Манфред Шнепс-Шнеппе

Немцы в России. Мятежный род Баллодов между немцами, евреями и русскими

Детям – Катрине, Андрису, Донату – на память,

внукам – Алисе, Клаву, Анне, Никите, Софье, Артемию – и в назидание

Введение

О чем и о ком эта книга

«Кто правит Россией: сами русские или немцы? Среди министров 15 % немцев, среди членов Государственного совета 25 %, среди сенаторов 40 %, генералов 50 %, губернаторов 60 %. А поскольку губернаторы управляют Россией, то это и будет ответом на поставленный вопрос». Так писал для «Московских ведомостей» в 1869 году младолатыш Х. М. Валдемар.

«Не может этого быть! Числа явно преувеличены!» – вскрикнул М. Н. Катков, издатель «Московских ведомостей», и тут же велел своему секретарю цифры проверить. Проверка его поразила: сенаторов-немцев оказалось даже больше – 63 %.

В том далеком 1869 году в российской и немецкой прессе развернулась «печатная война» по остзейскому вопросу. Это было обусловлено политизацией края: происходило осознание русской государственной миссии в Прибалтийском крае, с одной стороны, и рост германского сепаратизма в условиях создания Второго рейха – с другой. Подавляющее количество немцев в администрации царской России тогда составляли выходцы из Прибалтики, так называемые остзейские немцы, откуда и пошло название газетных противостояний.

Становление Российской империи издавна связано с немцами – уже более 300 лет. Активное участие немецкого элемента в делах России началось со времени Петра Первого – после вхождения Лифляндии в состав Российской империи в начале XVIII века. Продолжалось оно и в советское время: после подписания в 1922 году Рапалльского договора между Веймарской республикой и Советской Россией немецкие инженеры участвовали в разработках советской военной техники. Возобновляется оно и сегодня: в 2008 году началась программа участия Германии в модернизации России. В 2010 году программа «Партнерство ради модернизации» стала общей для Европейского союза и Российской Федерации.

Во времена «печатной войны» по остзейскому вопросу наиболее яркой была полемика между российским философом Ю. Ф. Самариным и остзейским историком Карлом Ширреном. За свои откровенно антироссийские выступления дерптскому профессору К. Ширрену пришлось покинуть Россию, но он сохранил ореол борца и мученика. До сих пор в ФРГ существует «Общество Карла Ширрена». Ежегодно оно проводит «День Карла Ширрена» (Сагl Schirren Tag). Предложенная Ширреном историко-политическая концепция стала методологической основой толкования истории Прибалтики. Сегодня – в условиях расширения контактов Россия – Германия – ее придется изучить заново, интерпретировать в интересах России.

Цель настоящей книги состоит из двух смыслов. В первом, более узком смысле – это описание жизни России в отдельной провинции – Остзейском крае, где безраздельно правили немцы. Но во втором, более широком смысле – это серьезный разговор о становлении Российской империи во 2-й половине XIX века и в начале XX века, которое проходило в условиях мирового господства Британской империи и ее концепции открытого рынка, в условиях противостояния двух концепций развития экономики России – автаркия или глобализм. И, что важно, это противостояние в сегодняшней России стоит не менее остро.

Цель настоящей книги состоит в том, чтобы на примерах судьбы трех, точнее четырех, представителей одного латышского рода – бунтарского рода Баллодов – поведать о жизни в Остзейском крае, о перипетиях латышской народности под гнетом баронов и пасторов, рассказать о формировании российского духа в процессе укрепления Российской империи.

Судьба латышского народа, формирование его национального сознания причудливым образом переплелись с историей евреем. С присоединением Курляндии в 1795 году – после третьего раздела Польши – была введена «черта еврейской оседлости» и происходило переселение курляндских евреев в южные губернии России, что породило в латышах надежду на «свой кусочек земли» – пусть в далеком краю России, пусть переходом в «русскую» веру.

Основатель бунтарского рода – крепостной крестьянин Андрей Баллод (1765–1833) в своей крепостной жизни подвергался столь жестоким истязаниям, что его дело расследовала Сенатская комиссия, и тем он оставил след в истории края. Его сын Давыд Баллод (1809–1864) возглавил переход латышей в «русскую» веру, что явилось небывалым явлением, небывалым даже в мировой истории религий. Но движение окончилось неудачно: прорусские силы не смогли еще тягаться с остзейцами. Это движение вскрыло слабость российского правления в Прибалтийском крае. Два внука Андрея – Петр и Карл – порвали с Лифляндией. Петр Баллод (1837–1918) стал бунтарем-студентом в Петербурге, известным революционером и угодил в Сибирь, где и провел долгую, богатую событиями жизнь. Карл Баллод (1864–1931) стал известным российским ученым-демографом, немецким ученым-экономистом с мировой славой. Жизнеописание этих людей иллюстрирует противоборство прорусских и пронемецких тенденций в Прибалтийском крае, повествует о роли немцев в России.

Из генеалогии рода Баллодов

Рассказ о жизненном пути наших героев, о хлопотах, которые они доставляли властям Российской империи до самого верха иерархии, можно детально проследить по архивным документам, по донесениям полиции, по литературным произведениям, наконец. Их деяния вошли в сокровенную часть российской истории и культуры. Изучая их судьбы, мы можем и сегодня полнее воспользоваться опытом государствостроительства тех давних лет. История бунтарского рода Баллодов иллюстрирует те трудности, с которыми сталкивалась Российская империя в XIX веке, соревнуясь со своим главным конкурентом – Британской империей. И с вновь возрождающейся Германской империей – то сотрудничая, то враждуя.

Книга состоит из пяти лекций.

В Лекции 1 «О культурном наследии Российской империи и текущих делах» кратко рассказана история Лифляндии и показана роль остзейских немцев в отношениях Россия – Германия. Особое место отводится немецкому философу И. Г. Гердеру – современнику Гете и Канта, считавшему, что Россия может служить моделью для развития человечества.

Лекция 2. Переход латышей в «русскую» веру – несвоевременный почин. Начнем ее с описания условий жизни в Лифляндии, где зарождался бунтарский дух крестьян, с рассказа немецкого просветителя Г. Меркеля о суровой участи латышей под крепостным гнетом немецких баронов, религиозном движении гернгутеров как школе будущих бунтарей, о гонениях на евреев и их переселении в «теплые» края, что породило у латышей надежду на получение собственного клочка земли.

В разделе «Хроника событий» описывается сам переход лифляндских крестьян в православие. Это сопровождалось огромной законотворческой работой в Петербурге. В архиве П. А. Валуева сохранилась «Опись распоряжений правительства о переходе крестьян в православие», содержащая перечень 56 документов только за 1845–1846 годы: о самом присоединении, устройстве церквей, пасторских повинностях, участии православных в судах и т. п. Несмотря на приложенные усилия, российские власти не смогли поддержать стремление латышей к единению с Россией, в итоге породив массовое недовольство у отчаявшихся людей. Остзейцы выиграли, пусть временно.

Сегодня нам более интересна борьба «партий» за Остзейский край, точнее за умы людей, что вполне ложится на процессы текущего времени. Мы будем говорить о борьбе славянофилов против остзейских немцев, аргументах остзейцев за сохранение своих привилегий, формировании основ российского патриотизма и роли «Московских ведомостей». Данный опыт может пригодиться сегодня, когда расширяется сотрудничество России и Германии. Аргументы того времени о превосходстве «культурных» наций: немцев, поляков, евреев – над «варварами-русскими» сохранились и поныне.

Сам массовый переход латышей в «русскую» веру был неслыханным событием в современной истории религий. Тогда веру поменял каждый восьмой житель Лифляндской губернии. Ведь не было ни газет, ни телевидения, только молва, живая молва, что «Давыд Баллод перекрестился», – и народ за ним последовал. Но это массовое движение, к сожалению, практически не нашло отражения в официальной истории Латвии. В течение 150 лет на территории Латвии происходило множество бурных событий, но как-то не нашлось до сих пор властителей, которым это поистине народное движение – всенародное пробуждение – хотелось бы вспоминать.

Лекция 3. Петр Баллод: от нигилиста до капиталиста.

Петр Баллод оставил удивительный след в русской литературе – у Тургенева, Лескова, Короленко. Если прототип Базарова в романе Тургенева «Отцы и дети» – лишь гипотеза, так как это все же собирательный литературный образ, то портреты студента-бунтаря у Лескова и золотоискателя у Короленко весьма достоверны.

Петр Баллод – это тип не только бесчинствующего разночинца, отказавшегося от сана православного священника (слабо было православие в Лифляндии – при засилии немцев), но и потомка благоразумного крестьянина: за авторство записанной им прокламации «Предостережение» (до сих пор так и не разобрались, кто же ее сочинил) спорили лучшие силы советской идеологии, приписывая ее Чернышевскому. Дело Баллода – государственного преступника – связано с малоизвестной историей о нелегальной петербургской офицерской организации, готовившей в начале 1860-х, после отмены крепостного права, государственный переворот. Организацию не раскрыли: в официальной истории эти события описываются как польское восстание, а мог состояться судебный процесс покруче «дела декабристов».

Другая жизнь П. Баллода, от каторжанина до преуспевающего управляющего золотыми приисками, дает нам возможность поразмыслить над извечным вопросом: кто более матери-истории ценен – разрушитель или созидатель. Интересно также узнать о вкладе П. Д. Баллода в развитие золотодобывающей промышленности России.

Лекция 4. Карл Баллод и его «государство будущего».

Научный мир Карла Баллода – это ученые, которые разрабатывали концепцию государственного социализма, точнее ученые, которые допускали вмешательство государства в экономику. Как писал австро-американский экономист Людвиг фон Мизес, всю жизнь неистово боровшийся против социализма, «будь то государственный социализм или государственный капитализм – это все означает вмешательство государства в экономику».

В своем главном труде «Государство будущего, производство и потребление в социалистическом государстве» (на нем. яз., 1898) Карл Баллод (под псевдонимом Атлантикус) доказывает, что социализм не утопия и что эта социально-экономическая формация возможна даже при существовавшем тогда развитии производительных сил. При этом социализм явился бы более эффективной системой, чем капитализм. Отрицая теорию Маркса о классовом характере капиталистического государства, Баллод предполагает, что к социализму можно прийти не революционным, а мирным путем.

Подводя итоги научной деятельности, в 4-м варианте книги «Государство будущего» (1927) Карл Баллод называет своего главного учителя – немецкого философа Йоганна Фихте и отмечает его книгу «Замкнутое торговое государство» (1800), в которой изложена концепция автаркии. Может быть, это было всего лишь шуткой великого философа, но концепция замкнутого государства оказалась удивительно плодотворной. Идеи Фихте частично реализовал Фридрих Лист, а в довольно полной мере – «железный» канцлер Отто Бисмарк и Адольф Гитлер. В России реализацией автаркии занимались два великих ума – Д. Менделеев и С. Витте, а довел ее до логического конца Иосиф Сталин. Имена двух злодеев человечества – в Третьем рейхе и в СССР – запятнали концепцию государственного социализма, но тем не менее… без вмешательства государства в экономику процветающее национальное государство не построить.

Научный круг Карла Баллода образуют удивительные люди: Густав Шмоллер (1838–1917), Йозеф Поппер, псевдоним Линкеус (1838–1921), Мейнард Кейнс (1883–1946), Йозеф Шумпетер (1883–1950), Василий Леонтьев (1906–1999).

К. Баллод оставил заметный след в истории советской России: Ленин воспользовался книгой берлинского профессора при разработке плана ГОЭЛРО. Вошел он и в историю Израиля: в 1918 году был председателем германского комитета еврейских поселений в Палестине (Pro Palastina Komitee) и разработал план создания еврейского государства.

Курьезный факт связан с увековечиванием памяти Баллода в Германии. 30 января 1933 г., ровно в тот день, когда пришел к власти Гитлер, одна из улиц Берлина (в южном округе Буков) была названа Ballodweg. Но вскоре, при нацистах, 8 августа 1935 г., улице вернули прежнее название. В Риге ничто не напоминает о величайшем русско-немецко-латышском экономисте профессоре Карле Баллоде.

Лекция 5. Автаркия против глобализма. Эта глава относится уже к текущим российским делам. Правда, начинаем мы издалека, с рассказа об усилиях Д. Менделеева и С. Витте по разработке российской тарифной политики. При работе над настоящей книгой я узнал, что за отход от занятий чистой химией и переход к ее применению, а тем более к вопросам российской экономики в целом, великому ученому пришлось дорого заплатить. Как писал C. Ю. Витте[1], «Менделеев – человек с большой не только научной, но и практической инициативой. Менделееву во многом обязано развитие нашей нефтяной промышленности и других отраслей нашей промышленности. Он был по тем временам ярый протекционист и… подвергался со всех сторон самой усиленной критике. Его сочинения, касающиеся развития наших хозяйственных и промышленных сил, служили предметом насмешливой критики. Хорошо еще, что россияне отдали ему честь после смерти его, хотя для Менделеева было бы приятнее, если бы были оценены его достоинства во время его жизни».

Лекция завершается рассуждениями о том, как бороться против глобализма в современной России, о модели новой автаркии для России, о возрождении Госплана.

Менделеев как-то, обращаясь к аграриям, в ярости воскликнул: «Вы не можете пахать всю русскую землю германскими плугами. Я никогда не соглашусь на это». Сегодня горькие слова Менделеева можно обратить к российским нефтяникам, газовикам, связистам, мало ли кому еще из тех, кто, пренебрегая интересами отечественного производства, закупает иностранные машины.

Ссылаясь на тексты М. Н. Каткова из «Московских ведомостей», написанные более 120 лет назад, призываем читателя поверить, что «слабость России мнимая». Как и Менделеев, будем мечтать о России процветающей. А в заключение обсудим: как Латвии «вскочить в поезд» модернизации России.

Думая о будущем Латвии и наблюдая нынешнее ее обнищание, уместно вспомнить нравоучение младолатыша Х. М. Валдемара: «Латвия находится между большой Россией и по числу населения весьма великой Германией. Так что просто может получиться… стать полезным посредником меж обоими великими народами, которым наперед еще более посредники нужны будут, чем ныне».

И подытоживая. Герои нашего повествования – пассионарии. Их действиями двигала не жажда обогащения, личной выгоды, корысть. Они жертвовали собой, потому что им было обидно за Родину. Так и сегодня. Без людей, способных ставить интересы общества выше собственных, «светлое будущее» не построить. Ни в России, ни в Латвии.

Лекция 1

О культурном наследии Российской империи и текущих делах

1.1. Лифляндия – между Востоком и Западом

О Виндаве и Транссибирской железной дороге

Брожу по дюнам на берегу Балтийского моря под Вентспилсом. Брожу по старым бункерам береговой артиллерийской батареи времен Первой мировой войны, а дальше – через километр – по ангарам ракетных дивизионов, еще вполне сохранившимся, из недавнего советского прошлого. Ныне тут, в бывшей пограничной зоне, на открытом море раздолье для виндсерферов и летящих по волнам парашютистов.

Вентспилс – это бывший город Виндава. Во времена великого российского государственника С. Ю. Витте Виндава замышлялась как крупнейший торговый порт царской России. В путеводителях по Вентспилсу до сих пор приводят слова С. Ю. Витте о том, что Виндава, мол, станет крупнейшим портом мира. К сожалению, не стала: не успели. Только в советские годы порт расцвел – на экспорте нефти и дизельного топлива (сюда приходили два трубопровода) и на импорте кубинского сахара. (А чуть южнее отсюда находится Лиепая, тогда Либава. Строилась как главная военно-морская база империи. И до сих пор, при всей разрухе, там, в военном городке, чувствуется величие архитектуры – почти как в Санкт-Петербурге.)

Сто лет назад Виндава стала оконечным пунктом Транссибирской железной дороги на Балтике, а Рижский вокзал в Москве тогда назывался Виндавским. Регулярное сообщение по железной дороге между столицей империи – Санкт-Петербургом и ее тихоокеанскими портами – Владивостоком и Дальним (ныне китайский город Далянь) было установлено в июле 1903 года, когда была принята в эксплуатацию Китайско-Восточная железная дорога, проходящая через Маньчжурию.

Это был великий геостратегический замысел – соединить железной дорогой военный порт Порт-Артур и город Дальний на Ляодунском полуострове через Маньчжурию, потом через всю Сибирь и Россию с Балтикой. Слишком великий, чтобы не вызвать решительные действия со стороны Британской империи – главного конкурента Российской империи.

Старинная карта Курляндии. В Российской империи Митава (ныне Елгава) – столица Курляндской губернии, Либава (Лиепая) – главная военно-морская база, Виндава (Вентспилс) – незамерзающий торговый порт. После Ливонской войны (1558–1583) Пилтене была столицей Пилтенского округа в Курляндском епископстве

Когда искал карту Курляндской губернии, в которой и находились города Виндава и Либава, узнал, что территория Британской империи в то время составляла 25,4 млн кв. верст, а территория Российской империи – несколько меньше: 19,2 млн кв. верст. Так, в противостоянии двух империй, прошел весь XIX век.

Противостояние особенно обострилось после победы над Наполеоном, когда гусары Александра Первого гарцевали в Париже. Затем последовала проигранная Крымская война (1853–1856). Но Россия продолжала расширяться, за что еще раз поплатилась: поражением закончилась Русско-японская война (1904–1905). Потом пошли революции, развалилась царская, за ней и советская империя. И вот я брожу в окрестностях Вентспилса, который становится внутренней перевалочной базой Балтийского моря, а сам город находится в новом государстве, созданном англичанами после Первой мировой войны и реанимированном американцами после коллапса Советского Союза.

Почтовый блок России «100 лет Транссибирской магистрали», 2002. На марке блока изображен тоннель, проложенный в Яблоновом хребте (Забайкалье), с выходящим из него паровозом

Но – история повторяется, ибо не меняется география: Россия с ее обширной Сибирью сохраняется как ближайший путь от Китая до Западной Европы. Почитаем свежие новости. Вот броское заглавие: «Транссиб до Гамбурга – крупнейший проект Евразии».

«2006 год. Немецкая железнодорожная компания Deutsche Bahn объявила о запуске масштабного проекта по организации грузового железнодорожного сообщения по маршруту Кёльн – Шанхай. До Китая немецкие поезда, которые начнут курсировать в ближайшие годы, будут добираться за 12 суток. Морским путем такой скорости достичь невозможно. Транспортировка грузов из Китая в Европу по морю длится в среднем 30–40 дней. Участниками проекта являются железнодорожные компании пяти стран: Германии, Китая, России, а также Польши и Белоруссии».

Работа по проекту продолжается. В 2008 году Китай, Монголия, Россия, Белоруссия, Польша и Германия заключили соглашение о проекте оптимизации грузового сообщения Пекин – Гамбург. В 2010 году к проекту подключилась Австрия. К сожалению, грузовые потоки из Китая в Европу пройдут мимо Латвии.

Скелеты из шкафа

Важнейшим геостратегическим событием наших дней является сближение России и Германии. Процитируем отрывок из статьи «Балтийское наследие», напечатанной в Der Spiegel (11 декабря 2008 г.), которая, видно, поучает тех, кто еще сопротивляется этому сближению:

«Балтийские провинции Эстляндия, Лифляндия и Курляндия вошли в состав Российской империи по договору, заключенному Петром Первым с проживавшим в Прибалтике немецким дворянством и бюргерством. Договор гарантировал жителям остзейских провинций сохранение лютеранского исповедания, использование немецкого языка в качестве бытового и административного средства общения, а также самостоятельность в вопросах местной политики… Балтийский немец историк Карл Ширрен наглядно показал, почему огромная Россия не решилась просто силой подчинить себе крошечные провинции. «Мы не были завоеваны, – замечает профессор в 1869 году в книге, направленной против политики русификации. – Конечно, продлись грохот пушек чуть дольше, мы были бы окончательно разгромлены. Однако не разгром был целью пушечных залпов, а добровольное подчинение. Царь стремился к заключению договора». Иначе говоря, так же, как это делали до него шведы и поляки, Петр покупал лояльность ценою щедрых привилегий».

Поучение отнюдь не безобидное. Как российскому читателю понять, о чем тут речь? Ведь все было так давно. Но в Германии эта историческая память сохранилась, там еще живо культурное наследие прибалтийских (остзейских) немцев. Ежегодно вспоминают профессора Дерптского университета Карла Ширрена и его сочинения о превосходстве немецкой культуры и русском варварстве. И новые отношения придется строить с учетом этих старых знаний. Der Spiegel продолжает:

«Петровские «вечные» гарантии продержались около 150 лет. Наиболее серьезные попытки «урезания» прав немецких провинций в целях установления религиозного и административного единства были предприняты во времена Александра Третьего. Вполне понятные с точки зрения русских, эти попытки встретили столь же понятное сопротивление немецкого дворянства, противившегося разрушению фундамента их «почти добровольного» присоединения к империи. В ответ русское правительство попыталось восстановить эстонцев и латышей против немецких высших слоев».

В статье Der Spiegel представлена остзейская точка зрения полуторавековой давности. И, чтобы сегодня ее оспаривать, защищая российские интересы, надо много читать – читать старые статьи. Чтобы опровергать аргументы Карла Ширрена (более того, суметь выстроить равноправные отношения между Россией и Германией), придется вникать в проблемы давно минувших лет, преодолевать однобокую трактовку революционных событий уже с позиций справедливого «суда истории». Неоценимы в этом отношении будут труды давно забытого Ю. Ф. Самарина, который впервые указал на необоснованность остзейских привилегий, его «Письма из Риги» (1848), его тома «Окраины России» (1868–1876). Необходимо обратиться к статьям М. Н. Каткова, Х. Валдемара и других авторов, опубликованным в «Московских ведомостях», поднять другие давно забытые материалы.

Главный замысел автора настоящей книги в том и состоит, чтобы оказать любознательному российскому читателю помощь в этом трудном деле.

Учитывая актуальность сближения России и Германии сегодня, Der Spiegel завершает разбор «балтийского наследия» на примирительной ноте:

«Кстати, несмотря на все сопротивление политике насильственной русификации, балтийские немцы были верными подданными царя. Многие из них находились на службе у империи в качестве офицеров, чиновников, дипломатов. И Россия, несмотря на все разногласия с прибалтийской элитой по вопросам образования и управления, предоставляла немцам возможность становиться маршалами, министрами или воспитателями в императорской семье. Сегодняшняя же тотальная конфронтация не идет на пользу никому – кроме нескольких политиков, использующих враждебные отношения в своих целях».

Так что есть в «балтийском наследии» и полезный урок.

О петровских гарантиях остзейцам

Ливония (земля ливов) – названа так в XIII веке немецкими рыцарями-крестоносцами по имени финно-угорского племени ливов, там проживавших. Еще ранее, во времена викингов, по Даугаве шел путь от их столицы на острове Готланд в Константинополь. Ездили они в Византию за правом на княжение, а возвращались с православными монахами. До прихода рыцарей ливонские земли по Западной Двине (Даугаве) были подчинены Полоцкому княжеству. Термин «Ливония» был постепенно вытеснен другим – «Лифляндия» (нем. Livland). Потомки рыцарей тут безбедно жили, временами откупаясь от России небольшой данью, жили безбедно до Ливонской войны (1558–1583), когда Иван Грозный попытался выйти к Балтийскому морю. Не тут-то было: Литва, Польша, Швеция и Дания имели свои виды на ливонские земли.

У Царства Русского сил тогда оказалось недостаточно. К тому же непрерывно приходилось воевать с татарами на юге. В 1569 году Иван IV задумал создать в Ливонии буферное государство, возглавляемое датским принцем – герцогом Магнусом (1540–1583). Летом 1570 года Магнус прибыл в Москву и был принят с великой торжественностью. Его официально провозгласили королем Ливонии, он дал клятву верности царю. Породнился с домом Рюриковичей: женился на двоюродной племяннице Ивана Грозного. (Позже, во времена Смуты, ее умертвили, дабы не претендовала на трон.) Но в Ливонскую войну Дания Магнусу поддержку не оказала. В итоге и Россия проиграла. При разделе территории Ливонии между победителями (Польшей, Швецией и Данией) Магнусу достался остров Эзель (Сааремаа) и Пилтенский округ в Курляндском епископстве. Городишко Пилтене находится километрах в сорока от Вентспилса вверх по реке Вента. (Сейчас там сохранились жалкие развалины рыцарского замка и в то же время великолепное еврейское кладбище – неоскверненное, только заросшее вековыми деревьями. Откуда там появились богатые евреи и надгробия из итальянского мрамора, в местном музее не знают.)

Через 150 лет, в царствование Петра Первого, по Ништадтскому мирному договору (1721) Лифляндия вошла в состав Российской империи как Лифляндская губерния. Еще ранее, в 1710 году, появились пресловутые петровские гарантии для потомков рыцарей, которые пошли на службу к царю.

Заглянем в старый исторический документ «Жалованную грамоту Петра I Лифляндскому дворянству»[2]:

«Мы, Петр Первый, Божиею милостию, Царь и Император Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем чрез сие, что понеже Нам благородное Рыцарство и Земство Княжества Лифляндского, со всею тою Провинциею, по Божию милостивому управлению, Нашим справедливым и победоносным оружием, по капитуляции от Нас прежде позволенной, Нам сдались и подданными учинились, и Нам и Нашим законным Наследникам торжественную присягу в верности учинили и… просили, дабы Мы, все их древние и по сие время благоприобретенные и содержанные привилегии, особливо же привилегию Сигизмунда Августа, данную в Вильде 1561 года, рыцарские права, статуты, вольности и принадлежности, праведные владения, и как имеющие, так и у них неправедно отнятые собственности, им и их наследникам милостиво подтвердили и отдать повелели.

Силою сего Милостивейше подтверждаем и укрепляем и обещаем, что они и их наследники, как прямо и справедливо есть, при всем том совершенно и непрестанно содержаны и охранены будут».

Впервые о петровских «гарантиях» россиянам попытался рассказать Ю. Ф. Самарин. Он указывал на то, что остзейцы в Риге усиленно сохраняют свои привилегии, явно средневековые, но забывают о том, что «подданными учинились и… торжественную присягу в верности учинили». Во времена Александра Второго обсуждение петровских гарантий стало горячей темой как в России («Московские ведомости», славянофильская пресса), так и в Германии. Более того, балтийский вопрос, как свидетельствует ссылка на Der Spiegel, злободневен и поныне.

1.2. Россия, по Гердеру, модель для человечества

Философ И. Г. Гердер

Иоганн Готфрид Гердер ((Johann Gottfried Herder, 1744–1803) – удивительная личность. Личность уникальная даже в богатейшей палитре немецкой культуры, выделяясь и в среде великих современников Гете и Канта. Долгое время Гердера связывала тесная дружба с Гете, и многие считают, что именно Гердер явился прообразом Фауста. Но к концу жизни дружба переросла в едва скрываемую вражду. С Кантом он сблизился, учась на богословском факультете Кенигсбергского университета, был его любимым студентом, но стал, в конечном счете, одним из самых радикальных критиков основателя «критической философии». И не дух противоречия двигал Гердером. Если вникнуть в суть тех споров, то видно, что их расхождения были принципиальными. Гердер боролся за свою основную идею – идею безусловной ценности самобытных национальных культур, и с Гете он разошелся тогда, когда тот стал подчеркивать исключительную ценность эллинской культуры. Еще интереснее первоисточник его разногласий с Кантом: великий немецкий философ утверждал, что решающее значение имеют различия расовые, а не национальные. Этот принципиальный тезис антропологии Канта, кстати, и до сих пор предпочитают замалчивать. Тем более что через полтора столетия расовое учение привело к гибели германское государство – Третий рейх.

Иоганн Гердер – крупнейший из представителей немецкой культуры, связанный с Ригой: его именем названа площадь в Старом городе, поставлен памятник рядом с Домским собором

Гердер родился в семье бедного школьного учителя в Восточной Пруссии и после учебы, дабы избежать рекрутчины, подался в Ригу, где занял место преподавателя в школе Домского собора. В Риге Гердер провел пять лет, затем многократно ее посещал. В Риге Гердер печатал свои основные философские сочинения: монументальный четырехтомный труд «Идеи к философии истории человечества» (Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit, Riga, 1784–1791), «Письма для споспешествования гуманности» (Briefe zur Beförderung der Humanität, Riga, 1793–1797).

Как развивалась европейская культура

По Гердеру, ключевую роль в формировании европейской культуры сыграли города, городские цеха (гильдии) и университеты. Эти рассуждения актуальны и сегодня – в условиях модернизации России. Приведем фрагменты из российского издания основной книги И. Г. Гердера[3]:

Русский перевод (Наука, 1977) книги Johann Gottfried Herder «Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit», в 4-х томах издана в Риге, 1784—1791

«Города Европы стали как бы военными лагерями культуры, горнилом трудолюбия, началом нового лучшего хозяйственного строя, без которого земля эта до сих пор оставалась бы невозделанной пустыней. Во всех городах бывших римских владений в той или иной степени сохранились римские искусства и ремесла; в тех краях, которыми Рим не владел, города стали бастионами, отразившими натиск варваров, – убежищем для людей, торговли, искусства, промыслов.

В городских стенах, на малом пространстве теснились все, что только могли пробудить, создать прилежание, находчивость, гражданская свобода, хозяйство, порядок, нравственность; законы некоторых городов – это подлинные образцы бюргерской мудрости. Города расположены были в Германии и в Нидерландах, в северных государствах, в Польше, Пруссии, России, Ливонии, над ними царил Любек; крупнейшие центры торговли в Англии, Франции, Португалии, Испании и Италии примкнули к союзу городов – самому деятельному, какой когда-либо существовал на свете. И этот союз превратил Европу в единую общность, скрепил ее сильнее всех крестовых походов и римских церемоний; ибо союз этот поднялся над религиозными и национальными различиями и основан был на взаимной пользе, соревновании в труде, на честности и порядке. Города совершили то, чего не хотели и не могли совершить государи, священники, дворяне, – они создали солидарно трудящуюся Европу.

Городские цеха были обузой для начальства, а нередко и для самого развивающегося искусства, однако в те времена такие маленькие общины, слитые в органическое единство тела, были совершенно необходимы; благодаря им честное ремесло могло существовать, умение росло, а художник ценился по достоинству. Благодаря им Европа стала перерабатывать материалы, поставляемые целым светом, и эта часть света, самая маленькая и бедная, взяла верх над всеми остальными частями света. Трудолюбию цехов обязана Европа тем, что из льна и шерсти, шелка и пеньки, щетины и кожи, из глины и клея, из камней, металлов, растений, соков и красок, из соли, пепла, тряпок, мусора и грязи стали получаться чудеса, и чудеса эти служили средством для создания других чудес – так будет всегда. История изобретений – это лучшая похвала человеческому духу; цехи и гильдии были школами, в которых воспитывался дух изобретательства: разделение труда между ремеслами, правильно построенное обучение, даже и конкуренция между цехами, и сама бедность производили на свет вещи, о которых не имели и представления правители и начальники, редко покровительствовавшие ремеслам, редко вознаграждавшие труд и почти никогда не пробуждавшие в людях рвение и прилежание.

Университеты были учеными городами и цехами, как городские коммуны они наделены были всеми правами цехов и городов и делили с ними все заслуги. Как политические организмы – не как школы – сбивали они спесь с дворян, поддерживали государей в борьбе с притязаниями пап, и не одному только клиру, как прежде, но целому особому ученому сословию открыт был путь к государственным должностям и рыцарским почестям. Верно, никогда ученых не уважали так, как во времена, когда только занималась заря знаний, – люди увидели всю несомненную ценность блага, которое презирали они столь долго, а если одна сторона боялась света, то другая с тем большей радостью встречала разгоравшуюся зарю. Университеты были крепостями, бастионами науки, они были направлены против воинствующего варварства – церковного деспотизма».

Философ с гордостью говорит о Германии: «Следует, прежде всего, почтить прах императора Фридриха II – за ним, помимо всех остальных его заслуг, числится еще и та заслуга, что он вдохнул жизнь в тогдашние университеты, которые с тех пор все развивались и развивались, по образцу Парижской школы. И эти учебные заведения превратили Германию в центр Европы; все арсеналы и склады наук обрели в Германии устойчивость, прочность, при величайшем внутреннем богатстве».

Восхищение Россией

Особый интерес представляют взгляды Гердера на Россию[4]. И восторженные слова о России он писал в зрелом возрасте, на исходе жизни. Правда, было это в условиях дряхления Священной римской империи германской нации, с одной стороны, и расширяющейся молодой Российской империи – с другой.

Гердер отмечал черты духовного декаданса на Западе задолго до своего великого ученика и последователя Гете. Во-первых, он отметил «особость» русских, их отличие от Запада как народа «восточного». Гердер характеризует русских чрезвычайно лестно (хотя речь идет о времени до появления на русской культурной сцене Державина, Жуковского, Пушкина), отмечая при этом русскую умственную подвижность, гениальную восприимчивость, широту охвата, талантливость, живость, отзывчивость, природное дружелюбие, твердость, упорство, а также несомненную внутреннюю противоречивость, излишнюю податливость внешним впечатлениям[5].

Во-вторых, Гердер увидел в России то необходимое дополнение Западу, которое, как он надеялся, совместит рационализм и сердечность, энергию и эмоциональность, твердость воли и отзывчивость души. Гердер увидел в русских носителей высокой гуманности, чуткой совести, самоотверженного человеколюбия. Он предупреждал русских от втягивания во внутренние дрязги Запада, призывал их сохранить свою особенность и оригинальность.

Прибалтийское пространство Гердер рассматривал как сферу культурного общения и тем стал предтечей германского и славянского национализма. В 1789 году в статье, которую он написал во время своего путешествия из Лифляндии в Нант, Гердер утверждал, что Европа стареет, идет к упадку, что она истощила свой потенциал. В противоположность Европе Россия имеет преимущества и возможности. По мнению Гердера, с Россией надо работать, чтобы сделать из нее модель развития для остального человечества.

Особенное восхищение Россией сквозит в эссе Гердера «Петр Великий». Эссе впервые было напечатано в журнале «Адрастея» (Adrastea, Bd. 3, 1802. № 1), который Гердер начал издавать в 1801 году, незадолго до смерти, последовавшей в 1803 году. Приведем выдержки из эссе Гердера[6]:

«Если какой-либо монарх и заслуживает имя Великого, то это Петр Алексеевич; и, однако, как мало говорит это имя! Само по себе оно относительно, ограничено нашим взглядом на то, что выше или ниже; а в конечном счете, оно теряется среди величин бесконечно больших и бесконечно малых. Характеристических свойств личности это имя не передает. Русские монархи называют себя самодержцами; Петр же был не только самодержцем, но также и самоустроителем и домо-держцем своего Царства. Он был везде и во всем деятельным гением, который предписывал и творил, направлял и побуждал, вознаграждал и наказывал – повсюду в неустанном порыве он сам; никогда через него не действовал кто-то другой. Этот порыв, эта сила гения обнаруживает себя в его самых малых и самых больших начинаниях – обнаруживает в сочетании с умом, решительностью, а также справедливостью и человечностью, которые быстро возвращались к нему после приступов дикого гнева.

Очень быстро, уже при осаде Азова, он понял, как недостает его царству людей, владеющих умениями и ремеслами, которые необходимы как на море, так и на суше; отныне и до конца жизни это составило его главную заботу… и не отвергал без испытания ни одну новую идею. Он сам взялся за учение и предпринял два путешествия через Германию в Голландию, Францию и Англию, примечал все полезное, что встречалось ему в самых маленьких и самых больших городах.

Не зная усталости, он вел записи и делал зарисовки, знакомился с различными ремеслами и искусствами, приглашал лучших умельцев в свою Россию, в свой Петербург, – и ко всему стремился приложить свои руки. При заключении Ништадтского мира он дал своим посланникам задания, связанные с искусствами, ремеслами, ведением хозяйства и т. д. О выполнении этих заданий они должны были докладывать ему, а о ходе самих переговоров сообщать лишь Сенату!

На смертном одре он напоминал своей преемнице, что создание Академии Наук входит в число его последних, особенно важных для империи желаний».

Особенно актуально и сегодня звучат слова Гердера о выборе Петром Первым места столицы. И сегодня ведутся разговоры о переносе столицы России – то ли в Екатеринбург, то ли во Владивосток. Вот рассуждения Гердера:

«Позволю себе высказать идею, которая может показаться странной: если бы Петр, захватив Азов, решил именно там создать оплот для исполнения своих замыслов, стал бы именно оттуда реализовывать свои планы преобразований на суше и на море – насколько иной облик приняла бы Россия! Резиденция в прекрасном климате, в устье Дона, в самой счастливой точке его царства, из которой этот монарх мог бы управлять своими европейскими и азиатскими провинциями, как правой и левой рукой, противодействовать турецкой империи, находиться в самом центре, где сходились старинные торговые пути трех частей света – да и четвертой части! Ведь еще с древнейших времен, сначала под властью греков, потом византийцев, генуэзцев – и даже под властью турок, татар и казаков эта область процветала благодаря торговле. Взгляд блуждает там, как в каком-то огромном саду, из которого и вправо и влево открываются ему провинции России. Берега Азова – это для России ключ ко всему миру, самая подходящая отправная точка. Отсюда гигантское русское царство могло бы извлекать всю необходимую пользу из Европы – не тяготясь ее близостью. И от каких усилий, от какого принуждения нации при строительстве Петербурга – не только после, но и посреди кровавых войн – избавил бы себя тогда Петр!

Но его первое европейское путешествие, в особенности голландский образ жизни, к которому Петр привык в Саардаме, направили его взор на Запад. Он хотел быть ближе к Европе, иметь гавань на Балтийском море и жить там по-соседски с голландцами и англичанами.

И Россия со всеми ее азиатскими провинциями устремилась к своей новой вершине на европейской оконечности государства. Санкт-Петербург, новый Амстердам, был основан».

Разрабатывая проекты для Восточной Европы и России, Гердер отводил особую роль прибалтийским государствам – в качестве пространства для общения между германской частью Европы и Россией. История подтвердила прозорливость мыслителя: его родина – Пруссия – стала (под началом Бисмарка) ядром объединенной Германии – Второго рейха, остзейские же немцы стали движущей силой Российской империи.

1.3. Россия и Германия: тогда и сейчас

Откуда наглость остзейских немцев

Одним из итогов наполеоновских войн была ликвидация малоизвестного русскому читателю государственного образования под названием Священная римская империя германской нации. Она существовала с 962-го по 1806 год и объединяла обширную территорию в Центральной Европе. Потом ее назовут Первым рейхом. После разгрома Наполеона, естественно, возникло движение за создание Второго рейха.

Далее, в лекции 4, мы будем говорить о немецком философе Иоганне Готлибе Фихте и его работе «Замкнутое торговое государство». Здесь же вспомним о другом событии, важном для поднятия германского национального духа. В период наполеоновского господства, зимой 1807/08 г., Фихте обнародовал свои «Речи к немецкой нации» (Reden an die deutsche Nation), в которых философ возвышенно и пламенно говорил о культурной миссии немецкого народа. Это произведение стало манифестом к объединению Германии после разгрома Наполеона.

В создании Второго рейха ключевую роль сыграл Отто фон Бисмарк (1815–1898). Он любил воевать, но был реальным политиком и последовательным сторонником сближения Германии и России. По поводу России Бисмарк сказал: «Тот, кто развязывает превентивную войну против огромной Царской империи, ставит себя в нелепое положение, как избирающий простейший способ «самоубийства перед страхом смерти». (Wer einen Präventivkrieg gegen das riesige Zarenreich vom Zaun breche, begehe, mokierte er sich, nur zu leicht «Selbstmord aus Furcht vor dem Tod».)

Во время Крымской войны Бисмарк противился попыткам Австрии провести мобилизацию германских армий для войны с Россией. Он стал ярым приверженцем Германского союза и противником австрийского доминирования. В результате Бисмарк стал главным сторонником союза с Россией и Францией (еще совсем недавно воевавших друг с другом), направленного против Австрии. Бисмарка отправили в Россию послом Германии (1857–1861). Общение с русским вице-канцлером Горчаковым оказало огромное влияние на его формирование как дипломата.

Вернувшись в Германию, Бисмарк провел череду войн за объединение германских земель: в 1864 году воевал с Данией по вопросу статуса Шлезвига и Гольштейна; в 1866 году после войны с Австрией к Пруссии отошли Гессен-Кассель, Нассау, Ганновер, Шлезвиг-Гольштейн и Франкфурт-на-Майне; после Франко-прусской войны (1870–1871) к Пруссии присоединились Эльзас и Лотарингия, королевства Саксония, Бавария и Вюртемберг.

В итоге Бисмарк добился реванша: 18 января 1871 года в Версальском дворце в Париже было провозглашено создание Второго рейха. Вильгельм I принял титул императора Германии. Сам Бисмарк на волне всеобщей популярности получил титул князя.

Бисмарк на посту канцлера Германии, 1871

Остзейские немцы внимательно следили за событиями в германских землях, набирались немецкого национального духа и… стали помышлять о создании немецкого государства в Лифляндии.

А что было в России

В России тем временем зреет революция. Прежде всего в Петербурге, и особенно в 1860-х годах. Столицу сотрясают студенческие волнения и массовые поджоги, идет брожение в царстве Польском, распространяются листовки с призывами к революции. Основным источником нигилистической пропаганды был журнал «Современник» и сатирическое приложение к нему – «Свисток». Руководители этих изданий – Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов – из-за цензурных ограничений не могли открыто призывать к социальной революции. Поэтому они сосредоточились на резкой (хотя и завуалированной) критике приверженцев эволюционного пути развития страны – в первую очередь в лице М. Н. Каткова и редактируемого им «Русского вестника».

