно, жалко. Он мужик был неплохой, но вот не повезло ему… Мы так из-за нее, из-за Вики, сцепились, что уже не расцепить нас было по-хорошему. Не смог бы я терпеть, что они живут рядом и от счастья аж светятся…

— Так ты же сам на ней жениться не захотел! — напомнил Братко.

— Сам, — согласно кивнул Живилло. — Я ведь и свел их сам. Мы с ней разошлись уже тогда, а Витька в нее сразу влюбился, только сказать боялся, как пацан. А я ему и предложил: «Давай скажу ей?» Он перепугался. А я думаю, пусть Вика немножко с меня на другого переключится, а то больно уж переживает она наше расставание, достала просто… В общем, подошел к ней по старой памяти и говорю: «Есть у нас человек, который в тебя влюбился без памяти, а сказать боится».

Ну, посмеялись. А потом смотрю — у них такое началось. Я был уверен, что ничего у них серьезного быть не может, Витька-то был младше нее… А она на меня вдруг как на пустое место стала смотреть… И почувствовал я, что не могу я это вытерпеть. Выше это моих сил. Не могу и все. Ну и придумал… теракт… Стал себе эсэмэски с угрозами слать и всему отделу их показывать. Самое интересное, между нами с Витькой никаких ссор не было. Он вообще говорил мне, что никогда не забудет, что это я его с ней вроде как свел, будет всю жизнь благодарен… Лучше бы не говорил.

В общем, выбрал я день и момент, когда он точно без оружия будет. Понимал, что мне надо стрелять быстро — если я начну у него на глазах пистолет доставать да передергивать затвор, он может меня успеть скрутить, потому что мужик здоровый… Так что загнал заранее патрон. А когда он свой пистолет сдал, сказал, что надо поговорить… «Пошли, — говорю, — в курилку, там никого нет». Идем по коридору, я смотрю — у него на левой руке барсетка болтается. Надо, думаю, и правую руку чем-то занять, чтобы он ничего не успел… Только в дверь вошли, я говорю: «Слышал, у тебя мобильник новый? Вика подарила? Покажешь?» Он мобильник вынимает, чтобы похвастаться, как она его любит, я тут же и выстрелил, попал в шею… Он упал, лежит, смотрит на меня, ничего не соображая… А я говорю: «Она моя и всегда только моей будет!» Он что-то замычал, типа — возражает, я наклонился и выстрелил второй раз под подбородок. Потом в плечо себе выстрелил. А пистолет Витьке в руку вложил и сжал его кисть, чтобы отпечатки на рукоятке остались. Я вообще-то хотел сам в коридор выйти позвать, но у меня вдруг голова закружилась, и я рядом с ним грохнулся…

Живилло помолчал, помотал головой.

— Очнулся, а его лицо от моего в полуметре… И я еще подумал: вот так, Витя, не мог я ее тебе уступить, не мог.

Северин с некоторым изумлением смотрел на этого заурядного капитанишку, в котором вдруг обнаружились этакие страсти.

— Ну, будешь чистосердечное писать? — деловито спросил Братко, ни на секунду не забывавший, когда надо ковать железо.

— Чистосердечно, не под протокол, я вам все рассказал. Зачем мне вас дразнить, раз вы обо всем и без меня догадались, — засмеялся Живилло. — А писать мне адвокат пока запретил. Скажет написать — напишу. Скажет не писать — не напишу. Ему виднее.

— Ты чего такой радостный, а, капитан? — удивился Братко. — Ты хоть понимаешь, что тебя теперь ждет?

— Это все еще доказать надо. Мало ли что я вам тут наплел. Правда, я и такой вариант продумывал, что следствие обо всем дознается, — потянулся Живилло. — Давай посчитаем. Мне больше восьми лет не дадут — у меня смягчающие обстоятельства — аффект, двое детей малолетних. Служба безупречная. Сидеть буду на милицейской зоне, там за хорошее поведение на поселение быстро переведут… Знакомые кое-какие солидные помогут. Так что годика через три буду на свободе…

— А если Вика за это время еще кого-нибудь найдет? — поинтересовался Северин.

— Нет, теперь не найдет, теперь она знает, что за это бывает.

Живилло вдруг весело подмигнул им. Господи, он действительно чувствовал себя чуть ли не счастливым. Во всяком случае, человеком, который сделал то, что должен был сделать.

Потом у Северина был еще последний разговор с Викторией Пешковой. Постаревшая и подурневшая женщина, которую уже никто не смог бы назвать «королевой красоты», в полном отчаянии не могла понять, в чем она провинилась перед Богом и за что ей такие испытания. Рассказала, что в отделе поговаривают, что дело постараются как-то замять, тем более, у Живилло есть знакомый генерал. Отмазать Живилло совсем, конечно, не удастся, но срок, скорее всего, ему дадут небольшой, а там и досрочное освобождение возможно подоспеет…

— Я, знаете, чего больше всего боюсь? Что он опять ко мне заявится и начнет свои права предъявлять. Не вынесу я больше этого… А он точно заявится.

На следующий день Северину приказали дело Живилло передать другому следователю для окончания расследования, ведь с ним все уже ясно, а самому переключиться на другие, более важные дела. Он все-таки следователь по особо важным делам!

2000 г.

Неуловимая

Примчался неугомонный Толик Братко и потащил на место происшествия. Взрыв в охраняемом гаражном комплексе, есть жертвы, азартно объяснял Братко по дороге. Руководство взволновано — вдруг терроризм? Тогда весь город будет стоять на ушах.

Ехать было недалеко.

У гаражей уже работали криминалисты и врачи «скорой помощи». На земле в луже крове лежал человек с черным обугленным лицом. У него были по локоть оторваны обе руки. Невозможно было понять, жив он или мертв.

— Живой, но… Шансов почти нет, — покачал головой врач.

— Что-то взорвалось у него прямо в руках, — доложил эксперт. — Взрыв был граммов так на сто в тротиловом эквиваленте. Как он еще жив остался, не понимаю! Башку должно было снести напрочь. Повезло мужику.

Северин еще раз взглянул на обугленный обрубок — если такое считать везением…

Братко, известный скорохват, уже выяснил, что потерпевший — владелец одного из гаражей Кирилл Селиверстов. Причем, в свой гараж он, судя по всему, даже не вошел — дверь была заперта. Это же подтвердил один из охранников, видевший, как Селиверстов, не открывая дверь, зашел за угол гаража. А через минуту грохнул взрыв.

— С собой он что ли эту бандуру принес? — хмыкнул Братко.

— Или тут нашел, — пожал плечами Северин.

Пока врачи в больнице спасали Селиверстову жизнь, эксперты установили, что в руках у него взорвалась коробка с видеокассетой, от которой практически ничего не осталось — только крохотные куски пластмассы.

Братко неустанно таскал Северину добытую информацию.

Так как тридцатипятилетний Селиверстов, как выяснилось, служил в коммерческой структуре, начали отрабатывать версию, связанную с профессиональной деятельностью. И ничего явно подозрительного не нашли. Сам он никаких финансовых вопросов не решал, и, вообще, от него в фирме мало что зависело.

— Я с владельцем говорил, — доложил Братко. — Он прямо сказал: если бы хотели наехать на фирму, то имели бы дело лично с ним. Получается бытовуха…

— Ну и какие предложения? — устало поинтересовался Северин, на котором, как обычно, в то время висело еще несколько неоконченных дел. Успокоившееся начальство, для которого все, что не терроризм, может подождать, уже не требовало срочных отчетов, поэтому можно было спокойно разобраться в том, что случилось.

— Надо, пока он сам не заговорил, поработать с семьей, — не стал долго думать Братко.

— А он сам все-таки сможет когда-нибудь заговорить?

— Врачи говорят, что теперь шансы есть, хотя… Хотя рук нет, легкие обожжены, от глаз ничего не осталось, еле-еле слышит…

— Да, повезло мужику, — вспомнил Северин слова эксперта. — А что у него за семья?

— Семья — одно название. Развелся он месяц назад. Ушел от жены.

— Характерами не сошлись? Или были другие причины? Или что?

— Откуда я знаю? — решил немного осадить его Братко. — Я пока его работой занимался.

— А я вот хочу знать, что у него с семьей, — ворчливо сказал Северин. — Причем очень надеюсь услышать это от тебя.

— Слушаюсь, товарищ начальник! — козырнул Братко.

Братко, как всегда, обернулся быстрым соколом. И уже на следующий день выложил весьма любопытную информацию. Бывшая жена Селиверстова рассказала, что муж очень изменился за пару месяцев до развода, но она поначалу на это не обращала особого внимания, потому что была занята ребенком — родившаяся год назад девочка все время болела. А потом Селиверстов заявил, что уходит. Причем, решительно настоял на официальном разводе. Немедленно. Жестко, без экивоков сказал: «Чтобы у тебя не было иллюзий, что я вернусь».

— Видимо, у него кто-то появился, — подвел итог услышанному Северин.

Братко, зажмурив глаза, потянулся, как кот.