Оппонентом Каткова стал еще один революционный демократ – А. И. Герцен (псевдоним – Искандер). Первоначально редактор «Русского вестника» видел Искандера своим союзником, ибо прекрасно понимал, какие богатые возможности для поощрения преобразований и воздействия в этом духе на общество и правительство имеет неподцензурный и популярный «Колокол», издаваемый в Лондоне.

Однако после освобождения крестьян пути «Колокола» и «Русского вестника» диаметрально разошлись. Если Катков приветствовал манифест об освобождении от крепостной зависимости 19 февраля 1861 года, то Герцен счел его несправедливым и начал всячески дестабилизировать обстановку в России, агитировал своих сторонников против правительства, призывал крестьян к восстанию и разрушению государства.

Из-за этого между Герценом и Катковым в 1862 году началась ожесточенная словесная война. Михаил Никифорович обвинил Александра Ивановича в том, что тот в угоду своим политическим фантазиям губит русскую молодежь, из комфортабельного лондонского далека провоцируя ее на «подвиги», кончающиеся каторгой. Редактор «Русского вестника» прозорливо предупреждал, что Герцен и его последователи пытаются превратить Россию в театр для коммунистических экспериментов, вообразив, что наша страна «позволит делать с собою что угодно, что она стерпит все, что оказалось нестерпимым для всех человеческих цивилизаций».

Для утверждения в общественном сознании положительных начал и идейного разгрома радикалов Катков прибегал к помощи лучших писателей – Достоевского, Льва Толстого, Тургенева, Лескова, которые регулярно печатали в «Русском вестнике» свои произведения. Первым залпом по нигилизму были «Отцы и дети», опубликованные Катковым в 1862 году. Вершиной литературного осмысления грядущих бед явились «Бесы» Достоевского (1872).

Но одних художественных сочинений было мало. С властями следовало говорить прямым текстом. И это удалось Каткову после того, как в 1862 г. он приобрел газету «Московские ведомости». После этого он действительно начал влиять на действия правительства. М. Н. Катков стал «великим стражем империи».

Тут уместно вставить реплику о Герцене – главном сопернике Каткова, о том, была ли вражда, которую «Колокол» разжигал к российским властям, основана на одном лишь патриотизме Герцена. Воспользуемся материалами книги Н. Старикова «Кто финансирует развал России»: как Ротшильд шантажировал русского царя[7].

В 1847 году Герцен с семьей уехал за границу. Владелец тысяч крепостных крестьян, знаменитый публицист и писатель, Герцен жил безбедно на средства от своих имений. Когда же в Европе начались революции, Николай I призывает всех подданных вернуться домой. Герцен отвечает отказом, не действуют и неоднократные «предложения» и приказы вернуться. Тогда царь решает склонить своего мятежного подданного к послушанию экстраординарными мерами. «…Надо велеть наложить запрещение на его имение, а ему немедля велеть воротиться», – пишет резолюцию монарх.

В течение года Герцен прятался: ни Министерство иностранных дел, ни русская миссия в Париже просто не могли найти бунтаря. Наконец русский консул в Ницце сумел передать ему царский приказ о возвращении. Отказ вернуться в письменном виде пришел через три дня. И российский суд накладывает арест на все имущество Герцена.

Но, оказывается, к тому времени Герцен успел продать свое имущество барону Ротшильду – богатейшему человеку Франции. Ротшильд выплатил деньги, а потом потребовал оплаты у русского контрагента, одного петербургского банкира. Тот ответил, что этого сделать не может: из-за запрета властей. И вот, вместо того чтобы просто запросить деньги назад у Герцена, барон пригрозил бойкотом России со стороны международных финансовых институтов! Петербургский партнер Ротшильда получил аудиенции у министра иностранных дел и министра финансов и заявил, что Ротшильд, мол, «советует очень подумать о последствиях отказа, особенно странного в то время, когда русское правительство хлопочет заключить через него новый заем».

В итоге Ротшильд получил все причитающиеся суммы, даже с процентами. Почему Ротшильд так поступил, остается загадкой. Если, конечно, забыть, что через небольшой промежуток времени именно Герцен становится первым «профессиональным» борцом с Россией, начав выпускать в Лондоне первые антирусские издания. Причем ровно накануне начала Крымской войны.

Рассказанная история с Герценом и Крымская война относятся к противостоянию между русскими и англичанами. Противостояние же между Россией и Германией разворачивалось позднее – в пору формирования объединенной Германии – Второго рейха. И ключевое место в этом противостоянии играли остзейские немцы. Их активизация в середине XIX века совпала с пробуждением национального сознания туземного населения – латышей. Приобщившись к немецкой культуре, в основном посредством движения гернгутеров (о чем позже), латыши тоже стали бунтарями и единственный путь спасения от средневековых порядков в Лифляндии увидели в сближении с Россией, что и придало остроту остзейской проблеме: на национальной почве столкнулись три силы – остзейские немцы, славянофилы и туземное население Прибалтийского края.

Как возникла идея Третьего рейха

Сама концепция Третьего рейха оформилась в кругу политиков, которые отстаивали дружбу между Россией и Германией. В 1923 году немецкий политический мыслитель Артур Мёллер ван ден Брук (1876–1925) использовал термин «Третий рейх» для названия своей книги. Он описал третий рейх как идеал грядущего немецкого государства, в котором сняты противоречия между Востоком и Западом. Он знал российскую культуру, был лучшим переводчиком на немецкий язык Достоевского.

Ван ден Брук с 1910-х годов стал убежденным сторонником Ostorientirung (восточной ориентации Германии). Он развил взятую у Достоевского идею «старых» и «юных» народов. К последним Ван ден Брук отнес русских и немцев, особенно пруссов, подчеркивая и прославляя их балто-славянский этнический компонент.

Ван ден Брук положительно оценил Октябрьскую революцию в России. Он отличал марксизм – «доктрину человека без страны и национальных корней» от большевизма – «русского по своей сути душой и сердцем». Ван ден Брук часто ссылался на Фихте и Фридриха Листа, сторонников автаркии, и вдохновлялся примерами средневековых гильдий. Геополитический реализм Ван ден Брука проявился в его утверждении:

Артур Мёллер Ван ден Брук (1876–1925) – немецкий писатель, переводчик Достоевского. Ввел в обиход понятие «Третий рейх»

«Только у Германии достаточно сил привлечь Россию в Европу. Без Германии Россия будет отнесена к Азии. Однако мы не можем отказаться от России. Она – Европа, христианская страна… Движение европейских сил, сначала обращенное к Западу, сегодня направляется на Восток. И Германия вновь движущая сила этого процесса».

Эти слова Мёллера Ван ден Брука стоит знать всякому политику и в России, и в Германии. Его книга «Третий рейх» вышла в то время, когда, согласно Рапалльскому соглашению (1922), развернулось военно-промышленное сотрудничество между Веймарской республикой и Советской Россией[8].

История продолжается

А вот и новейшее сообщение «Медведев и Меркель в Екатеринбурге» (15 июля 2010 г.):

«В Екатеринбурге проходит 12-й раунд межгосударственных российско-германских консультаций. Дмитрий Медведев и Ангела Меркель провели встречу с представителями деловых кругов двух стран, а также приняли участие в итоговом заседании российско-германского форума «Петербургский диалог».

Дмитрий Медведев предложил немецким предпринимателям модернизировать российские предприятия, в том числе и бывшие федеральные государственные унитарные предприятия (ФГУПы). Об этом он заявил сегодня в Екатеринбурге на встрече с канцлером Германии Ангелой Меркель и представителями деловых кругов России и ФРГ.

Участники форума представили проект общего российско-германского учебника. Лидеры двух стран приветствовали его создание. «Это очень важно, с учетом того что наша история не была простой – она была очень разнообразной и периодами очень драматической», – сказал Д. Медведев. «Очень важным является духовный диалог. И в российском, и в германском обществах существуют нравственные ценности, основанные на христианских корнях. И, конечно, это и дальше будет объединять нас, помогая в решении самых разных вопросов современной жизни», – подчеркнул президент России.

«Считаю, что проект разработки общего учебника истории – очень интересный и важный проект. Когда есть возможность совместно писать историю – это уже тот уровень, когда не существует больше предрассудков и препятствий на пути знакомства друг с другом. Поэтому этот проект нельзя недооценивать», – отметила, в свою очередь, Меркель».

Программу участия Германии в модернизации России инициировал в 2008 году Франк-Вальтер Штайнмайер, бывший министр иностранных дел. В 2010 году программа «Партнерство для модернизации» стала общей для Европейского союза и Российской Федерации.

Отметим, что Германия вновь обрела статус центрального государства Европы – после крушения берлинской стены и объединения двух Германий. ФРГ перестала быть западной окраиной Европы, а стала центром большой Европы от Атлантики до Урала. На Урале и далее Германия нашла крупный рынок для применения своих знаний и рабочих рук. И, кстати, пускать туда других Германия не собирается. Эти экономические связи, надо думать, имеют долговременную основу, так как еще долго Германия на 40 % будет зависеть от российского газа, а Транссибирская железная дорога – служить самым коротким маршрутом между Европой и Китаем.

Германские корпорации вовлечены в выполнение проекта «Урал промышленный – Урал Полярный», о котором В. В. Путин объявил на Саммите G8 в Санкт-Петербурге в 2006 году. Этот проект имеет давнюю историю: к освоению восточных склонов Уральского хребта призывал еще Витте более ста лет назад.

Проект «Урал промышленный – Урал Полярный» является крупнейшим в концепции развития Российской Федерации до 2020 года и оценивается в 12–14 млрд. долларов. Проект предусматривает, в частности, разведку, изучение и эксплуатацию месторождений полезных ископаемых, строительство железных дорог, объектов электроэнергетики. Будут созданы компании, добывающие золото, кварц, хром и т. д. В ходе реализации проекта будет создано более 60 тыс. рабочих мест. Будут построены железнодорожные ветви Обская – Полуночное и Надым – Лабытнанги, автомобильная дорога, соединяющая Ивдель Свердловской области с границей Ханты-Мансийского округа. В рамках проекта вдоль транспортного коридора будут построены также генерирующие мощности, предполагается возвести несколько электростанций, работающих не на дорогом газе, а на угле, запасов которого в том районе огромное количество.

Лекция 2

Переход латышей в «русскую» веру – несвоевременный почин

2.1. Как созревал бунтарский дух

Гарлиб Меркель – свидетель одичания латышей

Гарлиб Меркель (1769–1860) – латышский писатель (так нередко пишут, хотя, по правде говоря, писатель он немецкий, а если смотреть на него как на российского подданного, то это типичный бунтарь-разночинец). И просветитель он не латышский, а немецкий. Он действительно просвещал немцев, и это «просвещение» им очень не нравилось.

Родился Г. Меркель в семье лифляндского лютеранского священника. Тут и вырос, с детских лет был знаком с жизнью народа. Русские разночинцы, как известно, вдохновлялись Герценом, Меркель же увлекся Вольтером. В 1796 году в Лейпциге он, студент медицинского факультета, печатает на немецком языке свой, ставший знаменитым труд «Латыши, особливо в Ливонии, в исходе философского столетия»[9]. В этой работе Г. Меркель ярко и беспощадно показал ужасающее положение, в котором пребывали латышские крестьяне. «Латышский народ стал тем, до чего унизили его палачи, – безжизненным орудием их корыстолюбия, – писал Г. Меркель. – У него отняли свободу, землю, прирожденные права. Сама жизнь каждого латыша в отдельности не имеет другого достоинства, кроме того, которое дает ему покупная цена. В убийстве такого существа, как латыш, и совесть, по-видимому, уже не упрекает разбойника рыцаря».

Гарлиб Меркель (1769–1860) – немецкий просветитель из Лифляндии

О туземном населении – латышах – Гарлиб Меркель пишет безжалостно. Он считал, что «вообще рабская пугливость и недоверие – самые выдающиеся черты в характере ливонского крестьянина. За 30 шагов, проходя мимо помещичьего дома, он снимает шляпу и приседает (нельзя сказать, кланяется) при всяком взгляде на помещика. Потом он крадется, понурив голову, чтобы поцеловать у него кафтан или ногу. Если тот заговорит с ним, он подозревает при всяком вопросе своекорыстную хитрость и отвечает двусмысленно».

Ненависть в соединении с горьким отвращением – единственное сильное чувство, к которому способны совсем угнетенные сердца. Тысячью разных способов латыш высказывает это чувство к своим притеснителям. Крестьяне столетиями свыклись с презрительным словом «lops» (быдло), чем помещики клеймили латышей. Зато у самих латышей не было более ненавистного слова, чем «немец». Этим словом пугали непослушных детей, обзывали бодливую корову. «Немец!» означало все спесивое, алчное, злое, словом, все ненавистное.

По мнению Меркеля, склонность к пьянству – другая общая черта латышского народа. Матери с нежным самоотвержением разделяют поднесенный им стакан водки со своим грудным ребенком. Между взрослыми мужчинами и женщинами редкие не напиваются сплошь по воскресеньям, особливо после святого причастия.

Подводя итог антинемецким настроениям латышей, Гарлиб Меркель заключает, что в случае «общего восстания ни одна немецкая нога не уйдет отсюда». (И это случилось в значительной мере, но через сто лет – в 1905 году, а потом в Первую мировую войну. И красные латышские стрелки, похоже, оттуда.)

Книга «Латыши» вызвала бурю возмущения среди помещиков Лифляндии. «Уверяют, что рижский магистрат скупил все издание и уничтожил его», – писал Ю. Ф. Самарин[10] в то время, когда Меркель доживал свой век в неизвестности.

Особенную ненависть остзейцев вызывал лейтмотив трудов Меркеля: единственный путь развития Прибалтийского края он видел в единении с Россией. Заметим, что он первым в Прибалтийском крае открыто проповедовал такую мысль. Пусть на немецком и для немцев, но это было неприемлемо категорически, и Меркелю пришлось на 10 лет уехать из Лифляндии. По возвращении писатель занимался публицистикой, историей края, фольклором. К концу жизни, в 1820 году, по хлопотам прорусской части администрации, Александр I наградил Гарлиба Меркеля пожизненным содержанием, а остзейцы – титулом «русский льстец» и… полным забвением.

Приведем два фрагмента из жизни в ту эпоху. Первый иллюстрирует жестокость нравов и то, как жестко остзейцы их сохраняли. Речь пойдет об Андрее Баллоде – крепостном жесточайшего лифляндского барона А. Ф. Ганенфельда, который своим зверским обращением вошел в историю края, по горькому стечению обстоятельств из-за этого мы и знаем относительно много о судьбе Андрея Баллода. Историю Ганенфельда подробно изложил Ю. Ф. Самарин[11], пользуясь, надо думать, архивными материалами:

Колодки позора (kauna sieksta – по-латышски) находились перед киркой. Перед воскресной проповедью в них заковывали провинившихся крестьян, после проповеди публично пороли. Сохранились до середины XIX века (Реставрация, Музей поселка Усма, Курляндия)

«Помещик фон Ганенфельд прославился своей свирепостью; он засекал людей, забивал их в кандалы и скованных заставлял молоть на ручной мельнице, многих крестьян разогнал, других довел до самоубийства, между прочим старостина жена, которая, схватив под руки малолетних детей своих, с ними вместе утопилась. Следственная комиссия, наряженная ландратскою коллегией, заключила взять имение в опеку, из доходов выдать вознаграждение разоренным и изувеченным крестьянам. Это происходило в 1799 году. Но Ганенфельд поскакал в Петербург и добился в 1800 году сенатского указа об отмене решения ландрата. Торжествующий помещик вернулся в свое имение и продолжал распоряжаться по-прежнему. По новым на него жалобам в 1805 году вторично возбуждено было дело о его злоупотреблениях, благодаря настойчивости А. И. Арсеньева, председателя одной из комиссий по лифляндским крестьянам».

Андрей Баллод имел бунтарский дух, за что и платил. Его пороли у позорного столба. Его унижали, и потомки отразили это в эпитафии, что в вольном переводе с латыни звучит так: «Жил недолго и скромно, но много горя и зависти узнал».

Другой фрагмент истории – об ассимиляции туземного населения. В эпоху Меркеля проходила ассимиляция, и не было свидетельств противному. Только единицы из латышей получали образование, но при этом они неизбежно становились немцами. Судьба первых образованных латышей свидетельствует об отсутствии национального духа. 3а первые сто лет после присоединения Лифляндии к Российской империи (1710–1810) высшее образование получили 10 латышей. Все они онемечились, ушли из родных мест и остались незамеченными в Латвии. Наибольшего успеха достиг К. Крауклинг (1792–1893). 30 лет он был директором Дрезденского королевского исторического музея. 3а это же время в высшей школе обучалось 3000 балтийских немцев, хотя по численности они составляли около 8 % населения. В первой половине XIX века число обучающихся латышей возросло раз в десять, но это не отменило тенденцию онемечивания. Только она стала очевидной, поскольку часть образованных псевдонемцев (при переводе с латышского – ивовый немец, а точнее, липовый) осели у себя на родине.

И в заключение экскурса в эпоху Меркеля приведем рассуждения, почему же латыши не растворились. Похоже, что от ассимиляции латышского населения немецким элементом нас спасло вмешательство России. Сначала это была Ливонская война (пусть неудачная для России), что прервало господство немецких баронов, затем Северная война и победа Петра Первого, когда Лифляндия вошла в состав Российской империи.

А если бы этого не было, то возможным сценарием несостоявшейся истории Прибалтийского края могло быть повторение судьбы пруссов, которую изучал латышско-русский археолог Ф. В. Баллод[12].

Она весьма поучительна. Франц Баллод, работая в Москве, заинтересовался судьбой уже вымершего балтского племени – древних пруссов. Пруссию крестоносцы завоевали в XIII веке. Латышей, по всей видимости, ожидала похожая судьба, не будь российского вмешательства. Баллод пишет:

«В 1308 году Орденом были изданы первые законы, которые, между прочим, запрещали немцам даже говорить с пруссами по-прусски и не позволяли пруссам занимать в своей стране какие-либо должности… В 1525 году было новое восстание пруссов… В эпоху Реформации, в 1545 и в 1561 гг., издавали катехизисы на прусском. Но через 100 лет уже не чувствовалась надобность в подобных изданиях: в 1684 году Гартнох пишет, что нет больше селения, где бы еще говорили по-прусски, и что будто только кое-где старые люди еще понимают прусский язык».

Так было истреблено древнее балтское племя пруссов. На это потребовалось 400 лет. А ведь к моменту завоевания в начале XIII в. пруссы имели более развитую государственность, чем ливы или латыши. И чтобы их истребить, потребовались определенные репрессивные меры – запрет прусской речи, запрет поступления на службу. Относительно же ливов и латышей истребление и онемечивание проходило значительно спокойнее.

Гернгутеры – невольные учителя бунтарей

Речь пойдет о событиях древних, о бунтарях из Чехии, от которых пошли названия: гуситы, табориты, моравские братья, богемские братья, гернгутеры. Туристам сегодня Прагу рекламируют как золотую Прагу. И не без оснований. Благодаря своим серебряным рудникам Богемия в XIV и в начале XV века представляла собою одну из самых богатых стран Запада. Ее столица Прага была значительным культурным центром[13]. Но развитие денежного хозяйства обострило отношения между хозяевами предприятий и капиталистами и ремесленниками, помещиками и крестьянством. Развивавшееся национальное сознание сталкивалось с немецким засильем во всех областях жизни, в том числе и в церкви. Немцы были общим врагом для всех слоев чешского общества. В этой атмосфере и развивалось гуситское движение, движение против папской тирании, а также против немецкого господства, против онемечивания чехов.

Гуситы – так назывались последователи Яна Гуса, родом из Чехии. Он ревностно проповедовал реформу римской церкви в XV веке: не папа, а только Христос есть глава Вселенской церкви. Ян Гус 6 июля 1415 г. был живым сожжен на костре. После геройской смерти Гуса началась ожесточенная многолетняя война.

Гуситы собирались на горе Табор, оттуда пошло название «табориты». Там, под открытым небом, они совершали богослужение, и вскоре там возник целый укрепленный город того же имени, существовавший на коммунистических началах. Гуситские войны длились долгих 20 лет. Гуситы сделались ужасом для немцев, наносили им страшные поражения. Только в 1434 году католики одержали победу над таборитами, после чего гуситы рассеялись по миру.

Богемские братья – это секта, которая образовалась из уцелевших гуситов в 1457 году. Последний «епископ» богемских братьев – основоположник современной педагогики Ян Амос Коменский (1592–1670). Теснимые отовсюду, они долго кочевали по Европе; наконец в 1722 году нашли себе приют в Саксонии, в поместье графа Л. Н. Цинцендорфа, где основали селение Гернгут, от которого их и назвали гернгутерами. Цинцендорф был избран председателем общины. Но братья подвергались гонению со стороны лютеранского духовенства, и саксонское правительство выслало из страны Цинцендорфа. Только через 10 лет, в 1750 г., когда гернгутеры согласились принять лютеранство, Цинцендорфу позволили возвратиться.

Эмблема Моравской церкви (гернгутеров)

Немецкая почтовая марка 2000 года изображает покровителя гернгутеров графа Цинцендорфа, проповедующего индейцам

Вскоре по возникновении своем гернгутерство явилось также в пределах России, именно в Прибалтийском крае. В 1730-е годы в Лифляндии началось гернгутерское движение «братских общин». В 1729 году в Ригу прибыли первые миссионеры-гернгутеры, их приютила Магдалена Элизабета фон Галларт (1683–1750), владелица имения в Валмиере. В 1736 г. в Лифляндию приехал сам граф Цинцендорф. Он посетил Валмиеру, в результате было решено организовать школу (учительскую семинарию) с целью из самой же крестьянской среды готовить учителей (точнее, помощников проповедников). Школа начинает работу в 1738 году – первое заведение по подготовке учителей для крестьянских школ на территории Российской империи. До 1743 года тут прошло обучение около 130 слушателей, разъехавшихся по всей Лифляндии и начавших преподавать в сельских школах.

Но эту деятельность быстро пресекли: лютеранская церковь выступила против гернгутеров. В 1743 году генерал-губернатор Лифляндии объявляет движение опасным, «подрывающим устои церкви и благосостояние общества»; учреждается особая комиссия пасторов и немецких помещиков для проверки деятельности гернгутерских общин. Власти предъявляют требование запретить движение, «чтобы церковные права не были ущемлены, вредные отчуждения и раскол были прекращены и чтобы других людей устрашить и отпугнуть от таких недозволенных начинаний». Немецкие миссионеры-гернгутеры были высланы из Российской империи, и руководство общинами фактически перешло к крестьянам – латышам.

Движение возродилось в 1817 году, при Александре I: царь издает указ, разрешавший деятельность общин («Письмо о миловании гернгутеров»); становится очевидно, что существование общины уже неизбежно, заметна ее положительная роль в улучшении материальной и бытовой жизни крестьян, укреплении морали и трудолюбия среди членов общин.

Цель общества гернгутеров есть составление Божьей семьи, и, следовательно, не столько догмат, сколько нравственность, не столько просвещение ума, сколько образование сердца. Богослужебные собрания у гернгутеров бывают ежедневно. Они совершаются в светлом зале, в котором покрытый зеленым сукном стол служит престолом, продолжаются полчаса и состоят из бесед, толкований Библии, чтения образцовых биографий и рассказов о миссионерских трудах в языческих странах, молитвы и пения духовных гимнов. В воскресные дни совершается полное церковное богослужение и говорится проповедь. В одежде и пище гернгутеры соблюдают величайшую простоту. Общественные игры допускаются только самые невинные; игральные карты и кости не встречаются ни в домах, ни в гостиницах.

В середине XIX века возобновились гонения на гернгутеров. Первые ограничения последовали в 1834 году: для строительства и открытия нового молельного дома требовалось личное дозволение министра внутренних дел. Проповедовать теперь могли только имеющие теологическое образование пасторы (ординированные епископом из Гернгута). В 1839 году особым указом ограничивается деятельность гернгутеров: воскресные проповеди могли проходить только в восьми определенных местах, молельных домах поблизости от проживания немецких пресвитеров, состоявших в общине. Остальные – так называемые латышские батюшки – имели право только читать тексты, прошедшие цензуру, петь песни из официально разрешенных книг.

В 1840-х годах преследования со стороны пасторов, наконец, дошли до крайних пределов; и… Давыд Баллод со своей братской общиной перешел в православие. Началось массовое движение в «русскую» веру.

Ю. Ф. Самарин о сути гернгутерства

Рассуждения Ю. Ф. Самарина о сути гернгутерства[14] поможет читателю войти в духовный мир крестьян, подскажет мысль о том, что за переходом в православие стоял не только земельный вопрос, что для нас, выросших в эпоху советского атеизма, кажется первейшим и бесспорным.

Покуда лютеранская церковь «погружена была в мертвый сон», братчики, как богемских братьев называет Юрий Федорович, оживили в народе религиозный смысл и благочестие. К ним пристала лучшая часть поселян, самые богатые и способные, сравнительно с другими наиболее развитые нравственно, в том числе большинство должностных крестьян, как то: судьи, нарядчики, смотрители, учителя и церковные старосты. Это отпадение от веры лучших более всего оскорбляло самолюбие пасторов. Благодаря составу общин они получили в Лифляндии исключительно местный характер, вовсе им чуждый в других землях, именно характер национального, полурелигиозного, полусоциального учреждения, к которому народ привязался всею душою, признавая его вполне своим, – характер, которого не имело и не имеет официально господствующее лютеранство. Иными словами: в среде провинциальной церкви образовалась в первый раз действительно народная церковь, и чем быстрее росла и крепла последняя, тем ощутимее падала и разлагалась первая.

Сплетенная гернгутерскими диаконами сеть социальнорелигиозных учреждений раскинулась по всей Лифляндии; около 1819 года насчитывалось до 144 общин и более 30 тысяч членов, в том числе начальствующих: немцев, прибывших из-за границы, 44, а туземцев 1000; впоследствии число общин возросло до 250, а число членов – до 50 тысяч. Лютеранской церкви угрожала видимая опасность опустеть вконец и превратиться в ненужный сосуд, лишенный всякого содержания. Правда, гернгутеры не напрашивались на явный с нею разрыв и оказывали ее служителям внешнее уважение, но это происходило от полного к ним пренебрежения. Гернгутеры отбили у церкви ее народ и отняли у народа его церковь. Не только в кругу общин, но и в массе сельского народонаселения, не вошедшего в их состав, укоренилось убеждение, что общины стоят бесконечно выше церкви, что церковь многого не имеет, что, между прочим, ей недостает благодати, которой она потому не может и передавать своим членам, что служители ее не более как своего рода чиновники и что вообще духовное просвещение и забота о душах – вовсе не их дело. Едва ли когда-нибудь какой-либо церкви доводилось признаваться в более полном сознании своей немощи.

Понятно, что в таком положении простое чувство самосохранения должно было, наконец, вызвать лютеранское духовенство на решительную борьбу. Вникнув в свое незавидное положение, оно прежде всего нашло нужным подкрепить себя полицейскими средствами.

Все это Ю. Ф. Самариным извлечено из книги доктора Теодора Гарнака[15]. Автор долго жил в Лифляндии, занимал довольно видное место в тамошней иерархии, принимал живое участие в ее борьбе с гернгутерами, принадлежал к числу самых строгих и последовательных их противников, наконец, написал свою книгу по поручению особой комиссии, учрежденной Лифляндским провинциальным синодом в 1852 году, и, следовательно, пользовался всеми местными материалами. Надобно прибавить, что суждения автора о гернгутерстве как учении свидетельствуют о глубоком понимании сущности христианства и что, сравнительно с другими изданиями балтийского происхождения, труд его отличается редкой добросовестностью в изложении фактов. Видно искреннее желание быть беспристрастным, выдержанное настолько, насколько это вообще возможно в сочинении, издаваемом с целью явно полемической и в защиту дела, далеко не безусловно правого. Автор сумел даже уберечься от воинственных заявлений против России и православия.

По мнению Самарина, деятельность гернгутеров напоминает раннее христианство. Он пишет:

«Как все сектанты, в разные времена мечтавшие о восстановлении будто бы исчезнувшей с лица земли апостольской церкви, гернгутеры рабски подражают своему идеалу, воспроизводя в своем кругу преимущественно те случайные формы общения, которые в частном и общественном быту апостолов обуславливались тогдашнею историческою обстановкою горсти христиан, затопленных иудейством и язычеством. У них бывают разного рода собрания, так называемые часы (Stunden), частью открытые для всех, частью более тесные, доступные одним избранным. Эти собрания посвящаются чтению, молитве, пению, назидательным беседам, обсуждению разных предметов, касающихся нужд и польз отдельных лиц или всего общества, принятию новых членов, исключению недостойных, нравственному исправлению сомневающихся или падающих, даже совершению таинств: крещения, приобщения к полугласной исповеди с омовением ног. К вопросам собственно догматического свойства гернгутеры вообще относятся безразлично».

Религия как мировоззренческая матрица народа (по Кара-Мурзе)

Массовый переход латышей в «русскую» веру, стихийная, неорганизованная смена религий – это является уникальным событием не только в российской, но и в мировой культуре. Как нам его оценить? Были ли тут только потаенные мысли о материальных благах, о приобретении «клочка земли», что являлось в то время самым главным для сельского жителя? Я и сам лично, воспитанный на марксизме и атеизме, не могу отрешиться от мысли, что мой прадед, родом из глубинки Лифляндии, переходя в православие против воли барона и пастора, вряд ли был движим одним религиозным чувством. Вообще нашему поколению, далекому от религиозного воспитания, трудно говорить о душевных мотивах. Правда, наука и религия – это две родственные сферы, трудно сочетающиеся. Скорее, вера в познаваемость мира и есть религия ученого.

Выше я уже привел рассуждения Ю. Ф. Самарина, крупнейшего российского теолога-философа, а сейчас перейду к пересказу рассуждений нашего современника – Сергея Кара-Мурзы[16]. Он начинает с учения Маркса:

«Людей старших поколений у нас долго обучали кое-чему из марксизма. Маркс утверждал: «Критика религии – предпосылка всякой другой критики». Можно перефразировать, что «критика религии – предпосылка всего учения Маркса». Ибо учение Маркса и было новой религией. Марксизм отрицает конструктивную роль религии в создании и сохранении народов, и это утверждение является ошибочным. Религия (шире – религиозное мировоззрение) – ключевая часть мировоззренческой матрицы, на которой собирается народ.

Религия не отделяет человека от общности, а совсем наоборот – соединяет его с нею. Религия всегда была средством господства (то есть создавала «вертикальные» связи между людьми), но она же связывала людей и в «горизонтальные» общности (народы). Даже на пороге Нового времени, когда народами двигали антирелигиозные настроения, Ф. Бэкон называл религию «главной связующей силой общества».

Именно в религиозном сознании возникла важнейшая связующая людей сила – коллективные представления. Они не выводятся из личного опыта, а вырабатываются только в совместных размышлениях, и были первой в истории человека формой общественного сознания. Поэтому религиозные первобытные представления сыграли ключевую роль в этногенезе – соединении людей в племена, а затем и народы.

Религия порождает специфические для каждого народа культурные нормы и запреты, а также и понятия об их нарушении (грехе). Это связывает людей в народ. Ведь именно присущие каждому народу моральные (шире – культурные) ценности и выражают его идентичность, неповторимый образ.

Религия соединяет людей в народ не только общими ценностями, но и ритуалами, которые связывают космологию с устройством общества. Ритуал – «символический способ социальной коммуникации», его первая функция – укрепление солидарности людей и психологическая защита общества. В ритуальном общении преодолевается одиночество людей, укрепляется чувство принадлежности к целому, через ритуал разрешается внутренний конфликт между желаниями и запретами. Религия мобилизует и присущее каждому народу видение истории, и художественное сознание. Возникает духовная структура, занимающая исключительно важное место в мировоззренческой матрице народа, дает ему, по словам Тютчева, «предчувствие неизмеримого будущего».

И завершает Кара-Мурза свои рассуждения о воздействии религии на исключительную роль православия в формировании России:

«Христианство во всех его ветвях сыграло важнейшую роль в становлении европейских народов, включая народы России. Русский же человек «создан Православием». В зависимости от того, как формировалось религиозное ядро народа, предопределялся ход его истории на века. Бережное введение христианства в Киевской Руси было важным условием для собирания большого русского народа».

Как курляндские евреи «сагитировали» латышей

Сейчас можно указать два источника слухов о переселении в «теплые края». Во-первых, в 1837–1841 годах под руководством генерала П. Д. Киселева было учреждено Министерство государственных имуществ, в обязанности которого входило попечительство над государственными крестьянами, т. е. теми, которые жили на казенных землях и пользовались отведенными наделами. Новое министерство организовало переселенческое движение из губерний перенаселенных и обедневших с целью освоения казенных земель, в том числе из Псковской губернии, откуда, видно, и просочились слухи, хотя на Лифляндию эти меры тогда не распространялись. Не распространялись, видимо, и на Курляндию, что предопределило провал начинания Х. Валдемара по переселению курляндских крестьян в Новгородскую губернию, о чем рассказ впереди.

Польско-литовское государство до разделения (1772)

Вторым источником слухов могло послужить переселение евреев Митавы. Это давно забытая история – как гонения евреев в Лифляндии подсказали бедным, безземельным латышским крестьянам, что где-то в теплых краях на юге России дают землю. Если уж евреям разрешали переселяться в теплые земли, да еще с пособием от казны, то почему об этом не мог мечтать свободный, но безземельный латышский крестьянин?

Три раздела Польши между Россией, Пруссией и Австрией: I – 1772, II – 1793, III – 1795

Переселение евреев из Курляндии представляет собой важное событие для истории Прибалтики 1840-х годов, поэтому остановимся на этом факте подробнее.

В XVII веке, когда Лифляндия находилась во власти шведов, король Густав Адольф запретил евреям заниматься торговлей и проживать на его территории. Только в области Пилтене, принадлежащей брату датского короля Магнусу, жили и работали евреи. С 1571 года им было позволено приобретать недвижимость, строить и покупать дома. Они имели те же права, что и местные частные собственники. В 1585 году область Пилтене перешла в руки польского короля, но благоприятные для евреев законы оставались в силе. Выгодные условия привлекли торговцев и ремесленников из соседних областей и Германии. Так началась история евреев на территории Латвии.

Черта еврейской оседлости (указана доля евреев в населении губерний)

Причиной переселения был быстрый рост числа евреев в Митаве после введения черты еврейской оседлости: в Курляндии евреям селиться было разрешено наряду с другими землями, отошедшими к России после третьего раздела Польши в 1795 г.

Вот что пишет Юлий Гессен[17]:

«В 1827 году митавские христиане – купцы и ремесленники – возбудили просьбу об ограничении числа евреев в городе: в связи с этим власти первоначально задумали удалить из всего края всех тех евреев, которые переселились сюда из других губерний; затем этот широкий план был несколько сужен – решили удалить лишь тех, кто не был зарегистрирован последней переписью, но число их оказалось столь значительным, что пришлось сделать новую уступку».

Просьбу купцов и ремесленников Митавы царь удовлетворил. Потом последовали и другие постановления по Курляндии[18]. Ю. Гессен подробно разбирает, как создавались ограничительные законы о жительстве евреев в России[19]. Мы остановимся подробнее на событиях, которые предшествовали введению черты оседлости.

Правление Анны Иоанновны ознаменовалось суровыми репрессиями по отношению к евреям. В 1740 году она подписала указ о высылке евреев из Малороссии. 2 декабря 1742 года именным указом Елизавета потребовала «высылки всех жидов как из Великороссийских, так и Малороссийских городов, сел и деревень, с их имуществом»[20].

Однако, как пишет Ю. Гессен, это мероприятие не было осуществлено. Интересы не только отдельных лиц, но и государства требовали присутствия евреев как торгово-промышленного элемента, и едва Екатерина II заместила Елизавету на престоле, после насильственной смерти Петра III, вопрос о евреях был без всякого промедления вновь возбужден.

Для привлечения евреев в страну Екатерина II обратилась к конспиративным действиям: без всякого официального акта евреи были признаны жителями и купцами Hoвopocсии. Это произошло при таких обстоятельствах. В апреле 1764 г. Прибалтийскому генерал-губернатору Броуну доставили в Ригу документ за подписью императрицы: «Если будут рекомендованы от опекунства иностранных несколько купеческих людей новороссийской губeрнии, то им позволить жительство иметь в Риге… Сверх того, если из Митавы будут три или четыре человека, которые пожелают ехать в Петербуpг для некоторых требований, имеющихся на короне, дать им паспорты, не упоминая их наций… а писать только в паспортах имена их, а чтобы знать их, то должно, чтобы они имели письмо от находящегося здесь купца Вульфа».

Уже в мае того же года при содействии Бpoyнa из Митавы были отправлены в Петербург семь евреев. Канцелярия уведомила Броуна, что Hoвopocсийский край должен быть нaceлен иностранцами; дело доставки их туда поручено трем «новорocсийским купцам»: Давиду Леви Бамбергу, Moзecy Aapoнy и Беру Беньямину.

Из этого сообщения ясно следует, что все дело сводилось к тому, чтобы через посредство уполномоченных лиц в Новороссию были переселены евреи под видом иностранцев, без афиширования их происхождения, так как закон 1762 года запретил въезд в страну евреям.

Несколько лет спустя, в 1773 году, когда Екатерине II больше не нужно было считаться с общественным мнением, она в письме к известному энциклопедисту Дидро откровенно заявила, что в 1764 г. евреи были объявлены купцами и жителями Новороссии.

Известие о том, что в Петербурге занялись вопросом о допущении евреев в страну, стало вскоре известно рижанам. И в Риге появились не только те трое евреев, которые были рекомендованы канцелярией опекунства, но и многие другие. Евреи стали прочно обустраиваться в Риге. Но так как рижских привилегий нельзя было нарушать, то государыня придумала другой ход: в 1785 году предоставила евреям право селиться в поселке Шлок, лежащем вблизи Риги (сейчас это часть города Юрмала и называется Слока). Евреям разрешили записываться в местные купеческие и мещанские сословия, что не нарушало привилегии Риги: в поселке Шлок таковых не было.

Важнейшее событие произошло в 1894 г. – после третьего раздела Польши: указ императрицы «позволив евреям отправлять мещанские и купеческие промыслы в губерниях: Минской, Изъяславской, Брацлавской, Полоцкой, Могилевской, Киевской, Черниговской, Новгородской-Северской, Екатеринославской и в области Таврической, собирать… подати вдвое противу положенных с мещан и купцов христианского закона разных исповеданий». Так законодательно оформилась черта оседлости, но за исповедание нехристианской веры с евреев брали двойные налоги.

Кроме того, из-за приезда в Курляндию евреев из Польши численность еврейского населения значительно возросла. Страх перед новым изгнанием побудил некоторых евреев Митавы составить петицию от имени 60 еврейских семей, «предки которых жили в Митаве». Они просили разрешить постоянное жительство в городе их семьям (в то время в Митаве уже проживало 200 еврейских семей). Петиция была в 1794 г. передана городской комиссией на рассмотрение ландтагу. Однако ландтаг не успел обсудить предложение, так как 16 марта 1795 г. Курляндское герцогство было присоединено к России и образовало Курляндскую губернию.

Основными занятиями курляндских евреев в то время были торговля и нелегальное посредничество, а также винокурение, аренда питейных заведений, ремесленничество, коробейничество. Пребывание евреев в губернии (за исключением территории Пилтенского округа) не имело законного основания.

Согласно Положению о евреях 1804 г., указ Екатерины II от 1791 г. об ограничении права жительства евреев (фактически ставший началом законодательства о создании черты оседлости) не распространялся на Лифляндскую и Курляндскую губернии. Однако по требованию бюргеров Сенат постановил, что закон от 1799 г. относится лишь к евреям, проживавшим в Курляндии до его издания. Таким образом, Лифляндская и Курляндская губернии не вошли в состав черты оседлости.

Положение также предписывало выселить за черту оседлости евреев, не прописавшихся в последней ревизии, и запрещало переселение в указанную губернию евреев из других областей. Эти постановления стали основным законом, определившим права еврейского населения Курляндской и Лифляндской губерний, и оставались в силе на всем протяжении периода господства России в Латвии.

Приведем еще фрагмент еврейской истории. В пояснительной записке от 13 сентября 1841 года на имя начальника жандармов Л. В. Дубельта читаем: «В Курляндской губернии оказалось таких еврейских семейств, которые продали свои имущества в намерении следовать в Сибирь для поселения, 350. Они все уже находятся в Херсонской губернии и водворяются там с пособием от казны». В других книгах по истории Латвии сообщается, что из-за неблагоприятного экономического положения в 1840-х годах свыше двух с половиной тысяч евреев из Курляндии переселили на юг России.

Представьте себе, что за агитационное действо устроили власти для туземного населения. Две с половиной тысячи евреев – это каких-то более 600 повозок. И так они вереницами несколько раз тянулись через Лифляндию в обетованные теплые края. Как тут было бедному латышскому крестьянину не мечтать о лучшей участи! Не удивительно, что по волостям, которые располагались вдоль той дороги в Россию, больше всего народу потом переходили в «русскую» веру.