— Что характерно, я и сам до этого дошел.

— Иди ты! Ну, ты даешь!

— Да-да, гражданин начальник. Не ты один у нас такой умный.

— И кто она, эта разрушительница семьи?

— Ищу.

— Давай. И без женщины не возвращайся.

Братко вернулся без женщины, но зато со смышленым парнишкой, который не только видел у гаражей мужика, звонившего по мобильнику, но и ясно слышал, как он сказал: «Кассета будет лежать на крыше твоего гаража, завернутая в пакет». Парнишка оказался настолько смышленым, что запомнил марку машины, цвет и последние цифры номера. Да еще помог составить фоторобот звонившего. Для Братко этого было, по его собственному выражению, выше крыши.

Он заявился через день, сел напротив и уставился на Северина, который молча ждал, когда Братко начнет колоться. Наконец, тот сказал:

— Я нашел похожую машину.

— Кто бы сомневался.

— И владелец очень даже похож на фоторобот.

— Ну и кто это?

Братко со значением глубоко вздохнул.

— Подполковник.

— Настоящий?

— Еще какой. Сотрудник центрального аппарата МВД…

Братко сколотил удрученную физиономию и закончил:

— Гладыш Николай Николаевич.

Северин тоже немедленно впал в задумчивость — ничего себе поворот сюжета!

— Может быть, совпадение?

— Может, — послушно согласился Братко. — Только еще я нашел женщину Селиверстова. Ту, из-за которой он бросил семью. Ее зовут Нина Владимировна. Фамилия — Гладыш.

Северин удивленно посмотрел на хитрую физиономию Братко.

— Не может быть.

— Да-да, — подтвердил тот. — Любимая ныне женщина взорванного Селиверстова — жена подполковника Гладыша.

И нетерпеливо спросил:

— Будем брать товарища подполковника?

— Успеешь, — успокоил его Северин. — Куда он от тебя денется… Ты же понимаешь, что ошибки тут быть не должно. Так что давай еще покопаем. Пройдись по родственникам, знакомым, сослуживцам…

Уже через пару дней Братко расписал Северину всю диспозицию.

Подполковник Гладыш был совершенно сумасшедшим мужем и отцом. Нину, жену свою, он отбил восемь лет назад у какого-то сослуживца, который с горя подался в далекие края. От первого брака у нее уже был сын, а через два года от Гладыша родился второй. Гладыш обожал обоих. С женой он буквально нянчился — возил на работу, забирал, сам делал все по дому. Он открыто гордился своей ненаглядной, даже в присутствии посторонних зачастую просто не мог отвести от нее страстного взгляда, смущая не только других, но и ее тоже. Вот такое счастье… Но полгода назад влюбленный подполковник с недоумением заметил, что жена вдруг внезапно исчезает с работы, а ее мобильник в это время почему-то отключается. Жена в ответ на расспросы устало улыбалась: «Ты что, ревнуешь?» Однако и на работе ее исчезновения среди бела дня тоже не остались незамеченными.

На то, что творится что-то необычное, обратили внимание и в фирме, где трудился Кирилл Селиверстов. У него тоже начались регулярные отъезды в неизвестном направлении, появилась непривычная мрачная задумчивость, время от времени вырывались помимо воли странные фразы: пора что-то менять, начать другую жизнь.

А потом их, Селиверстова и Нину Гладыш, кто-то увидел вдвоем… А потом кто-то еще.

— Они, конечно, скрывались, как могли, встречались только в рабочее время, но, сам понимаешь…

Братко почесал щеку, вздохнул.

— К тому же, Селиверстов решил, что хватит скрываться. Намерения у него были, судя по всему, самые серьезные. Он хотел, чтобы Нина Гладыш стала его женой. Он для того и разводился.

— А у нее такие намерения были?

— А она, как я понимаю, уходить от мужа не собиралась. Да и зачем? Мужик растит ее детей, что родного, что неродного, готов носить на руках, с карьерой у него все в порядке, глядишь, в генералы выбьется… Ее все устраивало, но Селиверстов пошел буквально в разнос — уходи от мужа и все тут. Сдается мне, что Гладыш все узнал, ну и…

Северину уже было ясно, что так все и было. Он просто чувствовал это. Интуиция его, если срабатывала, то практически не ошибалась.

— Он мужик-то неплохой, Гладыш этот, — задумчиво сказал Братко. — Я наводил справки. Десантник в прошлом…

— Значит, и бомбу сделать может при нужде, — сказал Северин.

— Да понятно тут все, — махнул рукой Братко, как бы отодвигая в сторону сантименты. — Брать надо!.. Одного не пойму — зачем ей, этой самой Нине, все это было нужно? Было у бабы все, а теперь что? От любовника — слепой обгорелый обрубок остался, муж в тюрьму на долгие годы сядет… Сломала жизнь и себе, и мужикам.

— Ты ее саму-то видел? — поинтересовался Северин.

— Так, посмотрел со стороны. Из любопытства.

— Ну и как?

— Честно? Не в моем вкусе. Только чувствуется в ней что-то… — Братко пощелкал пальцами. — Какая-то она, понимаешь, неуловимая.

— В смысле?

— Ну, на первый взгляд, тихая, спокойная, а потом вдруг начинает казаться, что способна она на многое. Что-то она такое обещает, от чего у мужика голова едет.

— И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет?

— Сам придумал?

— Пушкин. Заключительные строки поэмы «Цыганы».

— Класс! — одобрил Братко.

— А ты думал. Слушай, ты приведи-ка ее ко мне, сию, как выражаются французы, la femme fatale.

— А не опасаешься? — ухмыльнулся Братко.

— Чего? — не понял Северин.

— Что она того — произведет на тебя сильное впечатление? За бомбой не полезешь? — заулыбался Братко.

— На тебя же не произвела, — отмахнулся Северин.

— Так то я! А ты у нас впечатлительный. С женщинами у тебя всегда все очень запущено…

— Ладно, разговорился, — проворчал Северин. — Свободен.

Северин не стал говорить Братко, что он задумал нечто, что может лишить его лавров победителя в расследовании покушения в гаражном комплексе. А Толик Братко такие вещи, всякие там лавры и благодарности в приказе, очень уважал. Нравилось ему быть победителем. И начальству напомнить про свои доблести он никогда не стеснялся.

Прирожденный оперативник, Братко действительно углядел в Нине Гладыш самое главное — неуловимость.

Это была не очень высокая, но стройная женщина со светлыми, распадающимися волосами и непроглядно темными за падающей на лоб челкой глазами. На первый взгляд, ее лицо могло показаться просто правильным, но будто стертым, невыразительным. И вдруг буквально тут же, улыбнувшись чему-то своему, она превращалась в загадочно-прекрасную женщину, в глазах которого ясно угадывалась затаенная страстность. И мужчине невольно хотелось этой женщине понравиться. Ибо скользящая по губам усмешка обещала очень многое.

— Нина Владимировна, — сказал Северин, аккуратно подбирая слова, — у нас есть все основания считать, что взрыв, во время которого пострадал Кирилл Селиверстов, организовал ваш муж Николай Гладыш. Мы могли бы арестовать его хоть сегодня…

— Господи, и за что мне это все, — устало, с искренним непониманием произнесла женщина.

— Что именно?

Но она словно не услышала Северина и продолжила говорить о чем-то своем, видимо, давно наболевшем.

— Подруги крутят романы и — ничего. Все с рук сходит. Отвлеклась, побаловалась — и домой. А я как проклятая — каждый раз такая история закручивается, что хоть вой! Ведь и с ним, Николаем, так же было. Думала, так, интрижка, романчик, ни к чему не обязывает, а он впился в меня насмерть и пока от мужа не увел, не успокаивался…

Она покачала головой.

— И с Кириллом тоже сначала ничего серьезного не было — баловство одно, развлечение на скорую руку. А потом и он туда же — уходи от мужа и все. Куда уходи? У меня двое детей! Да и не хочу я с мужем разводиться. А Кирилл как с цепи сорвался! Сам развелся, мне ничего не сказав, планы стал на наше общее будущее строить… Я уже прятаться от него стала, на звонки не отвечала. Так он заявил, что сам встретится с Николаем и все ему объяснит по-мужски. Бред! Я уже просто не знала, что делать…

Было ясно, что она говорит совершенно искренне.

— Видимо, Бог наделил вас способностью вызывать в людях глубокие чувства, — мягко сказал Северин.

— Да? А меня он спросил — нужно мне это?

Северин не стал объяснять ей, что Господь не спрашивает чьего-либо разрешения. У него иные резоны.

— По-моему, вы сразу догадались, что взрыв устроил ваш муж, — сказал он.

— Догадывалась, — не стала отпираться Гладыш. — Догадывалась, но… старалась не думать.

— То есть вы с ним об этом не говорили?

— Нет, конечно.

— Ну и как вы с Гладышем живете после этого? Зная, что он искалечил Селиверстова?

Она непонимающе посмотрела на него.

— Нормально. Делаем вид, что ничего не случилось. Что ничего не было. Что мне — руки на себя накладывать. У меня дети.