2.2. Свидетели движения латышей в «русскую» веру

Переход лифляндских крестьян в «русскую» веру стал крупнейшим в 1845–1848 годы событием в Российской империи. Как о нем рассказать? Попытаемся это сделать через биографии известных людей. Прежде всего введем в наше повествование двух молодых русских, которых судьба привела в Ригу в то смутное время, но жизненный путь которых разительно отличается. Это Ю. Ф. Самарин – наиболее интересный и важный свидетель тех событий. Не только свидетель, но и активнейший участник – уже в 1860-е годы. А второе лицо – П. А. Валуев, будущий министр внутренних дел Российской империи. Активным участником событий был и остзейский генерал-губернатор А. А. Суворов. На борьбу с бесправием крестьян свою жизнь отдал Х. М. Валдемар – наиболее видный из латышей XIX века.

Ю. Ф. Самарин

Юрий Федорович Самарин (1819, Петербург, – 1876, Берлин) – русский публицист и философ. Происходит из богатого и древнего рода Самариных-Квашниных (более древнего, чем род Романовых); в 1844 году окончил философский факультет Московского университета.

В 1847 году Ю. Ф. Самарина направили в Ригу делопроизводителем в составе комиссии Министерства внутренних дел. Задачей комиссии была ревизия городского управления Риги. Самарин со свойственным ему интересом к истории изучил городские архивы и выпустил на основе этого исследования работу «Общественное устройство города Риги» (СПб., 1852). Наряду с этим по поручению генерал-губернатора Головина Самариным были рассмотрены протесты немецких помещиков по поводу якобы насильственного обращения крестьян Лифляндии и Эстляндии в православие.

Ю. Ф. Самарин в молодости

Под конец своего пребывания в Риге Самарин написал «Письма об Остзейском крае». Цель, с которой он взялся за перо, высказана им в письме к близкому ему человеку И. С. Аксакову в апреле 1848 года:

«Систематическое угнетение русских немцами, ежечасное оскорбление русской народности в лице немногих ее представителей – вот что волнует во мне кровь, и я тружусь для того только, чтобы привести этот факт к сознанию, выставить его перед всеми. Немцы нас победили. И после мы повторяем в своих учебниках: Остзейский край завоеван, Остзейский край присоединен к России. Мне кажется, Россия присоединена к Остзейскому краю и постепенно завоевывается остзейцами. В Остзейском крае получили власть остзейские дворяне. А это неправильно. Потому что русские в этом крае стали подданными не царя, а местных корпораций».

По приезде в Петербург Самарин представил в рукописи свои «Письма об Остзейском крае» министру внутренних дел, как своему начальнику. Однако письма эти получили огласку и возбудили негодование немецко-остзейской партии, а также тогдашнего остзейского генерал-губернатора князя Суворова. «Остзейская партия» добилась того, что, по истребовании от Суворова объяснения, признанного неудовлетворительным, Самарин был по высочайшему повелению посажен в Петропавловскую крепость.

17 февраля 1849 года И. С. Аксаков сообщал родным: «письма до сих пор возбуждают сильную злобу немцев, везде прославляющих Самарина или шпионом правительства, или опасным, вредным либералом…». 6 марта он писал: «Дела идут плохо: немцы торжествуют, и Самарин сидит…». Однако «уже в том польза, что эти письма будут прочтены тем, кому их прежде всех следует знать». Как впоследствии писал Б. Э. Нольде, лучший биограф Самарина: «Никто никогда до того не говорил в России таким языком об остзейских делах и русской государственной миссии в прибалтийском крае»[21].

После 12-дневного заключения, 17 марта 1849 года, в 9 часов вечера явился к нему в крепость фельдъегерь и повез его в Зимний дворец. Император Николай I сделал ему строгое внушение за разглашение того, что считалось, по тогдашним понятиям, канцелярскою тайною, и за возбуждение вражды немцев против русских, но обошелся с ним милостиво. По мнению Николая I, книга Ю. Самарина подрывала доверие к правительству, обвиняя его в том, что оно национальные интересы русского народа приносит в жертву немцам. Русский царь защитил немцев, сказав следующее:

«Вы укоряете целые сословия, которые служили верно; начиная с Палена, я мог бы высчитать до 150 генералов. Вы хотите принуждением, силою сделать из немцев русских, с мечом в руках, как Магомет, но мы этого не должны, именно потому, что мы христиане. Вы писали под влиянием страсти… Вы пишите, если мы не будем господами у них и т. д., т. е. если немцы не сделаются русскими, русские сделаются немцами; это писано в каком-то бреду; русские не могут сделаться немцами; но мы должны любовью и кротостью привлечь к себе немцев».

Царь закончил свою речь словами: «Теперь это дело конченное. Помиримся и обнимемся. Вот ваша книга, вы видите, что она у меня и остается здесь».

Холод казематов Петропавловской крепости, личной тюрьмы царя, остудил пыл молодого правдоискателя, но диссидентом он остался на всю жизнь, а к остзейским делам Самарин вернулся через двадцать лет, о чем расскажем позже.

Самарин умер 19 марта 1876 года в Берлине, где печатали шестой выпуск «Окраин России». Нелепая смерть – гангрена после незначительного пореза пальца. Похоронили Самарина на родине – в Москве, на кладбище Даниловского монастыря[22].

П. А. Валуев

Петр Александрович Валуев (1815, Москва, – 1890, Петербург) – родился в старинной дворянской семье. Получил прекрасное домашнее образование. В 1831 году поступил на службу в канцелярию московского генерал-губернатора, где сумел обратить на себя внимание приехавшего в Москву Николая I, назвавшего Валуева «примерным молодым человеком». Женился на дочери поэта князя П. А. Вяземского, в доме которого встречался с А. С. Пушкиным, стал прототипом Петруши Гринева в повести «Капитанская дочка».

В 1845 году Валуев был назначен чиновником особых поручений при рижском генерал-губернаторе. Благодаря связям, трудолюбию, знанию иностранных языков, умению говорить и писать официальные бумаги, но всего более благодаря искусному лавированию между противоположными течениями он сделал блестящую карьеру. В 1853 году был назначен курляндским губернатором. В 1855 году, во время Крымской войны, Валуев написал записку: «Дума русского» и разослал ее в рукописи высокопоставленным лицам, считавшимся сторонниками реформ. В этой записке он доказывал, что у нас «сверху блеск, снизу гниль», подверг критике негодную систему государственного управления и предлагал царю изменить существующее положение, но не замечал главное зло, обусловливавшее все остальное, – крепостное право.

Записка обратила на себя внимание: великий князь Константин Николаевич официальным приказом по морскому министерству сослался на эту «весьма замечательную записку» и, приведя из нее несколько крупных выдержек, предписывал «сообщить эти правдивые слова тем лицам и местам морского ведомства, от которых в начале будущего года мы ожидаем отчетов за нынешний год».

В 1861–1868 годах Валуев был министром внутренних дел (с именем Валуева еще встретимся, говоря о судьбе студента Петра Баллода). В 1862 году Валуев добился передачи цензуры в его ведомство. И. С. Аксаков писал: «Никогда цензура не доходила до такого безумия, как теперь, при Валуеве. Она получила характер чисто инквизиционный».

П. А. Валуев (1815–1890) – губернатор Курляндии в 1853–1858 гг.

В 1872 году был назначен министром государственных имуществ. Во время управления Валуева министерством в широких размерах шла раздача даром или за ничтожную цену казенных (башкирских) земель в Уфимской губернии. В 1876 году Валуев издал в Берлине, за подписью «Русский», брошюру «Русские заграничные публицисты», где вел резкую полемику с Самариным.

А. А. Суворов-Рымникский

Александр Аркадьевич Суворов, граф Рымникский, князь Италийский (1804–1882) – внук генералиссимуса Суворова. Воспитывался за границей, начал службу юнкером в лейб-гвардии Конном полку; с отличием участвовал в персидской кампании; во время турецкой войны 1828 года находился при особе государя; позже командовал Фанагорийским полком; в 1848 году назначен лифляндским, эстляндским и курляндским генерал-губернатором. На этой должности Суворов пробыл 14 лет и сделал много полезного для края, особенно в торгово-промышленном отношении, но подвергался упрекам в излишней снисходительности и даже слабости к немцам. В 1861–1866 годах Суворов был назначен санкт-петербургским военным генерал-губернатором[23].

А. А. Суворов-Рымникский (1804–1882) – генерал-губернатор Прибалтийского края в 1848–1861 гг.

Х. М. Валдемар

Христиан (Кришьянис) Мартынович Валдемар (1825, Курляндия, – 1891, Москва) похоронен на Большом кладбище в Риге) – российский общественный деятель латышского происхождения, публицист и экономист. В возрасте 24 лет он поступил в Елгавскую гимназию, а затем – в Тартуский (Дерптский) университет, где изучал народное хозяйство.

Х. М. Валдемар (1825–1891)

В судьбе Х. М. Валдемара существенным оказалось участие остзейского генерал-губернатора князя А. А. Суворова. Об удивительной судьбе Валдемара пишет Б. Инфантьев[24]:

«Трудно сказать, какими побуждениями вызван этот интерес и стремление Суворова помочь Валдемару, стремление непрестанно следить за его продвижением по жизненной лестнице. Но результатом стало и гимназическое образование 25-летнего переростка, и его абитурия в Дерптском университете, и личная рекомендация губернатора, открывшая настежь перед Валдемаром двери всех самых высоких учреждений Петербурга, вплоть до канцелярии генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. Все сулило головокружительную карьеру преуспевающему чиновнику, если бы не его непрерывающиеся заботы и хлопоты за национальное пробуждение своего угнетенного народа».

После окончания университета, работая чиновником российского Министерства финансов в Петербурге, в 1862–1865 годах с единомышленниками – младолатышами – издавал газету «Петербургас авизес» («Петербургская газета») на латышском языке. Х. Валдемар опубликовал ряд работ по вопросам государственного хозяйствования, в которых уделил большое внимание созданию торгового флота. Работами Х. Валдемара заинтересовалось российское правительство, ему была поручена разработка планов развития судоходства в России. По инициативе Х. Валдемара в Латвии было организовано семь мореходных училищ, которые готовили капитанов и штурманов для кораблей торгового флота. Газета критиковала немецких помещиков, требовала ограничить их привилегии, выступала за признание прав латышского народа и латышского языка. Немецкое дворянство добилось закрытия газеты. Х. Валдемар избежал ссылки по чистой случайности. Переехал в Москву, сотрудничал с Катковым и его «Московскими ведомостями».

2.3. Хроника событий

Еще раз о положении крестьян

В Лифляндии крепостное право отменили в 1819 г. – значительно раньше, чем в остальных губерниях России. Заметим, что это по срокам совпало с отменой крепостного состояния в германских государствах; первыми раскрепостили крестьян в Бадене в 1783 году, последними – в Ганновере в 1831 году. К отмене крепостничества в Остзейском крае готовились давно. Еще в 1804 г. Александр I утвердил «Положение о лифляндских крестьянах», которое основано на изданных в конце XVII века (незадолго до присоединения Прибалтийского края к России) распоряжениях шведского правительства об охране крестьян. Закон 1804 года определял размеры наделов крестьянской земли и, соответственно, размеры барщины и оброка в зависимости от доходности земли, что смягчило удел крепостных крестьян.

Закон 1804 года появился усилиями прогрессивного остзейца Фридриха Сиверса (1748–1823). Может быть в меньшей степени, чем Меркель, но Сиверс тоже из-за своих либеральных взглядов подвергался гонениям со стороны собратьев. Внедрение Закона 1804 г. царь поручил специально созданной ревизионной комиссии, во главе которой в мае 1805 года назначил Арсеньева, упомянутого выше по делу Ганенфельда.

Арсеньев, по-видимому, являл собой светлую личность в царской администрации, и остзейцы его невзлюбили. Арсеньев обнаружил, что Закон 1804 года защищает только хозяев – арендаторов помещичьей земли. Хозяев в Лифляндии тогда было менее 25 тысяч, в то время как батраков насчитывалось 300 тысяч. Арсеньев предложил проект изменения закона с учетом интересов батраков. Но не тут-то было. Уже сам Закон 1804 года был как бельмо в глазу для остзейцев. Однако Арсеньев был своевольным и направил в 1806 году свой проект царю. На том карьера чиновника и закончилась, его уволили. В. В. Чешихин[25] с горечью добавляет, что в истории даже не сохранились сведения – откуда Арсеньев родом и чем жизнь кончил. Письма Арсеньева к графу Кочубею, министру внутренних дел, сохранившиеся в архивах, показывают, что он был явно незаурядной личностью. Но пошел против остзейцев и… бесследно исчез.

Первый проект освобождения крестьян разработали дворяне Эстляндии. Александр I утвердил его 23 мая 1816 года в качестве закона. Аналогичный по сути проект представили дворяне Курляндской (утвержден 25 августа 1817 года) и Лифляндской (1819) губерний. К сожалению, это важнейшее преобразование не улучшило, а скорее ухудшило положение крестьян. Крестьяне объявлялись лично свободными, но свобода передвижения и выбора занятий была ограничена. Вся крестьянская земля осталась неотъемлемой собственностью дворянства, члены которого были записаны в местные дворянские книги. Помещик мог указать или не указать крестьянину участок земли, а если и указал, то диктовал свои условия на основании «свободного договора». Крестьянам приходилось беспрекословно принимать все условия помещиков, т. е. освобождение крестьян фактически превратилось в экономическую кабалу.

Местная судебная и административная власть также находилась в руках помещиков. Крестьянам негде было искать защиту. Судьи приходские и судьи высших судов были немцы, члены рыцарской корпорации. Даже для вступления в брак крестьяне должны были испросить разрешение у помещика. О школах для крестьян помещики также не заботились, ибо закон предоставлял самим крестьянам право учреждать волостные и приходские школы. А откуда у них средства?!

Положение крестьян было чрезвычайно тяжелым, и часто происходили крестьянские волнения. Единственным духовным убежищем стала церковь. Но она служила и местом унижений. Возле церкви (кирхи) стояли позорный столб и скамья для порки, там каждое воскресенье после богослужения истязали провинившихся. А неподалеку от кирхи, как правило, помещики строили трактиры (корчмы), там спаивали крестьян. Сами пасторы тоже были подневольными. Пастор как словом, так и делом должен был жить в согласии с помещиком, если он дорожил своим местом. Так и сложилось, что ненависть, которую крестьянин питал к помещику, он переносил на пастора и кирху.

Через сто лет после присоединения Остзейского края к России православие еле теплилось[26]. В 1800 году в ведении Рижского духовного правления находилось 18 церквей и 16 290 православных прихожан (менее 1 % населения). Правда, понемногу обустраивались: в 1814 году был образован приход при кладбищенской церкви Всех Святых в Риге, в 1818 году – при кладбищенской Покровской церкви. В 1825 г. построен храм Александра Невского (на улице Бривибас, бывшей Ленина, перед тем Адольфа Гитлера, а еще раньше – при царе – Александровской).

1841 год и судьба епископа Иринарха

1841 год был неурожайным, и так уж случилось, что ситуация с русской верой в корне изменилась. Голодные крестьяне не в силах были работать, и… их стали чаще пороть. Пороли на работе и в волости, у позорных столбов и на черных скамьях у кирхи. Пороли без меры, и чаша терпения переполнилась. Голодные крестьяне толпами направлялись в Ригу искать защиты и опоры. Собирались в Риге у замка генерал-губернатора Палена. Тут их опять пороли и гнали прочь. Некоторых посадили в тюрьму, других под конвоем вернули в волости. Несчастных крестьян объявляли мятежниками и опять пороли.

9 июня 1841 года группа искателей защиты и справедливости забрела к православному епископу Иринарху. Благо, его резиденция находилась в переулке от замка. Иринарх был первым православным епископом в Риге. Его назначили в 1836 году. Жил он скромно и в жизнь губернии не вмешивался. Но голодных крестьян принял, принял по-христиански, накормил и дал милостыню. Такое обращение епископа привело в изумление посетителей. Они впервые встретили барина, который не ругался, не угрожал побоями, а обращался с ними как с людьми. Весть о добром русском епископе скоро разнеслась по Лифляндии.

Епископ Рижский Иринарх (1790–1877), на Рижской кафедре в 1836–1842 гг.

Проследим развитие событий по материалам архивного дела из фонда жандармерии «0 крестьянах Венденского уезда Лифляндской губернии, изъявивших намерение переселиться в другие места»[27].

Дело начинается 19 июня 1841 года с рапорта находящегося в Лифляндии подполковника корпуса жандармов Кирша шефу жандармов графу Бенкендорфу. Кирш сообщает о сделанном ему заявлении 30 крестьян с желанием переселиться куда угодно: «Побудительные к тому причины, как крестьяне объявили мне все единогласно: голод и совершенное расстройство, происходящее от обременительной барщины». Не успел барон Пален выполнить команду Бенкендорфа – провести «строжайшее разыскание без промедления времени», «арестовать писаря Лукина», согласно рапорту Кирша, читавшего «публикации правительства о намерении поселить крестьян в теплом климате», как последовал второй рапорт Кирша, от 3 июля, все о том же желании переселиться в южные страны, которое изъявили 172 крестьянина.

15 июля Пален сообщает Бенкендорфу, что «велел публично наказать палками некоторых явившихся, обнаруживших особое упрямство, и для большего действия такого остерегательного примера я приказал всем сим людям обрить часть головы». Пален распорядился объявлять в церквях о необоснованности слухов о переселении. Однако это не возымело действия. Народ буквально повалил в Ригу.

И уже в июле того же года крестьяне расхрабрились до того, что подали епископу Иринарху около 30 коллективных прошений от имени нескольких тысяч крестьян. Епископ растерялся. Иринарх пояснял, что в прошениях затронуты мирские вопросы, а он, как служитель церкви, ничем помочь не может, кроме как передать их представителям высшей светской власти. Что же до перехода в православие, у кого желание искреннее, то их просьбы могут быть удовлетворены согласно церковным законам. Прошения о присоединении к православию Иринарх препроводил обер-прокурору Синода графу Протасову. Тут уж всполошились остзейцы. Весть о том, что Иринарх принимает от крестьян прошения и препровождает их в Синод, сильно взволновала помещиков. В этом они усмотрели нарушение так называемых «аккордных пунктов», хотя к тому времени условия договора петровских времен об особых привилегиях остзейской знати изменились, так как уже в 1832 году Николай I издал закон, который разрешал жителям Прибалтийских губерний переходить в православие. Помещики почувствовали большую опасность: если епископ станет на сторону крестьян, они смогут доводить до сведения высшей власти свои жалобы на жизнь в провинции. Православная же церковь находилась вне сферы влияния помещиков. Приняв православие, которое опиралось на русскую государственную власть, крестьяне не только обретали независимость в сфере религии, но могли использовать его как орудие борьбы против власти помещиков. И местное дворянство начало отчаянно нападать на Иринарха. Его положение было сложным. Быструю поддержку от государственной власти он не мог получить, ибо высшим представителем верховой власти в Риге был генерал-губернатор Пален, а он всецело стал на сторону помещиков. Первым делом они постарались строго изолировать самого Иринарха. Вокруг его резиденции установили полицейские посты. Направляющихся к епископу крестьян ловили и жестоко пороли. Наказывали даже горожан, которые показывали путь к епископу. Пален лично просил епископа не принимать просителей крестьян, но тут, однако, Иринарх наотрез отказался. Тогда Пален, при посредстве шефа жандармов графа Бенкендорфа, также лифляндского дворянина, просил Николая I принудить Иринарха принимать только те просьбы крестьян, которые касаются вопросов веры.

Пален организовал в Вендене (Цесис) следственную комиссию, которая ему сообщала: «По всему округу распространился злой дух упрямства, и дело дошло до того, что брожение крестьян нельзя уже ликвидировать мирным путем, ибо тайное брожение грозит вылиться в бунт, разрушение и кровопролитие». Пален доносил в Петербург, что сам Иринарх и его духовенство являются зачинщиками крестьянских волнений и что духовенство готовит крестьян к переселению в «теплые края». При поддержке Бенкендорфа Пален схватку все же выиграл. 5 октября 1841 года епископа Иринарха под надзором увезли из Риги. Его назначили во Псков, но повезли окольным путем – через Митаву и Шаули, дабы крестьяне Венденского уезда епископа не отбили. Тем самым переход в русскую веру был приостановлен.

Достойно удивления мужество крестьян, которые в присутствии своих суровых господ говорили послам царя: «Мы ничего другого не желаем, как быть одной веры с царем и быть только под властью царя». Трудно поверить, что в уме у них не теплилась надежда на облегчение своей участи, надежда на получение земли где-то в теплых краях, но нет тому доказательств в архивных документах.

Пален потребовал от правительства прислать войска, дабы усмирить непокорных. И случай применения войск нашелся. Карательную экспедицию послали в Яунбебренскую волость, где крестьяне отказались выдавать агитаторов, призывавших будто бы к мятежу. А бунт состоял всего лишь в том, что на картофельном поле обозленный мужик пошел с колом на урядника. Урядник с испугу ускакал, а имя бунтаря крестьяне отказались называть. Пален потребовал войск. Прислали семь рот солдат, сорок казаков с двумя пушками. Устроили полевой суд, 108 бунтарей прогнали сквозь строй, мужчин по нескольку раз (били шомполами), многих сослали в Сибирь[28]. «Слава Богу, теперь, кажется, все хорошо окончилось, по крайней мере на сей раз», – так писал шеф жандармов граф Бенкендорф генерал-губернатору Палену. Защитники немецкого дворянства решили, что опасность миновала, ибо крестьяне были напуганы карательными экспедициями и военными судами. Но оказалось, что события 1841 года не уничтожили бунтарский дух крестьян. А деятельность епископа Иринарха вселила в сознание крестьян надежду, что не все власть имущие смотрят на крестьян как на рабочий скот.

Епископ Рижский Филарет (1805–1866), на Рижской кафедре в 1842–1848 гг.

В 1842 году в Ригу прибыл заместитель Иринарха – епископ Филарет (был до того ректором Духовной академии). Он занял выжидательную позицию: как бы не вышло, как с Иринархом, как бы местное дворянство его не выгнало. Но как только Филарет прибыл в Ригу, у его квартиры стали толпиться просители крестьяне. Кроме латышей, у дверей епископа начали появляться и эсты (из эстонской части Лифляндской губернии). Генерал-губернатор Пален послал царю обширный доклад, в котором переход латышей в православие освещал как революционное движение. Епископ Филарет же добился того, что в Петербурге была учреждена особая «комиссия по балтийским делам», а для выяснения местных условий правительство несколько раз присылало ревизоров. Они доносили, что немцы вводят правительство в заблуждение. Тем самым постепенно изменялась ситуация и в Петербурге: сам царь, правительство, русское общество и пресса переменили свои взгляды на балтийский вопрос. Поменялась и власть: в 1844 году Бенкендорфа не стало. Его сменил граф А. Орлов.

Звездный час Давыда Баллода

Начало движению было положено 27 февраля 1845 года прошением Рижской гернгутерской братской общины. Инициатором обращения был Давыд Баллод, сын дворохозяина из Мадлиены, в дальнейшем рукоположенный в священники[29]. Из разъяснений, которые Баллод дал полковнику военного министерства К. Ф. Опочнину, следует, что все началось с конфликта гернгутерской общины с немецкими пасторами Ширеном и Трейем. Гернгутеры подали прошение епископу Рижскому о позволении собраний для молитвы. Как пишет Опочнин:

«Просьбу сию епископ от них принял и дал латышские книжки православного богослужения, молитвы и катехизис, чтобы их посмотрели, как они понравятся. По прочтению оных он спросил их: не хотят ли принять русскую веру? Они отвечали, что если позволят иметь братские собрания для молитвы и по братским книгам, тогда они примут русскую веру <…> Они просили о церкви, и Преосвященный хотел о постройке оной представить высшему начальству. Они также просили, чтобы позволено было поставить скамейки в русской церкви и звонить в колокола на оба края. После сего они остались тем довольны и перешли в русскую веру и присоединились охотно, без всякого принуждения и без всяких ожиданий за то каких-либо земных выгод – только ради молитвы».

Более подробное описание этих событий дает Валуев, почти очевидец, так как появился в Риге через год после случившегося: «В 1844 году с разрешения лютеранского пастора Трея (рижские гернгутеры) наняли на Московском форштадте комнату для своих собраний и молебствий, о чем пастор Трей объявил 15 сентября в Иоганкирке своим прихожанам, приглашая их собираться в эту комнату для чтения божественных книг и пения молитв с условием не приходить туда без него, читать только те книги, которые он сам назначит, и не собирать денег, ибо, по словам его, один из них, отставной солдат Карл Эрнст, вызвался на собственные деньги нанять комнату, латышский крестьянин Баллод – доставить безвозмездно скамьи, и сам Трей обещал приносить свечи.

Впоследствии гернгутеры начали служить в этой комнате по субботам вечерни и по воскресеньям утрени в отсутствие Трея и собирали деньги на содержание молельни. Пастор Трей, узнав об этом, приказал за неделю до Рождества запереть комнату и запретить гернгутерам их собрания. Вследствие сего 24 января 1845 года 121 человек обратился к православному епископу, он отказал в церкви, тогда они подали о переходе»[30].

Так начался 1845 год, год латышского национального пробуждения. Этот год сопровождала бурная деятельность правительственных органов, начиная от царя и Синода и кончая губернскими властями. В архиве П. А. Валуева сохранилась «Опись распоряжений правительства о переходе крестьян в православие»[31], содержащая перечень 56 документов за 1845–1846 годы: о самом присоединении, устройстве церквей, пасторских повинностях, участии православных в судах и т. п.

Изложим события 1845 года по материалам архивного дела «О движении лифляндских крестьян для присоединения в православие»[32], используемого, по-видимому, впервые. 6 марта 1845 года прибалтийский генерал-губернатор барон Пален обращается к шефу корпуса жандармов графу Орлову: «1-го сего марта в Рижскую градскую полицию явились одиннадцать человек лютеранского вероисповедания с объявлением, что они с семействами своими намерены присоединиться к православной греко-российской церкви.

Если вышеупомянутое прошение будет удовлетворено, легко могут возобновиться волнения и замешательства именно между здешними поселениями, как было в 1841 году, и происходящая из того для общей тишины и порядка опасность увеличится еще чрез существующую ныне в губернии нужду, по случаю бывшего в прошлом году неурожая».

Из прошения, поданного 27 февраля 1845 года, мы узнаем, что первые 7 человек в списке – это отставные офицеры и унтер-офицеры, а последние четыре:

8. Рижский житель крестьянин Давыд Андрей Баллод.

9. Рижский мещанин Карл Бертуш.

10. Рижский мещанин Андж Меддни.

11. Рижский житель крестьянин Микель Пильведер.

Тем временем, пока обращение Палена было еще в дороге, рижские власти стали обрабатывать упорствующих в смене веры, и делали это весьма успешно. Через три дня – 9 марта – барон Тидебель, правитель канцелярии Палена, смог послать вдогонку первой бумаги другую, из которой явствовало, что первое письмо отправлять вовсе не следовало: «Пo предписанию генерал-губернатора, здешнее полицейское управление вчера приступило к засвидетельствованию известной доверенности 11 человек просителей. При сем случае только один, отставной солдат Карл Эрнет, безусловно объявил, что желает перейти в православную веру; другой здешний житель Баллод объявил, что и он намерен перекреститься, если богослужение греко-российское будет производиться на латышском языке, так как он не твердо знает русский язык; все же прочие объявили, что они вовсе не намерены перекреститься, а остаются в лютеранской вере, но они желают иметь помещение для молебствий во всякое время, ежедневно, как это водится у гернгутеров; сверх того они просили об утверждении школы, чтобы их дети могли обучаться латышскому и pyccкому языкам».

Давыда Баллода в полиции допрашивали три раза, а он все настаивал на своем: «намерен перекреститься», чем и положил начало великому движению.

Напорa властей испугался Филарет, и 13 марта 1845 года он пишет в Синод:

Все эти дела и множество других обстоятельств убеждают меня в том, что дело это надобно совершенно оставить в будущность. Уверяю совестью моею, что против такого ожесточения немецкой стороны, какова оно теперь есть, ничего сделать нельзя. Иначе выйдет то, что епископа выгонят из Риги.

Но ситуация в Петербурге была не та, что в 1841 году: на обращении барона Палена царь Николай I собственноручно написал карандашом:

Напрасно барон Пален хочет придать более важности сему делу, чем оно представляет… Опасения публики напрасны и лишни, тем более, что изъявления подобные не должны быть принимаемы по доверенности, а лично (подчеркнуто Николаем I) желающими присоединиться, и потому нет возможности, чтобы много таковых явилось… Просителей разрешить присоединить и для них службу отправлять в одной из церквей наших на их языке.

Это было роковое решение, последствия которого власти не предугадали.

Остзейцы еще пытались спасти положение. Дворяне Лифляндии и Курляндии по своей инициативе заготовили решительные протесты против возможных решений царя.

Пален сообщил о заявлениях рыцарей в Петербург. Затребовали оригиналы. Заявления были высочайше рассмотрены 4 апреля 1845 года. Они не смогли изменить прежнее решение, и царь ограничился резолюцией: «Весьма глупое опасение».

Пален потерял поддержку двора, его сменили. Место генерал-губернатора занял старый генерал Е. А. Головин.

Инструкции Николая I по православию

25 и 26 апреля 1845 года император Николай I утвердил подробные инструкции о том, как вести дела по присоединению эстонских и латышских крестьян к православию. Через епископа Филарета православным священникам Лифляндской и Курляндской губерний вменялось в обязанность при собеседовании с иноверцами об учении православной церкви «ограничиваться предметами веры, христианской нравственности и преданности государю и объявлять им, что дело веры не должно быть смешиваемо с другими делами, а также внушать, что принятие православия не может переменить их отношений с помещиками, но только к одним пасторам, освобождая от приходских к ним повинностей». В инструкциях оговаривалось, что «присоединение иноверцев к православию подлежит общему, установленному для сего в империи порядку, но по особым местным обстоятельствам края дозволение присоединять представляется не всем священникам, а только надежнейшим и опытнейшим, по усмотрению епархиального викария и под собственной его в таком выборе ответственностью».

Вот инструкции, которые были даны генерал-губернатору Головину:

«1) В последнее время крестьяне в некоторых местах Балтийских губерний начали изъявлять желание к принятию православия. Необходимо посвятить этому обстоятельству особенное внимание, чтобы при подобных случаях предупреждены были всякие недоразумения и беспорядки.

Е. А. Головин, генерал-губернатор Прибалтийского края в 1845–1848 гг.

2) На сем основании с осторожностию должно наблюдать, чтобы со стороны православного духовенства не было допускаемо понудительных средств, и таким образом иноверцы могли свободно присоединяться к православию на основании установленного для сего общего порядка и с собственного подвига.

3) С другой стороны, надлежит объяснить жителям и в особенности помещикам, что никакое местное начальство не вправе запрещать кому-либо принятие господствующего в империи исповедания, а изъявившим такое желание – чтобы они не ожидали по сему поводу никаких особых земных благ, а поступали бы по своему убеждению и совести. Само собою, впрочем, разумеется, что присоединенный к православию, исключаясь из числа прихожан протестантских, вместе с тем освобождается от всех лежавших на нем в отношении к протестантской церкви и духовенству повинностей, потому что, поступая в паству православную, он должен принять на себя и все обязанности в отношении к православной церкви и духовенству, сохраняя, однако, во всей строгости обязанности свои к помещику, на земле которого живет.

4) Не принимать в деле присоединения ходатаев или поверенных, предоставляя каждому говорить и действовать непременно за себя лично.

5) Как присоединение к православию совершенно зависит от собственного желания каждого, то за сим не допускать жалоб со стороны православного духовенства на иноверцев, изъявивших желание присоединиться, но не исполнивших сего, а также и на православное духовенство под предлогом неискренности желания лица, присоединенного к православию.

6) Иметь наблюдение, чтобы в православных церквах при богослужении на языке церковнославянском, равно как и на туземных языках, не было препятствуемо присутствовать всем желающим без различия вероисповеданий.

7) Не допускать принуждений и насилия со стороны иноверцев для удержания кого-либо из тамошних жителей в иноверчестве, если он пожелает перейти к православной церкви; принявших православие ограждать от всякого преследования и притеснений, в особенности же стараться предупредить раздоры, могущие возникать иногда в подобных случаях в самых недрах семейств, коих члены принадлежат к двум различным исповеданиям; и наконец, строго наблюдать, чтобы никто из принявших православие не лишался тех прав и преимуществ, коими по состоянию своему пользовался, находясь в иноверчестве, ибо перемена вероисповедания не переменяет отношений гражданских».

В своих донесениях генерал-губернатору помещики и пасторы писали, что в движении крестьян к православию имеются все признаки назревающего мятежа, что местные власти не отвечают за сохранение спокойствия в уездах и требуют прислать войска. Но Головин на это не реагировал. 21 июля 1845 года он издал циркуляр о том, что никому нельзя мешать в переходе в православие, а перешедших нельзя преследовать. Крестьяне истолковали это как начало новой жизни и победу царя над баронами, что и позволило свершиться великому пробуждению народа.

1845 – роковой год

Началось великое движение Прибалтики, движение, которому подобных не знает история. Как писал Валуев, «движение это противоречит всему, что история представляет о религиозных переменах». За прошедшие с тех пор 150 лет не было в Латвии столь массового движения. К сожалению, не нашлось сильной «партии» – ни в царское, ни в советское время, а уж тем более при Ульманисе Первом с его проанглийской ориентацией и сегодня – при проамериканской ориентации, которая смогла бы это уникальное широкое движение масс надлежащим образом вписать в официальную историю Латвии.

Начался массовый переход в «русскую» веру. «21 апреля совершено было в соборном храме самим епископом миропомазание над десятью обратившимися; к концу апреля было миропомазано 28 человек, а в мае – 50. Богослужение на латышском языке открыто было в Покровской церкви; священником для присоединенных назначен был отец Михайлов, а клиросное чтение отправлял Давыд Баллод»[33]. Для латышской православной общины в Риге была отведена маленькая деревянная Покровская кладбищенская церковь. И 22 апреля 1845 года отец Яков Михайлов впервые в истории православной церкви отслужил здесь божественную литургию на латышском языке. 29 апреля новоявленный священник отец Михайлов в Покровской церкви совершает миропомазание семилетнего Петра Баллода (он родился 1 декабря 1837 года).

Давыд Баллод внес наибольший вклад в дело присоединения. Он имел невероятный успех у крестьян. Небольшого роста, темноволосый, с пышной бородой, он, по словам современников, говорил уверенно, зычным голосом, и крестьяне ему доверяли. Уже в мае 1845 года он подает заявление о переводе в духовное сословие. Пасторы пытаются помешать, клевещут на него, но безуспешно. 3 августа просьбу Баллода о переводе в духовное сословие удовлетворили в Синоде. Он стал священником – первым и на долгое время единственным православным священником из латышей.

Давыд Баллод с апреля 1846 года начал службу в Ляудоне (его направили в самый дальний конец Лифляндии) и справлялся с обязанностями весьма успешно: за два года привлек в православие более 7000 лютеран, хотя действовал в условиях, которые трудно ухудшить. Церковь размещалась в казармах военного постоя. За урон, нанесенный лютеранской церкви, пасторы его прозвали чумой.

Карта Лифляндской губернии. Уезды: 1) Валкский, 2) Венденский, 3) Верросский, 4) Вольмарский, 5) Перновский, 6) Рижский, 7) Феллинский, 8) Эзельский, 9) Юрьевский (Дерптский)

До того как остзейцы изобрели эффективные средства борьбы с «бунтующими» крестьянами, в православие перешло более 100 тыс. человек. Подводя итоги 1846 года, лифляндский жандармский штаб-офицер подполковник Гильдебрант сообщает, что за 1845 и 1846 годы всего присоединились 37 279 человек и приписались для присоединения около 70 000 человек, и добавляет характеристику состояния в «бунтарском» крае: «Мнение мое относительно необоснованности опасений лифляндского дворянства, будто движение в Лифляндии крестьян к православию будет неминуемо ознаменовано возмущением и даже кровопролитием, подтверждается в полном смысле слова: ибо доселе спокойствие нигде нарушено не было»[34].

Но кому же движение конверсии оказало услугу – русскому элементу в Прибалтике или немецкому? Вот слова Ю. Ф. Самарина – убедительные и очевидные любому: «Вся местная власть губернская и уездная, все начальники городской и земской полиции, и (не говоря о пасторах) все помещики происхождения немецкого, лютеранская вера почитается ими главною и господствующею»[35].

Еще более трезвую оценку дает П. А. Валуев 3 ноября 1845 г. в докладной записке «Административные вопросы, заслуживающие особенного внимания правительства в Лифляндской губернии»:

«Отрешение латышей и эстов от лютеранства сопряжено с важным преобразованием в земском быту и сверх того сопровождается неосновательными слухами, несбыточными ожиданиями и опасным для общественного спокойствия ожесточением противу помещиков, равно и нередко притеснением крестьян со стороны землевладельцев. Посему присоединение лифляндских поселян к православной церкви есть дело преимущественно политическое»[36].

Перипетии движения

Лифляндское дворянство и лютеранское духовенство не склонны были сдаваться. Например, о своих злоключениях в Мариенбурге (Алуксне) сообщал Филарету священник Михайлов. Барон Фитингоф, оказывается, его грубо выругал и всячески препятствовал производить запись крестьян, желающих принять православие. Михайлов принужден был уехать из Мариенбурга преждевременно, не закончив исполнения своего дела.

Для производства записи в православие помещики нарочно назначали места, которые находились далеко от местностей, заселенных православными. Отводили совсем неподходящие помещения: корчмы, кузницы и даже сараи. Отправляясь на место записи, крестьяне должны были взять у помещика особый билет, если одна партия отправилась к месту записи, то другая могла получить его только тогда, когда первая вернется.

В присутствии немца-чиновника крестьянин должен был произнести следующую официальную формулу:

«Я… уезда… имения… прихода… усадьбы крестьянин……… после двукратного устного увещевания заявляю, что от всего сердца и души желаю перейти из лютеранства в православие. Переходя в православие, я не требую и не ожидаю от правительства никаких мирских благ, а от помещика не жду послаблений, но перехожу в православие только для спасения своей души. После присоединения обещаю так же, как до сих пор, беспрекословно подчиняться законным властям, а также служить и работать для своего помещика. Обязуюсь и свято клянусь исполнять это обещание, ибо в случае неисполнения мне грозит строгое наказание. Богослужение желаю слушать на латышском языке, который я знаю. В удостоверение сказанного подписываюсь… или собственноручно ставлю три креста. Сие удостоверение принял… в присутствии чиновника…»

Как старики, так и молодые эту формулу должны были выучить наизусть. Если кто-то начинал запинаться или ошибаться, чиновник такого гнал прочь. Прогоняемому давали срок, по истечении которого он мог явиться снова. Само собою понятно, что враги православия старались использовать помянутый срок на отговоры от принятия православия, не стесняясь средствами увещевания. После приписки крестьянам давался шестимесячный срок до окончательного присоединения. Эти шесть месяцев для крестьянина были временем искушения, а иногда даже пыток и унижений. Как помещики, так и пасторы прилагали все старания для того, чтобы вернуть крестьян в лютеранство. Угрозы, издевательство и пытки пускались в ход в случаях, если крестьяне упорствовали. Те, кто стойко выдерживали искус и не отказывались от присоединения, должны были в назначенное время явиться в указанные властями места, где священник совершал обряд присоединения.

Генерал-губернатор Головин, ознакомившись с местными обстоятельствами, в своем годовом отчете писал:

«Строго охраняя свою немецкую национальность, местные помещики хотели бы, чтобы Прибалтийский край носил немецкий характер. Привыкшие испокон веков смотреть на своих крестьян как на свою полную собственность, они стараются изобразить переход крестьян в православие восстанием и даже бунтом против существующего строя».

И действительно, если порвется та духовная связь, которая еще теперь связывает помещиков с местными жителями, то немцы, которые составляют только 1/13 часть местного населения, попадут в положение изолированных и ненавидимых, чужих пришельцев. Такая перемена могла бы иметь чрезвычайное значение для жизни Прибалтийского края.

Епископ Филарет выставил требование: латышские и эстонские приходы необходимо снабдить священниками и учителями из среды самих латышей и эстов. И он добился, что 11 февраля 1846 года император Николай I утвердил решение Синода об учреждении в Риге духовной семинарии и повелел «вести прием как детей местного духовенства, так и детей природных жителей того края». Задача училища была в течение четырех лет приготовить детей латышей и эстов к поступлению в духовную семинарию. По учебной части велел исключить из общего учебного курса языки греческий и еврейский и другие ненужные предметы, а взамен ввести преподавание языков: латышского, эстского, отчетливое знание коих должно быть доведено до такой степени, чтобы воспитанники могли не только говорить на оных свободно, но и сочинять преимущественно катехизические беседы с простым народом, для назидания его в истинах веры и правилах христианской нравственности.