Северин видел, что женщина действительно способна все забыть и жить так, словно ничего и не было. И уверена, что слепой обрубок, оставшийся от здорового красивого мужика, полного надежд и страсти, не имеет к ней никакого отношения…

Он вздохнул.

— Нина Владимировна, вам надо убедить мужа прийти к нам и во всем признаться. Иначе мы придем за ним сами.

Она посмотрела на него задумчиво, но ничего не сказала.

— Я достаточно много узнал о нем. Он приличный человек, но… Видимо, буквально ослеплен страстью, которую вы ему внушаете. У него чистое прошлое, прекрасная репутация, есть государственные награды… В случае явки с повинной все это будет учтено. Да и Селиверстов все-таки остался жив. Хороший адвокат способен многого добиться при таком раскладе. Срок может быть вполне терпимый. К тому же амнистии, условно-досрочное освобождение… И потом… Мне кажется, если вы его дождетесь, он вам все простит.

— Он уже простил, — грустно улыбнулась женщина.

Гладыш пришел на следующий день. Написал явку с повинной, из которой следовало, что он решил убрать Селиверстова вовсе не из ревности, а потому, что тот преследовал его жену своими гнусными домогательствами. И что его жена была только ни в чем не повинной жертвой, которую он должен был спасти от преследований… Сам он это придумал или ему подсказал хороший адвокат, Северин уточнять не стал. Срок Гладыш получил минимальный.

Из колонии, как случайно узнал Северин, Гладыш писал жене письма, полные любви и страсти. Чуть ли не каждый день. А как вела себя она в это время, Северин не интересовался. Хотя его не удивило бы ничего — ни известие, что она закрутила новый роман, ни рассказ, что она живет теперь только семьей и ждет мужа…

Удивило его другое — к искалеченному, полуслепому Кириллу Селиверстову вернулась жена, и они опять живут вместе.

А Толику Братко, которому Северин своими действиями помешал героически взять опасного преступника, убедив того с помощью Нины Гладыш явиться с повинной, он клятвенно пообещал в следующий раз помочь проявить свою железную хватку и получить за это причитающуюся звездочку на погоны.

2001 г.

Кредо адвоката

Уже сколько дней стояло настоящее бабье лето, и было, к тому же, воскресенье. Непривычно малолюдная и маломашинная по этому случаю Москва купалась в осеннем золоте листьев и отчаянно ясной синеве неба. Хотелось жить, оказаться где-нибудь в лесу с красивой женщиной… А еще в голове постоянно крутилась песенка Высоцкого — «И я слишком часто пьяный бабьим летом, бабьим летом!» И вот в такой чудный денек следователь Максим Северин ехал «на труп», потому как ему повезло в такой день дежурить по прокуратуре.

Это была совсем еще молодая девушка. Как следовало из найденных документов, студентка. Звали ее Анжела Богдасарян. Она лежала на кровати в спальне, одежда ее была разодрана в клочья, руки связаны проводом, отрезанным от торшера. На теле медэксперт насчитал около двадцати колотых и резаных ран. При этом смертельными могли быть только две — в области сердца и правого легкого. Характер остальных — длинные, но неглубокие разрезы на спине, животе, горле — свидетельствовал, что девушку истязали и пытали. Причем долго, без всякой жалости…

О том, что у нее хотели выведать, догадаться было несложно — в спальной под широким подоконником был вмурован небольшой сейф с кодовым замком. Дверца его была распахнута, а внутри ничего не было. Судя по следам на замке, сначала его пытались открыть то ли фомкой, то ли ломиком, а потом все-таки узнали код…

В гостиной на столе красовались полупустые бутылки с настоящим армянским коньяком, остатки дорогой еды.

— Ну, командир, рисуй картину, и будем действовать.

Молодой опер Толик Братко после нескольких удачных совместных дел, которыми он занимался вместе с Севериным, твердо поверил в его способность сразу, с ходу нарисовать возможную картину преступления и выдвинуть рабочую версию. Такими способностями Северин действительно обладал, но не злоупотреблял и «рисовал картины», только поднабрав достаточно фактов и улик. Но в данном случае можно было рискнуть, настолько очевидной представлялась история.

Братко, прибывший на место преступления гораздо раньше, и сам уже явно догадался если не обо всем, то о многом — сыщицкий нюх у него был хоть куда. Фантазии, правда, маловато. Хотя оперу избыток фантазии и чувствительности, в общем, и ни к чему.

— А имеем мы вот что… — приступил к делу Северин. — Девушка и двое ее знакомых мирно садятся за стол и начинают выпивать и закусывать. Потом они, эти знакомые, решают заглянуть в содержимое ее сейфа, о котором им то ли уже было известно, то ли хозяйка поведала за столом. Требуют назвать код, она отказывается, тогда они начинают ее пытать. Пытают долго… В конце концов она не выдерживает и называет им код. Они выгребают содержимое сейфа, добивают ее и исчезают. Примерно так. Надо отрабатывать знакомых, друзей, подруг, искать тех, с кем она собиралась приятно провести время за таким богатым столом.

— Да, поляна накрыта хоть куда!

Братко щелкнул ногтем по бутылке из-под коллекционного коньяка.

— Но есть один вопрос… — отвлек его внимание от гастрономического изобилия Северин.

— Какой?

— Почему она так долго терпела? Почему сразу не назвала код? Судя по всему, ее пытали довольно долго, а она молчала… Почему? Жадная такая была? Бесстрашная? Нечувствительная к боли? Не похоже. Даже внешне.

На большой фотографии, висевшей в гостинице, сразу бросалось в глаза добродушное, беспечное лицо Анжелы.

— Может быть, ее напоили до бесчувствия?

— Может быть. Или чего-то подсыпали…

— Ну, это экспертиза быстро установит.

В гостиную вошел эксперт-криминалист Петя Струминский, возившийся со своими снадобьями уже не один час в спальне. Петя был фанат своего дела. Когда работал он, то можно было быть уверенным, что ничего не будет упущено, все следы и отпечатки обнаружены. Если другие эксперты, например, брали с собой на место происшествия набор из трех порошков и затрачивали на работу по обработке следов максимум час, то Петя не ленился таскать с собой по двадцать порошков и мог провозиться часов шесть, а то и восемь. Ему было страшно интересно работать, он постоянно выискивал новые методики обработки следов, мог даже купить какой-то новый препарат за свои деньги. Так, например, было с люминесцентными порошками. След, обработанный таким порошком, при свете монохромного или лазерного осветителя становился гораздо контрастней и давал основания сделать гораздо более надежные заключения. Последний раз, когда Северин работал с Петей, тот с восторгом демонстрировал ему эффект цианоакрилатов — особых летучих клеев. Помещаешь в закрытую камеру предмет, на котором вроде бы нет следов, например, тот же протертый пистолет, и флакон с клеем. Летучий клей испаряется, предмет покрывается белым налетом, и следы рук становятся рельефными… Петя вообще убеждал Северина, что следы остаются всегда, если эксперты их не выявили, значит, неправильно выбрали техническое средство для обнаружения. И если бы все милицейские эксперты работали, как Петя!

— Ну? — нетерпеливо спросил Братко. — Пальчики есть?

— Выше крыши, — успокоил его Петя. — Буду идентифицировать.

— На теле тоже? — поинтересовался Северин.

— Ну, а куда они денутся?

— Петь, а ты можешь определить, какие оставили до смерти, а какие после? — поинтересовался Северин. Он знал, что это можно сделать, но Северину хотелось дать Пете показать себя. — Или спрашивать об этом уже наглость?

— Да нет, почему, — невозмутимо ответил Петя. — На коже живого человека след руки быстро расползается, как бы расплавляется. А вот на трупе, даже не совсем остывшем, остается как на какой-нибудь кожаной куртке. Поэтому, если тела касались через некоторое время после смерти, то следы будут более четкими…

И тут зазвонил телефон. Северин снял трубку, негромко сказал:

— Да. Кто это?

— Слушай, это ты кто такой?! — яростный голос с восточным акцентом, казалось, разносится по все комнате. — Анжелу мне позови! Немедленно!

— Так кто вы все-таки? — терпеливо спросил Северин.

— Я — отец, понял! Отец Анжелы! А ты кто и что там делаешь? Зови Анжелу, тебе говорят!

— Я следователь прокуратуры Северин…

— Какой следователь?! Зачем прокуратуры?! Что у вас там в Москве творится?

— Так вы не из Москвы звоните?

— Из Сочи я звоню. Где Анжела?

— Вам придется срочно вылететь в Москву… Ваша дочь убита.

В трубке раздались то ли рыдания, то ли придушенный вопль.

Через несколько дней Северин и Братко подводили итоги расследования. Братко отработал всех возможных знакомых Анжелы, друзей и сокурсников, Северин несколько раз встретился с ее отцом, могучим армянином, которого горе буквально пригнуло к земле. К тому же, стали известны результаты экспертизы. Выяснилось, что в крови Анжелы оказалась значительная доза сильнодействующего психотропного вещества.

И вот какая картина нарисовалась.

Анжела не была красавицей. Полная, коренастая, с крупным мужским носом, она не привлекала внимания молодых людей. Но при этом была добродушной, искренней и беспечной. Мать ее умерла несколько лет назад, отец, успешный бизнесмен, нашел молодую жену и уехал с ней в Сочи, оставив дочери богатую квартиру и машину. Анжела жила в Москве одна, училась на социолога, у нее было немало подруг, которые знали, что у Анжелы всегда можно занять денег, а потом забыть отдать. А вот мужчины у нее не было. И хотя она делала вид, что ее это нисколько не заботит, на самом деле, у нее была страстная и тайная мечта — встретить наконец кого-то для серьезных отношений. Видимо, встретила. Потому что на записи видеокамеры, установленной в подъезде дома, видно, что за несколько часов до смерти она заходит в подъезд не одна. Рядом с ней какой-то мужчина. Даже точное время зафиксировано. Но ничего больше запись дать не могла…

— Потому что ставят камеры черт знает кто! — со страстью ругался Братко. — Ну пригласите специалистов! Нет — у них же конкурс, блин, тендер! Или блатные выигрывают, или те, кто по дешевке предлагает сделать!.. И что мы имеем? Камера стоит так, что в кадре — слепая зона, лиц практически не видно, одни спины. А качество? Вообще ни хрена не видать!

Да еще для экономии пускают со скоростью не двадцать четыре кадра, как положено, а четыре или вообще два!.. И получается — вот нога появилась, а на следующем уже только спина маячит…

В общем, опознать человека рядом с Анжелой оказалось невозможно, сколько эксперты ни бились с записью.

Так вот, судя по рассказам подруг, в последнее время у Анжелы появился знакомый, которого она никому не показывала. Причем, сначала подруги даже думали, что она просто все выдумала. Но оказалось — нет. Однако кто этот ее знакомый, ни одна из девушек не знала. Ничего не знал о нем и отец Анжелы, хотя, как он сам говорил, чувствовал, что с дочерью что-то происходит.

Вся надежда была на Петю Струминского. И Петя не подвел. Отпечатки, которые он обрабатывал своими алхимическими средствами, рассказали о многом. Гостей у Анжелы действительно было двое. Отпечатки пальцев обоих остались на сейфе, на теле Анжелы и на ножах, стоявших в подставке на кухне. На ножах, хотя их и мыли, остались кровь и кусочки кожи Анжелы.

И наконец, самое главное — отпечатки одного из гостей удалось идентифицировать, они нашлись в картотеке. И принадлежали некому Павлу Грибанову, проходившему года три назад за грабеж и осужденному на небольшой срок ввиду его болезненного состояния — в детстве он переболел менингитом, отразившемся на его центральной нервной системе. Была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, которая заключила, что признать невменяемым его нельзя, однако в состоянии нервного напряжения и особенно под влиянием алкоголя он перестает себя контролировать.

— Ну что — наш клиент! — радостно заключил Толик Братко.

Он очень уважал такие удачи, потому что верил: настоящим сыщикам, таким, как они с Севериным, всегда везет.

— Я поехал брать? — возбужденно спросил он.

— Давай, — улыбнулся его охотничьему нетерпению Северин. — Только не забывай, что у него в голове тараканы.

— Не бойся, у меня не забалуешь! — ухмыльнулся Братко.

— И начинай сразу с ним работать. Там был еще один. И сдается мне, этот второй был главным… — наставительно сказал Северин.

— Чем мотивируешь?

— Вряд ли девушка сама привела домой такого типа, как Грибанов… Уж слишком они разные. Она, конечно, была девушка беспечная, но вряд ли Грибанов мог ей понравиться.

— Да, рожа у него та еще!

— Будет упираться, постарайся вывести его из себя. Раз уж он псих, надо этим воспользоваться.

— Сделаем, командир, — лихо пообещал Братко.

На него можно было положиться, колоть подозреваемых он умел.

Да и клиент попался не самый трудный. Братко расколол его на раз.

Грибанов рассказал, что все дело было организовано его школьным еще приятелем Виктор Тутаевым. Тот встретил его месяц назад и сказал, что можно будет провернуть одно серьезное дельце. Такое, что они оба упакуются по полной программе. Да и дело простое. Какое именно, не рассказал.

Несколько дней назад Тутаев позвонил и сказал, чтобы Грибанов завтра ждал его звонка. Позвонил, как договаривались, и назвал адрес, по которому надо приехать. Грибанов приехал, девушка уже была в отключке, лежала в спальне.

Они с Тутаевым выпили, закусили и начали собирать ценные вещи в сумку. Потом взялись за сейф. Но он никак не поддавался, пробовали долотом, но ничего не выходило. А поднимать большой шум они боялись. Решили разбудить телку — пусть скажет код, но она не просыпалась, видимо, Тутаев перебрал с лекарством.

Когда они все-таки ее разбудили — Грибанов уже чумел под влиянием выпитого, — она не могла никак вспомнить комбинацию цифр. Называла то одну, то другую, но сейф никак не открывался. Грибанов хлестал Анжелу по лицу, рвал волосы, но ничего не выходило. Тогда Тутаев пошел на кухню и принес ножи. И включил музыку погромче. Первым полоснул Анжелу Грибанов, раз-другой, забрызгался кровью, решил выпить еще и пошел в гостиную. Когда вернулся в спальню, увидел Тутаева, склонившегося над Анжелой, с окровавленным ножом в руке и какой-то странной улыбкой на лице…

Через час истерзанная Анжела все-таки назвала правильный код. В сейфе оказались несколько десятков тысяч долларов и евро, бриллиантовые кольца и серьги, золотые цепочки и браслеты. Когда они выгребали все и запихивали в сумку, Анжела вдруг страшно и громко застонала. Тутаев выругался и полоснул ножом ей по шее, а потом для верности ткнул еще несколько раз…

Из дома выходили по одному. Тутаев дал Грибанову немного денег, сказал, что пока надо залечь на дно, не светиться, а он тем временем реализует драгоценности. Тогда все и поделят.

Тутаева взяли через пару дней. С ним пришлось поработать на совесть. Поначалу он вообще от всего отпирался, но потом стал выдавливать из себя по крохам признания. Да, с Анжелой он был знаком — случайно встретились в турагентстве, она выбирала себе круиз подороже, там и разговорились. Стали встречаться. Он был у нее два раза дома, тогда и оставил отпечатки пальцев. Потом он поведал, что рассказал о богатой квартире своему однокласснику Грибанову и тот предложил взять сейф, которым хвасталась легкомысленная девушка… Договорились, что Тутаев подсыплет лекарство, а когда Анжела заснет, подъедет Грибанов и вскроет сейф. Вот и все, чего он хотел. О пытках он не мог и помыслить, это все псих Грибанов, а он все время сидел в соседней комнате, заткнув уши, чтобы не слышать стонов Анжелы… Ясно было, что Тутаев лжет и выворачивается, однако выворачивается довольно ловко.

И тут к Северину пожаловал его адвокат. Это элегантный, но весьма крепкий мужчина лет тридцати пяти в дорогих очках, со странным маленьким ротиком, похожим на куриную гузку. Звали его Аркадий Ильич Келлер.

Северин кое-что о нем слышал. Аркадий происходил из семьи потомственных адвокатов. Отец его, Илья Семенович Келлер, в советские времена был широко известен в узких кругах профессиональных юристов. Человек он был советский, хорошо знал и никогда не нарушал правила игры для адвокатов той эпохи. Его это никак не задевало и не возмущало. Он просто знал, что адвокат в Советском Союзе и адвокат на Западе — что называется, две большие разницы. И всю жизнь вел себя соответствующим образом.

А вот сын его Аркадий оказался вылеплен совсем из другого теста. Он вступил на добротно подготовленное отцом семейное адвокатское поприще в годы, когда советское государство со всеми его писаными и неписаными законами рухнуло в историческую пропасть. И Аркадий сразу стал играть по иным правилам… Он вступил на поприще защитника прав человека и закона, когда влияние адвокатов на исход судебных дел стало просто несопоставимо с советскими временами. «Старорежимные» прокуроры жаловались тогда, чуть не плакали: мол, адвокаты теперь главные люди в суде, все решается через них, судьи их боятся, журналисты на руках носят… При этом сами прокурорские с прессой не работали. Все держали в тайне. Школа у них была совсем другая — ориентировались не на общественное мнение, а на райком партии. Прокурорские посчитали себя чуть ли не обиженными и задвинутыми… А адвокаты умело и споро создали себе имидж этаких человеколюбцев и правдорубов, святых борцов за истину. При этом адвокатскую лицензию тогда можно было получить без труда. Не запрещалось вести адвокатскую практику проштрафившимся ментам, опозорившимся прокурорам, нечистоплотным судьям и следователям… И все они валили скопом в адвокаты, устанавливали в судах и на следствии свои правила.