В 1847 году в самом центре Риги на одном из домов, что возле Верманского сада, красовалась роскошная вывеска: золотыми буквами на синем фоне сияла надпись (по-русски и по-латышски!): «Рижское православное духовное училище» (с 1851 г. – семинария). Вопрос о национальном составе воспитанников стал важнейшим во все время существования Рижского училища (семинарии). С 1 сентября 1847 года к обучению приступили 30 воспитанников; среди них 10 русских, 10 латышей и 10 эстонцев. Тут были и Петр Баллод – сын священника Давыда Баллода, и Янис Лицис, будущий публицист (под псевдонимом Индрикис Страумите). В семинарии Петр учился успешно, особенно легко давались ему языки. Заведение он окончил, но священником не стал. Решил продолжать учебу в Петербурге.

Епископ Филарет уделял серьезное внимание народным школам. Уже в самом начале своей деятельности в Риге он выставил требование, чтобы у каждой церкви была бы основана приходская школа. В 1848 году в Лифляндии было уже 16 православных приходских школ. Число народных школ начинает быстро возрастать: в 1850 году в Лифляндии числится уже 66 приходских школ. Православные латыши были недоступны идеологам онемечивания латышей. Духовная жизнь православных протекала вне сферы влияния немцев. В конце 1844 года в ведомстве Филарета было 25 приходов с 20 686 прихожанами, а в 1848 году – уже 98 приходов и 138 416 прихожан.

Революция 1848 года и конец движения

Генерал-губернатор Головин как отважный солдат был уверен в успехе и решительно боролся с остзейцами во всех сферах. Но в осадной политической борьбе они оказались сильнее, умело сопротивляясь любому мероприятию, направленному на поддержку бунтующего духа крестьян. Головин проиграл. На его судьбу и судьбу движения в православие роковое влияние оказали международные события.

В 1848 году в Европе вспыхнули революции. 17 мая 1848 года под влиянием бунтующего народа в Вене император Фердинанд I переехал со своим двором в Инсбрук. Император начал искать сближения со славянскими народами империи, желая противопоставить их австрийской и венгерской революции. Ключевое значение в развитии австрийской революции оказали события в Германии, где была выдвинута идея объединения всех немецких земель в федеративное государство. Фактически вся Австрийская империя оказалась охваченной революционным движением, которое распадается на несколько национальных революций: в Австрии, Венгрии, Италии, а также в Чехии, Словакии, Галиции, Трансильвании, Хорватии.

И летом 1848 года Николай I испугался: как бы революция из немецких земель через Лифляндию не перекинулась на Россию. Это привело к смене генерал-губернатора в Риге. Когда Головин в 1848 году в отчете о состоянии дел в губерниях поведал царю, что местное дворянство не исполняет распоряжения правительства относительно православия, что притесняет крестьян, перешедших в православие, остзейцы мобилизовали все свои силы и связи и достигли того, что Головин был отозван из Риги, «чтобы успокоить волнение в среде местного дворянства».

Место Головина в Риге занял князь А. А. Суворов. Типичный карьерист, он увидал, что борются две неравные группы: с одной стороны – поддерживаемые Филаретом крестьяне – латыши и эсты, а с другой – всемогущие местные дворяне, которые имеют большие связи при дворе. И Суворов сразу стал на сторону дворян. Желая польстить дворянству, он всюду демонстрировал свою враждебность к епископу Филарету. К нему с официальным визитом Суворов явился только после того, как посетил всех влиятельных местных немцев: дворян, пасторов, торговцев, гильдейцев и др. Однажды Филарет пришел к Суворову и застал там немецкое общество, с которым Суворов говорил по-французски. Потом немцы пересказывали слова Суворова, мол, явился русский «мужик», который недавно еще смазывал колеса, а теперь занимается «мазанием» местных мужиков (Суворов намекнул на миропомазание). Находя в лице Суворова поддержку, остзейцы осмелели и при помощи своих агентов при дворе добились того, чтобы царь дал Филарету повышение по службе.

На место Филарета был назначен епископ Платон (Городецкий). Свою служебную деятельность он начал в Петербурге, где сначала был профессором академии, а потом состоял ректором духовной семинарии. Ознакомившись с местными силами и обстоятельствами, Платон не счел возможным продолжать борьбу с немцами. Со всеми он хотел ужиться мирно, но это только раззадорило немцев. Агитация против православия в пятидесятых годах развернулась очень широко. Была пущена молва, что сам царь не желает более поддерживать православие, что в 1849 году изданные аграрные законы дают право приобретать землю только крестьянам лютеранского вероисповедания, православные же землю не получат.

Печальная участь Давыда Баллода

По сведениям Синода, в 1845–1848 годах в православие перешло 110 222 крестьянина (62 898 латышских и 47 324 эстонских), что составляло 17 % всех живших в тот период на территории Лифляндии латышских и эстонских крестьян. К сожалению, новообращенные сильно страдали от притеснений со стороны землевладельцев.

«Состояние большей части новообращенных самое жалкое. Тоска сопутствует им повсюду; заключение брачного союза, крестины новорожденного, примирение с Господом в святом причащении, даже роковая минута смерти – словом, всякое событие жизни, освещаемое церковью, возмущает в душе их пламенную, до сих пор тщетную жажду освобождения, душевное горе, безнадежное отчаяние». Такую оценку дает Валуев[37].

Началось обратное движение за возврат в лютеранство. У Caмарина мы находим описание этих тенденций:

«В начале 60-х годов в кругу новообращенных латышей обнаружилось очень сильное обратное движение из православия в лютеранство. Первыми признаками его были уклонения православных латышей от исповеди и причастия. Потом более или менее упорное сопротивление со стороны родителей крещению и миропомазанию их новорожденных детей по чину православной церкви, наконец стали поступать словесные и письменные просьбы о разрешении православным переходить в лютеранство или, по крайней мере, крестить в лютеранскую веру детей, рожденных от браков лютеран с православными»[38].

В апреле 1864 года граф Бобринский, командированный по высочайшему повелению для исследования лифляндского вопроса, признал, что из 140 000 значившихся в то время по православным спискам в Лифляндии эстов и латышей едва 1/10 часть, может быть, действительно исповедуют православную веру, остальные же никогда душою не были православными и «со слезами», «на коленях» умоляют правительство о признании их лютеранами.

Затем летом 1864 года инспекционную поездку предпринял епископ Платон[39]. За три месяца он объехал все православные приходы Лифляндской губернии: начал 8 июня с эстонских приходов и завершил дальним восточным концом Лифляндской губернии 2 сентября – вскоре после кончины Давыда Баллода. Он как будто отдалял встречу с виновником перекрещенных. И Баллод не выдержал ожидания роковой встречи с Платоном и отчаявшимися прихожанами – ушел из жизни.

По выезде из Риги архиепископ, проездом через мызу Кольцен, изволил в тамошней православной церкви делать присутствовавшим крестьянам увещевание жить в мире, согласии и послушании. Такую молитву он произносил затем во всех приходах и всякий раз слышал одни и те же ходатайства крестьян – об увольнении их из недр православной церкви, догматы и обряды которой им совершенно не известны.

На это епископ возразил, что желает слышать только законные просьбы, закон же, изданный для всей России, дозволяет иноверцев принимать в лоно православной церкви, но положительно воспрещает переходить из пpaвославия в другое какое-либо исповедание. Если такой закон существует для всей Российской империи, то каким образом может быть исключение из него для одной Лифляндской губернии?!

За сим архиепископ вновь обратился к просителям. «Если вы так несчастливы, – сказал он, – то переселяйтесь во внутренние губернии, где государь император пожалует вам землю, переезжайте, например, в Ейск». На это некоторые из толпы отвечали, что они охотно переселились бы, если бы имели деньги на переезд, другие же говорили, что многие из них переселились во внутрь империи, но не нашли там счастья; что они сами были бы вполне довольны и на настоящих местах их жительства, если бы там возвратили им их старую веру.

Перед напутственным благословением народа в одном приходе, соседнем с ляудонским, высокопреосвященство укорял прихожан за отступничество от своей веры из мирских выгод. В это время голос из толпы прервал его речь, говоря, что такую несправедливость сделали латыши, которым ляудонский священник обещал мирские выгоды. Другое лицо возвысило в толпе голос, прося освобождения от православия. Последняя была Мадде Амолинг. Архиепископ просил установить тишину. Мадде, плюя, отвечала матери, чтобы она оставила ее в покое, так как она одна причиной всего ее несчастия.

Давыд Баллод все лето внимательно следил за поездкой епископа. Об этом сообщали немецкие газеты, и в народе распространялась молва. Везде прихожане отрекались от веры, в распространение которой он вложил столько сил. Вместо ожидаемого улучшения быта его последователи обрекли себя на нищету и гонения, в этом была и его вина. Движение, которое он возглавил, дало совершенно противоположные результаты тому, что ожидал народ. Появилось новое зло, новая ненависть. Дети ненавидели родителей за их легковерие. Прихожане ненавидели православных священников, так как они способствовали, пусть невольно, ухудшению их жизни. Баллод знал, что по приезде епископа прихожане отрекутся от него, отрекутся от веры. Как пережить такой позор?..

Не было согласия и в семье: жена его не поддерживала. Старший сын Ян какое-то время служил причетчиком в ляудонской церкви, затем спился. Младший сын Петр отказался идти по стопам отца, ушел из духовного сословия, а ныне уже второй год как томится в Петропавловской крепости – ждет казни или, в лучшем случае, вечной ссылки. От сына-революционера он отрекся еще в 1862 году. Столько несчастий он не мог выдержать. 30 августа 1864 г. Давыд Баллод умер. В возрасте 55 лет. Умер в полном одиночестве – покинутый семьей, проклятый народом, оклеветанный властями лютеранскими, не поддержанный властями православными.

«По прибытии того же числа в 6 часов вечера в Ляудон, узнал о смерти тамошнего священника Баллода. На другой день после литургии и отпевания покойного епископ уехал дальше», – сказано в отчете о поездке Платона.

Ляудонская православная церковь (в настоящее время). Церковь освятили в 1863 году – за год до смерти Давыда Баллода

В новой каменной церкви – ее Платон освятил всего год назад – собралось человек 700. Самое большое число прихожан на пути Платона по Лифляндии. Они проводили Баллода в последний путь. На похороны епископ не остался, ляудонского священника он давно не жаловал.

Тем кончилась жизнь Давыда Баллода. Он исчерпал свои силы, исчерпал смысл своего предназначения и умер. Покоится прах его на местном кладбище под простым деревянным крестом. Могилу еще можно найти – благо дубовый крест выстоял 150 лет.

Уроки первого пробуждения латышей

Оглядываясь назад на то далекое время, следует признать, что Давыд Баллод принес страдания, но и большую пользу латышскому народу. Наряду с устройством православных храмов открывались приходские школы. Например, в истории ляудонской средней школы упоминается, что в 1870 году (т. е. 6 лет спустя после смерти Давыда Баллода) православную приходскую школу посещало около 90 детей, в то время как лютеранскую волостную – только 11. Приходские школы строились при всех православных церквах. Еще важнее, была основана Рижская духовная семинария, где учились не только будущие священники. В ее стенах можно было получить среднее образование, обучали там и латышскому языку.

Православная семинария стала первым учебным заведением и Петра Баллода. Поминал ли он ее добрым словом? Этого мы не знаем. Никаких воспоминаний о детстве и юности Баллод не оставил. Все, что мы о нем читали, связано с Петербургом и Сибирью.

Не исключено, что неудачу православного движения в Латвии воспитанники Рижской семинарии обсуждали и переживали раньше, чем в народе. И не случайно. Русское духовенство свысока глядело на священников и семинаристов – выходцев из коренного, «природного» населения. Эта надменность зиждилась не столько на почве национальной, сколько на том, что русские священники, а также их дети и родня буквально заполняли Рижскую епархию, где жизнь казалась им слаще, чем в российской глубинке. Хотели даже закрыть семинарию, эту мысль активно поддерживали остзейцы. В архиве сохранился написанный в 1852 году коллективный протест семи преподавателей латышского происхождения против замышлявшегося перевода семинарии во Псков. Надо полагать, что борьба против существования семинарии началась с первых дней ее основания, а может быть и раньше.

Изменения в семинарии, касающиеся приема латышей, наступили после поездки графа Бобринского в 1864 году по Лифляндии, когда гласность получили сведения о провале православного движения. Точнее, затем в 1865 году ревизию семинарии провел ректор Петербургской академии Иоанн. Он пользовался справкой ректора Рижской духовной семинарии архимандрита Ефрема от 31 декабря 1865 года об успехах семинарии с момента ее основания в 1846 году. Полный курс семинарии кончили 30 русских, 16 эстов и 25 латышей, в настоящее время обучаются 125 воспитанников, в том числе на шестом, последнем, – 9 человек, из них двое латышей, а в первом – 22 человека, все русские. Немецкая партия добилась своего – латыши перестали отдавать своих детей в православную семинарию.

Иоанн указал на необходимость «приближения обучения к местным нуждам», считал важным «усилить преподавание языков латышского и эстонского», отметил, что их «подавляет немецкий; в разговорах и даже переводах знание этих языков слабее немецкого»[40]. Иоанн рекомендовал «допустить по-прежнему прием в семинарию природных латышей и эстов в известном, определенном и довольно значительном количестве».

Но уже было поздно. По крайней мере, многое было упущено. Остзейцы переориентировались и вместо того, чтобы игнорировать туземных юношей, рвущихся к знаниям и склонных к духовному званию, стали их поощрять. Во второй половине XIX века появились первые пасторы из латышей и их руками остзейцы повели борьбу с православием.

Архивные материалы, связанные с празднованием 50-летия Рижской православной семинарии в 1901 году, позволяют судить о том духе, который с самого начала царил в ее стенах. В нем отразился неколебимый дух империи, для которой полвека – небольшой период. Самое яркое свидетельство высокомерия русского духовенства оставил писатель Н. С. Лесков[41]:

«Преосвященный Платон был недоволен «набором» духовенства из туземцев: люди эти, выросшие среди немцев, отличались от духовных «русской натуры» (…) В 1857 году он написал в синод, что «необходимо сократить набор воспитанников в Рижскую семинарию из местных крестьянских детей – ибо они сохраняют в себе грубость и наклонность к порокам, свойственным латышам и эстам». Представление… встретило, однако, поддержку, и с 1859 по 1867 год… в Рижскую семинарию повалил люд излишний, не нашедший дела в других епархиях, не знакомый с языками и жизнью Остзейского края, не потрудившийся в новом крае отрешиться от нежелательных особенностей своего быта, образовавшихся при неблагоприятных условиях жизни русского духовенства (…) Эти поповские выкормки навязывались быть духовными вождями людей, языка которых они не знали (…) Они скоро совсем оттолкнули прихожан разными пороками».

Лесков осуждает как генерал-губернатора Суворова, который, поддерживая светскую немецкую власть, разорял лифляндских крестьян, так и архиепископа Платона, лишившего их душевного спокойствия.

Роль Рижской православной духовной семинарии в латышской культуре до сих пор мало исследована и не оценена по достоинству. Осталась неоцененной по достоинству ее роль в национальном пробуждении.

Давыд Баллод является ярчайшей личностью в латышской истории середины XIX века. К сожалению, в силу многих причин для имени Давыда Баллода практически не оказалось места в латышской культуре. Похвалу в его адрес удалось найти только у латышского публициста А. Биркерта: «Пepexoд Баллода в православие есть событие исторического значения, так как его примеру последовали тысячи, порождая исторические осложнения, которые принадлежат к наиболее значительным в этот период. Д. Баллод был первым латышским интеллигентом, который имел ориентацию на Россию и, используя государственный аппарат, боролся за духовное и материальное благополучие своего народа»[42].

Смерть Давыда Баллода в 1864 году подвела черту под очень своеобразным народным движением в Латвии. Это движение имело два крайне существенных следствия. Первое и весьма неприятное для судеб латышского народа, – появление людей, жаждущих переселения: православные крестьяне могли надеяться на улучшение своего положения только при уходе из родных мест. Второе следствие – положительного свойства, это опыт борьбы за освобождение от многовекового немецкого ига, грозившего латышам вырождением, полной ассимиляцией.

Своеобразие рассматриваемого движения заключалось в средстве борьбы с немецким господством – им стала опора на государственный аппарат Российской империи, а точнее, на официальную, государственную религию – православие. Жизнь показала, что этот путь был ошибочным. Но ведь православием самодержавие не исчерпывалось. Можно было бороться за суды, школы, полицию, газеты – все эти институты также находились в сфере влияния остзейства.

«Суды! Так ведь мы и дороги не ведали в высшие судебные инстанции, и если уж случалось бывать там, то не по собственной воле, а связанными и в сопровождении охраны. Обращаться в суд означало жаловаться на помещика самому помещику. Лучше уж сразу лечь ничком. Получи пятнадцать палок, уплати 15 копеек серебром, поцелуй руку – и кончено дело, впредь станешь умнее, будешь держать язык за зубами», – с горечью писал Индрикис Страумите.

За суд праведный еще предстояло бороться – за такой суд, куда крестьянин мог бы обращаться за правдой, будучи уверенным, что правду найдет. Борьба тяжелая, но для формирования национального самоуважения необходимая. Противником в этой схватке вновь было прибалтийское немечество, а естественными союзниками – антинемецкие, то есть в русском духе настроенные круги. То же касается школ, газет и т. п.

Политическими особенностями ситуации в Прибалтийском крае обусловлен и следующий всплеск народного движения – движение младолатышей. На сцену общественной жизни вышли первые представители национальной интеллигенции, в основном учителя и чиновники. Сегодня деятельность старшего поколения младолатышей мы классифицируем как национально-освободительное движение. В его основе лежал, конечно же, земельный, то есть аграрный, вопрос. Смысл движения за переход в православие тоже состоял в борьбе за земельные права. Давид Баллод представлял интересы мелких землевладельцев. Когда крестьяне поняли, что цели перекрещения достигнуты не будут, они от него отвернулись. И не будь закона, запрещавшего крестьянам свободно отступаться от веры, особых последствий движение за переход в православие не имело бы (и не появились бы люди без родины).

Переход лифляндских крестьян в православие подробно описан в немецкой теологической литературе, где анализируются корни этого крупнейшего поражения лютеранства. Дерптский теолог профессор Теодор Харнак[43] (1817, С.-Петербург, – 1889, Дерпт) написал подробную историю лютеранской церкви в противостоянии гернгутерам братских общин и православию, а теолог мировой известности Готлиб Харлес (1806–1879)[44] изложил детали перехода в православие.

2.4. Борьба «партий» за Остзейский край

1849 – «Письма из Риги» Самарина

«Остзейский край» – Прибалтийский край – включал в себя три губернии – Лифляндию, Эстляндию и Курляндию, которые были объединены в отдельное генерал-губернаторство Российской империи. В этом крае существовал «особый режим», отличный от системы общероссийской государственности и характеризовавшийся господством немецкого языка, лютеранства, особым сводом законов, судопроизводством, управлением и т. д. Даже официальным языком в Прибалтийском крае был признан немецкий, и переписка губернских учреждений с коллегиями велась обычно на немецком языке. Лютеранская церковь и школа превратились в часть сословной организации дворянства, а пастор обязан был помогать вотчинной полиции в установлении личности беглых крепостных. Только в пределах городской черты Ревеля кончалась власть барона, но там господствовал магистрат – городское дворянство. Все это делало край, по выражению славянофила И. С. Аксакова, «музеем исторических редкостей социального и общественного устройства».

В своих «Письмах из Риги» Ю. Ф. Самарин первым обратил внимание на то, что рыцарство и магистрат городов как подданные России более не правомочны вступать в договорные отношения с царем – носителем государственного суверенитета, следовательно, договоры 1710 года надо рассматривать теперь как обыкновенные жалованные грамоты, юридическая сила которых зависит от волеизъявления монарха: все привилегии имели законную силу лишь до тех пор, пока они признавались русскими царями. Такая постановка вопроса вызвала напряженную борьбу за и против остзейских привилегий, которые в правовом отношении обоснованы актами 1710–1712 годов. Остзейские политические деятели, историки и правоведы, отстаивая договорный характер капитуляций 1710 года с последующим подтверждением их Петром I, делали вывод, что русское правительство не правомочно их расторгнуть односторонним актом без согласия магистратов Риги и Ревеля и не может осуществить реформы, затрагивающие остзейские привилегии. До появления книги Ю. Ф. Самарина «Окраины России» привилегии лифляндского дворянства считались закрепленными двухсторонними договорами 1710 года после шведской капитуляции[45].

В «Письмах из Риги» Самарин указывал, что задача заключается в поднятии и укреплении тех общественных элементов, которые дружественно расположены к основному населению государства, а такими элементами в Прибалтийском крае являются латыши и эсты, которые должны быть освобождены от немецкого влияния. Но «Письма из Риги», как известно, распространения не получили, и только через 20 лет, с появлением первого выпуска «Окраин России» Самарина (1868, Берлин), остзейский вопрос стал наиболее обсуждаемым вопросом в российской прессе. И не только – остзейских немцев активно поддерживала пресса Германии (точнее, Пруссии, как в то время называлась страна). Как метко замечает философ Ф. Гиренок[46]:

«Интересно провести параллели между судьбой немецкого философа Фихте (о нем еще мы будем говорить) и русского философа Самарина. Но если «Речи к немецкой нации» Фихте создали национальное сознание немцев, то «Письма из Риги» не стали речью к русской нации[47]. Они привели к движению два десятка человек в Москве и Петербурге, и на этом все закончилось. «Письма из Риги» существуют только как факт литературы. Чтобы не стать немцем, Самарин бросил пить. Отрастил себе бороду и тем самым выразил протест против порабощения имперского народа окраинными племенами. Конечно, это мужественный шаг. По указу царя дворянам запретили носить бороду, считая это подражанием Западу и неуважением к русской одежде. Бородатый дворянин должен был явиться в полицию и дать подписку о сбритии бороды. Самарин носил бороду до смерти». Все же «Письма» Ю. Самарина имели некоторые последствия: Законом 1850 г. Николай I обязал всех служащих в остзейских провинциях знать русский язык. Однако реализация этого закона отложилась. Лет на тридцать.

1862 – меморандум Валдемара и уроки второго пробуждения латышей

В 60-е годы активными сторонниками русификации края выступили младолатыши, прежде всего Х. Валдемар. Основным свидетельством направления мысли является меморандум Х. Валдемара[48], представленный в 1862 году министру народного просвещения Л. В. Головнину. Это обширный документ на 103 страницах немецкого рукописного текста, целая программа русификации Прибалтийского края, венец творчества Х. Валдемара, умнейшего среди латышей в XIX веке. Заметим, что в историографии Латвии эту сторону его деятельности пытаются умалчивать или, по крайней мере, затушевать. Сам же Валдемар этим гордился, в 1888 году, на исходе жизни, писал, что «25 лет работал на русификацию латышей». (Сегодня об этом «заблуждении» Валдемара вообще вспоминать не принято. Не принято вспоминать и о прорусской ориентации издаваемой им в 1862–1865 гг. в Петербурге на латышском языке газеты «Peterburgas Avizes», закрытия которой добились остзейцы, а самого Валдемара пытались сослать в Сибирь.)

В меморандуме обоснована необходимость реформ в балтийских губерниях. Прежде всего Валдемар выступил с инициативой распространения аграрной реформы 1861 года и на Лифляндию и обосновывал это весьма обстоятельно, указывая на интересы России в Прибалтийском крае, в том числе не только внутригосударственные интересы развития мореходства, но и на международную обстановку – на ожидаемое объединение Германии, что должно породить новые вызовы в будущем. Предупреждал о возможном кровопролитии в будущем, когда оба народа – латыши и эсты – увидят, что крестьяне в других провинциях России живут лучше. Тут Валдемар выступал пророком, но в 1862 году об этом говорить было рано. Власти Петербурга еще не были готовы «ущемлять привилегии» остзейцев.

Основные предложения и практические шаги Валдемара касаются образования. Он решил взять в союзники русский язык и Российскую империю! Он издал в России книгу «Об учебных заведениях Прибалтийского края в отношении к русскому языку», сам подготовил и издал русско-латышский словарь. Призывал российские власти открывать в Балтии русские начальные школы и гимназии, вводить стипендии для молодых способных латышей, обучавшихся на русском языке, переводить на латышский язык книги русских писателей и научно-популярную литературу. Он уверял, что «большая часть латышского и эстского народонаселения готова с величайшею охотою изучать русский язык и часто жалуются на то, что… нет ни одной школы, в которой можно было бы выучиться русскому языку».

Валдемар призывал латышей отправлять своих детей на учебу в русские университеты, что позволит им впоследствии вытеснить немцев с административных постов, будет способствовать развитию региона в интересах латышей. Валдемар мыслил по-государственному: «Огромная железнодорожная сеть в скором времени доставит на наше побережье продукты обширного развивающегося государства и сделает их доступными Западной Европе и Северной Америке».

И вот наиболее удачная мысль Валдемара – развитие мореходства и судостроения. «Море – это самая лучшая почва для обработки при наличии нужных способностей и навыков, так как именно оно сможет принести свет и свободу», – писал Валдемар.

Предложения по мореходству, благодаря поддержке великого князя Константина Николаевича, были претворены в жизнь: к середине 1870-х годов в России было открыто 29 мореходных училищ, восемь из них в Курляндии.

Валдемар призывал к реформам на селе, выступал за создание крупных хозяйств. Согласно его концепции в латышской деревне должны существовать три типа взаимосвязанных хозяйств. Первый тип составляли крупные хозяйства размером от 1000 до 100 тысяч пурных мест (одно пурное место равнялось 1/3 гектара), второй тип – средние хозяйства от 60 до 300 пурных мест (то есть от 20 до 1000 гектар) и третий – мелкие, равные от 1 до 10 пурных мест (0,3–3 гектара). Причем владельцы третьего типа могли являться потенциальной рабочей силой для крупных и средних хозяйств.

Практические эксперименты по сельскому хозяйству кончились для Валдемара роковым образом. Он попытался создать колонию латышей в Новгородской губернии. Дело началось с того, что в Новгородскую губернию (об этом есть распоряжение Валуева) выслали трех курляндских крестьян-бунтарей (из Дундаги, из родных мест Валдемара). Тем самым у него тут появились свои представители. В 1863 году Валдемар приобретает 500 десятин (150 гектаров) земли в Новгородской губернии и продает их переселенцам по 15 рублей за десятину. При этом он изначально рассчитывал лишь на тех крестьян, которые были способны вложить в переселение от 1000 до 1500 рублей. Однако число желающих переселиться было настолько велико, что в 1865 году Валдемар был вынужден купить еще 5600 десятин земли, приобретя деревни Дерево и Ульяново. Однако и этого оказалось мало. Из Остзейского края в Россию прибыло слишком много народу, подогреваемого слухами о бесплатной раздаче земель. Земельные наделы смогли приобрести далеко не все, да и денег у них на покупку земли не было.

В итоге разразился скандал: бедные крестьяне добрались до Петербурга, толпились на набережной Невы у Зимнего дворца. Это было в дни каких-то празднеств. Дело дошло до петербургского генерал-губернатора А. А. Суворова: он приказал крестьян сажать в лодки и отправлять домой. Тем самым Валдемар стал опасным не только для остзейцев.

Заглянем в архивные документы[49]. 25 марта 1865 года остзейский генерал-губернатор Шувалов жалуется министру внутренних дел Валуеву и просит отгородить Валдемара от «…непосредственного сообщения с народом и достичь этого, мне кажется, успешнее всего можно административным образом. Привлекать Валдемара к суду неудобно: выше уже замечено, что он всем действиям своим придает такую внешность, которая в известной мере может отклонять обвинение… Поэтому желая отрезать зло в своем корне, я, на первый раз, полагал бы необходимым: вызвать Валдемара в III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии для того, чтобы…

2. Взять у него подписку в том, что он прекратит всякие сношения, прямые или косвенные, с крестьянским населением Остзейского края и что со всеми предположениями и домогательствами, касающимися здешних губерний, он будет обращаться к Прибалтийскому генерал-губернатору, который по своему усмотрению даст им надлежащее направление.

3. Объявить ему, что если будет обнаружено какое-либо участие с его стороны в делах, подобных изложенным выше, то его немедленно вышлют на жительство в одну из отдаленных губерний России, до окончательного разрешения здесь крестьянского вопроса…

В заключение имею честь покорно просить Ваше Высокопревосходительство обратить внимание на то, что Валдемар, сам происходящий из сословия остзейских крестьян, сумел в продолжение нескольких лет приобрести такое влияние на многочисленное народонаселение, что теперь Правительству приходится бороться с ним для сохранения общественного спокойствия».

7 апреля 1865 года последовал ответ, что в связи с «продолжающимися волнениями между крестьянами из латышей Курляндской губернии, имею честь Вас, Милостивый Государь, уведомить, что основатель существующего в Санкт-Петербурге так называемого общества «Юное Латышество» коллежский секретарь Валдемар был вызываем в 3 отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, где от него отобрана подписка об обязательстве его не иметь никаких сношений с жителями латышского племени в Прибалтийском крае».

Так бесславно кончилась деятельность Валдемара по переселению безземельных латышей. К тому же он еще залез в долги – на грандиозную по тем временам сумму в 7000 руб., из-за которых пришлось жить в бедности долгие годы. Остзейцы ликовали.

Но остзейцам все же не до конца удалось расправиться с вождем младолатышей. Кто его уберег от ссылки в Сибирь? Об этом недавно поведал латвийский славист Борис Инфантьев[50], глубокий знаток русской культуры, из потомственных староверов:

«Выход из создавшегося трагического положения Валдемар нашел прежде всего в том, что стал действительным членом Императорского географического общества. Но не сам факт поступления в Географическое общество оказался спасительным и судьбоносным, а трехкратное блестящее и бескомпромиссное выступление по этому поводу широко известного и влиятельного панслависта и славянофила, председателя Этнографического отделения общества, профессора Петербургского университета Владимира Ломанского, призывавшего российскую общественность и науку обратить сугубое внимание на необходимость положить предел господствовавшему тогда и в Западной Европе, и в Турции, и в Остзейском крае угнетению славян и близко родственных к ним латышей. Эти статьи, перепечатываемые из газеты в газету и в Петербурге, и в Москве, и в влиятельном центре славянофилизма Вильне (здесь защита литовцев была направлена против их ополячивания). Это-то и доставило Валдемару новые возможности борьбы с остзейским «рыцарством» как сотруднику самой влиятельной в эти годы в России газеты, перед которой дрожали министры и сенаторы».

Каков итог деятельности младолатышей? Прибалтийским немцам удалось вогнать в отчаяние принявших православие крестьян. Это же удалось им и в отношении первого поколения младолатышей, которые ориентировались на Россию. Сегодняшний историк М. М. Духанов пишет[51]:

«Остзейцы были постоянно нацелены на то, чтобы при поддержке консервативных кругов Петербурга искоренить национальное движение, и эту свою нацеленность они воплощали в непрерывной и беспощадной борьбе. Осуществление репрессий находилось в руках администрации. Однако остзейцы инспирировали гонения и были их движущей силой».

1865 – «печатная война»: Катков поддерживает Валдемара

На богослужении в соборе Св. Якова в Риге по случаю открытия Лифляндского ландтага в марте 1864 года лютеранский епископ (генерал-суперинтендант) Вальтер выступил с проповедью, которая послужила запалом крупнейшей «печатной войны» по остзейскому вопросу[52]. Вальтер призывал:

«Просите прощения грехов! Вы, дворяне, не выполнили Богом данную вам задачу: ваши предки появились на берегах Даугавы, чтобы туземцев Ливонии обратить в немецкую культуру. Но туземцы в эту культуру не вошли по сей день, и, даже страшно сказать, прямо очевидно их движение в русскую сторону. Просите прощения грехов и покажите плоды вашей деятельности: онемечьте туземцев. Вот ваша задача, вот программа ваших действий!»

Собор Св. Якова, Рига (в настоящее время). С проповеди, произнесенной в этом соборе в 1864 году, началась «печатная война» по остзейскому вопросу

На первый взгляд, в проповеди генерал-суперинтенданта Вальтера доминировали национальные проблемы. Однако ее суть составлял социальный аспект: как сделать, чтобы дворянство и впредь обладало привилегиями на владение землей, – эта мысль волновала Вальтера более всего. «Едва лишь, – говорилось в проповеди, – такое положение будет утрачено, как сразу отпадут основанные на нем права и обязанности рыцарства, а вместе с ними и его политическая роль».

Искушенный в политике генерал-суперинтендант был убежден в необходимости уступок и на это настраивал колеблющуюся часть ландтага:

«Приступите сами к делу и осуществите то, что необходимо и неизбежно, прежде, чем кто-нибудь иной внесет в нашу жизнь чуждое и вредное, не связанное органически с нами. Только так мы обеспечим вместо недовольства и волнений, с одной стороны, и неуверенности – с другой… такой порядок в имущественных и правовых отношениях, который позволит царю изображать наши условия как образцовые».

Таковы мотивы тактического поворота, какими их видел Вальтер, считавший невозможным и далее отказываться от всяких уступок «низам». Вальтер рассчитывал путем некоторых подачек отколоть зажиточную часть крестьян от общего движения и одновременно убедить правительство в своей способности обеспечить устойчивый «социальный мир».

Подобно Вальтеру, ландмаршал Ливен тоже скорбел о «нарушенном покое мирно дремавшего побережья» и пробуждении, происшедшем под напором накатившейся на Россию «могучей волны реформ». Он сравнивал «неизвестность еще не свершившегося» с темной ночью и, предвещая ее наступление, призывал «своевременно зажечь факел и попытаться найти выход в пространство, озаренное дневным светом». При этом Ливен отнюдь не собирался поступиться извечными принципами стратегии дворян, а, наоборот, предлагал «отстоять внутреннее существо нашего устройства не только от уничтожения, но и против всякого вмешательства и ограничения». Мелкие реформы требовалось проводить осторожно, чтобы не создать впечатления, что «переносятся русские порядки».

Проповедь Вальтера породила небывалую активность российской прессы. Появилась влиятельная группировка в русских «верхах», и ее резкое выступление с критикой положения в прибалтийских губерниях сильно всполошило остзейских дворян и бюргеров. К концу 1864 года, т. е. сразу после усиления «печатной войны», журнал «Baltische Monatsschrift» писал: «Возможно, еще никогда с тех пор, как Курляндия, Эстляндия и Лифляндия стали принадлежать к русской империи, положение не было столь критическим».

М. Н. Катков – издатель «Московских ведомостей»

Для нашего повествования наиболее важна роль «Московских ведомостей», обладавших к тому времени большим весом. В 1865 году в газете стал сотрудничать Х. Валдемар. Под «крылом» Каткова он сумел себя реализовать, сумел, к обиде остзейцев, работать на сближение Лифляндии с Россией.

«Московские ведомости» издавались Московским университетом. В 1863 году газету возглавил Михаил Катков. В это же время началось восстание в Польше. Катков заявил, что держать Польшу «вооруженной рукой» – историческая необходимость. Для сохранения единства империи Катков считал допустимыми любые средства. Находясь вне правительства, но будучи влиятельным публицистом, пользующимся поддержкой большей части российского общества, Катков побуждал власти к решительным действиям. В итоге Катков стал, по выражению одного сотрудника газеты, «государственным человеком без государственной должности», одним из наиболее влиятельных политиков в России.

О размахе «печатной войны» говорят следующие факты: в 1864 году «Московские ведомости» посвятили Прибалтийскому краю 10 передовых статей, в 1865 – 33 (из них написанных самим Катковым насчитывается 28), в 1866 – 6, в 1867 – 23, в 1868 – 18, в 1869 – 32 и в 1870 – 25. Газета «Голос» посвятила Прибалтике за 1866–1870 годы 104 статьи. Особую роль сыграла также газета славянофилов «День».

В том же 1865 году в «Московских ведомостях» появляется девять «Рижских писем» Валдемара, напечатанных с 5 февраля (№ 29) до 6 мая (№ 98). Заметим, что фамилия автора не указана: ведь Валдемар дал подписку о невмешательстве в остзейские дела.

О чем же писал Валдемар в своих письмах? Так как о положении латышских крестьян, о их взаимоотношениях с помещиками писать и печатать было опасно, то темой своих заметок новый сотрудник Каткова избирает как бы нейтральную тему – историю Рижского магистрата. Приведем фрагмент из последнего Письма (в № 98), который показывает направленность мысли Валдемара:

«Отчего же позволительно разоблачать злоупотребления хоть полтавской думы, не рискуя вооружить малороссийские губернии на великороссийские? Отчего же, не задевая племенного чувства белорусов, можно называть злом существующее в их крае то или другое зло? И отчего же нельзя это делать, как скоро речь касается исключительно Риги? В подобном обвинении на нас мы видим только злоупотребление словом и то же пугание нами. Будто не говорится во всех наших письмах, что большинство населения (вот этим словам, пожалуй, придавайте значение племени) не сочувствует образу действий магистрата и издавна желает реформ существенных? Мы утверждаем, что и теперь, в настоящую пору, большинство даже и немецкого населения сочувствует нам, разделяет наши убеждения и сходится с нами в пожеланиях относительно будущего.

Всем рядом наших писем мы шли, не касаясь племенных условий, только против неправых привилегий исключительного класса, составляющего меньшинство населения. Достаточно сравнить численный состав гражданства с общим населением Риги, чтоб убедиться в несправедливости ее городского устройства. Так, по IX ревизии Риги из 30 285 человек мужского населения только 1151 человек принадлежали к высшим купеческим сословиям, тогда как к городу приписано 24 402 человека. Есть ли какое разумное и справедливое основание предоставить всю власть, все ее преимущества этой горсти в 1000 человек в ущерб 24 000 людей, на плечи которых падает вся тяжесть налогов, сборов и повинностей?

В пользу этого-то численного большинства населения, не принадлежащего к замкнутому сословию граждан, и ратуем мы в наших письмах, не разбирая никакого племенного различия: в этом большинстве населения есть и немцы, и русские, и латыши, и финны. Мы одинаково стоим за всех, желаем одинаковых и равных прав всем, без племенного различия.

Желать этого и для Остзейского края значит ли возбуждать племенной раздор? На основании какой же логики уравнение гражданских прав всех племен называется желанием возбудить племенную вражду, а сохранение господства одного племени называется умиротворением племенных раздоров? Кто возбуждает племенной раздор: мы ли, отстаивая племенную равноправность, или противникu наши, воюя за господство одного племени?

Повторяем еще раз: зачем кричать? зачем пугать нами? Эти крики, это пугание при каждом случае племенной враждой – все это лишь уловки. Скажите, например, может ли славянин судиться в Пруссии на своем языке? и не обязан ли немец в Эльзасе писать официальную просьбу no-французски? А в Риге даже и русский обязан писать ее по-немецки».

Катков подробно разобрался в злоключениях Валдемара с переселением курляндцев. 15 октября в № 226 передовая статья начинается с констатации того неприятного для московского журналиста факта, что его противники – «журнальные представители немецкого элемента в наших Прибалтийских губерниях громко торжествуют победу над г. Валдемаром». «Кто такой г. Валдемар?» – задает риторический вопрос Катков. Следует довольно детальное изложение всех тех обвинений, которые Валдемару предъявляет «Рижская газета». Это прежде всего издание ненавистной остзейцам «Петербургас Авизес», среди издателей которой упоминается и Алунан, и Биезбардис, и Динсбергис. Понятно поэтому, что чувство радости, продолжает Катков, с которым ратоборцы немецкого дела в России торжествуют свою победу над Валдемаром: в этой победе они усматривают, как говорит митавский корреспондент «Натионал Цейтунг», «победу немецкого дела между латышами, одержанную (как они полагают) на вечные времена». «В чем же эта победа?» – рассуждает далее Катков.

«Прежде всего немецкой партии удалось провалить эксперимент Валдемара по переселению латышей Дундагской волости в валдемаровское новгородское имение «Юлианово». Беда заключалась в том, что на приглашение Валдемара откликнулись тысяча латышей, которые без каких-либо средств, необходимых для ведения хозяйства, приобретения скота, инвентаря, отправились в Россию и, естественно, разочаровались и разорились. Узнав о намерении своих соотечественников поступить столь опрометчиво, Валдемар обратился к остзейским немецким пасторам и журналистам («литератам») с просьбой опубликовать в газетах и объявить с церковных амвонов разъяснения и предупреждения об условиях эмиграции. Но ни журналисты, ни пасторы выполнить свой человеческий долг из ненависти к Валдемару не пожелали. И способствовали беде многих и многих латышских крестьян, а самого Валдемара поспешили объявить мошенником и жуликом, грозя отдать его под суд».

О характере сотрудничества Валдемара и Каткова сохранились уникальные воспоминания секретаря Валдемара в Москве А. Зандберга[53]:

«Получив очередное предупреждение правительства, запрещающее печатать статьи о противостоянии в Остзейском крае, Катков не преминул сообщить секретарю Валдемара. Услышав просьбу Каткова писать только о России и русских, Валдемар расхохотался, что делал весьма редко, как свидетельствует его секретарь. «Хорошо, – сказал Валдемар, – буду писать для Каткова только о России и русских.

Приходите за статьей в 7 вечера». Прихожу. Валдемар утонул в огромных списках российских сенаторов, генералов, министров, членов Государственного совета. Писал он по-немецки своим большим растянутым почерком. Заглавие статьи: «Кто правит Россией: сами русские или немцы?» Среди министров 15 % немцев, среди членов Государственного совета 25 %, среди сенаторов 40 %, генералов 50 %, губернаторов 60 %. А поскольку губернаторы управляют Россией, то это и будет ответом на поставленный вопрос. Поскольку все императрицы немки, естественно, что по их протекции немцы просачиваются в высшую администрацию».