Северин мог рассказать тьму историй на сей счет. На его глазах адвокат, который не смог развалить дело об убийстве — доказательства были железные, свидетелей полно, — тянул деньги с родителей молоденького убийцы, уверяя их, что он «зарядит» всех, кого нужно. Мало того, он умудрился брать с них даже после приведения приговора в исполнение. Парня уже расстреляли, было это, правда, еще до принятия моратория на смертную казнь, но известия об этом еще не поступило, и адвокат все добирал деньги с несчастных родителей, прекрасно зная, что его подопечного нет на свете…

Другой адвокат родителям осужденного на смертную казнь послал из Москвы телеграмму: «Добился изменения приговора». Те на радостях перечислили ему огромную сумму. При этом формально он не соврал, потому как действительно добился мелочной поправки в приговоре. Но на исход дела это все равно не повлияло!

Северин знал адвокатов, которые убеждали заключенных продать свои квартиры, чтобы прикарманить эти деньги. Мол, за такую огромную взятку их наверняка освободят, а он, адвокат, точно знает, кому надо дать. Заключенные давили на несчастных родственников: «Продайте квартиру!» Те продавали, не догадываясь, что деньги шли в карман адвокату.

И никто уже не мог узнать, был ли с ним в доле следователь или судья? Или это были просто сказки, и он все присвоил себе.

Один знакомый Северину судья, отправляясь на пенсию, четко сформулировал:

— Главной доблестью адвоката стало умение развалить дело, выиграть процесс любой ценой. Речь теперь не о том, чтобы спасти невиновного, отыскать смягчающие обстоятельства для виноватого. Правда сама по себе им совершенно не интересна, она только мешает выгородить убийцу, спасти маньяка… При этом в глазах людей он — законник и занят защитой закона. На самом же деле — человек, который может закон обойти, потому как знает, что надо сделать, чтобы остаться безнаказанным.

Северин тогда вспомнил командировку в Ставрополь, где в следственном изоляторе сидело существо по фамилии Гасанов… Этот был садист самый натуральный, настоящий изувер. В изоляторе, благодаря огромным деньгам, которые туда ему передавали, Гасанов, окруженный прихлебателями и шестерками, чувствовал себя хозяином и как-то в приступе злобы вырвал глаз сокамернику, который, как ему показалось, сделал что-то не так. Ему грозил новый солидный срок. Но вдруг выяснилось, что глаз вырвал кто-то другой, а Гасанов и вовсе отличается примерным поведением… Тем бы все и закончилось, но один из заключенных, доведенный до отчаяния, написал кровью записку о беспределе в камерах и просто выбросил ее из автозака, когда его везли на допрос. К счастью, записку кто-то подобрал и отнес в прокуратуру.

Северина отправили в Ставрополь разбираться, потому что на местных надежды не было. Быстро выяснилось, что за чудом с глазом стоял адвокат Гасанова, который работал на его брата-миллионера. Именно адвокат возил ментам деньги, ящики с коньяком, дарил их женам драгоценности. Именно он добился, чтобы они состряпали новое дело. Милиционеров раскололи моментально, потому как все лежало на поверхности, а вот адвокат Гасановых остался в стороне. Правда, через какое-то время его нашли за городом в собственной машине с полиэтиленовым мешком на голове. Но это, что называется, была уже другая история.

Была у Северина и другая командировка — в Мурманск. Там арестовали уголовного авторитета по кличке Типун. Имелись данные, что он знает, где находится тайник с большим количеством оружия, включая автоматы и гранатометы. Типуна убедили показать, где тайник. Уже собрались ехать за оружием, был готов конвой, машина, но неожиданно появился адвокат, вернее, адвокатесса, которой кто-то стукнул про поездку. Она написала Типуну записку: «Откажись от поездки. На тебя навесят лишние статьи». И Типун тут же дал задний ход. Схрон с оружием, между прочим, так и не нашли. Сколько народа потом положили из этого оружия? А адвокатесса смотрела на Северина кукольными блестящими, какими-то пластмассовыми глазками — у вас своя работа, а у меня своя…

Аркадий Келлер был из таких адвокатов нового типа — брался только за самые громкие и скандальные дела. Он защищал воров, коммунистов, дельцов, проворовавшихся чиновников. Ему было все равно — виновны они или нет, убивали сами или стали жертвами, крали или их подставили. Важно было прогреметь, прозвучать, попасть в газеты и на телеэкраны. Слава для адвоката — это деньги, это хорошие гонорары.

Таков был Келлер. Он сразу принялся рассказывать Северину сентиментальную историю про «интеллигентного юношу», который только по легкомыслию связался с чудовищем-уголовником, потому что оказался должен крупную сумму денег людям, которым долги надо отдавать, если хочешь прожить достаточно долго. Так что юноша ни в чем не виноват по сути, он сидел в соседней комнате, пока этот зверь Грибанов пытал жертву…

Северин слушал рассеянно. Во-первых, отпечатки пальцев неопровержимо указывают, что Тутаев держал в руках те самые ножи, орудия убийства, и касался тела Анжелы как до ее смерти, так и после… Во-вторых, были показания Грибанова. А в третьих, Тутаев уже использовал клофелин, к счастью, тогда до убийства и пыток не дошло, потому что деньги не были спрятаны. Было еще одно обстоятельство, о котором ему поведал неугомонный Петя Струминский.

— Послушайте, приберегите свое красноречие до суда… Меня оно не тронет, — прервал он Келлера. — Тут вот еще какое обстоятельство всплыло. Наши эксперты установили, что у вашего «интеллигентного юноши» узор на большом пальце левой руки сложнее, чем на правой…

Келлер замер от неожиданности.

— А при чем здесь это?

— А при том, что должно быть наоборот. Во всяком случае, у нормального человека. А такая особенность особенно распространена среди маньяков… Так что у вашего подопечного вполне возможно существуют маниакальные отклонения. Потому он и стал пытать девушку сам. И если сейчас его не изолировать, он уверится в своей безнаказанности и повторит это увлекательное упражнение. Обязательно. Маньяк, почувствовавший вкус крови, не остановится сам. Его можно только остановить.

Келлер пожал плечами:

— Ну, это все только предположения, домыслы…

— Которые мы обязаны тоже учитывать. Если нас интересует истина. Или вас интересует только сумма гонорара? Послушайте, неужели вы не понимаете, что Тутаевым двигало не только желание получить деньги. Его мать, готовая ради сына на все, богатая женщина, у него есть дядя, занимающийся гостиничным бизнесом, и еще масса родственников, сразу горой ставших за своего… Ему нравится издеваться над людьми.

Келлер ничего не ответил. Только глаза его сузились за стеклами очков, а из-за сжатых губ рта стало совсем не видно. Он думал. Но Северин мог поклясться, что вовсе не о том, как опасен маньяк, уже попробовавший крови.

О чем он думал, стало понятно через несколько дней. Грибанов неожиданно решил изменить показания. Он взял всю вину на себя. Теперь он говорил, что Тутаев сидел в соседней комнате, пока он выпытывал у Анжелы код, и к ней не прикасался… То есть повторил слово в слово то, о чем Келлер твердил Северину.

Что случилось с Грибановым, понять было нетрудно. Ему объяснили, что избежать наказания он не сможет, зато если выгородит Тутаева, получит деньги и на зоне будет жить как богатый человек. Вопрос был — кто его в этом убедил?

Братко, которого поведение Грибанова очень расстроило, очень быстро, через знакомых оперов СИЗО, выяснил, что к чему. Работал с ним его собственный адвокат, который, как оказалось, учился вместе с Келлером…

— Нет, ты мне объясни, что происходит? — взорвался Братко. — Обвиняемые теперь боятся порой адвоката больше, чем следователя, прокурора, суда… Потому что знают: адвокат напрямую связан с уголовниками. Какой-нибудь бандит и готов рассказать, кто заправляет в банде, назвать главного отморозка, но… Молчит, потому что на допросе присутствует его адвокат, нанятый на деньги этого самого отморозка. Обо всех показаниях он тут же доложит тем, кто его нанял. Скажешь лишнее — убьют в камере еще до суда.

— Ладно, чего ты так взбеленился? Только узнал об этом?

— Да нет, конечно… Одно меня утешает…

— И что же?

— А то, что завидовать таким, как этот Келлер, не приходится. Хреновую они выбрали себе работенку. Разве я бандитов не знаю? Для них адвокат всегда будет только халдеем, с которым, как с официантом, все дозволено, который все стерпит… Знал я одного старого адвоката, так он всегда говорил: «Не связывайся с братками, не давай им советов, потому что при первом же подозрении — подвесят за язык. Или просто так убьют, когда станешь не нужен. Потому что ты для них все равно — халдей. Хоть и юрист. Был, есть и останешься».

— Ну, тут старикан, думаю, абсолютно прав, — не стал спорить Северин.

Но на суде Келлеру удалось добиться того, что Тутаева, хотя и признали виновным, отправили на психиатрическую экспертизу. В суде он уже совершенно вошел в роль, рассказывал о терзающих его страхах, голосах, которые он слышит, каких-то видениях. Его родственники не скрывали радости, Келлер выглядел откровенно довольным, а отец Анжелы, почерневший от горя, кричал, что жить он все равно не будет…

Где-то полгода спустя, в «Евроновостях» рассказывали о достижениях испанской полиции. Какого-то очередного члена российско-грузинской мафии в ходе операции «Шершень» засовывали в полицейский автомобиль. Когда человек обернулся, Северин узнал Аркадия Келлера.

Затем на экране появился суровый полицейский чин и доложил, что арестованный русский адвокат является одним из руководителей организованной преступной группировки, возглавляемой криминальным авторитетом Георгием Арчиловым, известным под кличкой Сатрап, и занимался он разработкой планов освобождения Арчилова из тюрьмы. Здесь Северин даже присвистнул. Ни больше, ни меньше. Ай да Аркадий! Далеко пошел!

Да, и испанские сеньоры тоже решили не мелочиться! Следствие только началось, а они уже всем ярлыки понавешивали. Спешат общественное мнение на свою сторону перетащить. Ну что ж, господин Келлер, придется теперь и вам покрутиться. А вот вашего бывшего подзащитного Тутаева на днях нашли с проломленной головой в психиатрической больнице, куда вы так стремились его упрятать.

2005 г.

Шип, Колумб и другие

Не ходите, девки, замуж

Следователь прокуратуры Альбина Шип, еще молодая, одинокая женщина, слушала свою школьную подругу Веру и думала о том, как странно складывается жизнь. Еще вчера она подруге завидовала, а вот теперь смотрит на нее с сочувствием и тайной радостью. И радуется она сейчас тому, что у нее самой никаких серьезных отношений с Василием Кологривовым, мужем подруги, в свое время не сложилось, и выходить за него замуж она не решилась. А замуж ей и тогда уже было пора, а уж сегодня — и говорить нечего. Беда с этим замужеством…

Беда-то беда, а вот послушаешь Веру, как она со своим благоверным мается, так и вообще замуж расхочется. Василий, которого Вера после того, как Альбина с ним рассталась, подхватила, оказался человеком для семейной жизни совершенно негодным. Жуткий растрепай, бездельник и гулена, он ни на какой работе дольше полугода не задерживался, а последние три месяца и вовсе жил на иждивении жены. Занимался он тем, что целыми днями раскатывал на старенькой машине, подаренной Вере ее родителями. Вроде бы в поисках работы. Поиски так затянулись, что Василий решил даже попытать счастья в соседнем городке, благо на машине до него можно было добраться за полчаса.

И надо же — повезло, подвернулся хороший заработок. Две недели он уезжал с утра, а возвращался лишь вечером, страшно уставший. Вера, счастливая, что муж наконец взялся за ум, вокруг него на цыпочках ходила. Наконец настал долгожданный день расплаты за труды праведные. Василий укатил за зарплатой, обещал вернуться с подарками… И вернулся. С уведомлением из милиции, что его по дороге… ограбили.

Случай для этих мест небывалый. Вымогатели отняли у него все деньги, что он заработал, как говорится, непосильным трудом. О чем он, расстроенный и чуть ли не убитый горем, сразу же по месту совершения преступления заявил в милицию. Еще больше расстроилась, услышав его рассказ, Вера. Вот и пришла к подруге просить о помощи. На эти деньги у нее были все надежды. Может, найдут грабителей.

Конечно, дело это было не прокурорской подследственности, да и совершен грабеж был в чужом городе, но чего не сделаешь ради подруги, к тому же несчастной. Поработать с этим сообщением о совершенном преступлении Альбина попросила своего приятеля, опера Аркадия Христофорова по прозвищу Колумб. Это был пижонистый молодой человек маленького роста, но до смешного самоуверенный и на удивление хваткий. Он только что вступил в партию и очень старался. К тому же, он был родом из того самого городка, где Василий получил деньги. Там от него тайн не было.

Христофоров довольно быстро справился с поставленной задачей. Через день он уже сидел перед Шип и, поигрывая бровями, докладывал о результатах расследования:

— Ну и дельце вы мне подобрали, Альбина Тимофеевна… Прямо не знаю, с чего начать… Ну, ладно, поехали. Начал я с самого пострадавшего. Смотрю, стоит предо мной здоровенный бугай. Брюхо он себе, конечно, уже запустил, но ручищи, что твои окорока. Как же, думаю, ты, голубок, мог так просто двум гопникам зарплату, которую семья ждет, отдать?

— Ну и спросил бы его об этом!

— Мерси за совет. Спросил я его, а он заблеял в ответ что-то несуразное — мол, от неожиданности, растерялся. Я ему говорю, что если бы ко мне трое подвалили с таким хамством, я бы их там же и загрыз! А он все про эффект неожиданности расписывает… А чего, спрашиваю, машину остановил? Ехал бы себе и ехал. Что-то, говорит, забарахлило. А потом, спрашиваю, починил, что ли? Да, говорит…

Альбина покачала головой.

— Что-то это мне все не нравится. Что они в кустах сидели и ждали, кто остановится?

— Это еще что! Спрашиваю, в каких купюрах точно была сумма? В разных, говорит. Ну, примерно — сколько пятерок, сколько червонцев? Не помнит… Ладно, говорю, давай адрес организации, где ты шабашил. А он… адреса не помнит.

— Интересно как!

— Ну! Детектив тот еще. Слава богу, где отделение милиции, куда он заявление подал, находится, вспомнил. Ну, я туда… А тама…

Колумб выдержал трагическую паузу:

— А тама сидит мужик, который оказался дружбаном этого самого потерпевшего Кологривова.

— Думаешь…

— А чего тут думать! Точно. Мне мои кореша сразу весь расклад выложили. Рассказали, как они шептались возле райотдела. Так что тут липа самая настоящая. Развесистая такая. Не было никакого ограбления. Придумал все с приятелем… Сажать его за это, может, и не стоит. Но пугнуть надо, чтобы впредь неповадно было. А то наш шалун в следующий раз еще чего-нибудь удумает.

На следующий день Альбина сидела у себя в кабинете и размышляла, как ей рассказывать обо всем Вере, чтобы как-то уберечь от чрезмерного расстройства, когда в дверь постучали. Это оказалась Вера.

Какое-то время они сидели молча. Альбина все подбирала слова, а Вера тоже не знала, что сказать. Наконец, Альбина решилась:

— Вера, тут такая история… Мы кое-что по твоему мужу выяснили…

— Ой, Альбина, ты прости меня, ради бога, что я тебя в это дело втянула, — заискивающе улыбнувшись, сказала Вера.

— Да при чем тут это! Дело-то в том…

— Да знаю все! Рассказал мне, что не было никакого ограбления… Обманули его, не заплатили. А он… Он сказал, что не мог уже видеть, как я переживаю из-за него, представил, как я расстроюсь, ну и решил поберечь меня… Все-таки любит. Ты, я знаю, может, и не веришь, потому что у вас с ним что-то было тогда… А он, видишь, любит, раз на такое ради меня решился.

Вера подняла глаза, и Альбина вдруг увидела, что она смотрит на нее с каким-то торжеством и чуть ли не высокомерием. И тут она поняла, о чем сейчас думает подруга. Глаза ее как бы говорили: «Вот видишь, он женился на мне по любви, а не так просто, как ты, наверное, считаешь!»

Альбина смотрела на счастливое — да, именно счастливое! — лицо Веры и не знала, говорить ли ей, что, как установил проныра Колумб, любимый муж ее во время своих отъездов никакой работой не занимался, а проводил время у любовницы — гражданки Криворучко Светланы Фадеевны, проживающей в частном доме по адресу: улица Советская, дом номер восемь…

1979 г.

Колумб и ворожея

В небольшой салон проката бытовой техники во время обеденного перерыва вошла цыганка. Подойдя к стойке, уставилась тяжелым взглядом на работавшую в салоне девушку. Той вдруг стало не по себе.

— А сменщица твоя где, милая? — хрипло спросила цыганка.

— Завтра будет. А что?

— Да так. Ничего. Я ей кое-что принесла. Она просила…

Затем незнакомка вдруг взяла девушку за руку, ладонь ее была влажной, теплой, и заговорила торопливо, словно опасаясь кого-то:

— Ох, милая, смотрю и вижу, что порчу навели на тебя дурные люди! Сильную порчу, очень сильную. И на семью твою тоже. Мама у тебя скоро умереть может!

Цыганка буквально уставилась на девушку своими большими темными глазами, и та почувствовала как неясный страх проникает в нее.

— Не веришь? Тогда смотри.

Она быстро начертила пальцем на столе невидимый крест. А потом протянула девушке обрывок бумаги и спички:

— Бумага эта заговоренная. Все покажет. Сожги ее и рассыпь пепел по столу…

Девушка послушно сожгла бумагу, рассыпала пепел.

— Сдуй пепел, — приказала цыганка.

Уже ничего не соображающая девушка послушно дунула и увидела, что часть пепла не улетела, а осталась на столе в форме креста.

— Крест на тебе поставили, милая… Спасаться надо.