Получив статью, Катков велел Зандбергу ее прочитать. По мере чтения недоверие Каткова все возрастало. «Не может этого быть! Числа явно преувеличены!» – вскрикнул издатель «Московских ведомостей». И тут же велел своему секретарю некоторые цифры проверить. Проверка поразила Каткова еще больше: сенаторов-немцев оказалось даже больше – 63 %.

В завершение передовицы говорилось: «Мы, русские, терпеливее китайцев, более 10 лет терпели во главе русской юстиции безмозглого немца, который не был способен пять слов правильно произнести, и еще теперь терпим другого немца на таком важном посту, как председателя юридического отделения Государственного совета. Разве не настало еще время нам стать на свои ноги». И действительно, через непродолжительное время мы прочитали в газетах, что граф Пален получил отставку.

В воспоминаниях современников жизнь Валдемара выглядит вполне достойно, хотя, по сути, это есть трагедия. Будучи в молодости писарем в волости, он с друзьями в шутку организовал Общество черпателей Балтийского моря: на островке пруда баронского поместья пили пиво и дурачились, строили планы перекачать воды Балтийского моря в пустыню Сахару, тем осушить море, добыть землю и раздать ее крестьянам. Власти почувствовали бунт, устроили обыск, изъяли протоколы с планами исчерпания моря, «общество» закрыли. В зрелые же годы в Москве Валдемар организовал Российское общество содействия торговому флоту и, находясь далеко от моря и практических дел, мог вести протоколы заседаний отставных адмиралов и любителей торгового флота. Правда, эта деятельность была не без пользы: открыли сеть морских училищ по всей России, но живого общения с родиной от был лишен. Вплоть до смерти. В 1891 году в Латвию вернулся прах Христиана Валдемара и при большом скоплении народа был препровожден в Большие кладбища Риги, где и покоится.

1868 – «Окраины России» Самарина

В научно-публицистическом наследии Самарина особое место занимает серия книг (выпусков) «Окраины России». Первые два выпуска были изданы в 1868 году в Праге под общим заглавием «Окраины России. Серия первая: Русское Балтийское поморье». Первый выпуск содержал обращение автора к читателю и статью «Русское Балтийское поморье в настоящую минуту». Самарин сформулировал задачу российской политики в Прибалтике: опека и поддержка дружественных России элементов – латышей и эстонцев, освобождение их от немецкого влияния. Во втором выпуске опубликованы «Записки православного латыша Индрика Страумита (1840–1845)». Третий выпуск «Окраин» вышел в 1871 году в Берлине. Сюда включена «Первая часть истории православия в Лифляндии в период времени от 1841 до 1844 годов». Изданный в Берлине четвертый выпуск озаглавлен «Процесс русского правительства с Евангелическим союзом». Еще через год в Берлине вышел в свет пятый выпуск – «Привесок к четвертому выпуску», и, наконец, в 1876 году – шестой, с приложением истории крестьянского вопроса в Лифляндии.

Интересно узнать о том, как Самарин надумал вернуться к остзейским делам после столь долгого перерыва – через 20 лет после «Писем из Риги». Об этом рассказывает барон Б. Э. Нольде, биограф Ю. Ф. Самарина[54]. В 1864 году Самарин из Лондона заехал в Рагац (курорт в Швейцарии) и встретился там с высокосветской компанией: великой княгиней Еленой Павловной, баронессой Э. Ф. Раден (фрейлиной княгини), послом в Турции Штакельбергом и др. Самарин давно уж не думал о Прибалтике, но вся важность и сложность окраинных вопросов России была ему ясна. После великосветских разговоров он пообещал изложить их письменно и, переехав на купания в Остенде (курорт в Бельгии), написал письмо баронессе Раден. Завязавшаяся переписка продолжалась до кончины Самарина в 1876 году. После смерти Самарина баронесса пожелала письма обнародовать[55].

Ю. Ф. Самарин во время «печатной войны» по остзейскому вопросу

Дискуссия вокруг «Окраин России» занимает особое место в истории империи, что важно и сегодня в формировании российско-германских отношений. Поэтому войдем в детали тех событий. Возьмем фрагмент из предисловия к первому выпуску:

«Ровно двадцать лет тому назад, пробыв без малого три года в Риге, я набросал на бумагу, в форме писем, выводы из моих исследований о прошедших судьбах этого края и моих наблюдений о тогдашнем его положении. Словом, по тогдашним понятиям, это была непростительная дерзость.

Едва ли нужно добавить, что я вспоминаю теперь об этом давно прошедшем времени без горечи, но и без сожаления. Рукопись моя, разумеется, исчезла из обращения, толки о Балтийском крае, возбужденные в нашем обществе переходом латышей в православие, вскоре совсем замолкли, и весь этот край надолго как будто исчез из виду нашей публики.

Девятнадцать лет спустя, при совершенно изменившихся обстоятельствах и воззрениях, по упразднению крепостного права… я поместил в газете «Москва» несколько передовых статей, в которых, между прочим, указал на жалкое, унизительное положение представителя православной церкви в среде балтийского общества и на неминуемые последствия постепенного упадка доверия к России в тамошнем простонародии».

На выход «Окраин России» лифляндское дворянство отреагировало сразу же: в 1868 году написало всеподданнейший адрес, в котором, демонстрируя верность консервативным устоям, защищало себя от натиска Ю. Ф. Самарина. И в конце 1868 года Санкт-Петербург вступился за Остзейский край: Самарина вызвали к московскому генерал-губернатору, который объявил ему о высочайшем неудовольствии по поводу предпринятого им издания.

В конце декабря 1868 года Самарин отправляет Александру II письмо с изложением своей защиты. Он говорит, что книги его от «первой строки до последней посвящены защите государственных интересов России, против неумеренных и постоянно возрастающих притязаний остзейского провинциализма». Особые права и привилегии, по мнению автора письма, следует ликвидировать: Лифляндская, Курляндская, Эстляндская губернии должны жить в соответствии с общероссийскими законами; законодательная и экономическая основа православной церкви должна быть взята под контроль правительства; государство должно следить за положением местного крестьянства; русский язык должен быть введен в делопроизводство губернских канцелярий. Говоря об опасностях, грозящих России, он, в частности, писал:

«Если бы когда-нибудь русское общество повернулось спиной к Прибалтийскому краю, махнуло рукой на Польшу, забыло про Кавказ и Финляндию, отучилось вообще интересоваться своими окраинами, это бы значило, что оно разлюбило Россию как целое. В тот день возрадовались бы представители всех враждебных ей партий и народностей… они сбежались бы со всех концов Европы на братский пир и отпраздновали бы вместе канун политического крушения Империи».

Свое письмо к императору Александру II, длинное, на 17 страницах печатного текста, Ю. Ф. Самарин завершает словами:

«На пятидесятом году жизни, решившись начать мое издание, я знал, что говорить правду об Остзейском крае не безопасно, обдумал заранее все последствия и приготовился встретить безропотно и покорно как судебное преследование, так и административный произвол. Осмелюсь повторить сказанное мною в начале: я не укрываюсь от ответственности, готов и теперь принять обвинение перед судом в том виде, в каком оно будет предъявлено, не уклоняясь от рассмотрения его в существе, не ссылаясь даже, для моей очистки, на существование закона, который запрещал бы прибегать к заграничной печати.

Верноподданный Юрий Самарин

Москва, 23 декабря 1868 г.»

Правительство по-своему отреагировало – в Третьем отделении завели «Дело о Самарине, издававшем за границей книгу Окраины России», но обошлось без репрессий. Все же времена изменились.

Самарин против Ширрена

Приведем хронологию полемики по остзейскому вопросу: 1868 – выход в Праге 1-го выпуска «Окраин России» Самарина.

1869, май – «Лифляндский ответ Ю. Ф. Самарину» К. Ширрена[56].

1869 – «Лифляндские статьи» В. Бокка и «Остзейский вопрос» (письмо проф. Ширрену) М. П. Погодина[57].

1869 – выход в Берлине брошюры Самарина «Ответ гг. Ф. Бокку и К. Ширрену по поводу «Окраин России»[58].

Наиболее яркий представитель остзейской «партии» – историк Карл Ширрен (1826–1910). К. Ширрен – сын лифляндского пастора, родился в Риге, окончил философский факультет Дерптского университета. Профессор русской истории, автор многотомного издания «Исторические истоки крушения лифляндской независимости» (Ревель, 1861–1881). Лекции читались на немецком языке, для немцев и превозносили все немецкое в истории России. В 1869 году в связи с выходом брошюры «Лифляндский ответ господину Юрию Самарину» Ширрену пришлось уйти из университета и покинуть Россию. Апофеозом проостзейской публицистики стала именно его брошюра против Ю. Ф. Самарина. Она не потеряла актуальности и сегодня.

Главной целью работ К. Ширрена было обоснование правомочности и даже необходимости присутствия «просвещенного остзейства» в Лифляндии:

«Почва, на которой мы стоим, принадлежит Царю, Империи и нам, но отнюдь не народу Вашему… Немецкое управление, немецкий язык и немецкое право были теми тремя китами, на которых держалась вся остзейская конституция».

Ширрен объявлял временным и условным российское господство в Прибалтике, а не привилегии балтийских немцев. Он настаивал на сохранении статус-кво и выдвинул лозунг «Устоять и отстоять». Назначение привилегий, утверждал Ширрен, состояло в обеспечении господства «немецкой нации и ее потомства в Прибалтике и принадлежности прибалтийских земель немецкой нации и ее потомству». Феодальные привилегии выдавались за совокупность культурных ценностей.

Карл Ширрен (1826–1910). Его имя и поныне вдохновляет сторонников Drang nach Osten

Здание Общества Карла Ширрена в гор. Линебурге, Германия

В остзейской литературе статье Ширрена даны самые хвалебные оценки: «публицист, не имевший себе среди остзейцев равных», «политическая библия прибалтийских немцев» и т. п. Выражением совершенно исключительной меры преклонения перед дерптским профессором в наше время можно считать ежегодное проведение Обществом Карла Ширрена в ФРГ Дня Карла Ширрена (Сагl Schirren-Tag) как дня прибалтийской культуры. Предложенная Ширреном историко-политическая концепция стала методологической основой толкования истории Прибалтики.

Ответ Самарина выдержан в уверенном, доказательном тоне. На основе обширного фактического материала, показывающего бедственное, угнетенное положение латышей и эстонцев в крае, он аргументировал требование поддержки нарождающегося националистического антинемецкого, ориентированного на Россию, движения местного населения. Даже германофилка баронесса Эдита Феодоровна Раден (фрейлина вел. кн. Елены Павловны, с которой переписывался Самарин) писала ему: «Я еще должна благодарить Вас за присланную Вами мне брошюру – она написана с достоинством и с умеренностью и тем опаснее истины, в ней заключающиеся»[59].

Самарин и Ширрен зло полемизировали друг с другом. Но оба они, хотя и из разных побуждений, вели разговор о немцах Прибалтики (Deutschtum) и о России вообще. Ширрен противопоставлял немцам («борцам за культуру») вымышленный им и отождествленный с Россией «варварский Восток». Приведем слова Ю. Ф. Самарина из статьи «Ответ гг. Боку и Ширрену по поводу «Окраин России»:

«В настоящую минуту выросший на наших глазах балтийский вопрос имеет две стороны: положение русских людей на нашей балтийской окраине и положение балтийцев в России. Г. Ширрен взял на себя труд окончательно разъяснить нам, что русские в Лифляндии не более как заезжие гости, которым позволяется жить в чужом доме, но под условием не домогаться участия в местном домостроительстве».

Христорождественский кафедральный собор в центре Риги (в настоящее время). Храм освятили в 1885 году. В советское время там размещался планетарий

О великом противостоянии по остзейскому вопросу, о котором ежедневно тогда сообщала пресса царской России и создаваемой Германской империи, о битве «Самарин против Ширрена» сегодня в Латвии, да и в России ничего не напоминает. Когда-то, точнее в 1923–1950 годы, имя Самарина в Риге носила нынешняя улица Ломоносова, а имя Карла Ширрена в 1942–1945 годах присвоили нынешней улице Лачплеша. Сохранились только православные храмы Латвии: благо их не взорвали за прошедшее смутное столетие.

Полемика Аксакова с остзейцами

Крайне активным участником полемики Самарин – Ширрен был славянофил И. С. Аксаков[60]. Его рассуждения не потеряли актуальности и сегодня. В 6-й том полного собрания сочинений Аксакова вошла 21 статья по остзейскому вопросу (2 – из газеты «День», 15 – из газеты «Москва» и 4 – из газеты «Русь»).

Суть прибалтийского, или остзейского, вопроса сводилась к коллизии, связанной с двухмиллионным коренным населением края – латами и эстами (как тогда называли эти народности), которых, с одной стороны, насильственно онемечивали остзейское меньшинство и лютеранская церковь при полной идеологической и пропагандистской поддержке со стороны Пруссии, с другой – стремились обрусить и прорусски настроить центральная власть и православная церковь. «Почти ежедневно, – указывал Аксаков, – в большей части прусских газет помещаются статьи, проповедывающие крестовый поход на Россию из-за братьев немцев, то есть из-за немецкой колонии в 180 тыс., угнетающей 1 600 000 ненемецкого населения».

В 1865–1868 годах Аксаков всесторонне рассмотрел различные аспекты прибалтийского вопроса как части более широкого вопроса о немецком элементе в России, и еще шире – вопроса о государстве и национальности. О характере и широте его рассуждений свидетельствуют даже заголовки его острополемичных статей, например: на каком основании крестьянин остзейского края лишен тех прав, которыми пользуется крестьянин в остальной России? По поводу введения русского языка в присутственные места остзейских провинций, вправе ли прибалтийские немцы протестовать против реформ русского правительства во имя принципа национальности? Об угнетении немцев в России?! Немецкая вода в русском вине, в каком смысле остзейские немцы дорожат своими отжившими привилегиями, чего ожидает русское общественное мнение от остзейского края.

И. С. Аксаков был против «ослабления государственного внешнего единства», считая, что отношением к коренной русской народности определяется и отношение к инородцам:

«Чем меньше веры в свою народность и в ее право, чем меньшим уважением пользуется она у себя дома от своей государственной власти, чем стесненнее ее внутреннее развитие и вообще деятельность внутренней органической жизни, тем успешнее деятельность паразитов или чужеяди, тем сильнее преобладание иноземцев, тем удобнее и легче развиваются искусственно выгоняемые из почвы племенной инородческий патриотизм и сепаративные стремления на окраинах».

Аксаков выделяет слова Самарина о том, что тот, «кто проповедует необходимость подтянуть, обуздать и осадить русское общество, двинув против него аппараты полицейской власти, – тот в то же время заигрывает с польскою шляхтой и молча пасует при встрече с балтийским рыцарством…».

Важно подчеркнуть еще один момент. Расширяя социально-исторический масштаб, казалось бы, частного прибалтийского вопроса, Аксаков находит черты удивительного сходства остзейского антирусского национализма с западнорусским полонизмом и требованиями гражданского и политического равноправия для евреев, проживающих в России, а также коренные отличия этих форм национализма от «славянского дела».

Так, уже в первой статье, посвященной прибалтийскому вопросу, «Как понимает остзейский немец идеал России» (2 июня 1862 г.) Аксаков находит поражающее своей парадоксальностью «сходство немецкого воззрения с еврейским»: «Евреи, так же как и немцы, не признают в России русской народности и подвергают еще сомнению вопрос (для немцев уже давно решенный отрицательно!) о том: действительно ли русские – хозяева в русской земле? По их мнению, евреи в русской земле такие же хозяева, как и русские. Такое требование евреев… вполне совпадает с немецким идеалом отвлеченного государства».

Аксаков предлагает свою трактовку «общечеловеческого принципа национальности», на котором, как он считает, основывается право любой «туземной народности», составляющей большинство населения, на свободное развитие и самостоятельность. В силу принципа национальности в Остзейском крае пришлая народность (немцы – 10 % населения) должна уступить народности туземного, коренного большинства (латыши и эсты – 90 % населения). В настоящее же время, как указывает Аксаков, все притязания остзейцев на исключительное господство основаны на насилии, на факте завоевания.

1869 – Катков: о долге балтийских немцев перед Россией

Итогом «печатной войны» можно считать статью М. Н. Каткова[61] в 147-м номере «Московских ведомостей» за 5 июля 1869 года. Чтобы понять важнейшую роль выступления Каткова, следует знать, что в уме он держит текущие отношения Россия – Германия, точнее, активность Бисмарка по созданию германской империи. Напомним, что, как сообщает история, «с начала 1867 года Бисмарк упорно работал над созданием Конституции Северогерманской конфедерации. После некоторых уступок ландтагу конституция была принята, и Северогерманский союз появился на свет. Две недели спустя Бисмарк стал канцлером». Формирование германского государства породило сепаратистские настроения в Остзейском крае. В свете этих настроений Катков и анализирует затянувшийся остзейский вопрос.

Прежде всего Катков пытается отрезвить балтийских рыцарей в их сепаратизме: «Войти в состав Пруссии значило бы для балтийских рыцарей превратиться из маленьких самодержцев в простых смертных. Порядки, существующие ныне в наших балтийских губерниях, не могли бы и дня держаться под прусским владычеством. Публичная власть сразу упразднила бы стоящее на ее месте частное право».

Далее Катков разбирает предысторию остзейского вопроса, который созревал в условиях возвышения Пруссии среди германских княжеств. Катков возвращается к дискуссии между остзейцами в 1864 году после провокационной проповеди епископа Вальтера с призывом германизации края. Он указывает на сближение между рыцарством и бюргерством, которые в былое время распадались на два враждебных лагеря, а сейчас объединяются на основе национальной немецкой идеи. И «привилегии сословные все более и более приобретают значения привилегий национальных или (относительно России) антинациональных».

Катков напоминает выступление «Дерптского дневника» (под редакцией К. Ширрена):

«Нам памятны переговоры, которые велись во всеуслышание между балтийскими партиями. Презрение тамошних деятелей к разумению России так велико, что они нисколько не стеснялись в своих объяснениях посредством печати и не затруднялись цензурой. «Вы замарашки, – говорил «Дерптский дневник», обращаясь к бюргерству, – сами по себе вы бессильны; власть, значение, влияние находятся в руках рыцарства, а потому привилегиями его следует дорожить, ибо в них заключается будущность балтийского края. Только рыцарство благодаря своим влияниям и связям может повести к созданию немецкого государства под сенью русской державы: надобно только полноту рыцарских привилегий перенести на немецкую национальность края. Пока совершается этот процесс, рыцарство должно сохранить свое преобладающее положение и как бы закрывать собой от России тайну великого созидания.

Балтийские памфлеты и корреспонденции последнего времени выражают с полной откровенностью то понятие о России, которое преподносится умам балтийских реформаторов. Россия есть-де не более как монгольская орда, которая не имеет будущности. Она лишена всякой идеи, всякого внутреннего духа и управляется грубой силой, которой надобно только льстить, для того чтобы употреблять ее против нее же самой. Сами государственные люди России помогут-де как нельзя лучше исполнению замыслов, явно ей враждебных».

Катков вынужден признать, что немецко-балтийское общество расширяется с каждым днем, захватывая в свою среду «туземные, не немецкие населения. Этому способствует распространяющееся в массах образование, которое своим органом имеет исключительно немецкий язык». Но тут же Катков указывает на опасность этих действий остзейцев для них же самих. Не боясь при этом использовать высокомерную терминологию остзейцев:

«Россия, как она ни глупа, не все же будет оставаться таковою. Либо она при том ходе, какой принимают дела в мире, развалится в своем составе и исчезнет как великая держава, либо она станет умнее… Если до сих пор отчужденное от русского народа положение было выгодно для обитателей окраин России, то с течением времени оно должно стать настолько же невыгодным. Балтийский рыцарь прежнего времени, возносясь своими привилегиями над «древними российскими подданными», пользовался всеми удобствами и выгодами русского гражданства; он был везде принят как свой. Балтийским уроженцам даже предпочтительно перед всеми другими был открыт доступ ко всем степеням власти, ко всем государственным положениям. Они с честью и не без выгоды для себя занимали всякого рода государственные должности – и военные, и гражданские; они представляли при главных европейских дворах национальные интересы России. Дело в том, что они составляли изолированную корпорацию, но никто не считал их отдельной нацией, да и немецкая национальность в былое время была более идеей, нежели политическим термином. Положение балтийских уроженцев неизбежно изменится с перенесением сословных привилегий на национальную почву. Как скоро в России утвердится убеждение, что эти провинции суть край немецкий, что центром его тяготения есть чужая нация, то невозможно ожидать, чтобы уроженцы Балтийского края могли пользоваться в России прежним доверием.

Германизация Балтийского края делает несомненные успехи, и рыцарство помогает этому результату всей силой своего привилегированного положения. Это факт, который отрицать невозможно. Некогда балтийское рыцарство не допускало и мысли о германизации латышей и эстов. Теперь это ставят в упрек ему, и нынешние балтийские рыцари призываются к уплате фальшивого векселя, писанного на их предков, в ущерб долгу действительному и священному для них, по собственному их показанию. Германизация края поставлена главной задачей для привилегированных балтийских сословий. Балтийский край должен стать в полной мере Германией».

Катков не боится указывать на исключительную роль немцев в царской администрации: «Немецкий элемент в России не ограничивается балтийскими провинциями; он разбросан в ней повсюду большими или меньшими группами. Этот столь доброкачественный элемент в нашем национальном составе, не знавший доселе иного патриотизма, кроме русского, – может ли он остаться столь же доброкачественным ввиду немецкого государства, зачинающегося в недрах России? Не будут ли эти люди непреодолимо затребованы на служение делу узаконенной ненависти к русскому народу и привилегированной вражды к Русскому государству?»

Катков понимает, что русификация Прибалтийского края не может не вызывать межнациональных напряжений: «Призыв быть членами единой русской семьи не обязывает остзейских немцев ни к какому насилию над собой. Их вера, их обычаи, даже их предрассудки, их хорошее и дурное – все может остаться при них. Никто не требует, чтобы они переродились и перестали походить на себя. Государственное требование, которому они призываются способствовать, нестеснительно, просто и ясно. Край, в котором они живут, есть часть Русского государства, и правительство, которому он подчинен, не может иметь иного характера, кроме русского. Требуется только, чтобы все правительственное, то есть все общеобязательное, имело своим органом русский язык. Нет надобности лишать край тех провинциальных особенностей, которые не вредят государству. Многое может быть допущено в видах удобства, но ничего – в смысле признания чуждой Русскому государству национальности».

И еще. Приведем слова Каткова о языке общения высших слоев общества того времени: «Вы гордитесь превосходством германской культуры, которую считаете своей, но достоинство всякой культуры измеряется ее общечеловеческим значением. Недавно было время, что в Германии господствовала французская культура и французский язык вместе с французскими нравами был признаком высшего общества, как теперь в России. Фридрих Великий, положивший начало могуществу Пруссии и нынешнему объединению Германии, предпочитал французский язык немецкому, который казался ему грубым и варварским».

Свою статью Катков завершает в духе своей миссии «стража Империи» словами, которыми и сегодня надлежит гордиться российскому человеку: «Будьте чем хотите и живите как знаете, но край, в котором вы живете, не может быть ничем иным, как органической частью Русского государства, и никакой язык, кроме русского, не должен иметь там общеобязательной силы. Край этот никогда не принадлежал Германии, и жители его никогда не имели ее своим отечеством. В продолжение 160 лет лифляндцы и эстляндцы и около столетия курляндцы имеют своим отечеством Россию. С нею связывает их память их предков, которые служили ей, участвовали в делах ее народа как в своих собственных и бились во всех ее битвах. Имена, которыми балтийские провинции по справедливости гордятся, принадлежат русскому народу и вошли в его историю. Кто их вычеркнет из нее? Отрекаться от русской национальности балтийские уроженцы не могут, не бесславя своих предков, не отнимая всей доблести у их заслуг, всей чести у их имен. Не признавать за собой звания русских значило бы со стороны балтийских уроженцев объявить, что их предки служили России и умирали за нее не как сыны ее, а как наемники, принявшие мзду свою…»

Итоги дискуссии по остзейскому вопросу

Что касается практической программы решения остзейского вопроса, то все русские оппоненты остзейских немцев сходились в следующих требованиях:

• утвердить русские государственные начала в Прибалтике – управление по общероссийскому образцу, общерусское законодательство, русский язык в качестве государственного;

• уравнять в Прибалтике в правах с немцами коренное население края и, в особенности, в первую очередь, русских;

• провести земельную реформу в крае – наделить крестьян землей по русскому образцу реформы 1861 года;

• ввести в школы русский язык с тем, чтобы подготовить в будущем обрусение края;

• реформировать суд – ввести институт присяжных и выборы местных судей по русскому образцу;

• провести реформу городского управления;

• поддержать православие в крае.

Дискуссия по остзейскому вопросу заставила правительство начать реализацию реформ в крае, направленных на полное слияние Прибалтики с Россией. Об этом, в частности, свидетельствует составленная в 1870–71 годах официальная записка «Балтийский вопрос с правительственной точки зрения»[62].

В первой части записки содержится правительственная точка зрения на происхождение и сущность балтийского вопроса: констатируется, что в настоящее время Остзейский край не является ни немецким (поскольку немцев слишком мало), ни русским (русских еще меньше и они лишены всяких прав), ни эсто-латышским (эти народы не жили самостоятельной государственной жизнью и бедны в отношении культуры). Исходя из представлений о том, что «на латышей и эстов нельзя смотреть как на самостоятельную национальность; они составляют этнографический материал, который может только примкнуть к народности, обладающей высшей культурою», сущность балтийского вопроса в этой записке сводится к выяснению того, куда «направится тяготение численно в крае преобладающей латышско-эстской народной массы». Усматривая расхождение интересов сторон и связывая его обострение с реформами, проводимыми в России, вследствие которых эстонцы и латыши начали активно тяготеть к правительству, основной задачей правительства авторы записки считают проведение примирительной политики. Уважая справедливые интересы немецкого меньшинства, правительство «должно в особенности стремиться к тому, чтобы тяготение эсто-латышской народной массы направлено было более в русскую, чем в немецкую сторону. Это, впрочем, не должно выражаться в непременном обрусении составляющих огромное большинство края эстов и латышей, которые могут сохранять вполне свою национальность».

Во второй части записки формулировались задачи государственной политики в Остзейском крае.

Провозглашался принцип равноправия между православием и лютеранством (славянофилы ратовали за распространение в Прибалтике православия).

Очерчивался круг задач по введению русского языка. При этом провозглашалась полная свобода немецкого языка для остзейцев при широком распространении русского языка среди латышей и эстонцев.

Для этого планировалось организовать русские учительские семинарии (вместо немецких), ввести преподавание русского языка в народных школах при полном исключении немецкого, оставить в ведении пасторов только Закон Божий.

Организовать в крае русские гимназии и систему стипендий для обучения в Петербургском университете.

Предполагалось также перевести на русский язык административные и судебные учреждения.

В записке не содержалось предложений по проведению каких-либо конкретных мероприятий в вопросе регулирования поземельных отношений. Предлагалось лишь провести проверку осуществления на практике законов 1860-х годов. (Аксаков же последовательно выступал за наделение крестьян землей.)

Более решительной была правительственная позиция в административном и судебном вопросе: утверждалось, что чины полиции и администрации должны сменяться не немецкими корпорациями, а правительством и выбираться должны представители всех национальностей. И в этом вопросе требования славянофильской печати были более радикальны.

Так, через десять лет – долгих и полных лишений – меморандум Валдемара приобрел форму государственного документа. Однако теперь уже вряд ли удастся доказать, что авторы записки «Балтийский вопрос с правительственной точки зрения» читали меморандум Валдемара.

Ю. Ф. Самарин писал о младолатышах: «Эти неожиданные, как бы с неба упавшие к нам союзники, в противовес сепаратистским стремлениям немецкой прессы, проповедовали латышскому племени, что вся их будущность в возможно полном объединении с Россией»[63]. К сожалению, ожидаемой помощи от славянофилов младолатыши не получили. Это четко звучит в предисловии Ю. Ф. Самарина к «Запискам православного латыша Индрика Страумита» (Прага, 1868): «Кто же в то время мог бы понять и кто бы осмелился объяснить, что мы сами разрушали доверие этого народа к России, и, упустив тем самым этот единственный момент… мы добровольно отказались от силы, которая сама нам предлагала себя…»

В связи с кончиной Ю. Ф. Самарина в 1876 году группа латышей, проживавших тогда в Москве, направила письмо сочувствия[64] Д. Ф. Самарину, брату покойного:

«Память его никогда не исчезнет в Балтийском крае в сердцах русских патриотов, какого бы они ни были племени и происхождения; мы уверены, что со временем все более и более будет возрастать понимание его высоких идей и стремлений, направленных к объединению нашего русского отечества и к благу балтийского населения, легальное и экономическое положение которого покойный так глубоко изучил.

Х. М. Валдемар, X. E. Барон, О. Я. Бривземниекс, Ив. Ив. Андерсон-Пилскалн, П. Я. Ээеринш, М. Д. Кродзнек, А. М. Шлезинг, Н. Н. Рейниц, Ф. А. Лесников, П. И. Сетиньсон».

И после смерти Ю. Ф. Самарин оказывал помощь православным латышам, помогал в буквальном смысле, так как завещал 10 000 рублей Рижскому петропавловскому братству. Проценты с самаринского капитала следовало, согласно воле жертвователя, употреблять исключительно на образование православных латышей. Не только духовных, но и прочих. Самаринские стипендии выплачивались студентам духовных и других учебных заведений.

В 1910 г. в Риге учредили просветительское общество имени Ю. Ф. Самарина. Реакцией на это известие были потоки злости и грязи в немецких газетах: «Нам кажется очень странным, что общество, основанное для преследования чисто культурных целей, носит имя человека агрессивной в худшем смысле деятельности. Это так называемое общество – самая рафинированная бестактность – удар в лицо – из придуманных до сих пор против нас бешено слепым шовинизмом».

Вот яркие образцы последствий борьбы между Самариным и Ширреном, образцы стиля агитационного давления на любую мысль, допускающую диалог с русским элементом в Прибалтике.

Лекция 3

Петр Баллод – от нигилиста до капиталиста

3.1. Петр Баллод в русской литературе

Прототип Базарова

Учителя в мое время любили задавать сочинение на тему «Базаров – герой своего времени или лишний человек?». Кстати, роман И. С. Тургенева «Отцы и дети» и роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» считались в советское время основой патриотического воспитания.

В романе «Отцы и дети» показано русское общество конца 1850-х годов. Это было время бурных политических споров после поражения в Крымской войне и в преддверии отмены крепостного права. Вся Россия, по сути, раскололась на два противоборствующих лагеря: либералов-дворян и революционных демократов-разночинцев. Обе стороны понимали необходимость перемен, но представляли их по-разному. Революционные демократы придерживались более радикальных мер. Но был и еще один процесс, который Тургенев фактически предсказал. Это возникновение нигилизма. Нигилисты не имели никаких положительных идеалов, они отрицали все, что казалось им оторванным от жизни, не имеющим под собой доказательств и фактов. Таким нигилистом в романе Тургенева выведен Базаров – персонаж чрезвычайно интересный, порой противоречивый.

Прежде всего, следует напомнить, кто такие разночинцы. Это «люди разного чина и звания». А точнее, разночинцем называлось лицо, не приписанное ни к одному из установленных сословий: ни к дворянству, ни к купечеству, ни к мещанам, ни к цеховым ремесленникам, ни к крестьянству; лицо, не имевшее личного дворянства или духовного сана. И вели они себя как люди, которым терять нечего. Слово «разночинцы» в XIX веке употреблялось как синоним слова «интеллигенция».

Разночинцами чаще всего были выходцы из духовенства – поповские сынки. Тому подтверждения:

Николай Александрович Добролюбов (1836–1861, Санкт-Петербург) – русский литературный критик, публицист, революционный демократ. Родился в Нижнем Новгороде в семье известного в городе священника.

Виссарион Григорьевич Белинский (1811, крепость Свеаборг, Финляндия, – 1848, Санкт-Петербург) – русский писатель, литературный критик, публицист, философ-западник. Внук священника в селе Белыни (Нижнеломовского уезда Пензенской губернии).

Николай Гаврилович Чернышевский (1828, Саратов, – 1889, там же) – русский философ-утопист, революционер-демократ, ученый, редактор, литературный критик, публицист и писатель. Родился в Саратове в семье священника Гаврилы Ивановича Чернышевского (1793–1861).

Дмитрий Иванович Писарев (1840, село Знаменское, Елецкий уезд, Орловская губерния, ныне Липецкой области, – 1868, Дубулты, близ Риги) – русский публицист и литературный критик, революционный демократ.

Первые трое в списке – сыновья священников, а Писарев из бедных дворян. Из поповичей вышел и наш герой Петр Баллод.

Петр Баллод оставил удивительный след в русской литературе, о чем мы сейчас и поведаем. Но прежде дадим ссылку на М. Н. Каткова, который был непримиримым борцом с разночинцами, разрушителями Российской империи. Его биографы рассказывают:

«Первым залпом по нигилизму были «Отцы и дети», опубликованные Катковым в 1862 году, причем Михаил Никифорович оказал заметное воздействие на формирование идеологического подтекста тургеневского шедевра. Отметим, что журнальный вариант «Отцов и детей» был гораздо жестче к нигилистам, чем каноническое издание романа, хотя Каткову так и не удалось убедить Тургенева в необходимости провести идею противопоставления Базарову русского мужика как главного, коренного антипода нигилизма»[65].

Если верна гипотеза о Петре Баллоде как прототипе Базарова, то мысль Каткова была пророческой: он верно угадал будущее. Пусть не всей России, так уж в прототипе Базарова – точно. Как бесчинствующий студент превращается в уравновешенного, уверенного в себе предпринимателя – из тех, что составляют стержень общества. Как он уловил бессмысленность творимых студентами беспорядков еще в самом их процессе, а пройдя суровую жизнь Сибири, смог ни себя ни словом пожалеть, ни других попрекнуть.

Так с кого же «списан» Базаров? Начнем со слов И. С. Тургенева:

«В марте 1862 года «Отцы и дети» явились в «Русском вестнике». Не стану распространяться о впечатлении, произведенном этой повестью: скажу только, что, когда я вернулся в Петербург, в самый день известных пожаров Апраксинского двора, – слово «нигилист» уже было подхвачено тысячами голосов, и первое восклицание, вырвавшееся из уст первого знакомого, встреченного на Невском, было: «Посмотрите, что ваши нигилисты делают! Жгут Петербург!»

О возможном прототипе нигилистов – о Базарове – много спорили в обществе. Но претендентов на роль героя не нашлось, и сам никто не признался, что не удивительно: Базаров написан явно без любви со стороны автора, даже со злобой, с раздражением. Такой инфантилизм подростка, отрицание все и вся в зрелом возрасте. Кому в этом приятно признаться? Уместно задаться вопросом – не плод ли фантазии автора его герой Базаров, наделавший столько шуму в России 60-х годов?

Не так давно критики по-новому взглянули на слова, сказанные Тургеневым в 1873 году[66], которые записала в свое время его знакомая – мемуаристка М. А. Островская:

«В Базарове есть черты двух людей: одного медика (ну, а на того он мало похож, больше внешностью, да и медик этот побаловался, побаловался – и кончил тем, что все бросил и стал медициной заниматься). Главный материал мне дал один человек, который теперь сослан в Сибирь. Я встретился с ним на железной дороге и, благодаря случаю, мог узнать его. Наш поезд от снежных заносов должен был простоять сутки на одной маленькой станции. Мы уж и дорогой с ним разговорились, и он меня заинтересовал, а тут пришлось даже ночевать вместе в каком-то маленьком станционном чуланчике. Спать было неудобно, и мы проговорили всю ночь.

– А знал он, кто вы? – спросила я.

– Не знаю; вероятно, знал, но это его не стесняло. Он не считал нужным скрываться ни перед кем. И ведь не рисовался нисколько, – он был совершенно прост. К утру нам захотелось спать. В комнате были диван и стул. Он предлагает мне лечь на диване. Я начал было церемониться, а он говорит: «Да вы не церемоньтесь, ведь вы на стуле не заснете, а я могу заснуть как и когда хочу!» Я усомнился. «Это, говорит, дело выдержки и воли. Вот увидите: через пять минут я буду спать». Сел он на стул, сложил руки на груди, закрыл глаза и действительно через несколько минут заснул. Он в Сибири, говорят, имеет большое влияние на окружающих…

«А этот господин, сосланный в Сибирь, – спросила я, – не тот ли самый, которого Чернышевский желал представить в «Что делать?»?» – «Да, кажется, он хотел его изобразить в Рахметове…»

В. Свирский перечисляет людей царской России, которые в 60-х годах были сосланы в Сибирь и о которых мог быть наслышан писатель к началу 70-х годов, и без труда находит единственный ответ – это Петр Давыдович Баллод. Ответ действительно не вызывает сомнений. Достаточно полистать историю по так называемой первой революционной ситуации в России 1859–1861 годов.

Состоялась ли встреча писателя с Баллодом, в точности установить вряд ли удастся. Известно, что «Отцы и дети» Тургенев начал писать летом 1860 года, будучи за границей, куда он выехал в мае в сопровождении эмансипированной женщины-писательницы Марко Вовчок. Встреча могла состояться перед тем – в начале 1860 г. Из дневников видно, что 14 января Тургенев отбыл в Москву и 9 февраля вернулся в Петербург. Остается выяснить, ездил ли Баллод в Москву. Об этом можно высказать лишь весьма вероятное суждение. Баллод тогда занимался переводом «Руководства по анатомии человека» венского профессора Иосифа Гиртля (первый том перевода вышел в 1860 году), и Баллод мог ездить, может быть, к И. М. Сеченову, ранее сделавшему попытку перевести Гиртля. Заметим, что второй том перевода вышел в 1861 году, а третий – в 1862 году, когда Баллод уже был в заточении, и соавтором перевода этого тома указан его однокурсник по университету, позже известный композитор Ал. С. Фаминцын. Он, видимо, взял на себя хлопоты по завершению перевода.

Вернемся к образу нигилиста. Нам хотелось бы понять Баллода. Действительно ли он был таким, как его рисует Тургенев. Инфантильным, непривлекательным (волосатый, с красными руками), начитанным, но неумным человеком, обладающим «волей без содержания», истинным Базаровым, который только смертью может украсить свою бесплодную жизнь. Нам бы хотелось, чтобы это было неправдой, чтобы был прав Герцен, когда писал Тургеневу: «Ты сильно сердился на Базарова, с сердцем карикировал его, заставляя говорить нелепости». Нам бы хотелось, чтобы прототип был более привлекательным, по крайней мере в социальном плане.

Надежду на это дает рецензия Писарева, где он спорит с Тургеневым в оценке сущности нигилистов:

«Базаров, человек сильный по уму и по характеру… Тургенев ничего не говорит об его студенческой жизни, но надо полагать, что то была жизнь бедная, трудовая, тяжелая… Из этой школы труда и лишений Базаров вышел человеком сильным и суровым; прослушанный им курс естественных и медицинских наук развил его природный ум и отучил его принимать на веру какие бы то ни было понятия и убеждения».

И в будущем Тургенев признает правоту Писарева. Мемуаристка Островская вспоминает слова Тургенева: «Разбор Писарева необыкновенно умен, и я должен сознаться, что он почти вполне понял все то, что я хотел сказать Базаровым».

Петр Баллод – студент Петербургского университета. Таким его видели писатели Тургенев и Лесков

Если это не пустые слова лести, то невольно напрашивается вопрос, откуда такая гениальная прозорливость у только что вступающего в жизнь молодого критика (заметим, что Писарев происходил из дворян и был изнеженным юношей). Этому можно дать любопытное объяснение. Если Базаров списан с Баллода, то Писарев непременно рецензию писал с самого прототипа. Ведь они жили вместе 1860/61 учебный год на Васильевском острове в меблированных комнатах Мазановой. Ясно, что Писарев знал Баллода лучше Тургенева, хотя, следует сказать, Баллод молодого критика ни тогда, ни позже серьезно не воспринимал.

Баллод в роли Базарова, естественно, всего лишь домысел, поэтому полезнее обратиться к тем мемуарным источникам, где говорится непосредственно о Баллоде.

Портрет от Лескова

Перескажем воспоминания Н. С. Лескова об одной примечательной встрече[67], состоявшейся, вероятно, весною 1862 года, когда он стал сотрудничать в «Северной Пчеле»:

«Мы, помнится вшестером, сидели вечером на квартире известного в литературном мире Артура Бенни… В числе собравшихся были талантливый молодой беллетрист того времени Василий Ал. Слепцов, доктор М-ов, известный впоследствии эмигрант Варфоломей Зайцев, еще один молодой писатель, я и студент Б-од. Последний был сын лютеранского пастора из Остзейского края, знал по-эстонски и по-латышски и делал для «Северной Пчелы» выборки из газет, издававшихся на этих языках. Б-од был настоящий типический «сын пастора», как намечено у Гейне: белый, румяный, с девственным выражением глаз при страстных ярко-пунцовых устах. Поведение его и Бенни побуждало товарищей звать их «фрейлейнами». Это были молодые юноши чистые, как целомудреннейшие девушки… Доктор М-ов читал вслух только что вышедший кусок «Записок из мертвого дома» – все слушали, разумеется, с большим вниманием, но вдруг, чего никто не ожидал, произошел скандал, прервавший чтение и наполнявший мою душу до сих пор тяжким ощущением».