Девушка хотела что-то сказать, но не смогла.

— Я могу помочь тебе, милая. Жалко мне тебя. Дай-ка мне свой платок — я поворожу, порчу сниму, вылечу, помогу и ничего с тебя не возьму.

Девушка достала платочек. Ворожея принялась быстро завязывать концы его узлами, непрерывно бормоча что-то — то ли молитвы, то ли заклинания. У девушки, испуганно смотревшей за этими непонятными манипуляциями, закружилась голова, ее вдруг начало знобить… Через несколько мгновений она уже вытаскивала из ушей сережки, снимала с пальцев кольца, расстегивала цепочку с кулончиком… Цыганка быстро сложила все в платочек, завернула, сказала, что в этом золоте сосредоточена погибель и над ним надо провести обряд очищения.

Когда через несколько минут в салон зашел клиент, он увидел, что девушка сидит, закрыв лицо руками и горько рыдает…

Оперуполномоченный старший лейтенант Аркадий Христофоров по прозвищу Колумб пребывал в раздражении. Начальство накрутило ему хвоста и вставило хорошенького фитиля. Потому как именно ему поручили поимку наглой вымогательницы, которая под видом ворожеи ходила по магазинам и выманивала у продавщиц ценности и деньги. Последними были магазин «Хозтовары», торговый центр «Славянский», ателье по ремонту трикотажа.

Колумб уже составил для себя список приемчиков, которыми пользовалась ворожея. Она оказалась теткой не простой, весьма расчетливой и осторожной. Например, придирчиво выбирала «клиенток» и не с каждой начинала работать. Иногда даже по нескольку раз заходила в магазины на разведку. Обычно выбирала время, когда в магазине было поменьше народу или вообще никого — утром или в обеденный перерыв. Была очень осмотрительна. Начинала «сеанс» и, если чувствовала, что «клиент» поддается, продолжала. Если видела, что клиент не реагирует, уходила сразу. Как установил Колумб, из десяти клиенток семеро просто «посылали» цыганку сразу, а вот двух-трех ей удавалось раскрутить — женщины верили в напущенную на них порчу и сами отдавали драгоценности и деньги.

К тому же, ворожея, судя по всему, владела навыками гипноза — пострадавшие просто забывали приметы мошенницы, не сразу приходили в себя и не осознавали, какую глупость совершили… И владела этими навыками ворожея неплохо. Поэтому не боялась действовать в одиночку, хотя «обрабатывать» жертву значительно легче вдвоем — напарница и поддержит, и подыграет, и поможет скрыться в случае неудачи…

Цыганка сначала устанавливала с жертвой контакт, вызывала доверие, сообщая, например, будто бы знакома со сменщицей и что-то ей принесла. Затем она запугивала ее, внушая, что на нее и на ее близких навели порчу. И тут же переходила к роли «избавителя», обещая «порчу» снять.

Все происходило очень стремительно. Жертва не успевала даже понять, почему ее вдруг начинает переполнять чувство благодарности к спасительнице. Она была готова сделать что угодно. В ходе «сеанса» ворожея постоянно повторяла ключевое слово — «снять». Сначала — «снять порчу», а затем — «снять украшения»… такой вид гипноза, как выяснил Колумб, в медицине называется «сомнамбулическим». В таком состоянии человек полностью подчинен гипнотизеру и выполняет все его команды. Но «сомнамбулическому» гипнозу поддаются, согласно статистике, лишь каждый десятый. Поэтому-то мошенница искала именно их…

А вот где искать ее? Тем более, что драгоценности, которые она выманила, нигде не всплывали, то есть с реализацией цыганка не спешила. Колумб предложил было начальству объявить по радио и телевидению, что в городе действует мошенница, но получил по шапке. Мол, хочешь панику в городе посеять! Что нам в горкоме скажут? На весь Союз хочешь ославить?..

И вот теперь Колумб сидел в своем кабинете и тоскливо ждал нового сигнала о подвигах ворожеи. И дождался.

В магазине «Цветы» все шло как по маслу. Молоденькая продавщица оказалась абсолютно внушаемой и уже скоро сняла с себя и отдала серьги и золотой крестик. Оставалось забрать еще деньги, но тут в магазин зашел неведомо откуда взявшийся покупатель.

— Скажи, что магазин закрыт, — приказала цыганка.

— Закрыто, — послушно повторила девушка. — Попозже заходите.

— А мне срочно надо, — запротестовал незваный гость. — Я с работы отпросился. Ну что вам стоит!

Ворожея опытным взором отметила, что девушка «просыпается», и решила уходить, но было поздно. Девушка, словно стряхнув пелену с глаз, решительно сказала:

— А ну-ка верни мои драгоценности. Я сейчас милицию вызову!

— Нечистая сила забрала! — запричитала быстро злоумышленница, надеясь, что сомнамбулическое состояние повторится. — Подожди, я обряд проведу, все само в кошелек вернется!

Но девушка становилась только злее. Она решительно загородила двери:

— Отдавай, я сказала! Не выпущу!

— Пусти! — закричала цыганка. — А то облысеешь! Морду перекосит! Паралик стукнет, лежать будешь!

Но запугать не удавалось, и тогда ворожея просто вцепилась ей в волосы. Девушка вскрикнула от боли, отпрянула, цыганка метнулась в открытую дверь.

Услышав, что мошенница только что навестила магазин «Цветы» на улице Энгельса, Колумб бросился к своим стареньким «жигулям», на которых раскатывал последнее время. Цветочный магазин был неподалеку.

Не доезжая до поворота, он вдруг заметил женщину, которая пыталась остановить уворачивающиеся от нее машины, бросаясь прямо на проезжую часть. «Жигули» Колумба, взвизгнув тормозами, остановились в полуметре от нее… Колумб уже выбрал лучшие слова для того, чтобы выразить всю глубину своих чувств, как женщина подскочила к машине и уставилась на него бездонными темными глазами.

— На вокзал, — решительно открывая дверцу автомобиля, приказным тоном выпалила она.

Колумб, чуть задумавшись, молча кивнул головой.

Когда тронулись, беспардонная пассажирка глубоко вздохнула, как бы стряхивая с себя сильное волнение.

— Успеем, — успокоил ее Колумб и, чтобы как-то отвлечь ее, свернув в переулок, спросил:

— Мне жена рассказывает, что ходит у нас здесь по магазинам гипнотизерша, усыпляет продавщиц, и они ей сами свои драгоценности отдают. Вот интересно, как она это делает?

Женщина только плечами повела, улыбаясь своим мыслям.

— А еще жена говорит, что она начертит пальцем крест на столе, а потом пепел от сожженной записки, прямо как заговоренный, на этот крест раскладывается… Чудеса да и только!

— Ну, чудеса уметь делать надо, — откликнулась женщина. — Палец сначала слюной намочи и черти, что хочешь. Мокрый след остается… Ну, к нему пепел и липнет.

— Ловко.

— Эй, красавец, а куда мы едем?

— Да приехали уже, — ухмыльнулся Колумб, тормозя у отделения. — Выходим, гражданка, только без фокусов. И предупреждаю — я гипнозу не поддаюсь.

Долго еще потом загордившийся Колумб гипнотизировал сослуживцев рассказами о том, как он хитроумно вычислил, лично задержал и расколол преступницу, которая, как оказалось, к тому же пребывала и во всесоюзном розыске за мошенничество. Гипнотизировал до тех пор, пока не получил звание капитана.

1979 г.

Интимные обязанности

Городской прокурор Алексей Алексеевич Харитонов хмуро слушал следователя Альбину Петровну Шип, которая докладывала о проделанной работе по недавно поступившему в прокуратуру необычному заявлению. Заявление было озаглавлено «Понуждение к действиям сексуального характера», автором его была молодая еще женщина, работавшая бухгалтером в одном из городских учреждений. Еще недавно невозможно было представить себе, что здесь, в старинном российском городе с прочными казацкими корнями и соответствующими нравами, кому-то в голову придет обратиться в прокуратуру с заявлением об этом и давать откровенные показания. А потом еще и быть готовой обнародовать все публично в суде! Во всяком случае, на памяти Харитонова и других опытных следователей-мужчин ничего не было. Поэтому Харитонов расписал заявление для проверки следователю Альбине Шип, женщине еще молодой, одинокой, но это одиночество уже явно тяжело переживающей. Мужики могли подойти к делу легкомысленно, а уж эта спуску не даст… Примерно так думал Харитонов. И теперь видел, что в своих расчетах не ошибся.

Из рассказа Шип следовало, что начальник одного из городских учреждений Василий Харлампиевич Хачериди, 44-летний мужчина с греческими корнями, что называется, положил глаз на новую сотрудницу Маргариту Могилевскую и стал настойчиво домогаться от подчиненной взаимности. Мужчина он видный, самоуверенный, избалованный вниманием в практически женском коллективе учреждения. Но замужняя Могилевская делала вид, что намеков начальника не понимает. Наконец, когда она пришла к нему в кабинет подписывать заявление на отпуск, тот прямо предложил укрепить служебные отношения — интимными. Получив отказ, Хачериди страшно оскорбился и предложил Могилевской хорошо подумать. А то ведь так можно и работу потерять, а по нынешним временам да при безработном муже оказаться без зарплаты…

— Из чего можно сделать вывод, — заключила Шип, — что Хачериди специально изучил семейное положение Могилевской и готовился к шантажу…

Харитонов автоматически кивнул.

Дальше — больше. Даже во время отпуска воспылавший страстью руководитель звонил Могилевской домой и прямо спрашивал: «Что надумала?.. Нет? Тогда пойдем по жесткому варианту…»

— Это что значит? — нахмурился Харитонов.

— Видимо, шантаж и давление, — объяснила уже разгорячившаяся от собственного рассказа Шип. — Домогательства продолжались, и когда Могилевская вышла на работу. Кроме угроз увольнения, в ход шли дорогие подарки и обещания более высокой должности и оклада… Причем, оказалось, что это были не просто слова — Могилевскую назначили на более высокую должность, повысили зарплату чуть ли не на треть…

— Господи, чего он к ней пристал-то? — не выдержал Харитонов. — Что она — красавица писаная?

— Да ничего особенного, — поджала губы Альбина Петровна. — Полноватая такая. Думаю, просто не мог смириться, что кто-то ему смеет отказать. Мужской шовинизм…

«Ишь, каких слов набралась, — мельком подумал Харитонов. — Сама-то, небось, только и ждешь, когда на тебя какой-нибудь шовинист внимание обратит. Вот будет радости!»

А пока Шип увлеченно продолжала рассказывать. Могилевская так и не захотела ответить на все знаки внимания начальника.

— Вот только Хачериди этот не учел, что женщина она современная, поэтому пошла к адвокату, — торжественно доложила Шип, блеснув глазами. Мол, знай наших!

— И тот, надо думать, объяснил ей, что доказать домогательство очень сложно, — скучным голосом сказал Харитонов. — Потому как надо доказать, что тебя пытались принудить к сексуальным действиям путем шантажа, угрозы уничтожения, изъятия имущества либо с использованием материальной или иной зависимости. Просто навязчивые ухаживания коллеги по работе под действие статьи не попадают…

— Объяснил. Но только Могилевская не сдавалась — купила и стала носить с собой диктофон, чтобы записать угрозы.

— Записала? — поинтересовался Харитонов.

А сам подумал: «Вот вляпался мужик!»

— Не удалось, — разочарованно покачала головой Шип. — Как назло, Хачериди в этот момент перестал угрожать, а прибег к пылким признаниям и уверениям в необыкновенной любви… В общем, после повышения Могилевской он посчитал, что теперь отказа ему не будет. Однажды Хачериди вызвал ее и сказал, что ждет ее в номере гостиницы и протянул ключ. Она ключ взяла…

— И пошла в магазин, чтобы купить кинокамеру и запечатлеть все на пленку, — неосторожно пошутил Харитонов, которого эти страсти из индийских кинофильмов уже стали утомлять.

— Нет, — не приняла его шутку Шип. Она уже вся пылала.

— А зачем же она ключ брала? Ведь Хачериди явно понял это как знак согласия?

— Она решила пойти в гостиницу с диктофоном для решительного разговора. Или ее оставят в покое, или она идет в прокуратуру…

«Вот она, женская логика во всей красе! — подумал Харитонов. — Берет ключ, идет в номер гостиницы, чтобы… поговорить».

Каким-то чудом Могилевской удалось добиться своего. В номере гостиницы, где, естественно, был уже накрыт стол, она начальнику сказала, что быть его любовницей не хочет, тот, уже доведенный до кондиции близостью желанного, впал в ярость, произнес массу угроз, которые она благополучно записала на диктофон. Правда, все могло кончиться печально, потому как Хачериди был совершенно не расположен согласиться на неудачу и готов был добиться своего силой. Но каким-то чудом Могилевской удалось выскочить в коридор. Собственно, чудо заключалось в том, что Хачериди после того, как Могилевская взяла ключ и согласилась прийти в номер, посчитал, что все уже на мази и просто в пылу бушующих страстей забыл запереть дверь…

— Ну, ладно, — прервал душераздирающий рассказ Харитонов. — Что он сам-то говорит?

— Отпирается. Говорит, ничего не было. Чисто служебные отношения. Я его приперла. У меня записи Могилевской, показаний свидетелей, работников гостиницы, квитанции об оплате номера…

— А их что — несколько?

— Как выяснилось, в этом номере гостиницы раньше бывали и другие сотрудницы, но они боялись и молчали…

«А может, им просто нравилось это дело?» — подумал Харитонов, но говорить ничего не стал.

— Ладно, раз ты такую работу провела, то давай заканчивай дело быстрее.

— Только я, Алексей Алексеевич, кроме «сексуальной» статьи, буду вменять Хачериди злоупотребление служебным положением.

— Это еще как?

— Он номер в гостинице для своих утех снимал за счет организации… — зло прищурившись, сказала Альбина Петровна.

— А-а, ну тогда… Только с квалификацией его действий вы там разберитесь еще…

«Да, не повезло мужику с бабами. Причем сразу с двумя, — подумал Харитонов, когда Шип ушла. — Эти его точно упекут, не помилуют. Причем, по полной программе».

Надо сказать, сексуальная проблематика обрушилась на голову Харитонова, как ливень, заставший посреди пустого поля. Во-первых, послесоветская жизнь была пронизана ею так, что спрятаться от нее было негде. Телевизор стало стыдно при дочке включать, газеты разворачивать. Женское тело победно перло со всех сторон. Однажды в первые перестроечные годы он увидел на улице небольшую очередь из сумрачных мужиков, которые покорно стояли у двери в какой-то подвал. Оказалось — видеосалон, где по телевизору с большим экраном крутили разных «греческих смоковниц». Харитонов представил себе, как эти потные мужики с пластиковыми пакетами и сумками в руках набиваются в душный и смрадный подвал и смотрят там запретные недавно прелести, а потом идут к своим раздобревшим женам…

Но главное было в том, что и сам Харитонов мучился по этому вопросу. Его жена умерла, когда дочка входила в колючий и непредсказуемый подростковый возраст, поэтому жениться снова, привести в дом мачеху он не решился. Однако естество брало свое, мужчина-то он был еще нестарый, вот и приходилось крутиться то там, то сям. И гостиницы, почти как у этого самого неугомонного Хачериди, тоже случались…

Вот такие мысли и воспоминания овладели прокурором Харитоновым, когда неистовая воительница с мужским шовинизмом Альбина Петровна Шип покинула его кабинет. Можно было не сомневаться, что она доведет дело до суда и там любвеобильному Хачериди придется несладко. Вот только жизнь на этом не кончится, и кто знает, чем она обернется для героев этого любовного детектива.

Харитонов как в воду смотрел. Даме с диктофоном суд и приговор счастья не принесли. Сначала от нее ушел муж, не поверивший в ее честность и то, что она отправилась в гостиницу с ключом от номера только для серьезного разговора. А потом ей пришлось уйти с работы — сотрудники теперь на нее косились, мол, вдруг все разговоры записывает, а сотрудницы, особенно те, у которых с Хачереди была связь, невзлюбили люто — ишь ты, какая благородная да чистая. Устроиться же на новую работу ей никак не удавалось — начальники то ли не хотели с ней связываться, то ли мстили из мужской солидарности… А жена же Хачериди ничему не поверила и заявила на суде, что его оклеветали порочные женщины, потому что для него семья важнее всего, и она будет его ждать.

Что на сей счет думает Альбина Петровна, продолжавшая куковать в одиночестве, Харитонов не спрашивал. Ни к чему.

1992 г.

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
Утопающий во грехе
Рассказы и повести

Глава I Gladiator in arena capit consilium Гладиатор принимает решение на арене…

Памятник

Первая кровь

Ворон

Под наркозом

Злодейство

Анафилактический шок

Глава II Urbs in horto Город в саду…

Месть осеменителя

Прокурорские страдания

Адвокат берет свое

По заветам «ученой сучки»

Любовь на чердаке

Запендя

Утопающий во грехе

Глава III Dura lex, sed lex Закон суров, но это закон

«Вот ведь оно как…»

Рецидивистка

Несудимые

Вольному воля

Во имя отца

Глава IV Pro deum atgue hominum fidem Зову в свидетели богов и людей

Багринцев

Коккель-моккель

Отмщение

Наследственный порошок

Глава V Probatio lignidissima Очевиднейшие доказательства

Томилин и Бандерас

Мутное дело

Без хая и чмурения

Прецедент

Mania grandioza

Вальпургиево утро

Магистр кукольных дел

Вместо эпилога ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 1-66/ 2013

Северин и Братко

Первое дело

Память мышц

«Кто-то из вас должен умереть»

Менты-дуэлянты

Неуловимая

Кредо адвоката

Шип, Колумб и другие

Не ходите, девки, замуж

Колумб и ворожея

Интимные обязанности