Достоевский рассказывает о начальнике тюрьмы, который арестанта перед наказанием розгами заставлял читать молитву. Лесков вспоминает, что в этом месте Слепцов подхватил на руки щуплого Зайцева, «А ну-ка, поднеси!» Бенни же реагировал совершенно по-другому – стал рыдать.

Но то, что было с Б-одом, было еще страшнее… Б-од стоял неподвижно как статуя посреди комнаты и только губы его шептали:

– Где он… этот… который заставлял… я убью его! И Б-од не был в мгновенном возбуждении, которое cейчас же готово и пройти…

– Я клянусь, что я его найду!

С этими словами выбежал и целую ночь ходил по городу, видя перед собой где-то очами души начальника отдаленного сибирского острога.

И богу лишь ведомо, может быть, они и встретились, ибо вскоре наш розовый сын пастора встрял в какую-то компанию, с которою и понес тягостную участь…»

Как отнестись к такому поступку Баллода? И правдив ли портрет? В тех воспоминаниях Лесков подбирал примеры отношения к религиозным обрядам в различных вероисповеданиях, будучи увлечен тогда резко антиклерикальными настроениями. Мог ситуацию истолковать предвзято или неточно описать из-за давности происшествия.

Известно, что в Сибири попов Баллод не почитал. На следствии один из свидетелей показывал:

«Жизнь он вел регулярную», но «не признавал бога и гнушался над всем святым». Правда, это мало что доказывает, так как такое впечатление мог оставить невинный вопрос, заданный человеком, пользующимся уважением.

И еще. Из воспоминаний Лескова вытекает предположение еще об одной существенной черте характера Баллода – об отсутствии у него чувства юмора. Это предположение поможет нам многое понять в богатой успехами жизни Баллода. Чувство юмора, как известно, заставляет рассматривать свои и чужие поступки под более широким углом зрения и с более дальних позиций, отчего они часто выглядят нелепо. А это охлаждает энтузиазм, без чего не может быть человека дела.

Оценка Короленко

В произведении В. Г. Короленко[68] «История моего современника» имеется глава, посвященная Петру Баллоду[69]. Приводим выдержки из нее:

«Именем Петра Давыдовича Баллода была полна Амга[70], хотя он в ней тогда и не жил. Как-то, проходя мимо лавочки Вырембовского, я услышал стук в окно и, зайдя в лавочку, застал Вырембовского сияющим.

– Приехал Баллод, – сказал он, и по виду его было заметно, что он сообщает важную и радостную новость.

Сам Баллод жил в алданской тайге. Порой к нам являлись от него рабочие приисковой партии и много любопытного рассказывали о своей жизни и опять-таки о Баллоде. Их рассказы были проникнуты восхищением, удивлением и любовью к «Петру Давыдовичу Баллодову».

– Господин Баллодов, Петр Давыдович, нас не выдаст, – говорили они, разумея заступничество перед золотопромышленной компанией. – Он за нас стоит крепко.

Их рассказы о его силе, выносливости и чутье местности бывали прямо изумительны. У него были карты Сибири, но он им не особенно верил и приводил много примеров, когда между реками, отделенными на карте сотнями верст, расстояния оказывалось только десятки, и, наоборот, там, где по карте можно было ожидать совершенного сближения русла двух речек, – проходилось брести по тайге целые недели. Порой он оставлял партию с проводниками-тунгусами и по какому-то инстинкту отправлялся через горные кряжи напрямик, набивая себекарманы только шоколадом.

– Порою думаешь, пропал наш Петр Давыдович. Даже тунгусы качают головами… А глядишь, через несколько дней подходим к берегу какой-нибудь речушки… Глядь, горит огонек, а у огонька сидит наш Петр Давыдович и дожидается.

Петр Давыдович Баллод – золотоискатель (1887). Таким его помнил В. Г. Короленко

Однажды с ним случилось следующее истинно эпическое происшествие. Приходилось сплавлять вниз по течению очень быстрой реки барку со всем имуществом партии. Вдруг неожиданная быстрина подхватила барку и понесла на торчавшую внизу скалу. Всему имуществу партии грозила гибель. Не растерялся только Баллод: он обернул канат вокруг ствола большой лиственницы, и в конце концов ему удалось удержать барку. В результате подвига у Баллода оказалась сломанной нога. Это было за тысячу верст от необходимой медицинской помощи. Баллод справился и тут: под его руководством рабочие соорудили необходимые в таких случаях лубки. Баллод сам забинтовал ногу и некоторое время пролежал в тайге, продолжая распоряжаться работами.

Вообще это был настоящий богатырь, и это подало повод к рассказам, что именно он послужил Чернышевскому его Рахметову. Может быть, это была и правда».

Писатель В. Г. Короленко встречался с П. Д. Баллодом многократно – и в пору своей якутской ссылки в 80-х годах, и в начале века уже в Петербурге. Вел с ним переписку. Черты Баллода он придал Сокольскому в рассказе «Мороз», а также Стокальскому и Огонь-Орловскому в неоконченном рассказе «Обычай умер».

Фрагмент из рассказа «Мороз»[71]:

«Эту станцию с нами вместе ехал случайным попутчиком Иван Родионович Сокольский, начальник разведочной приисковой партии. Когда-то какая-то буря занесла его в далекую Сибирь, и он уже не старался вырваться отсюда, втянувшись в богатую своеобразными впечатлениями жизнь приискового разведчика. Это был человек крупный, с обветренным лицом, седеющей гривой волос и как бы застывшими чертами, нелегко выдававшими душевные движения. Его чувства, казалось, так же скрывались под невыразительной физиономией, как течение реки под льдами».

Приведем еще фрагмент из материалов рассказа «Обычай умер», который Короленко писал где-то в 1908 году или позже, после встреч с Баллодом в Петербурге:

«Стокальский был человек необыкновенно сдержанный, не любил открывать свою душу и мало говорил о своих намерениях. И, однако, все как-то чувствовали, что в этой суровой душе есть уголок, хранящий какую-то святыню… Нечто вроде часовенки, светившей в угрюмый пустырь его угрюмой жизни. Дикая орда переселенцев-рабочих, с которой он бродил в далекой угрюмой тайге, чувствовала это и боготворила своего вожака. Меня он тоже привлекал какой-то неодолимой симпатией…»

Что хранила суровая душа Петра Баллода, с которого Короленко списывал Стокальского – героя своего неоконченного рассказа «Обычай умер»? Чем Баллод вызывал симпатии среди окружающих? Откуда облик смирения, граничивший с отрешенностью святого? Что за ним кроется? Не отчаяние ли за свою несчастливую жизнь, за неудавшуюся жизнь своего рода?

В неоконченном рассказе «Обычай умер» Короленко отразил неудачи Баллода:

«Было это как раз накануне Рождества, на небольшом сибирском прииске. Огонь-Орловский сам произвел разыскания, нашел следы золота и, пользуясь знаниями, а также широким доверием сибиряков-купцов, попытался начать собственное дело. Это уже была не первая попытка, и всякий раз Огонь-Орловский терпел неудачи. Говорили, что дело он знает превосходно, но, будучи превосходным управляющим, – он не годился как самостоятельный хозяин. Мешали «фантазии», попытка новаторства не только в машинах и способах работы, но и в отношениях к рабочим. Рабочие действительно его боготворили, но… уже несколько раз дело не удавалось. Орловский не любил распространяться о причинах… Это был человек крепкий, железного сложения, с сильной проседью в волосах и с какой-то упрямой глубоко засевшей думой в глазах. Эта своя затаенная мысль, всеми чувствуемая, но никому не открываемая, подымала его надо всеми окружающими. Впрочем, в обращении он был прост, даже ласков и как-то по-детски мягок…»

3.2. Крымская война, женский вопрос и революционная ситуация

Хирург Пирогов и «бунт» общества

30 августа 1855 г. П. А. Валуев записал в дневнике[72]: «Сегодня получено по телеграфу известие, что мы оставили Севастополь, после убийственного бомбардирования. Итак, свершилось то, что ради славы России не должно было свершиться».

Крымская война (1853–1856) близилась к своему бесславному концу. Такого поражения Россия не знала два столетия – со времени Ливонской войны.

В ту пору Валуев был губернатором Курляндии, во главе Прибалтийского края стоял князь Суворов. А Петр Баллод учился в духовной семинарии в Риге, и события той войны запомнились ему ярко, на всю жизнь. В старости, в 1906 г., он писал[73]:

«Во время Севастопольской войны весной во время разлива Двины в Риге вода подмыла крепостной вал, только что отделанный. Англо-французский флот был в Балтийском море. Чтобы исправить разрушения, причиненные Двиной, и поддержать, вероятно, авторитет инженеров, Суворов носился с палкой в руках и собственноручно погонял рабочих работать над исправлением крепости, причем в усердии дошел до того, что у одного из рабочих переломил руку. Когда генералам надели красные штаны, то Суворов пришел в такое возбуждение, что с курьером выписал себе из Петербурга к Пасхе красные штаны, чтобы хоть красными штанами обратить на себя внимание. В Риге о красных штанах только слышали и не знали, совсем ли штаны будут красные или только половина».

В 1855 году английская эскадра устроила блокаду Риги. Ожидалась бомбардировка и высадка десанта. Поэтому генерал-губернатор Суворов лично командовал ремонтом Рижского замка. В памяти Баллода, надо думать, сохранились воспоминания о морском бое, который произошел 29 июля 1855 года в устье реки Даугавы. Бой завязался между рижским батальоном гребной флотилии и наступающим английским флотом. Силы были явно неравны. Флотилия состояла всего из 12 канонерских лодок, вооруженных пушками, они выстроились в устье реки. С английской стороны наступали два военных корабля, один из них 84-пушечный с контр-адмиральским флагом. Но флотилия действовала так успешно, что их пушки повредили контр-адмиральский корабль и вынудили англичан отступить[74].

Рига уцелела. Крымская война для нее кончилась сравнительно благополучно. Было сожжено несколько рыбацких сел, разбомблено несколько домов в Виндаве (Вентспилс). Для России же в целом итоги войны оказались крайне плачевными. Война принесла большие потери и главное – показала постыдную отсталость государственного устройства России. Очевидной стала необходимость срочных мер. В образованном обществе об этом стали говорить уже в ходе войны, а после войны еще настойчивее. Росло также недовольство народа. Созревала революционная ситуация, как это сейчас мы называем.

Времена Крымской войны. План действий батальона рижской гребной флотилии в устье Даугавы 29 июля 1855 года

Если листать материалы тех лет, то создается впечатление, что «бунт» общества начался с вопроса о воспитании и особо с вопроса о воспитании женщин и их роли в обществе. Одним словом, началось все с «женского вопроса».

Началом этого «бунта» опять-таки послужила Крымская война. Правда, в бой за эмансипацию просвещенные русские женщины были готовы идти и до войны: романы Жорж Санд – этого Иисуса Христа в юбке – сделали свое дело – раскрепостили женщину. Война только ускорила события: великая княгиня Елена Павловна организовала Крестовоздвиженскую общину сестер попечения о раненых и больных и вручила их Пирогову, знаменитейшему из русских докторов. Сестры отправились в путь из столицы, от Михайловского дворца, провожали их патриотическими «ура!» и молебнами. И они показали образцы высшей самоотверженности в севастопольских боях.

Участие женщин в Крымской войне Пирогову дало фактический материал и моральное право для выступления по этому поводу в прессе. В 1856 году в «Морском сборнике» он подвел итоги своих размышлений в статье «Вопросы жизни». Его статья и послужила родником, с которого разлилась великая река общественного движения 60-х годов. Пирогов угадал главный вопрос того текущего момента: «Воспитание женщины, в котором заключается воспитание человечества, вот что требует перемены». Неизвестно, самостоятельно ли Пирогов пришел к такой мысли или вычитал во французских источниках. Взять хотя бы Фурье: «Степень эмансипации женщины есть естественное мерило общей эмансипации». Существенно то, что слова Пирогова были созвучны сокровенным мыслям интеллигенции. И Пирогов стал «отцом» движения. Хотя Пирогов был приверженцем Домостроя и в личной жизни много счастья не имел, но обращался к женщинам весьма сочувственно: «Мужчина еще может себя утешить, что выражение его идеи – дела найдет участие в потомстве. А каково женщине, в которой потребность любить, участвовать и жертвовать развита несравненно более?.. Раннее развитие мышления и воли для женщины столько же нужны, как и для мужчины». Мысли Пирогова развивали десятки других публицистов.

Наряду с Пироговым в «Морском сборнике» появилась статья Бема о воспитании, в 1857 году Валуев также опубликовал статью с развитием мыслей работ Бема и Пирогова. «Морской сборник» выходил под покровительством великого князя Константина, брата царя Александра Второго, и тогда сильно поддерживал либералов.

Главным апостолом «женского движения» в России стал поэт Михайлов. Молодежь зачитывалась его книгой «Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе» (1859). Там было столько мужского самобичевания, что Михайлов не мог не стать кумиром женского общества: «Страх потерять власть заставляет мужскую половину искать оправдания своему господству и подчиненности женщин в caмой их натуре». Или вот такие слова: «Надо открыть женщине свободный доступ ко всем родам деятельности, теперь составляющим исключительную привилегию мужчин».

Наряду с этим Михайлов писал и «крамолу», что «полная перестройка общества невозможна без переделки основания его, семьи», намекая на перестройку общества как на само собой разумеющееся обстоятельство. Особенно старались студенты: воспитывали барышень, посредством умных разговоров развивали их ум. Стал известным Писарев: «Женщина свободна духом и телом и может распоряжаться собой по усмотрению».

К сожалению, женщинам легче давалась «вторая» свобода. Довольно скоро сами проповедники женской эмансипации – Пирогов, Писарев, Чернышевский и другие – горько переживали одностороннее влияние новых теорий на любимых ими женщин. А рассуждения о воспитании женщин, которые с первого взгляда казались безобидными, тем временем переросли в крайне опасные рассуждения о воспитании вообще, о смысле жизни, о Боге и божественности самодержавия.

Характерна судьба поэта Михайлова – от проповедника женской свободы он дошел до сочинителя и распространителя нелегальной листовки «К молодому поколению», за что был схвачен и отправлен в Сибирь. Михайлов стал первой жертвой 60-х годов.

Валуев – свидетель бесчинств разночинцев

Вспомним, что в 1855 году умер Николай I. И с первых дней царствования молодой царь Александр II принялся за реформы. Необходимы были решительные действия, чтобы восстановить былую славу России в Европе. Это понимал каждый, и каждый реагировал по-своему. Действия царя вызвали немало эмоций – много восторга в среде либералов и революционно настроенной интеллигенции (Чернышевский в 1858 году, восхваляя молодого царя, сравнивал его с Петром I) и крайнее раздражение в лагере «реакционной партии». В 1861 году царь решился на важнейший шаг – на отмену крепостного права, но народ ждал большего. А «крепостники» не желали вовсе никаких изменений. Обе части общества остались недовольными, что породило революционную ситуацию.

Для нашего повествования о жизни Петра Баллода в Петербурге полезно взглянуть на ситуацию глазами либерального политического деятеля графа П. А. Валуева. Валуев интересен со многих сторон. Прежде всего, это видный человек высшего света Петербурга. До назначения его в 1861 году на пост министра внутренних дел он продолжительное время, с 1845 г., служил в Прибалтике, с 1853 года был Курляндским губернатором. Получил известность смелой статьей «Думa русского во второй половине 1855 года», которая иллюстрирует настроения либеральной части общества:

«Многочисленность форм составляет у нас сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты: везде сделано все возможное, везде приобретены успехи. Взгляните на дело, отделите сущность от бумажной оболочки, и редко где окажется прочная плодотворная почва. Сверху – блеск, а снизу – гниль».

Статьей зачитывались при дворе. Валуев получил доступ к салону великого князя Константина Николаевича, который поддерживал либеральную партию. (Отметим, что великий князь командовал морским флотом империи и покровительствовал, в частности, Х. Валдемару – главе младолатышей.) Статью Валуева разослали в виде наставления к подготовке отчетов по морскому ведомству. Вряд ли она имела большой успех, но ее автор прослыл прогрессивным деятелем и в 1861 году получил пост министра внутренних дел. Он оставил интересные дневниковые записи[75], из которых видно, что многие события тех дней непосредственно связаны с деятельностью Баллода:

«13 сентября 1861 г. Развозка и разноска возмутительных статей продолжается. Обе полиции, тайная и явная, ищут, но до сих пор не находят.

16 сентября. Михайлов арестован по подозрению в привозе из-за границы воззвания «К молодому поколению».

25 сентября. В университете беспорядки увеличиваются. Сегодня толпа в несколько сот человек студентов, с сотнею студентов медико-хирургической академии и несколько офицеров (?!), найдя университетские аудитории закрытыми, отправились через Невский проспект в Колокольный переулок, где живет новый попечитель, ген. Филипсон, шумела, кричала, осыпала бранью гр. Шувалова и обер-полицмейстера, весьма нецеремонно обошлась с вышедшим к ней попечителем и вместе с ним возвратилась в университет, где на дворе произносились речи и явно организовалось университетское восстание. Собрали два взвода жандармов, послали за пехотой, наконец, ген. – губернатор (Суворов) убедил толпу разойтись. Таким образом, и в Петербурге состоялась первая уличная манифестация… «Через Рубикон перешли».

12 октября. Ездил в Царское Село, чтобы видеть вел. кн. Марию Николаевну… Она очень встревожена настоящим положением дел и говорит: «Оn nous chassera tous d’ici a’ un an» (через год нас всех отсюда выгонят).

17 октября. Сегодня утром, в 6 часов, отправили из С.-Петербургской крепости в Кронштадт 240 человек студентов, арестованных 12-гo числа.

20 октября. Был… у лорда Нэпира, который передал мне только что полученный им (в 2-х экземплярах) № 3 «Великорусса».

2 декабря. Решено закрыть С.-Петербургский университет…

1 февраля 1862 г. Кн. Долгоруков… довольно наивно предлагает писать брошюры вроде «Письмо г-ну Герцену от Шедо-Ферроти» для противодействия «Колоколу».

7 марта. На днях профессор Павлов на литературном вечере произнес речь, наполненную неуместных, возбудительных против правительства намеков и возгласов… Она вызвала шумное одобрение… он выслан в Ветлугу.

10 апреля. Утром комитет у министра двора для совещания о празднестве тысячелетия России в Новгороде, назначенном на 8-е сентября. Государь занимается этим вопросом. На меня он наводит тоску и беспокойство… Вообще несчастная мысль ставить памятник живым. Россия еще жива. Будет ли жить после тысячелетия та же самая Россия, которую мы ныне чтим своею матерью?

14 апреля. В городе разбросаны новые возмутительные прокламации к войскам и преимущественно к офицерам, их приглашают поднять на виселицу царя и аристократов. Говорят, будто бы в ночь на Пасху несколько экземпляров было найдено в Зимнем дворце. Дело, однако же, не доказано. Кн. Долгоруков и Суворов уверяют, что этого не было, другие говорят противное.

1 мая. Кн. Суворов уверяет, что он на днях накроет двух или трех из главных зачинщиков здешней агитации и беспорядка.

17 мая. В городе разбрасывают новые произведения нашей тайной прессы «Молодая Россия». В ней прямое воззвание к цареубийству, к убиению всех членов царского дома и всех их приверженцев, провозглашение самых крайних социалистических начал и предвещание «Русской, красной, социальной республики».

23 мая. В городе шесть пожаров, за раз три, потом два и еще один ночью. Пожары были вчера и третьего дня.

28 мая. После обеда в 8-м часу мне прислали сказать, что пожар, обнявший Щукин и Апраксин дворы (c 5 часов), угрожает домам министерства.

5 июня. Следствие политическое (кн. Голицына) и о поджогах (по управлению ген. – губернатора) почти не подвигается.

Наконец крупная удача. Для обеих следственных комиссий. Схватили студента Баллода».

«Молодая Россия»: а что дальше?

Прокламация «Молодая Россия» – ярчайший пример бессмысленности действий разночинцев, а судьба писателя Лескова – пример их озверения. Приведем краткую сводку тех тревожных дней в Петербурге из официальной истории царской России[76]:

«Молодая Россия» проповедовала всеобщий переворот, сопровождаемый всеми ужасами политической революции: уничтожением семьи, собственности, кровавою резнею, «красным петухом» и т. п. Как бы в подтверждение этих угроз весною 1862 года пожары вспыхнули в разных губерниях империи и в Петербурге и в течение одной недели достигли поистине ужасающих размеров. В первые дни горели преимущественно кварталы, населенные беднейшим классом, фабричным людом и мелкими торговцами. В последний, 28-го мая, запылали Щукин и Апраксин дворы. Сгорели дотла два рынка, имеющие в себе более 2000 лавок и ларей, несколько соседних домов, в том числе дом министерства внутренних дел, а по ту сторону Фонтанки – дома и дровяные дворы. Пламенное море разлилось на обширном пространстве, угрожая дому министерства народного просвещения, Пажескому корпусу, Публичной библиотеке, Гостиному двору».

И в заключение один важный факт из литературного мира, с которым был близок студент Петр Баллод. 30 мая 1862 года в «Северной пчеле» на первой странице появилась статья писателя Лескова, написанная прямо по горячим следам впечатлений от петербургских пожаров:

«Среди всеобщего ужаса, который распространяют в столице почти ежедневные большие пожары, лишающие тысячи людей крова и последнего имущества, в народе носится слух, что Петербург горит от поджогов и что поджигают его с разных сторон 300 человек. В народе указывают и на сорт людей, к которому будто бы принадлежат поджигатели, и общественная ненависть к людям этого сорта растет с неимоверной быстротой».

Этими словами 30-летний писатель Н. С. Лесков становился подстрекателем черносотенных настроений властей и темных инстинктов толпы. Интеллигенция посчитала этот шаг Лескова доносом, и… он вынужден был уехать из Петербурга. Кстати, несколько лет он прожил в Риге, в общине староверов.

Пожар в Петербурге 28 и 29 мая 1862 года

Роковую ошибку Н. С. Лесков (1831–1895) не смог исправить в течение всех оставшихся ему 30 лет писательского труда. Эта наша последняя реплика требует пояснений, так как она, кажется, уводит нас несколько от темы. Хотя и самостоятельно эти пояснения интересны, даже в свете сегодняшнего дня, так как показывают живучесть ложных идей на устройство общества.

В 1890 году Л. Н. Толстой прочел «антинигилистический» роман Лескова «Некуда», опубликованный им в 1864 году, и высказал слова, которых Лескову так недоставало все долгие годы одиночества и которых он так и не услышал:

«Он (Лесков) был первым в 60-х годах идеалистом христианского типа и первым писателем, указавшим в своем «Некуда» недостаточность материального прогресса и опасность для свободы и идеалов от порочных людей… В 60-х годах на очереди стояли государственные задачи, а моральный прогресс подразумевался сам собой… Он, автор «Некуда», требовал его прежде всего и указывал на отсутствие его начал в жизни даже лучших людей того времени».

В своем романе Лесков отобразил жизнь в первых коммунах, воплотивших идеи коллективизма, которые нам известны по роману Чернышевского «Что делать?». Показал, что к движению нигилистов примкнуло немало плохих людей. Показал, как одни из них злоупотребляют альтруизмом и щепетильностью членов коммуны, другие разрушают коллектив демагогическими рассуждениями и ленью. Но в возбуждении, в нетерпении начала 60-х годов трезвые мысли были неуместны. Лескова оттолкнули и… тропою отвергнутого прошел он по жизни.

Отношение к личности писателя не изменилось даже к столетию его рождения. И только недавно имя Н. С. Лескова нашло причитающееся ему место между двумя гигантами русской литературы – Ф. М. Достоевским и Л. Н. Толстым.

Пусть судьба Н. С. Лескова позволит нам задуматься о том, насколько глубокими и всепоглощающими были стремления к разрушению Российского государства 150 лет назад. И насколько они живучи, если события тех далеких дней так созвучны нашему времени. Когда любой интеллигент в России, помышляющий сегодня об укреплении государственности, немедленно будет опорочен, с большой вероятностью он может повторить долю Н. С. Лескова.

3.3. Петр Баллод в столице

Биография

Ничего нет интереснее, чем постигать, как действует в любом из нас творческая энергия, закодированная в генах и определяемая воспитанием, социальной средой. Как разум, движимый страстями, управляет поступками. И наконец – как одни и те же поступки в зависимости от точки зрения наблюдателя могут получить прямо противоположную оценку и быть названы то созидающими, то разрушающими.

Петр Баллод приехал в Петербург бедным, безвестным и безродным юношей в возрасте 19 лет, а через пять лет вошел в элиту молодой интеллигенции столицы. Как такое могло произойти? Начнем с общедоступных данных – с персоналии в БСЭ:

«Баллод Петр Давыдович (родился 1 декабря 1837 года, Лиелмуйжская волость Рижского уезда; умер 22 января 1918 года, г. Благовещенск) – русский революционер. Сын латышского крестьянина. В 1856—1858 годах учился в медико-хирургической академии, затем в Петербургском университете, откуда был исключен за участие в студенческих волнениях в 1861 году. Был связан с революционными кружками, устроил в 1862 году нелегальную типографию, где перепечатывал прокламации, издал прокламацию П. С. Мошкалова «Русское правительство под покровительством Шедо-Ферроти» (псевдоним царского агента Ф. И. Фиркса, оклеветавшего А. И. Герцена), а также собирался издать статью Д. И. Писарева на эту же тему. Арестован в июне 1862 года, в 1864 году осужден на каторгу и вечное поселение в Сибирь».

К персоналии полезно дать несколько комментариев. Следовало бы указать, что Баллод был православным, еще больше: его отец – первый православный священник из латышей. Из метрической записи следует, что в возрасте 8 лет (29 апреля 1845 года) над маленьким Петром «произведено таинство присоединения и святого миропомазания к православию». В тот год среди латышей начался массовый переход в «русскую» веру, который возглавил его отец Давыд Баллод. Ныне мало кому известно, что в 1845–1847 годах в православие перешло более 100 тысяч жителей Лифляндии, т. е. 1/8 часть населения губернии, состоящего тогда приблизительно поровну из латышей и эстонцев. Это массовая демонстрация против векового немецкого господства, против баронов и пасторов и представляет собой главное событие в жизни Прибалтики в середине прошлого века.

В возрасте 10 лет, в 1847 году, Баллод поступил в только что организованную Рижскую духовную семинарию. В августе 1855 года «с разрешения Платона, архиепископа Рижского и Митавского, по окончании курса в 11-м классе Рижской семинарии, соответствующего среднему отделению против духовных семинарий, уволен по собственному желанию из семинарии и из духовного звания». Баллод поехал в Петербург. Согласно аттестату медико-хирургической академии, выданному 27 сентября 1858 года, в 1856 году Баллод принят в число своекоштных студентов академии по медицинской части, в 1857 году оставлен в том же курсе, а 20 июня 1858 г. уволен вовсе из ведомства академии из 1-гo курса как пробывший два года в этом курсе и не выдержавший переводного экзамена. Аттестат кончается припиской: «За право слушания лекций в академии сто руб. сер. должны быть удержаны из жалования его по поступлении на службу».

Отец не мог оплатить обучение, пришлось зарабатывать самому. И, видимо, вместо того чтобы учиться, Баллод занялся переводами Гиртля[77]. Он сделал верный ход. Нe увлекись революционной деятельностью, он бы обеспечил себя на все годы учебы. На следственной комиссии Баллод сообщал: «В декабре я получил от медицинского департамента министерства внутренних дел за 440 экз. Анатомии Гиртля 345 руб. и от медицинского департамента министерства военного 140 руб. сер. за 100 экз. Печатали мои переводы Анатомии Гиртля в числе 2540 экз., мною уплачено за печатание 770 руб. сер.».

О переводе Гиртля – в книге 1000 страниц большого формата – стоило упомянуть в персоналии. Книга выдержала несколько переизданий, по ней учились многие поколения медиков в течение 15 лет. Одним этим Баллод обеспечил себе место в истории науки России.

Почему Петр вначале пошел не в университет, а в медицинскую академию? Оказывается, прием в Петербургский университет для получивших домашнее образование и лиц низшего сословия был разрешен только с 1857 года (одна из реформ после Крымской войны). Баллод воспользовался этим обстоятельством и в 1858 году поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета.

В архиве сохранилась переписка с попечителем университета об освобождении Петра Баллода как сына священника от платы за обучение. 5 ноября 1858 года попечитель дал положительный ответ – с учетом крайне бедственного положения просителя. При поступлении в университет Баллод сдавал экзамен по физике.

Особым прилежанием студент Баллод не отличался. Поначалу он все время уделял переводам, позже – подпольной работе. 18 октября 1861 года – во время студенческих волнений – Баллод подал прошение о выдаче ему матрикулы (студенческий билет), так как он желает продолжать курс в Санкт-Петербургском университете. И сделал приписку: «Правила, изложенные в ней, обязуюсь исполнить. Прошение мое в срок представить не мог по причине отсутствия, в чем представляю свидетельство полиции».

К документу действительно приложена справка квартального надзирателя о том, что П. Баллод прибыл в Петербург 17 октября 1861 года из Лифляндии. (Стоит заметить, что причиной студенческих беспорядков было введение матрикул по образцу Дерптского университета, что ограничивало студенческие свободы.)

Действительно ли Петр побывал в отчем доме или достал фиктивную справку, мы не знаем. Студенты в ту пору были любимцами общества, даже полицейские сочувствовали либеральным настроениям: квартальный вполне мог пожалеть студента. Обязательство соблюдать новые правила и полицейская справка были представлены Баллодом позднее, уже после подачи прошения. За участие в студенческих беспорядках Баллода 5 декабря 1861 года исключили с третьего курса. Сам университет был закрыт. Последний документ в «личном деле Петра Баллода» – его заявление от 31 марта 1862 года: бывший студент II курса естественного отделения просит допустить его к переводным экзаменам на III курс. Каким-то чиновником сделана отметка на заявлении: «Экзамена не сдавал».

На том и закончилась «академическая карьера» Баллода. Было еще несколько лекций, прослушанных весной 1862 года в Вольном университете, где бесплатно читали университетские преподаватели. В том числе и по грамматике арабского языка. Вначале это навело меня на мысль, не принялся ли Баллод учить арабский, чтобы переводить медицинские труды Авиценны (Ибн-Сины), чрезвычайно популярные тогда в Европе. Скорее нет, не до арабской грамматики ему тогда было.

Заглянем в протокол обыска, когда раскрыли дело «Карманной» типографии.

15 июня 1862 года. Комната Баллода. Голландский диван красного дерева, четыре кресла красного дерева, обитые бархатом, две табуретки под орех, столик круглый под орех, два бронзовых подсвечника, серебряный чайный набор – это из списка вещей, составленного при аресте.

На столе жандармы складывают улики: прокламации «Молодая Россия», «Подвиг офицера Александрова», журнал «Колокол», журнал «Свободное слово», три железных машинки с набором в двух из них, четыре коробки, имеющие форму книги, с типографским шрифтом (две из них совершенно полные), 160 цинковых пластинок.

Стопкой лежат книги «История восемнадцатого столетия» Шлоссера (4 тома), «Курс всеобщей истории» (6 томов) и другие, записки Баллода по арабской грамматике (последнее его филологическое увлечение), свертки с переводами Гиртля.

Тем и кончилась вольная жизнь студента Петра Баллода.

«Карманная» типография

Итак, революция захватила Петра Баллода, и он организовал тайную «Карманную» типографию, где напечатал три прокламации. Готовился напечатать еще две-три: одну, написанную рукой Писарева, против Шедо-Ферроти, оклеветавшего Герцена, другую, написанную собственной рукой, под названием «Предостережение», цель которой была уменьшить вред прокламации московских студентов «Молодая Россия», в которой народ призывали к кровавому бунту. Но напечатать не успел.

Что в этих прокламациях, за которые он поплатился так сурово? Самая важная из них прокламация, обращенная к военным:

«Офицеры.

Настало время каждому честному офицеру спросить у своей совести, чего ему держаться в виду совершающихся событий.

Жизнь России невозможна без коренных реформ. Правительство само это осознало, оно даже приступило к ним и – струсило. Эгоистическое, не любящее России, оно втягивает государство с пути реформ в путь революционный. Оно само нарушает мирный ход реформ беззаконными поступками, беспрерывно являясь вооруженным бунтовщиком против мирной России: то стреляет без нужды по народу, то сечет его и ссылает в каторгу, то наполняет казематы студентами, то хватает мировых посредников. Реформа, сопровождающаяся заточениями, ссылками, каторгой и обагряемая кровью, есть уже настоящая революция…

На каждом человеке прежде всего лежит служба истине и Отечеству. Каждый русский знает, что для блага его родины необходимо: освободить крестьян с землей, выдав помещикам вознаграждение, освободить народ от чиновников, от плетей и розг; дать всем сословиям одинаковые права на развитие своего благосостояния; дать обществу свободу самому распоряжаться своими делами, установлять законы и налоги через своих выборных; не хватать никого без суда поразбойничьи; устроить суд гласный; и дать каждому право свободно высказывать свои мысли. Само правительство не может отвергнуть честности этих убеждений…

Офицеры, подумайте о времени, которое мы переживаем, подумайте о бедном, угнетенном народе, о нашей жалкой родине.

В первый день Пасхи воззвание это поразило долгоруко-долгоухое шпионство в самую шишку честолюбия: в дворцовой церкви, перед самым носом государя, оно было роздано в большом количестве.

Петербург, карманная типография».

П. Д. Баллод (сидит слева) среди товарищей в Петербурге в 1861 году

Это воззвание Баллод взял из «Колокола». Текст длинный, и Баллод набирал его несколько дней, не выходя из дома. Последний абзац дописал сам, что вызвало особый интерес следственной комиссии.

Текст второй прокламации Баллода – из «Великорусса»[78]. Он касается польских событий. Самим Баллодом добавлен абзац перед текстом прокламации.

«На днях типография Великорусса объявила о разбойнических наклонностях Александра II в следующих словах:

Подвиг капитана Варшавской телеграфной станции Александрова.

Узнав, что варшавяне готовятся совершить поминки по убитым в прошлом году на улицах Варшавы, Лидерс испрашивал приказания у царя: как поступать против сборищ? – Добрый царь отвечал: «разогнать холодным оружием, а если нужно, то употребить картечь». Получив эту кровожадную депешу, капитан Александров, желая устранить пролитие невинной крови, пожертвовал собой. Он передал Лидерсу, что приказано действовать увещанием. Благодаря Александрову дело обошлось без кровопролития, но сам он погиб.

Но помни, царь: отзовутся волку овечьи слезы!

Петербург, карманная типография».

Третьим укажем документ, написанный рукой самого Баллода, который был обнаружен полицией при его аресте. Он, несомненно, представляет большой интерес. Приводим выдержки из этого текста.

«Предостережение

Правительство утверждает, что революционеры жгут Петербург. Установлен во всей России суд по полевым военным законам против злоумышленников, потому что правительство полагает, будто во всех провинциях революционные комитеты возбуждают к бунту и поджогу. Петербургское общество само дало правительству возможность принять подобные меры: оно дало ему возможность своими сплетнями и, читая повторение своих выдумок в официальных объявлениях, совершенно убедилось, что сплетни эти справедливы.

Мы достоверно знаем, что таких революционеров нет и не было. Несколько пылких людей написали и напечатали публикацию, резкие выражения которой послужили предлогом для нелепых обвинений…

Революционная партия никогда не бывает в силах сама по себе совершить государственный переворот. Примером тому – многочисленные попытки парижских республиканцев и коммунистов, которые всегда так легко подавлялись несколькими батальонами солдат. Перевороты совершаются народом.

Если бы начавшаяся теперь реакция ограничила свое влияние только преследованиями свободомыслящих людей, – из этого не вышло бы ничего важного для праздной толпы так называемого просвещенного общества. Но реакция отразилась и на крестьянском вопросе. Она окончательно отнимает у правительства всякую заботу об удовлетворении требований крепостных крестьян, а это уже плохая шутка для всего образованного общества. Крестьяне уже начинают готовиться к восстанию и поднимутся, если не получат полной воли…

Мы, революционеры, т. е. люди, не производящие переворота, а только любящие народ настолько, чтобы не покинуть его, когда он сам без нашего возбуждения кинется в борьбу, мы призываем публику, чтобы она помогла нам в наших заботах смягчить готовящиеся в самом народе восстания. Нам жаль образованных классов; просим их уменьшить грозящую им опасность. Но для этого нужно, чтобы публика сделалась более хладнокровна и менее легкомысленна, чем какою выказала она себя в сплетнях о пожарах. Перестаньте поощрять правительство в его реакционных мерах».

До сих пор осталось не выясненным, кто же писал «Предостережение». Советские историки искали автора годами, но так и не нашли. Заверяли, что это дело пера Чернышевского. А может, писал сам Баллод? Его дальнейшая жизнь и среди каторжников, и среди поселенцев в Сибири и золотоискателей свидетельствует об умеренности действий, что проповедует и «Предостережение».

3.4. Дело студента Баллода и схватка с сенатором Ждановым

Арест

Дело «Производства высочайше учрежденной в С.-Петербурге следственной комиссии о бывшем студенте С.-Петербургского университета Петре Баллоде» начинается со следующего документа:

«Комендант Санкт-Петербургской крепости ген. – лейт. Сорокин

Рапорт

Доставленный по распоряжению С.-Петербургского обер-полицмейстера бывший студент Баллод сего числа в С.-Петербургской крепости принят и заключен в отдельный каземат Невской куртины.

18 июня 1862 г.».

Сверху приписка карандашом: «Государь император изволил читать 19 июня».

Следствие по делу Баллода тянулось долгих два года. И только 2 июня 1864 года Сенат определил:

«Бывший студент СПб. университета Петр Баллод виновен…: а) в принятии участия в заговоре противу правительства и в заведении тайной типографии для печатания возмутительных противу оного сочинений, б) в печатании сих сочинений и в) в распространении их посредством подкидывания…

Он подлежит наказанию по 3 или 4 степени 21 ст. уложения. Обращаясь к выбору одной из сих двух степеней наказания, Сенат находит, что неискренность Баллода в сознании, ибо он, пойманный правительством на самом преступлении, не будучи в состоянии скрыть этого, тщательно утаивал своих сообщников, и нераскаянность в его преступных действиях, ибо при самых последних показаниях своих он, вместо подробного и точного изложения всех обстоятельств дела, как требовал от него Правит. сенат, дозволил себе иронически отзываться о своем преступлении, сравнивая себя с охотником, идущим на медведя, – приводят Сенат к тому убеждению, что он должен подвергнуться строжайшему из приведенных наказаний… т. е. лишен всех прав состояния и сослан на каторгу в рудниках на 15 лет, а затем поселен в Сибири навсегда».

Государственный совет поддержал это определение, и 11 ноября 1864 года «С.-Петербургские ведомости» сообщили высочайше утвержденное мнение Государственного совета с добавлением слов: «На подлинном собственною Его Императорского Величества рукой написано»:

«Быть по сему, но с тем, чтобы Баллоду срок каторжной работы ограничить 7-ю годами.

В Ницце 16-го (28-го) октября 1864 г.»

Это было второе вмешательство Александра II в судьбу Баллода. Первое произошло двумя годами раньше:

«20 июня 1862 года член комиссии свиты Его Императорского Величества генерал-майор Слепцов объявил в заседании, что Государь Император соизволил лично Высочайше повелеть передать господину председателю комиссии, чтобы она обратила преимущественно и безотлагательно внимание на действие арестованного полициею студента Баллода».

Недавно найдены документы, которые раскрывают детали провала Баллода и кое-что новое, пусть нелицеприятное, добавляют к портрету Баллода. Историк Ю. И. Штакельберг опубликовал разбор дневников И. Д. Якобсона (1804–1874)[79], датчанина по происхождению, директора комиссариатского департамента военного министерства в 1862 году. Волею судеб Якобсон оказался лучше всего информирован о причинах провала Баллода:

«По прибытии в департамент, – написал он в дневнике 14 июня 1862 года, – встретил меня экзекутор весьма неприятною новостью, что вчера вечером явился к нему наборщик типографии департамента Горбановский с донесением о приходе к нему какого-то господина с просьбою отпечатать большое количество экземпляров набранного уже тем сочинения, что он обещал за эту работу большие деньги, а за неисполнение страшное мщение».

Якобсон подробно описывает, как об этом событии он подготовил доклад военному министру Милютину, проект отношения к генерал-губернатору Суворову, как сообщил о случившемся обер-полицмейстеру Анненкову:

«Его схватили, тотчас изобличили и в числе бумаг нашли еще безумное воззвание к молодой России… Надобно удивляться глупости и легкомыслию нашей молодежи. Как возможно с таким опасным, губительным делом обращаться к лицам совершенно не известным, каковы, например, наши типографские наборщики, обещать им деньги, угрожать за открытие, и потом с лакеем, служащим за 5 р. в месяц, передавать тому же наборщику экземпляр возмутительного воззвания. Если не за самое преступление, то уже за глупость и невероятное легкомыслие заслуживают они тяжкого наказания».

В доносе Горбановского находим подтверждение внешнему портрету Баллода, который имеется у Лескова:

«13-го числа тот же самый господин высокого роста, здоровый, красивый и белокурый принес мне уже совершенно набранную статью, прося отпечатать 360 экземпляров… Объявил при этом, что кроме этого даст мне еще отпечатать до 10000 экземпляров новой брошюры в большом формате, что если я возьму на себя эту работу – могу обогатиться».

Почему предал Горбановский, сегодня вполне можно объяснить: то были дни после печально знаменитых петербургских пожаров, дни, когда студенты из любимцев народа превратились в преследуемых, когда толпа ловила любого, кто в студенческой форме, и безжалостно избивала. Разгул самоуправства толпы при молчаливом попустительстве полиции описан в том же дневнике Якобсона (за 1 июня 1862 г.): «Кого-то бросили в огонь на пожаре, кого-то за кражу убили на месте, и все это остается без последствий, чтобы не оскорбить чувство народного правосудия».

Выразил ли Горбановский своим доносом «народное» возмущение к поджигателям-студентам или побоялся Сибири за печатание листовок? Как бы ни было, он не прогадал – получил свои 300 рублей награды и повышение по службе.

Дневники Валуева свидетельствуют о том, что весной 1862 года власти в бессилии ждали революционного переворота. Испугался и Александр II: «В 1862 году государь не счел возможным ехать ни за границу, ни в Крым для летнего отдыха, но в продолжение июля совершил с императрицей путешествие по прибалтийскому краю, посетил т. наз. Ливонскую Швейцарию, Ригу и ее окрестности, Митаву и две недели провел в Либаве, где пользовались купаниями августейшие дети»[80].

Обратимся к «Запискам революционера» И. А. Кропоткина. Весной 1862 года, будучи только что произведенным в офицеры, молодой князь принимал активное участие в тушении пожаров[81]:

«Пожар Апраксина двора стал поворотным пунктом не только в политике Александра II, но и в истории России того периода. Не подлежало сомнению, что пожар не был делом случайности… Апраксин двор и дровяные склады занялись почти одновременно; а за пожаром в Петербурге последовало несколько таких же пожаров в некоторых провинциальных городах. Несомненно, кто-то поджигал, но кто именно? На этот вопрос нет ответа до сих пор…»

Петербургские пожары испугали власть, с одной стороны, но с другой – «спасли» положение: они отрезвили либералов, составляющих активное большинство в движении. Волна революции надломилась. Утихли пожары. 31 мая в Исаакиевском соборе совершили молебствие по поводу отвращения бедствия. Правительственные газеты запестрели намеками на причастность студентов к поджигательству. Тон потоку подобных злобных сплетен необдуманно задал Лесков статьей в «Северной пчеле» от 1 июня. Статьи, в которых допускались другие версии, цензура не пропускала. Газеты упоминали о трехстах, о восьмистах поджигателях.

Читаем рапорт квартального надзирателя обер-полицмейстеру: «Баллод есть один из первых деятелей этой возмутительной шайки, печатавшей воззвания, и что также нельзя сомневаться и в том, что все вообще прокламации, которые были только напечатаны, не могли миновать его прямого и деятельного участия».

А вот заключение комиссии от 4 июля, косвенно подтверждающее рапорт надзирателя: «Баллод, сознаваясь в своих преступлениях, стремится, однако, к сокрытию сообщников».

Как Петр Баллод избежал смертной казни

В воспоминаниях Баллода сохранился интереснейший фрагмент, роль которого осталась до сих пор неоцененной по достоинству. А именно: в начале сентября 1862 года – в то время, когда государь со свитой праздновал тысячелетие России в Новгороде, сенатор С. Р. Жданов, один из членов следственной комиссии, делает попытку в одиночку вырвать признание Баллода. Жданов был, пожалуй, наиболее толковым в составе следственной комиссии. Это был человек хитрый и целеустремленный. Не задерживаясь по службе более года-двух на одной должности, он прошел 12 ступеней вверх по табели о рангах. С 1858 года он был уже чиновником третьего класса – тайным советником. Его заветная мечта была одолеть последнюю ступень – получить звание действительного тайного советника. И, раскрыв тайну петербургских пожаров и тайну революционных листовок, он бы получил ее.

Кропоткин является свидетелем активных действий Жданова в деле о пожарах, действий, пожалуй, чрезмерно активных, что стоило ему жизни. Кропоткин пишет:

«Когда вспыхнули пожары во многих приволжских городах, а в особенности в Симбирске, и когда туда был послан царем для следствия сенатор Жданов, – он закончил расследование с твердым убеждением, что симбирский пожар был делом реакционной партии… Реакционеры знали слабость характера Александра II и немедленно после пожаров сильно стали агитировать в пользу отсрочки освобождения (крестьян)… Жданов возвращался в Петербург с положительными доказательствами виновности симбирских реакционеров; но он внезапно умер в дороге, а портфель его исчез, и никогда не был найден».

В деле следствия по Баллоду нет протокола допроса, учиненного единолично Ждановым. Мы можем только догадаться о событиях того далекого дня по фрагментам воспоминаний самого Баллода. Только мысленно можем воссоздать картину схватки Баллода с сенатором Ждановым.

В доме коменданта крепости, на втором этаже, где отведены помещения для высочайше утвержденной следственной комиссии по возмутительным листовкам, к допросу готовится Жданов. Он сегодня не при орденах и лентах, как на обычных допросах, а в простом сюртуке. Ему 59 лет, среднего роста, плотный, совершенно лысый. Беседуя, обычно поглаживает голову, временами впиваясь в собеседника ястребиным взглядом мутных, лишенных ресниц глаз. Жданов листает следственное дело. Читает рапорт квартального надзирателя обер-полицмейстеру о том, что «Баллод есть один из первых деятелей этой возмутительной шайки, печатавшей воззвания», вспоминает заключение комиссии от 4 июля, где содержится важнейший вывод: «Баллод, сознаваясь в своих преступлениях, стремится, однако, к сокрытию сообщников». Жданов тоже под этим заключением подписался, но он не хотел с тем мириться, не хотел на этом остановиться. Он был уверен, что Баллод может привести к сообщникам, к таким сообщникам, что страшно подумать.

Позже М. К. Лемке, впервые обнародовавший материалы дела[82], писал, что Баллод стремился «усыпить внимание властей к истинным своим сотрудникам и избежать необходимости называть чьи бы то ни было имена». Жданов это чувствовал. Нет оснований полагать, что он не знал о назревающем заговоре военных, раз об этом есть сведения в дневниках и донесениях.

Почему не допустить, что страх смерти, прежде всего, и руководил поведением Баллода во время следствия. Какую картину событий того времени можно воссоздать сегодня? Кто же издал «Великорусс»? По косвенным уликам можно сказать, что это суть творение Петербургской офицерской организации.

Баллод организовал и издал статью Мошкалова, сагитировал Писарева, и тот своим каллиграфическим почерком написал грозную статью, которую изъяли при аресте Баллода:

«Посмотрите, русские люди, что делается вокруг нас, и подумайте, можем ли мы дольше терпеть насилие, прикрывающееся устарелою формой божественного права… Низвержение благополучно царствующей династии Романовых и изменение политического и общественного строя составляет единственную цель и надежду всех честных граждан России».

Жданов раскрывает листовку «Офицеры» и читает: «Настало время каждому честному офицеру спросить у своей совести, чего ему держаться в виду совершающихся событий». В комиссии Баллод показал, что текст взял из «Колокола». Допустим! А откуда взялась приписка в конце: «В первый день Пасхи воззвание это поразило долгоруко-долгоухое шпионство в самую шишку честолюбия: в дворцовой церкви, перед самым носом императора оно было роздано в большом количестве». Значит, он знал тех, кто распространял ее в дворцовой церкви. Это, вероятнее всего, офицеры? И как они связаны с Баллодом?

Другая листовка – «Подвиг капитана Варшавской телеграфной станции Александрова». Опять связь с военными. В листовке идет речь об офицере, который поменял слова в телеграмме, посланной царем в Варшаву на запрос: «Как поступать против народных сборищ». Царь отвечал: «разогнать холодным оружием, а если нужно, то употребить картечь». Александров же поправил телеграмму: «приказано действовать увещанием». Предупредил кровопролитие, но тем обрек себя на смерть.

О капитане Александрове в газетах не сообщалось. Об этом могли знать только военные в Варшаве. Возникают три вопроса: 1) «Великорусс» – дело военных, 2) бунтари-офицеры связаны с Польшей, 3) Баллод связан с военными.

Вот тут пахнет заговором!

Жданов располагает и другими сведениями о готовящемся заговоре. В феврале 1862 года перехвачено письмо из Петербурга: «4-я и 6-я артиллерийские бригады на нашей стороне, нужно стараться подготовить 5-ю бригаду».

Петропавловская крепость

В Петропавловской крепости (в настоящее время музей): а) в коридоре, б) в каземате – одиночной камере

А если так, то заговор уже давно готовится. Скорее всего, его готовят те, кто издали три номера «Великорусса». И Баллод знает кого-то из этих людей.

Баллод в старости вспоминал первые дни в крепости: «Когда меня арестовали и ночью в Петропавловской крепости повели в комиссию под конвоем из восьми человек, то плац-адъютант, шедший со мной рядом впереди, спросил меня: «Что делать кружку инженеров?» – «Пусть молчат», – сказал я. Кружок этот был организован давно. Вскоре после выхода «Молодой России» меня пригласили к г. М., у которого я нашел четырех офицеров. Они сказали, что желают войти или прямо или через меня в сношение с комитетом «Молодой России», что в их кружках 70 офицеров генерального штаба, решительный тон и решительные действия «Молодой России» (признаком действий считались пожары) особенно сильно возбуждали молодых офицеров, хотя остальное общество выразило «Молодой России» мало сочувствия».

Прощание с родителями

Сенатор Жданов верно чувствовал подготовку мятежа. И на допросе Баллода он угрожает ему смертной казнью. Он говорит: «Офицеры генерального штаба и академий сегодня-завтра будут арестованы. Смертной казни вам, Баллод, не миновать… По молодости вы плохо знаете законы. Вот читайте (Жданов раскрывает Свод законов Российской империи) статью 283:

«За бунт против власти верховной… все, как главные в том виновные, так и сообщники их… подвергаются лишению всех прав состояния и смертной казни».

– Признайтесь, Баллод, назовите сообщников, и я обещаю сохранить вам жизнь. Вы человек умный, и вас ждало бы блестящее будущее. Вы хотя и из крестьянского сословия, могли стать профессором университета, получить потомственное дворянство. Сейчас время другое, не то, что в пору моей молодости.

Жданов делает паузу и из папки достает письмо отца Баллода.

– А ваша бессмысленная смерть крайне огорчит вашего отца. Вы его тоже в могилу сведете. Читайте.

Любезный сын Петр Баллод!

Отец твой и искренне тебя любящая мать приветствуем тебя в милости Господа Бога нашего и в любви властителя.

Любезный сын, мы, твои родители, получили теперь дурное известие о тебе, что ты в тюрьме. Это наполняет наши сердца большою печалью и страхом.

Какую бы радость ты до сих пор нам не доставлял, ты нам много причинил горя, если действительно замешан в какое-нибудь неправое дело и в какой-нибудь проступок; этим самым ты от нас отрекся…»

Письмо длинное, слезливое. И что мог сказать бедный отец, который к тому же, чтобы сыну помочь, залез в крупные долги и не знал, как их отдавать. И в заключение письма: «Отец твой говорит тебе: люби Бога и повинуйся Правительству, это первое мое слово и последнее. Ляудонский священник Давыд Баллод».

Петр Баллод устоял перед угрозами сенатора Жданова. Тем самым, вероятно, избежал смертной казни и, вернувшись в каземат, мог отвечать родителям в шутливой форме:

«Любезные родители.

Как ваше здоровье? Беспокоитесь ли вы еще обо мне? Прошу вас не беспокоиться более, чем беспокоится богач, потерявший пятачок. Я весьма спокоен и весел. Досадно мне только то, что не дают ни бумаги, ни хорошей книги. Бумагу я получаю только, когда пишу к вам. С утра до позднего вечера расхаживаю по своему нумеру из одного угла в другой, а как нумер мой о четырех углах, то расхаживаю также из третьего угла в четвертый. Из одного угла в другой и из третьего в четвертый ровно одиннадцать больших шагов или тринадцать малых. Я постоянно хожу большими, потому что боюсь числа тринадцати; его называют чертовой дюжиной и говорят, что оно несчастное.

Толщина стен моего нумера такова, что дикая коза не перемахнет ее одним прыжком. Железа кругом очень много, и я полагаю даже, что не найдется его столько ни в одной лифляндской кузнице. В моем нумере два окна, они замазаны известью. Должно быть, тюремное наше начальство заботится о нас, чтобы мы не загорели от солнца и не почернели, как кремонская густая каша. Есть в моем нумере также дверь, и в эту дверь приносят мне утром, в девять часов, казенный чай и белый хлеб; в два часа – обед и в семь часов опять чай и белый хлеб. Вечером и ночью горит у меня масло. Свет от этого освещения так ярок, что я иногда не знаю, что более блестит, свет ли от этого освещения или сапоги моего тюремного сторожа. В моем нумере одна кровать, один стол и один стул. Сижу я один в моем нумере, из которого не выпускают меня ни на один шаг.

Есть у меня форточка, в которую я иногда высовываю нос; он мне служит теперь термометром. Таким образом, я, благодаря своему термометру, чувствую, что в Петербурге весьма теплая зима. Полагаю, что теперь не замерзнет здесь и тот, кто сошьет себе шубу из свиных хвостов.

Сейчас объявили мне, что мне позволено каждый день выходить. Теперь-то буду радоваться, как корова, в первый раз выгнанная на луг. Более ничего не знаю. Тысячу раз кланяюсь своим. Будьте здоровы, спокойны и веселы.

Остаюсь ваш сын Петр Баллод.

25 ноября 1862 г.»

Гражданская казнь

20 ноября 1864 года в Петропавловской крепости освободился один каземат из общего их числа 101. Столько было в крепости одиночных камер для содержания в ней лиц, представляющих особую опасность для империи.

Колокола собора заиграли «Боже, царя храни!». Пробило восемь часов. Было раннее промозглое утро. Заскрипели ворота крепости, и дроги тронулись.

Спиной к вознице сидел одетый в арестантскую куртку и арестантскую шапку, закованный в кандалы государственный преступник Петр Баллод. На груди его висела табличка «за печатание и распространение возмутительных против правительства воззваний». Его везли на гражданскую казнь (так в царское время называли юридическую процедуру публичного объявления приговора и лишения всех прав состояния). Офицер, командующий взводом воинской стражи с обнаженными шпагами, имел накладную:

«Баллод Петр

Веры православной

Семейства холост

Росту 2 арш. 6 верш. (170 см)

Волосы на голове и бровях т. русые

Усах и бороде св. русые

Глаза голубые

Зубы все

Подбородок продолг.

Лицо чистое

Лоб высокий».

Баллод окинул взором крепость, что осталась позади, свою обитель в долгие два с половиной года, пока ближайшие сановники императора российского решали, как с ним быть.

Гражданскую казнь Баллода провели, скрупулезно соблюдая законы о наказаниях. Сказалось влияние обсуждения нарушений, допущенных при отправлении гражданской казни Чернышевского. Мол, по вине генерал-губернатора Суворова на место казни Чернышевский был доставлен в карете, а не на позорной колеснице, как того требовал Свод законов Российской империи, его привели в своем платье, а не в арестантском халате, отсутствовал священник[83].

При свершении гражданской казни Баллода подобных нарушений не было. В архивах сохранились документы о подготовке к этой инквизиторской процедуре.

8 ноября 1864 года комендант крепости Сорокин приказывает протоиерею собора «привести Баллода в самом месте содержания к исповеди и если признается возможным к святому причастию».[84]

12 ноября 1864 года протоиерей Полисадов сообщает, что священник Михаил Архангельский успешно справился с порученным делом: Баллод, видимо, атеистическую демонстрацию не устраивал.

На 19 ноября в 9 часов утра, если мороз не будет превышать 10 градусов, намечено было публичное объявление приговора.

Н. Г. Чернышевский (1828–1889) – сокаторжник Петра Баллода по Александровскому заводу

17 ноября 2-й департамент министерства внутренних дел сообщал коменданту крепости, что дано распоряжение о присылке «воинской команды внутренней стражи при одном офицере и жандармской команды, лошадей с дрогами, на которых должен быть отправлен Баллод на место объявления ему приговора, кареты для протоиерея Полисадова, долженствующего сопровождать преступника на место и возвращения его оттуда, – препровождает при сем дощечку с надписью «За печатание и распространение возмутительных против правительства воззваний» (…), затем отправить Баллода каретной части I квартала на военную площадь, где имеет быть публичное объявление Баллоду приговора».[85]

Сорокин отвечает, что на 19 ноября в 9.30 назначена панихида по императору Александру I и императрицам Екатерине I и Екатерине II и в то же время положено вывести на позорных дрогах Баллода. Пришла команда отправление Баллода отменить и перенести на следующий день.

В последний момент спохватились еще об одном пункте Свода законов – о наличии палача. 19 ноября в крепость приходит телеграмма: «Прошу уведомить – нужно ли будет завтра прислать палача в оное управление или следует выслать прямо на Александровскую площадь, где будет объявляться преступнику приговор». Сорокин отвечает: «Если положено при дрогах, то послать к 8 часам в крепость палача».

Сопровождал ли палач преступника при дрогах, из переписки не ясно, но на эшафоте, который воздвигли на площади, перед казармами и пересыльной тюрьмой, без палача, надо думать, не обошлось.

Итак, опаснейшего государственного преступника Баллода на подводах при двух офицерах охраны отправили в Сибирь. Тайна военных революционных кружков осталась нераскрытой. Баллод унес ее с собою на каторгу.

Чегоровский Л. И. «Гражданская казнь Н. Г. Чернышевского». Подобная процедура гражданской казни совершалась и над Петром Баллодом

О нераскрытом заговоре военных

Какую картину событий того времени можно воссоздать сегодня? Кто же издал «Великорусс»? По косвенным уликам можно сказать, что это суть творение петербургской офицерской организации. После поражения в Крымской войне и в преддверии отмены крепостного права в Петербурге возникли кружки офицеров – в Академии генерального штаба, в артиллерийской и инженерной академиях, в военных училищах[86].

Постепенно сложилась довольно многочисленная федерация, которую в истории сейчас именуют Петербургской офицерской организацией. Собраны сведения о 263 лицах, которых считают участниками деятельности этой организации в течение 1857–1863 годов. Точное же их число неизвестно до сих пор, так как организация создавалась на конспиративной основе по системе троек и десяток. Это значит, каждый член знал имя принявшего его в организацию и двух или девяти человек, им привлеченных. О двух кружках – из Академии генерального штаба (70 человек) и кружка военных инженеров – говорит Баллод в своих воспоминаниях.

По более поздним исследованиям, число революционеров в русской армии оценивается значительно большим числом. Общая численность участников освободительного движения с 1856 по 1865 год достигла 1449 человек[87]. В. А. Дьяков цитирует слова из записной книжки Н. П. Огарева: «Генеральный штаб и Военная академия – 460 офицеров».

К осени 1861 года относится возникновение «Комитета русских офицеров в Польше». Комитет был связан с петербургской офицерской организацией, один из руководителей которой – Ярослав Домбровский – вскоре, получив назначение в царство Польское, вошел в состав комитета. Согласно одному из планов, на лето 1862 года комитет намечал восстание. Первоначально момент выступления был приурочен к праздникам тысячелетия России. Освобожденная польская территория должна была стать базой формирования русской революционной армии, которая понесет знамя восстания в глубь России.

Однако ряд случайностей помешал реализации намеченного плана. В июне 1862 года арестовали и расстреляли трех активных членов комитета русских офицеров в Польше – И. Н. Арнгольдта, П. М. Сливицкого и Ф. Ростковского, в августе арестовали Я. Домбровского. В комитете произошел раскол, и повстанцы стали действовать несогласованно.

Сама же офицерская организация осталась нераскрытой, так как уроки разгрома декабристов пошли на пользу военным: они умели хранить тайны. Организаторы – кто уцелел – постепенно отошли от революционных дел. В начале 20-го века, когда интенсивно печатались воспоминания, многие из бывших революционеров еще занимали видные посты, их имена так и остались необнародованными.

Баллод, без сомнения, был связан с кем-то из руководителей петербургской офицерской организации. В цитированной книге о польско-русских связях на с. 201 сказано: «Организация установила тесный контакт с создателем так называемой Карманной типографии П. Д. Баллодом в составлении и распространении прокламаций «Подвиг капитана Александрова» и «Офицеры». Важно отметить, что связь с Баллодом остается практически единственным документально доказанным контактом офицеров со студентами в то время».

Статья В. А. Дьякова подсказывает один из возможных путей знакомства Баллода с офицерами. Это могло произойти в редакции газеты «Северная пчела», с которой весной 1862 года сотрудничал Баллод: в марте 1862 г. в газете появился «Протест 106 офицеров» – публичный документ, направленный против телесных наказаний в армии, который подготовили «генштабисты»[88].

Уже в старости Баллод в письме к Л. Ф. Пантелееву от 12 июня 1906 года пишет: «Я не назвал имени плац-адъютанта, который провожал меня ночью в комиссию. Это Руссов. Быть может, он еще жив и состоит на службе, то лучше фамилию его не называть, разве он если позволит. Не назвал я также того, у кого я встретился с четырьмя офицерами генерального штаба. Сергей Сергеевич Муравьев, бывший профессор из Одессы».

Федор Федорович Руссов был из дворян Эстляндской губернии[89]. Руссов был в чине поручика, когда после ареста Баллода сопровождал его в комиссию. Имел чин штабс-капитана, когда провожал его на гражданскую казнь в 1864 году, и, выйдя в отставку в 1874 году, получил чин генерал-майора. Он служил царю верно и о своих связях с бунтующими офицерами никогда открыто не вспоминал. Мемуаров не оставили и другие офицеры.

3.5. В Сибири: от каторжника до золотопромышленника

На каторге

Весной 1865 года Баллод в составе небольшой группы политических ссыльных прибыл в Иркутск. Сначала Баллод был помещен в селении Сиваково Забайкальской области, приблизительно в 30 верстах от Читы. В этом селении тогда находилась большая партия поляков, высланных за участие в восстании 1863 года. Тюремного здания в Сивакове не было, и ссыльные жили в землянках. Баллод был избран старостой заключенных, но, как он после каторги вспоминает, тут ему временами плакать хотелось. Изнывали от безделия и скуки. Попытались читать лекции. Не получилось. Как читать лекции слушателям, которые все «знают» и громогласно это показывают.

Через год Баллода из Сивакова отправили в Акатуй, в самое гиблое место Сибири. Акатуйская тюрьма, вместе с Александровским заводом и другими тюрьмами, входила в группу тюрем нерчинской каторги. Возникла нерчинская каторга еще в XVIII веке, после того как в районе Нерчинска началась разработка руд, а на реке Каре – и золота. На нерчинской каторге содержались декабристы, петрашевцы и многие революционеры второй половины XIX века.

Карта Нерчинского каторжного края

Из Акатуйской тюрьмы Баллод летом 1868 года был переведен в Александровский завод. С 1864 по 1870 год здесь находился и Н. Г. Чернышевский. Баллод опять был избран старостой заключенных, и тут ему удалось занять себя хозяйственными делами. Получили разрешение на обработку под огороды находящегося у тюрьмы пустыря. Из Москвы выписали семена различных огородных культур, часть из которых была тогда еще диковинкой в этих краях. Выращивали картофель, капусту, свеклу, огурцы, морковь, брюкву, репу, лук, горох. Имея свой огород и отходы от стола, каторжане начали откармливать свиней. Стали делать колбасу и окорока – как для себя, так и на продажу населению.

Нерчинская каторга. Въезд в Акатуйскую тюрьму

В воспоминаниях описаны злоключения с мыловарением. Так как заключенным и жителям села не хватало мыла, решено было заняться и мыловарением. «Баллод, прочитавши внимательно одну из своих книг – руководство по мыловарению (на немецком языке), переселился на несколько суток на кухню – около котла со странною смесью, и добился того, что вышло прекрасное мыло». Другие до того не смогли с этим справиться.

По окончании срока каторги зимою 1870/71 года Баллод был переведен в разряд политических ссыльных. Местом поселения для него была назначена Илгинская волость Верхоленского округа Иркутской губернии. Но унылое существование в роли служащего в захолустном сибирском волостном управлении не подходило деятельной натуре Баллода. Он вербуется на золотые прииски. В 1873 году в одиночку пускается в опасный более чем тысячекилометровый путь по Лене на лодке. Удачно добирается до Олекмы и становится рабочим приисковой партии Ленского золотопромышленного товарищества. И началась его 30-летняя жизнь в золотопромышленности.

Картина «Прощание с Европой!» польского художника Александра Сохачевского, побывавшего в ссылке: поляки на Урале по пути в Сибирь. Поляки составляли основную массу сокаторжников Петра Баллода

Золотоискатель

Но здесь опять потребовалось августейшее вмешательство. Так уж получилось, что Александр II трижды лично решал судьбу Баллода. Первый раз в 1862 году, когда велел обратить «преимущественно и безотлагательно внимание на действие арестованного полициею студента Баллода». Второй раз в 1864 году, сократив более чем на половину срок каторжных работ. Третий раз августейшее вмешательство произошло значительно позже, и относится оно к жизни Баллода в Сибири.

В 1876 году на имя начальника III отделения государственный преступник Петр Давыдович Баллод подал прошение «снять с меня политический надзор, так как не могу быть поверенным». Просьбу отклонили. Чего проще. Тогда Баллоду на помощь пришел профессор Ал. С. Фаминцын. Революционный пыл его давно остыл и занятия естествознанием он сменил на умеренность и сочинение музыки, но сохранил расположение к Баллоду, даже больше – принимал в делах Баллода участие.

Ал. С. Фаминцын 28 апреля 1877 года обращается к Петербургскому губернатору личным письмом, тот 3 мая ходатайствует перед министром внутренних дел. 17 мая письмо пошло из министерства в III отделение, и 31 мая поступило высочайшее разрешение о том, что «Баллод имеет право всех состояний и на переселение из Сибири в европейскую Россию для жительства под надзором полиции».

П. Д. Баллод (сидит слева) с группой политических ссыльных в начале 70-х годов

Поиск золотых россыпей Баллод начал с западной части бассейна реки Мая, а именно: Большая и Малая Айма и Омня. На Омне случайно удалось избежать голодной смерти: на картах указана была длина в 60 верст, а на деле оказалось 400 верст. Далее изучали другие притоки реки Мая: Маймакан, Одол, Ватон, Немуйкан, вплоть до верховий Станового хребта, откуда видно Охотское море и Шантарские острова. Эти поиски оказались безрезультатными. Далее перебрались на реку Учур и ее притоки: Тыркан, Удюм, Алгама и Гонам. И тут Баллоду улыбнулась удача. Крупная удача. В итоге Баллод открыл первый в системе Алдана Учурский золотоносный район (золотоносная система по речке Делингде, притоку Сутама, впадающего в Гонам, приток Учура). Продолжал поиски золота и будучи управляющим, разведал ниманские золотые рудники.

Область геологических исследований П. Д. Баллода

Золотопромышленник

Способностями Баллода-золотоискателя решила воспользоваться Ниманская золотопромышленная компания, во главе которой стоял тогда В. И. Базилевский – известный в Петербурге богач, знакомый Баллода еще по университету.

Ниманская золотопромышленная компания получила свое название от горной реки Ниман, впадающей в Бурею – приток Амура. Прииски этой компании были расположены по долинам речек, впадающих в Ниман. Места эти представляли собой глухую тайгу, очень далеко отстоявшие от населенных пунктов. Сообщение приисков с внешним миром тогда происходило так: летом ехали на пароходе от Благовещенска по Амуру и Бурее километров 500, затем на маленьких берестяных лодочках при помощи шестов приходилось подниматься 130 километров вверх по Бурее и, наконец, последние 100 километров до приисков преодолевали по горам и топям верхом или пешком. Зимой все это расстояние проезжали на санях.

Сначала Баллод работал управляющим одним из приисков Ниманской золотопромышленной компании; в конце 1887 года он, по предложению Базилевского, занял должность главного управляющего компанией.

Путь из Благовещенска до Нимана и района ниманских приисков был нелегким

Дела компании Баллод принял в весьма плохом состоянии. Среди служащих компании было распространено взяточничество, хищения, пьянство и картежная игра. Баллод пишет, что и сама Ниманская золотопромышленная компания, состоявшая «почти сплошь из людей, получивших богатство разными кривыми путями, никак не могла допустить, чтобы люди, управляющие ее делами, могли быть не такие же мошенники, как и они».

Баллод был широко известен своей честностью и непримиримым отношением к взяточничеству и хищениям, поэтому многие из администрации рудников были против его назначения главным управляющим. Писали на Баллода жалобы, писали и доносы губернатору и другим властям, называя его «социалистом». Но авторитет Базилевского и, главное, знания и организационные способности Баллода обеспечили ему возможность удержаться на должности главного управляющего свыше 10 лет. Молва о ниманских приисках росла из года в год. Приезжали и иностранцы, особенно англичане, французы, немцы, учиться тому, как надо работать на приисках.

В 1889 году Баллод женился на служащей приискового управления Елене Константиновне Иордан. У него были две дочери – Вера и Елена и сын Владимир, погибший в Первую мировую войну.

П. Д. Баллод с семьей на ниманских приисках в 1895 году

Положение Баллода значительно осложнилось, когда директором-распорядителем Ниманской компании вместо В. И. Базилевского стал сенатор В. А. Ратьков-Рожнов, петербургский городской голова с 1893 по 1898 год. И в 1898 году Баллод был уволен с должности главноуправляющего. Баллод с семьей переехал в Благовещенск, где на окраине города купил одноэтажный с мезонином дом из семи-восьми комнат, с участком земли при нем. На этом участке он развел огород и плодовый сад для нужд семьи.

В 1901–1902 годах Баллод ездил за границу. Он побывал в Китае, Японии, Египте, в других странах. И, возвратившись в Сибирь, Баллод решил снова отправиться на поиски золота. Вместе со своими сослуживцами и лицами из политических ссыльных он организовал золотопромышленную компанию. В качестве управляющего прииском они взяли бывшего служащего конторы на ниманских приисках Ицковича. Однако тот оказался нечестным человеком: присвоил капиталы вновь образованной компании и сбежал в Америку. После этого компания распалась, а Баллод из преуспевающего промышленника превратился в бедняка. Для Баллода и его семьи началась полоса большой нужды.

Воспоминания Дейча

О жизни Баллода в Благовещенске сохранились воспоминания Л. Г. Дейча (1855–1941)[90], видного советского партийного деятеля:

«Из очень значительного количества крупных, выдающихся лиц, которых в течение довольно продолжительной моей жизни мне приходилось встречать не только в России, но и во многих других цивилизованных странах, Петр Давыдович Баллод безусловно должен быть отнесен к наиболее видным и вместе интересным: он являлся одним из самых стойких и непреклонных борцов за трудящихся, неизменным защитником всех униженных и оскорбленных, к тому же высоко честным, искренним деятелем.

Эти его свойства признавали решительно все знавшие его, начиная с крестьян и рабочих и кончая людьми, занимавшими наиболее высокие посты в разных деловых, административных и правительственных сферах. Все сколько-нибудь добросовестные лица, которым приходилось сталкиваться с Баллодом, проникались к нему глубоким уважением, высоко ценили его непреклонную волю, редкую энергию, изумительное его благородство, добродушие, справедливость, мягкость и отзывчивость.

При моем с ним знакомстве в 1898 году в Благовещенске ему было уже за 60 лет, но он и тогда еще производил сильное впечатление как внушительной своей внешностью, так и в особенности складом ума и характера. Баллод сразу очень заинтересовал меня: я видел, что предо мною недюжинный, чрезвычайно крупный человек, какого я до того не встречал не только среди русских, но и между известными мне западноевропейскими вождями».

К сожалению, Дейчу не удалось получить от Баллода информации о его студенческой революционной деятельности. Действительно ли он занялся печатанием прокламаций «от безделия», как заверял сенатскую комиссию на допросах. Никто не оставил воспоминаний об этом. Дейчу он тоже не открылся:

«Мне хотелось сблизиться с ним и узнать от него самого, каким образом, будучи сыном латышского крестьянина, он очутился в Петербургском университете и вскоре затем оказался среди немногих тогда между русскими студентами революционеров столь видным и скомпрометированным, что угодил прямо на каторгу.

При наших встречах Баллод бывал приветлив, обходителен, отпускал добродушные шутки, но ни в какие разговоры о своем прошлом он не вступал; да и мне никогда не задавал никаких вопросов о моем прошлом».

Судебная тяжба о «попудных деньгах»

Когда материальное положение семьи Баллода стало совсем плохим, он нехотя начал судебную тяжбу с Ниманской золотопромышленной компанией. Это дело было о так называемых «попудных» деньгах». Хотя дело было совершенно ясным и правота Баллода неоспоримой, тем не менее оно тянулось около четырех лет, пройдя все инстанции – от окружного суда до сената. И от Баллода эта судебная тяжба потребовала много сил и принесла ему много лишений. Опять пришлось жить в Петербурге, но беднее, чем в студенческие годы. Дело заключалось в следующем.

При поступлении Баллода на работу в Ниманскую золотопромышленную компанию тогдашний директор-распорядитель компании В. И. Базилевский предложил Баллоду довести до конца его восьмилетние поисковые работы на реке Алдан. Базилевский прислал Баллоду из Петербурга и постановление общего собрания пайщиков компании об отчислении в его пользу по 400 рублей с каждого пуда шлихового золота, которое будет добыто с занятых Баллодом золотоносных площадей.

Баллод занял 18 золотоносных площадей, которые были переданы ниманской компании. Эти площади Ниманская компания сдала в аренду и, не тратя ни копейки, стала получать ежегодно 100–150 тысяч рублей чистой прибыли. Баллоду же, вопреки договору, компания не платила ни копейки.

Не желая судиться, Баллод до поры до времени терпел это. Но в 1908 году, когда его материальное положение резко ухудшилось, ему пришлось отправиться в Петербург и начать судебное дело против Ниманской золотопромышленной компании.

15 сентября 1908 года Баллод подал в Петербургский окружной суд иск к Ниманской компании на сумму в 14 920 рублей с процентами. Однако, несмотря на то, что правоту истца, казалось, трудно было подвергнуть сомнению, окружной суд под давлением воротил Ниманской компании во главе с Ратьковым-Рожновым осенью 1909 года в иске Баллоду отказал и даже возложил на него в пользу ответчика судебные издержки в сумме более 500 рублей.

Перед нами странный документ – Свидетельство о бедности: «Выдано 15 декабря 1909 г. из 5-го отделения Санкт-Петербургского окружного суда. Мещанину П. Д. Баллоду признано пpaвo бедности на ведение дела с Ниманской золотопромышленной компанией в сумме 14920 руб. сер.». Такое содержание имеет справка, выданная бывшему купцу второй гильдии Благовещенска.

П. Д. Баллод в 1912 году в Петербурге, в пору судебных тяжб

Баллод подал кассационную жалобу в Петербургскую судебную палату. Одновременно он обратился с письмом и запиской к министру юстиции. В этой записке, после изложения сути дела, Баллод между прочим писал:

«Я нищий и живу теперь подаянием, жена пишет, что она в такой нужде, что ей придется пустить пулю в лоб, детям за ученье платить нечем.

Ниманская К° с сенатором Ратьковым-Рожновым во главе хорошо понимает, что жизнь человека, поставленного в такие условия, долго длиться не может, и вот она и ждет благоприятного для себя исхода, при котором она может остаться наследником попудных. Вот как рассчитывается богатая Ниманская К° с людьми, от которых она получила богатство.

Не подлежит сомнению, что такое отношение предпринимателей к труженикам, давшим им богатство, не может не отозваться на развитии самой промышленности. Поддержанное же судом такое отношение отзовется и на нравах общества».

Письмо Баллода попало в гражданское отделение министерства юстиции, которое 19 марта 1910 года в своем докладе министру предложило заявление Баллода «оставить без последствий и без ответа». Таким образом, правительственный аппарат выступил в поддержку «светлейших, сиятельнейших и превосходительных жуликов» (как называет их в одном своем письме Баллод). Недаром ведь Ниманской компанией заправляли такие влиятельные лица, как сенатор Ратьков-Рожнов, барон Фитингоф, а пайщиками ее были светлейшая княгиня Юрьевская, князья Куракины, князь и княгиня Чавчавадзе, княгиня Голицына, княгиня Шаховская и ряд других «особ».

В подобных условиях уже не было неожиданностью, что Петербургская судебная палата по I департаменту гражданских дел 11 января 1911 года оставила в силе решение окружного суда, опять-таки возложив на Баллода еще более возросшие судебные издержки.

Началась судебная тяжба. Баллод обращается в Сенат, и, наконец, еще через полтора года, 10 декабря 1911 года, сенат постановил «решение Санкт-Петербургской судебной палаты о неудовлетворении иска Благовещенского купца П. Д. Баллода к Ниманской золотопромышленной компании в размере 14 920 р. отменить». (Это было второе решение сената по Баллоду. Первое состоялось 47 лет назад, когда его приговорили к 15 годам каторги.) 16 апреля 1912 г. судебная палата пересмотрела свое решение и решила взыскать с компании «в пользу П. Д. Баллода 14 889 руб. 92 коп. с процентами по 6 на сто в год с 15 сентября 1908 года по день полной оплаты. Сверх того взыскать в пользу Баллода 996 руб. 90 коп. судебных и за ведение дела». Баллод опять стал богатым человеком.

Пребывая в Петербурге, Баллод восстановил многие давние связи, в частности сохранилась его переписка с писателем Короленко, который помог и деньгами, когда он бедствовал. Последнее письмо Баллод написал Короленко 28 июня 1914 года. Он сообщает о возврате своего долга, а также о том, что, наконец, кое-как покончил «с высокопоставленными хулиганами» и тупыми, безнравственными судьями. В конце письма Баллод писал, что, покончив дело в Петербурге, он предпочел возвратиться в Благовещенск, откуда «ближе до тайги, в которую я все-таки опять как-нибудь соберусь».

Однако это намерение Петру Давыдовичу осуществить уже не удалось. Баллод умер 22 января 1918 года, когда и «до Благовещенска уже докатились раскаты Великой Октябрьской социалистической революции, возвестившей новую эру в истории человечества», как пишет П. И. Валескалн[91].

П. Д. Баллод был первым по добыче рудного золота в России

С 1873 года в течение 30-летнего периода Петр Баллод работал в золотопромышленности Восточной Сибири. Благодаря отчету Л. Л. Тове и Д. В. Иванова[92] мы имеем достаточно полные сведения о его усилиях и успехах.

Поиск золотых россыпей Баллод начал с западной части бассейна реки Мая, а именно: Большая и Малая Айма и Омня. Далее изучал другие притоки реки Мая: Маймакан, Одол, Ватон, Немуйкан, плоть до верховий Станового хребта. Эти поиски оказались безрезультатными. Далее перебрались на реку Учур и ее притоки: Тыркан, Удюм, Алгама и Гонам. В итоге Баллод открыл первый в системе Алдана Учурский золотоносный район (золотоносная система по речке Делингде, притоку Сутама, впадающего в Гонам, приток Учура) и разведал ниманские золотые рудники. Баллод пользовался очень неточными картами экспедиции Л. Шварца 1858 года. Приходилось их уточнять. C 1890-х годов стоял во главе золотопромышленного дела на ниманском промысле на Амуре.

Работа Баллода-геолога заслуживает дальнейших исследований. Известно, что будучи в Петербурге в начале века он общался с Карпинским. Какой это Карпинский? Или академик А. П. Карпинский (1846–1936) – президент Академии наук с 1916 года, или его родственник Л. А. Карпинский[93], тоже геолог, с которым Баллод общался в Олекме. Известно, что Баллод ездил в Иркутск на заседания географического общества. Сам ли выступал или только слушал доклад Л. А. Карпинского?

За известностью к Баллоду последовал и деловой успех: в 1887 году его назначают главноуправляющим Ниманских золотых приисков. Директором правления Ниманской компании в Петербурге тогда был В. И. Базилевский – однокурсник Баллода по университету. Пост главноуправляющего перед Баллодом занимал другой его однокурсник Л. Ф. Пантелеев, сосланный в Сибирь за участие в польских событиях. Пантелеев вернулся в Петербург, стал известным книгоиздателем. В фондах ЦГАЛИ сохранилась ненапечатанная еще переписка Баллода с Пантелеевым, которую они вели в начале XX века, в ту революционную пору России, когда стало позволительно вспоминать события 60-х годов.

Ниманские прииски (ныне городок Софийск) находятся на южных склонах Станового хребта. Путь туда был нелегким: 500 км от Благовещенска на лодке по Амуру и Бурее, 130 км по Бурее на плоту и еще 100 км пешком. Расположенные в самих верховьях рек Буреи и Нимана прииски в течение почти восьми месяцев в году отрезаны от Благовещенска и всего живого.

Баллод стал хозяином ниманских приисков в возрасте 50 лет. Привел их в образцовый порядок и обеспечил владельцам компании баснословные прибыли. Вот данные за 20 лет деятельности Ниманской золотопромышленной компании. За 1875–1885 годы (до прихода Баллода) прибыль была всего около 20 %. С приходом Баллода прибыль резко возросла: в 1886–1890 годах составила 61 %, в 1891–1895 годах – 46 %. За эти последние пять лет намыто 432 пуда золота, что компаньонам дало 2,4 млн. рублей дохода.

На приисках трудились более 500 человек ежегодно. Добрую память у людей оставил Баллод о себе как главноуправляющий ниманских приисков. Как пишут Тове и Иванов (стр. 124):

«Попасть на эти прииски было заветной мечтой каждого рабочего. Приисковый клуб, в котором устраивались чтения, вечера, любительские спектакли, способствовал оживлению местной жизни. Всем служащим отпускались также сверх столовых, хлеб, соль и спирт по надобности, а семейным, кроме того, и молоко для детей. Квартира с обстановкой и отоплением предоставлялась от компании бесплатно».

На приисках неизвестны были случаи забастовок, что особенно отмечено в отчете Тове и Иванова при анализе забастовочного движения в золотопромышленности.

У Баллода работали, будучи на поселении, многие известные революционеры. Интересно упомянуть хотя бы М. П. Сажина, участника боев Парижской Коммуны.

Будучи управляющим, Баллод продолжает приисковое дело по разведанным им маршрутам, регулярно снаряжает дорогие экспедиции. И дело увенчалось крупным успехом в Алданском районе на Сутаме, о чем уже упомянуто выше. Заслугу Баллода подтверждает академик В. А. Обручев[94]:

«Первые открытия золота в Алданском районе сделаны 80 лет тому назад по речкам Бухте, Святковке и Аглону в системе верхней Олекмы… но прииски существовали только 1–3 года и добыча золота прекратилась на целые полвека; вторично она возобновилась в 1893–1896 годах опять на речке Бухте, а одновременно и по верховьям р. Сутам за хребтом Становым: здесь нашла золото поисковая партия Ниманской компании, проникшая по системе Зеи после трехлетних безуспешных поисков, начатых с востока вдоль северного склона хребта».

В другом месте (с. 492) Обручев добавляет: «Признаки золотоносности открыты в Сутамском районе в 1892 году поисковой партией Ниманской компании. За все время работ, с 1899 по 1911 год, в районе добыто около 450 пудов (7,4 т). Наибольшая добыча на приисках Викторовский (108 п.) и Алексеевский (104 п.)»

Роль Баллода в золотопромышленности России косвенно подтверждает Ю. К. Краукле – управляющий трестом «Забайкалзолото», описывая перспективы Якутии[95]: на первом месте ставит Олекминско-Тунгирский район, на втором – Учурский район (именно в этом районе первый успех был у Баллода), далее идут достижения советского периода, и среди них главное – Алданские россыпи, открытые в 1923 году.

Установка добычи рудного золота из кварцевой породы: алмазный буровой станок и котлы, лето 1898 г. (из книги Тове и Иванова)

К истории советского периода золотопромышленности Алдана полезно добавить, что заслуга первооткрывателя «золотого» Алдана принадлежит В. П. Бертину (1888–1964), сыну латышского рабочего на Транссибирской железной дороге. Как пишет Обручев (с. 495): «Богатая россыпь по ключу Незаметный открыла трудовая артель, посланная правительством Якутской АССР в 1923 году». Бертин возглавлял эту артель. Он же был первым управляющим треста «Алдан-золото». Общая добыча треста к 1 апреля 1927 года составила 789 пудов (13 т). В честь 50-летия «золотого» Алдана у въезда в город воздвигли скульптуру. На ней стоят Бертин и Тарабухин (якут, помощник Бертина)[96].

Крупнейшей заслугой Баллода Тове считает наладку добычи рудного золота. Это требовало дорогого оборудования, сложной технологии обработки руды. Чего стоила только перевозка алмазного бура из Америки на Ниман! Вот данные из книги Тове и Иванова (c. 131):

«1) Пароход Чикаго – Владивосток 1081 руб. (за пуд 1 руб. 34 3/4 коп.)

2) железная дорога Владивосток – Хабаровск 480 руб. (пуд 59 2/3 коп)

3) Пароход Амурского об-ва до ст. Иннокентьевка 165 р. (пуд 21 коп)

4) до склада Чекунда на пароходе Ниманской компании 482 руб. (пуд 60 коп)

5) с Чекунды до Усть-Мальты на лодках и оморочах с тунгусами 1076 руб. (пуд 1 руб. 65 к.)

6) с Усть-Мальты до Николаевской горы на лошадях (863 лошади) 4576 руб. (за пуд 7 руб.)»

Доставка бура обошлась в 7860 рублей.

Конечно, для начала дела нужны были большие дополнительные расходы. Это привело Баллода к раздорам с правлением Ниманской компании, а в 1897 году к разрыву с ней. Баллода увольняют с поста главноуправляющего.

Как пишут Тове и Иванов (с. 48), «Баллод однако не встретил поддержки в петербургском правлении, находившем рудное дело для себя непосильным. Чтобы не останавливать дела, Баллод был вынужден образовать небольшую компанию под названием «Надежда» из местных служащих Ниманской компании и некоторых посторонних лиц из благовещенских жителей. Предварительные разведки, веденные под личным руководством Баллода, оказались настолько успешными, что даже только на основании исследования выходов жил и крайне незначительных по глубине разведанных выработок можно было утверждать присутствие вполне промышленного месторождения».

Когда Баллода снимали с поста главноуправляющего, ревизоры обнаружили немало излишеств. При его доме имелся скотный двор на 15 коров. На содержание посетителей, в основном иностранцев, было за год истрачено 800 руб. Приезжали англичане, французы, немцы. Их манило золото Сибири. Напомнили Баллоду его связи с ссыльными. Еще раз муссировали кражу в 1892 году 16 пудов золота, когда подозрение тоже пало на самого Баллода, власти считали, что покушение на обоз с золотом совершили «политические» в сговоре с Баллодом. Из-за этой ложной версии упустили истинных преступников: золото переправили через границу в Китай.

В доме управляющего ревизоры обнаружили два пианино, каждое стоимостью более 1000 рублей. Тут ревизоры были в какой-то мере правы по части излишеств, так как Баллод имел слабость – любил музыку, хотя сам и не играл. Может быть, сказалось детское воспитание, органная музыка или игра на фисгармонии (что было модно в детские годы Баллода в Лифляндии). В доме Баллода и на Нимане, и позже в Благовещенске устраивались музыкальные вечера.

Акт ревизии написан явно тенденциозно[97]. К Баллоду многие в правлении Ниманской компании в Петербурге относились враждебно с самого начала. Но терпели до тех пор, пока во главе правления стоял В. И. Базилевский – товарищ Баллода по университету. Отношение резко изменилось, когда во главе компании стал сенатор В. А. Ратьков-Рожнов (петербургский городской голова с 1893 по 1898 год).

Покинув пост управляющего Ниманской компании, Петр Баллод продолжал интересоваться делами золотых приисков. В целом он отдал 30 лет жизни на геологические изыскания в Восточной Сибири, чем вписал свое имя в историю золотопромышленности России.

Лекция 4

Карл Баллод и его «государство будущего»

4.1. Жизненный путь Карла Баллода

Основные вехи

Начнем с краткой сводки основных научных достижений Карла Баллода (1864–1931). Его можно классифицировать как русско-немецкого экономиста латышского происхождения, так как мировую славу ему принесли труды, выполненные в России и Германии. Последние 12 лет жизни он провел в Латвии, проделал колоссальную работу по продвижению экономической науки в молодой Латвийской Республике, по обучению студентов и, что, может быть, самое важное, по установлению высоких требований к экономическим решениям правительства, а это многим во власти не нравилось и при жизни, и после. Так уж получилось, что в течение последнего столетия власти на территории Латвии бывали разные, но чем-то профессор Карл Баллод был не угоден и почти ушел в забытье.

В своем главном труде «Государство будущего, производство и потребление в социальном государстве» (на нем. яз., 1898)[98] Карл Баллод (псевдоним «Атлантикус») доказывает, что социализм – не утопия и что осуществление его возможно даже при современном уровне производительных сил. При этом социализм явился бы более экономной системой, чем капитализм. Отрицая теорию Маркса о классовом характере капиталистического государства, Баллод предполагает, что к социализму можно прийти не революционным, а мирным путем (так же, как считал его учитель немецкий экономист Густав Шмоллер).

Профессор Карл Баллод (1864–1931)

В условиях Революции 1905 года в России «Государство будущего»[99] издано пять раз (по каталогу Российской государственной библиотеки, сам же Баллод пишет о наличии 6–8 изданий). Работа «Государство будущего»[100] стала одним из оснований для разработки плана ГОЭЛРО и основой плана народного хозяйства СССР 1923/24 г.[101]. К сожалению, из-за отрицания им теории Маркса он непременно подвергался жесткой критике. После революции в Германии книга стала настольной для строителей социализма в Германии: по сведениям К. Баллода, 2-е издание книги в Германии разошлось в 12 000 экземплярах с января 1919 года по март 1920 года, а в апреле 1920 года Баллод издал третье, дополненное, издание, уже с учетом опыта работы в Комиссии по социализации Германии.

Научное признание К. Баллода в России пришло рано: уже в 1898 году он получил Большую золотую медаль Петербургской академии наук и премию Дмитрия Толстого – за опубликованные в 1897 году исследования по демографии народонаселения России[102].

Наиболее плодотворный период жизни провел в Берлине (1895–1919). Карл Баллод стал известен миру в годы Первой мировой войны, когда он спас от хаоса экономику Германии. Будучи в 1914–1918 годах советником военного министерства Германии, он разработал неизвестную до тех пор систему продовольственных карточек – схему нормирования продовольственных продуктов. Эта мера помогла Германии пережить экономическую блокаду в годы войны и вызванную войной нехватку сырьевых материалов и продуктов питания, гарантировала каждому жителю страны минимум необходимых продуктов питания. К сожалению, после войны, в условиях продолжающегося голода, население наградило его прозвищем «свиной профессор», так как, по его расчетам военного времени, экономически выгоднее было брюквой кормить не свиней, а самим ее кушать.

Баллод вошел в историю сионизма и создания государства Израиль: в 1918 г. он был председателем германского комитета еврейских поселений в Палестине (известен как Pro Palastina Kommitee)[103]. В результате анализа плотности населения, климата, водных ресурсов и т. п. Баллод показал, что имеется возможность поселить миллионы евреев в Палестине без нарушения интересов местного арабского населения[104]. Это могло быть достигнуто путем интенсивных сельскохозяйственных технологий и орошения, путем кооперации, путем создания индустриальных деревень (industrial villages) и городов-садов (garden cities)[105]. Такие меры актуальны и сегодня при строительстве экогородов, что в новейшее время вызвало интерес к трудам Баллода[106].

Биография

Карл Баллод (по-латышски Кārlis Balodis) родился 20 июня 1864 года[107] в поместье Билстини Рижского уезда (это место находится недалеко от Кокнесе на правом берегу Даугавы, что сейчас скрыто водой водохранилища Плявиньской ГЭС). Заметим, что Кокнесе – это прекрасное древнее поселение ливов. В немецких картах оно называлось Кокенгузен, а до прихода рыцарей это было православное поселение Кукейнос.

Отец Карла был сельским кузнецом, умер, когда мальчику было всего два года. Как вспоминает его сестра, в семилетнем возрасте Карл учился грамоте у одной старой дамы в Риге – всего три месяца. И все, в школу Карл никогда не ходил. Пришлось зарабатывать на хлеб. Работал помощником наборщика в типографии, продавцом в кондитерской, маркировщиком экспортного льна. Все свободное время он отдавал книгам. В молодости знал пять языков, потом это число довел до 11. Неожиданно даже для родных в 1883 году Карл съездил в Елгаву и экстерном сдал экзамен за весь курс классической гимназии. Особенно отличился знаниями по математике и физике, истории и географии. По настоянию матери пошел на теологический факультет в Юрьевском (Тартуском) университете, который окончил за три года (1884–1887). Кроме теологии изучал естествознание, географию.

В 1888 году Баллод служил пастором-практикантом в Лифляндии. В том году имя молодого пастора в Риге было у всех на слуху: в местной газете он опубликовал статью об обязанностях латышского мужчины как представителя малой нации и, главное, резко выступил против онемечивания, призывая к национальной гордости. Баллод приводил пример, «если в обществе собираются девять латышей и один немец, то все говорят по-немецки»[108]. Упрекал он латышей в высокомерии и хвастливости. Естественно, это задело общество за живое.

Следующий его шаг был еще масштабнее, но кончился плачевно. В 1889 году Баллод отправился в путешествие по Южной Америке, в Бразилию, на поиск новой родины для латышей – тогда многие латыши переселялись, вынашивались даже планы переселения всего народа. Баллоду удалось сагитировать две группы переселенцев. Продав имущество, люди поехали. Но жизнь в Бразилии оказалась не столь сладкой, как в прессе восхвалял молодой пастор, и через два года планы колонизации провалились[109]. Чтобы уйти от позора, самому Баллоду на время пришлось покинуть Лифляндию. Но… собранных им научных материалов по Бразилии хватило на написание диссертации по географии на тему «Der Staat Santa Catharina in Sudbrasilien». И в 1892 году он защитил диссертацию в Йенском университете в Германии. Получив второй университетский диплом, К. Баллод вернулся в Ригу и пытался устроиться на работу в Рижском политехникуме. Но неудачно (на вакантное место приняли профессора-немца), и он подался далеко на восток. Заглянем в досье К. Баллода из архива Тартуского университета:

«Не имея возможности продолжения научных занятий по географии, я в июле 1893 г. принял предложенную мне должность лютеранского пастора в г. Златоусте на Урале. Суровый климат Урала расстроил мое здоровье, и я в марте 1895 г. покинул пост пастора. В 1895 г. я сначала в Петербурге, потом в Мюнхене изучал вопрос о смертности в России, результатом явилась написанная мною совместно с Л. В. Бессером работа о смертности и долговечности православного населения России за 1851–1890 г. Работа эта была напечатана Академией Наук и удостоилась в 1898 г. премии и большой золотой медали[110]. С осени 1895 по ноябрь 1899 я в Мюнхене, Страсбурге, Берлине предался занятиям по политической экономии и статистике, 16 декабря 1899 г. защитил диссертацию «Die Lebensdauer der lāndischen und stadtischen Bevolkerung und die mitblere Lebensdauer in Stadt und Land» и был допущен философским факультетом Берлинского университета к чтению лекций по названным предметам».

Составление таблиц смертности населения России – первое крупнейшее научное достижение Карла Баллода

Нам не удалось установить, почему Баллод вскоре покинул Берлин («сердечные дела»?). В 1900–1902 годы работал в Риге редактором в латышских газетах «Mājas Viesis», «Mēnešraksts» и «Dienas Lapa». Был чрезвычайно плодовитым журналистом, написал сотни статей. Много писал по еврейскому вопросу, что в те годы из-за погромов стало весьма актуальным, даже в европейском масштабе.

В апреле 1904 года К. Баллод стал работать в Берлине, в Прусском статистическом правлении. Читаем далее из автобиографии: «С 1 мая 1904 г. я поступил на службу в статистическое бюро Пруссии. Сначала исполнял обязанности члена (и редактора), потом с 1 мая 1905 г. стал членом. В марте 1905 г. мне был также присвоен титул профессора Прусским министром народного просвещения и поручено чтение лекций по статистике и экономическим вопросам России». Кроме чтения курсов по аграрной, промышленной и финансовой политике России, он читал лекции по общей и хозяйственной статистике, транспорту и колониальной политике. В 1915–1918 годах вместо Адольфа Вагнера читал курс по общим финансам. Издал учебник «Основы статистики» (Grundriss der Statistik, 1913). Был активным участником семинаров Общества социалполитиков, организованного Густавом Шмоллером[111] К. Баллод стал важным государственным чиновником: в 1908–1909 годы был прикомандирован к Прусскому финансовому управлению (Reichsschatzamt) для участия в подготовке 2-о и 3-о томов о мировых финансах и хозяйственном развитии мира за последние 10 лет. По заданию правительства подготовил в 1906, 1909, 1912 и 1914 годах обзоры по снабжению населения продовольствием на случай войны. Во время Первой мировой войны (1914–1918) служил советником Военного министерства Германии, по заданию которого разработал систему продовольственных карточек. Во время войны занимался также анализом результатов подводной войны, что относится к современному разделу науки – «исследование операций».

После Брестского мира Карл Баллод ринулся в политику: вступил в Независимую социал-демократическую партию Германии (НСДПГ) и активно печатался в партийной прессе «Freiheit». В Веймарской республике был членом Комиссии по социализации Германии, которую возглавлял Карл Каутский.

В 1919 году вернулся в Латвию и до самой смерти в 1931 году[112] был профессором Латвийского университета, читал курсы: политическая экономия, конкретная экономика, экономическая география. Занимался также статистикой и демографией. Основал журнал Ekonomists (Экономист). Написал учебники «Введение в народное хозяйство» (Ievads tautsaimniecībā) (1920, 1924, 1930) и «Экономическая политика» (Ekonomiskā politika) (1923). Активно выступал в прессе, критиковал латвийское правительство, издал книжку «Латвийское хозяйство при дурном и умном правительстве» (на латышском языке, 1925, 1931). Чтобы претворить в жизнь свои планы, создал партию «Союз труда» и от нее избирался депутатом сейма Латвии (1928–1931). Основал газету «Jauna Diena» («Новый День»).

До настоящего времени сохранился определенный интерес к научному наследию Карла Баллода: его именем названа премия Латвийской академии наук (с 1993 года). К сожалению, в недавно изданной в Латвии книге «100 личностей», где собраны биографии наиболее известных среди населения Латвии людей, его биография не вошла. О Карле Баллоде опубликована книга Н. Балабкина и М. Шнепса[113], несколько статей, в том числе Н. Балабкина[114] и И. Бривера[115].

Научные труды: книги и статьи

1) Der Staat Santa Catharina in Sudbrasilien. Jena, Dissertation, 1892.

2) Смертность, возрастной состав и долговечность русского православного населения (соавтор Dr. med. L. Besser), Петербург, 1895, 140 стр.; в 1898 г. присуждена Большая золотая медаль Петербургской академии наук.

3) Die wirtschaftliche Lage Russlands. Schmollers Jahrbuch, 1898, 96 s.

4) Die wirtschaftliche Bedeutung van Sibirien. Conrads Jahrbucher, 1896. 47 s.

5) Die Bedeutung der Landwirtschaft und der Industrie in Deutschland. Schmollers Jahrbuch, 1898, 58 s.

6) Die Bedeutung von Sudbrasilien fur die deutsche Kolonisation. Schmollers Jahrbuch 1899, 24 s.

7) Die Lebensfahigkeil der landlichen und stadtischen Bevolkerung. Leipzig, 1897, 93 s.

8) Die mittlere Lebensdauer in Stadt und Land. Schmollers Forschungen, 1899, 140 s.

9) Die deutsch-russichen Handelsbeziehungen. Schriften des Vereins fur Sozialpolitik, 1899, 64 s.

10) Die deutsch-amerikanischen Handelsibeziehungen. Schriften des Vereins fur Sozialpolitik, 1899, 48 s.

11) Landwirtschaft und Kolonisation im spanischen Amerika. Schmollers Forschungen, 1903, 35 s.

12) Die Sterblichkeit der orthodoxen Bevolkerung Russlands 1851–1890. Allgem. Statist. Archiv, 1896, 351 s.

13) Deutschlands wirtschaftliche Entwickelung seit 1870. Schmollers Jahrbuch, 1900, s 24.

14) Schnellverkehr und Tarifreform. Schmollers Jahrbuch 1904, 45 s.

15) Wohnungsfrage und Gartenstadtproblem. Schmollers Jahrbuch, 1908, 64 s.

16) Zur Frage nach den Gewinnen der Terraingesellschaften. Schmollers Jahrbuch, 1908, 16 s.

17) Das Versuchsgut Quednau. Schmollers Jahrbuch 1903, 10 s.

18) Die Produktivitat der Landwirtschaft. Schriften des Vereins fur Sozialpolitik, Band 12, 1909, 37 s.

19) Beitrage zur Frage nach der Produktivitat der Arbeit, I. die Produktivitat der Arbeit in der Landwirtschaft. Schmollers Jahrbuch, Band XXIX, 1906, 28 s.

20) Die Produktivitat der industriellen Arbeit. Schmollers Jahrbuch, 1910, 35 s.

21) Sterblichkeit und Fortpfanzung der Stadtbevolkerung. Conrads Jahrbucher, 1909, 21 s.

22) Richard Boeckh und das Statist. Jahrbuch der Stadt Berlin, 1876–1900. Schmollers Jahrbuch, 1902, 16 s.

23) Der Streit um die fnanzielle Belastung des deutschen Volkes. Conrads Jahrbucher, 1908, 15 s.

24) Die Statistik in Deutschland, Mūnchen 1911, Guterbedarf und Konsumtion. 15 s.

25) Die wissenschaftlichen Ansichten uber Kolonialpolitik aus der Festschrift fur Schmoller, 1908, 12 s.

26) Brasilien. 1904, 25 s.

27) Deutsche Volksernahrung im Kriege. Preussische Jahrbucher 1914.

28) Die Stellung der osterreichischen Landwirtschaft. Schriften des Vereins fur Sozialpolitik, 1916, 30 s.

29) Die Reichssteuer Vorlagen vom Marz 1916. Schmollers Jahrbuch, 1916,16 s.

30) Die Volksernahrung in Krieg und Frieden. Schmollers Jahrbuch, 1915, 37 s.

31) Die Volksernahrung im ersten und zweiten Kriegsjahre. Schmollers Jahrbuch, 1916, 24 s.

32) Grundriss der Statistik. Berlin, 1913, 347 s.

33) Die Wiedergutmachungsfrage und ihre Losung. Berlin, 1921, 19 s.

34) Der Bankerott der freien Wirtschaft. Jena, 1923, 58 s.

35) Der Zukunftstaat, 1. Auflage Stuttgart, 1898, 104 s; 2. Aufage, Stuttgart 1919, 240 s; 3. Aufage, 1920, 280 s.; 4. Auflage, Berlin, 1927, 307 s.

36) Die Sparkassen in Preussen. Zeitschrift des Preus. Statist. Landesamts, 1904.

37) Die Dampfkraft in Preussen. Ibid, 1906 und 1908.

38) Die wissenschaftlich richtige Berechnung der Indexziffern. Ibid, 1912.

39) Die Bevolkerungsbewegung der letzten Jahrzehnte in Preussen und einigen and Staaten Europas. Ibid, 1914.

40) Die Ackerstadt. Berlin, 1918, 58 s.

41) Palestine as a Territory for Jewish Settlement. Berlin, 1918, 40 s.

42) Wie viele Menschen kann die Erde ernahren? Schmollers Jahrbuch 1912.

43) La Latvie. Latv. Univ. Rakstos III. burtn. 1922, 35 s.

44) Les forces hydrauliques de la Latvie. L. Univ. Raksti, VI. burtn., 1923, 28 s.

45) Quel maximum de population notre terre est eiie en etat d‘alimenter? Latv. Univ. Raksti, IV. burtn., 1922, 37 s.

46) Garden cities or agricultural cities? Latv. Univ. Raksti, X. burtn, 1924, 43 s.

47) Грядущие экономические вопросы России. СПб., 1904, 78 стр.

48) Maрксизм или теория высшей производительности? СПб., 1905, 35 стр.

49) Ievads tautsaimniecībā, Tautsaimniecības teorija. Rīga, 1920, II. Izdevums, 1924, 242 lapp.

50) Ekonomiskā politika, Rīga, 1923, 172 lapp.

51) Die wirtschaftlichen Grundlagen der russischen VoIkswirtschaft, Sonderabdruck aus Russlands Kultur and Volkswirtschaft. Berlin, 1912.

52) Sowjet-Russland. Berlin, 1920, 58 s.

53) Die Wechselbeziehungen zwischen Stadt und Land. Berlin, 1918. 201 s. aus: Arbeitsziele der deutschen Landwirtschaft nach dem Kriege.

54) Die Finanzen der Grossmachte. Berlin, 1908, II. sēj.

55) Die deutschen Finanzen nach dem Kriege. Berlin, 1918. Separatabdruck aus: Europaische Wirtschaftszeitung, 1918, 60 s.

56) Die „Nova Atlantis“ des Bacon. Latv. Univ Rakstos XIV. B., 1926.

57) Государство будущего. Производство и потребление в социальном государстве. (Под псевдонимом «Атлантикус». С предисловием Каутского К.) Перевод с немецкого Гродзинского А., под редакцией и с предисловием Бернацкого М. В. 2-е издание. СПб. Кн-во Дело. 1906 г. 12 с. + 170 с.

58) Государство будущего. Пер. со 2-го совершенно переработанного издания А. и И. Рубиных. Предисл. Ю. Мархлевского (Карского). Серия Центросоюза. М. Государственное книгоиздательство. 1921, X, 180 с.

4.2. Учителя и соратники Карла Баллода по государственному социализму

Научный мир Карла Баллода

Прежде всего следует сказать несколько слов о научной атмосфере того времени. Интеллектуалы почти всех политических убеждений в XIX веке были пленены идеей переустройства мира на базе новой техники. Победная песня техническому прогрессу прозвучала и в «Коммунистическом манифесте», где Маркс и Энгельс пишут: «Покорение сил природы, машинное производство, применение химии в промышленности и земледелии, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, освоение для земледелия целых частей света, приспособление рек для судоходства, целые, словно вызванные из-под земли, массы населения». Эти перспективы капиталистического развития стали для Маркса отправной точкой социализма, который, по его мнению, впервые поставит плоды капитализма на службу рабочему классу. Интеллектуальная атмосфера XIX века была полна, например, такими обширными техническими проектами, как Суэцкий канал, который был закончен в 1869 году и имел огромные последствия для торговли между Азией и Европой.

Научный мир Карла Баллода – это ученые, которые разрабатывали концепцию государственного социализма, точнее, ученые, которые допускали вмешательство государства в экономику. Как писал австро-американский экономист Людвиг фон Мизес, неистовый борец против социализма, будь то государственный социализм или государственный капитализм – это все означает вмешательство государства в экономику.

В 4-м, последнем, издании книги «Государство будущего» (1927) Карл Баллод, подводя итоги своей научной деятельности, называет имя главного учителя – немецкого философа Иоганна Фихте (1762–1814) и его книгу «Замкнутое торговое государство» (1800). Эта странная книга надолго оставалась причудой великого философа, далекой от его философских текстов. Идеи Фихте частично реализовал Фридрих Лист (1789–1846). В 1819 году Лист стал одним из основателей Всеобщей ассоциации германских промышленников и купцов, с помощью которой пытался добиться экономического объединения Германии. Но это оказалось преждевременно, и ему пришлось эмигрировать. А Германии пришлось ждать «железного канцлера» Бисмарка. Историческое объединение немецких земель (создание Второго рейха) завершилось в 1871 г. Только тогда возникла потребность в трудах экономистов.

Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) – немецкий философ, создал учение замкнутого государства

В 1872 году Густав фон Шмоллер (1838–1917) создал общество «Союз социальной политики» (Verein fur Sozialpolitik), в камках которого и проходила научная жизнь Карла Баллода в Берлине, жизнь прямо-таки неуемная. В журналах Общества (Schmollers Jahrbuch, Schmollers Forschungen, Schriften des Vereins fur Sozialpolitik) Баллод в течение 18 лет опубликовал 25 статей общим объемом около 900 страниц, не считая издания нескольких книг и сотни статей в разных газетах.

Среди критиков книги «Государство будущего» Карл Баллод упоминает своего коллегу по семинарам Шмоллера экономиста Вернера Зомбарта (1863–1941), и ныне в мире весьма популярного. Правда, пути их в жизни резко разошлись. В молодости Зомбарт был сторонником учения Маркса, а Карл Баллод, как и его учитель Густав Шмоллер выступал против насильственного захвата власти, за парламентские методы переустройства экономики на социалистические рельсы. Вернер Зомбарт, подобно многим представителям социал-демократического движения Германии, прошел путь от марксизма до национал-социализма. В гитлеровской Германии Зомбарт реализовал себя как ярый сторонник нацистского социализма. Баллод тоже пытался реализовать себя в строительстве социализма, только в другом тоталитарном государстве – в Советской России. Но, к своему огорчению, пришелся большевикам не ко двору.

Сегодня в научной литературе имя Карла Баллода соседствует с именем австрийского ученого Йозефа Поппера, псевдоним Линкеус (1838–1921). Их научные пути, оказывается, шли рядом и по вопросу создания еврейского государства, и особенно – по экологической экономике, по общественному устройству. По идее Поппера, общество обязано обеспечить своих членов предметами первой необходимости – питанием, одеждой и жильем, а также услугами первой необходимости – здравоохранением, воспитанием и образованием. А со своей стороны каждый здоровый член общества обязан нести определенную трудовую повинность.

Интересна связь Карла Баллода с Мейнардом Кейнсом (1883–1946), выдающимся английским экономистом, основателем кейнсианского направления в экономической теории. Как известно, в 1918 году Кейнс в Лондоне встретил русскую балерину дягилевской антрепризы Лидию Лопухову, и в 1925 году она стала его женой. В том же 1925 году он совершил поездку в СССР на празднование 200-летия Академии наук. Среди иностранных ученых, приглашенных на юбилей Академии наук, был и Карл Баллод. Потом в Петербурге их обоих пригласил к себе на прием Г. Е. Зиновьев, в то время верховный правитель Северной столицы Советской России.

С Йозефом Шумпетером (1883–1950), начинающим австрийским, потом очень известным американским экономистом, судьба свела Карла Баллода, пусть ненадолго, в 1918–1919 годах, когда оба они входили в Комиссию по социализации Германии (под председательством Карла Каутского). Правда, о работе в этой комиссии Шумпетер в своих воспоминаниях не указывает. Возможно, и участвовать в работе комиссии ему было некогда: в 1919–1920 годах он занимал пост министра финансов Австрии.

О Василии Леонтьеве (1906–1999) стоит упомянуть в связи с его методом «затраты – выпуск»: оказывается, применение этого метода можно найти и в трудах Карла Баллода (см., например, австралийского экономиста Д. Л. Кларка[116]).

Мы перечислили лишь часть научных контактов Карла Баллода. Остановимся подробнее на истории экономической мысли немецких экономистов, что наиболее важно и сегодня – в свете модернизации экономики России.

Немецкая историческая школа

Историческая школа в Германии возникла как реакция на классическую политэкономию Адама Смита и Давида Рикардо, формировалась в остром противоборстве с их идейной позицией. Экономистами немецкой исторической школы основное внимание уделялось историческому анализу экономических институтов. Однако экономическая реальность изучалась ими под специфическим углом зрения, а именно исходя из поступков человека, мотивов поведения, значения культурных традиций и обычаев.

Осознание ведущей роли человеческого фактора в развитии сугубо экономических процессов – рыночных и рентных отношений, торговли, спроса и предложения, прибыли – вовсе не было случайным. Философия английских политэкономов страдала, по мнению немецких коллег, серьезным пороком, так как в их абстрактно-дедуктивных построениях не нашлось места для живого человека. Классическая строгость рассуждений Смита и Рикардо достигалась тем, что реальные экономические события погружались как бы в воображаемое пространство. Они могли происходить, но лишь при идеальных условиях.

Стремясь низвергнуть абстрактные категории английской политэкономической школы с помощью накопления и анализа эмпирических данных, стать ближе к жизни, немецкие экономисты тесно увязывали теоретические построения с практическими нуждами Германии, с социальной политикой государства. Но самое главное – они выявляли национальную специфику страны, ее капиталистического развития. Они полагали, что теория капитализма, пригодная для Англии, ушедшей в своем развитии вперед, не совсем подходит для отсталой Германии. Здесь уместнее не свободное предпринимательство и фритредерская политика (от англ. free trade – свободная торговля, требование невмешательства государства в экономику), а напротив, опека и помощь правительства национальной промышленности. Такая, ориентированная на роль государства в делах экономики, теория, полагали сторонники исторической школы, является в подлинном смысле «политической экономией», или «национальной экономией», как ее еще называли. Она в гораздо большей степени является политической (по сравнению с английской), потому что рассматривает правила государственного управления, а не механизмы рыночных цен.

В конце XVIII – начале XIX века два великих германских мыслителя – Иоганн Фихте и Фридрих Лист – попытались предложить «новую» по тем историческим понятиям хозяйственную доктрину автаркии, сочетающую в себе как преимущества международной торговли, так и устои национального самообеспечения.

Густав Шмоллер (1838–1917)

Немецкий экономист, историк, государственный и общественный деятель, иностранный член Петербургской академии наук (1901)[117]. Шмоллер является основателем новой исторической школы в политической экономии, разрабатывал теорию государственного социализма.

Густав Шмоллер (1838–1917) – немецкий экономист, разрабатывал теорию Государственного социализма

Становление новой исторической школы в 1870– 1880-х годах в Германии происходило в условиях исторического объединения немецких земель (которое завершилось в 1871 году), что способствовало формированию полноценного внутреннего рынка, становлению единой денежной системы, единого торгового законодательства. Стремительный рост экономики страны порождал новые проблемы, которые не могли быть решены с позиций классической политической экономии.

Шмоллер полагал, что любая экономическая теория должна быть основана на конкретно-историческом исследовании намерений хозяйственных индивидов, уровня развития техники, характера социальных институтов, природных и других условий, определяющих поведение экономических субъектов. Он не без оснований полагал, что теория должна вытекать из исторических и статистических исследований, а не абстрактных построений. Он определял политическую экономию как науку, призванную изучать человеческую деятельность, направленную на удовлетворение разнообразных потребностей. Как представитель государственного социализма, Шмоллер одним из первых среди ученых своего времени поставил вопрос о регулирующей и направляющей роли государства в хозяйственной жизни общества. Государство, по его мнению, выступает гарантом эволюционного развития общества, достижения общенациональной цели и социального равновесия. Государство – это основная сила развития общества, наиболее весомый вещественный капитал. Государство Шмоллер рассматривал как надклассовую силу, способную обеспечить социальную справедливость. Он категорически заявил:

«Господствующая ныне классическая экономическая система с ее требованием полного невмешательства государства в экономическую жизнь (манчестерство) не отвечает назревшим потребностям социальной реформы».

Шмоллер одним из первых в экономической науке применил «этический принцип». Он доказывал, что хозяйственная жизнь определяется не только естественными и техническими, но и моральными факторами. Он считал, что без крепкой моральности нет рынка, денежного обращения, разделения труда, государства. С позиций этического принципа он объяснял и классовую структуру общества.

Шмоллер отбрасывал экономический диагноз капитализма, поставленный Марксом, но соглашался с выводами о неизбежности социализма. Однако социализм, по его мнению, должен был возникнуть не в результате пролетарской революции, а на основе общих действий монархии и более образованных рабочих.

4.3. В чем суть «государства будущего»

Вступление

Прежде всего, откуда псевдоним. Вероятно, псевдоним восходит к Атлантиде древнегреческого мыслителя Платона (400 лет д. н. э.). О нем Баллод писал: «Уже Платон очертил идеальное коммунистическое государство, в котором правили наиболее благородные, образованнейшие и лучшие мужчины – философы». Еще более восторженно Баллод говорил о «Новой Атлантиде» английского философа Френсиса Бэкона (1561–1626): «Там имеется научный институт, в котором умнейшие и образованнейшие мужи пытаются познать тайны природы (…). Бэкон пророчески предвидел открытие телескопа, микроскопа, телеграфа, телефона, самолета, подлодки, а также успехи современного растениеводства и селекции животных».

Баллод пристрастно анализирует (во втором издании книги, 1919) неудачи сельских коммун английского утописта Роберта Оуэна (1771–1858), который в юности был известным промышленником. Его сельскохозяйственные коммуны разорились, опорочив идею. Баллод считает, что просчет не в идее, a в ее реализации. И он имеет право так говорить. К тому времени он уже имел личный опыт по ведению образцового хозяйства в Брамбергском имении в Курляндии, которое он устроил вместе с мужем сестры Петром Залите. Они получали устойчивые урожаи по 30 центнеров с гектара, в то время как урожаи в Прибалтике были в 2–3 раза меньше, а в Центральной России составляли всего 5–6 центнеров. Баллод предлагает организовать большие сельскохозяйственные кооперативы для рационального зерноводства и скотоводства, а также для производства части промышленных товаров, т. е. поле-садозаводческие кооперативы городского типа. Это предложение Баллода является принципиальным, оно близко представлениям о современном коллективном хозяйстве и актуально сегодня в свете построения современных экогородов.

Книга К. Баллода «Ein Blick in dеn Zukunfsstaat, Production und Consum in Socialstaat» увидела свет в 1898 году при поддержке и с предисловием ведущего немецкого марксиста Карла Каутского. В предисловии книги Каутский утверждает: «Атлантикус является первым, кто строго научно доказал превосходство обобществленного способа производства над капиталистическим».

Основная мысль Баллода заключается в том, что при надлежащей организации производства и при условии использования всех возможных в то время технических усовершенствований доход рабочего может быть удвоен или утроен с уменьшением рабочего времени вдвое.

Вторая мысль. «Во всяком случае весь социальный организм, – считает Баллод, – должен быть подчинен какой-нибудь центральной власти, которая вела бы и постоянно регулировала производство по единообразному плану, соответственно общественным потребностям. Анархические товарищества, общины, функционирующие независимо от государственной власти, неизбежно впадали бы во взаимно враждебные отношения, так как каждая из них стремилась бы монополизировать особенно выгодные условия».

Однако государство не должно брать на себя все работы: «Государство заботится о тех жизненных средствах и предметах ежедневного потребления, которые могут быть изготовлены в крупных предприятиях». И Баллод тут же предупреждает о возможности синдикализма (что мы называем ведомственностью).

Баллод советует в деревне создавать крупные хозяйства более 100 га (во втором издании книги – 400 га), так как в крупном хозяйстве на 100 га требуется в среднем 12 рабочих, а в мелких – размером 0,1–2 га – в 10 раз больше.

Баллод рекомендует фабрики и землю национализировать, но выступает против конфискации, экспроприации. Он за национализацию с обязательным выкупом. Но не все следует национализировать: мелкие мастерские следует оставлять владельцам, а крестьянам следует оставлять участки до 2 га.

И еще. Он выступает за высокую оплату умственного труда, так как без этого, он считает, нельзя обеспечить обновление производства, рост творческого потенциала страны. В связи с этим он подробно обсуждает проблему отбора одаренных детей и их обучение.

И Каутский, и русские редакторы «Государства будущего» указывали на отступление автора от ортодоксального понимания теории научного социализма: Баллод, мол, предлагает весьма умеренный социализм, допускает наличие колоний, армии, духовенства, купли-продажи, но, тем не менее, они неизменно восторгались экономическими расчетами Баллода.

Критикам были неприемлемы также слова Атлантикуса: «Совершенно не нужна для достижения социализации общества ни сегодня, ни через лет 10–20 насильственная политическая революция. Социализм может быть достигнут гораздо быстрее на почве соглашения между представителями собственности и труда».

В то время эта мысль Карла Баллода считалась совершенно недопустимой. Тогда программой дня явилось установление диктатуры пролетариата. Любым путем. Скорее всего, путем кровавой революции, а не путем парламентской борьбы, борьбы профсоюзов и партий. Сегодня эти слова Баллода звучат не так крамольно.

Основные предложения Баллода

Свою книгу (2-е издание) Карл Баллод начинает с формулировки основной задачи:

«Задача настоящей работы – рассмотреть социалистический строй с точки зрения целесообразности, установить хотя бы с приблизительной точностью, дают ли в настоящее время успехи техники и знания, при условии применения их ко всем отраслям народного хозяйства, в соединении с естественными факторами, настолько значительное повышение производства, что следствием его могло бы явиться общее благосостояние».

Далее Баллод говорит о том, какие новые познания о социалистическом строительстве у него появились за истекшие 20 лет:

«Так начиналось 20 лет тому назад мое сочинение, и я добавил к этому, что понятно, ни один человек не может сказать, как будет все выглядеть через 50 или 100 лет, но практически очень важно установить, хотя бы приблизительно, что может быть сделано в обществе, управляемом на социалистических началах при современных средствах науки и техники, при существующих теперь естественных условиях; социализм должен был бы дать на это ответ, поскольку социалистическое движение хочет достигнуть хотя бы частичного осуществления своих целей. Я утверждал, что было бы вредным оптимизмом верить в возможность создания социалистического порядка на той основе, которая будет существовать в день кризиса. Я считал себя вправе сказать, что моя работа представляет значительный шаг вперед сравнительно с тем, что сделано до сих пор в этом направлении, и предлагает общую картину того, что должно быть достигнуто при централистической организации, при условии сохранения прежней интенсивности труда. Я прямо заявлял, что моя работа не претендует на полноту и абсолютную точность, так как это вообще не может быть делом одного человека при громадном объеме подлежащего рассмотрению материала. Другими словами: я трактовал проблему производства и потребления как научную проблему, как проблему создания обеспеченного существования для всех, желающих работать».

Как же добиться обеспеченного существования для всего населения страны? И что вообще понимать под обеспеченным существованием? Тут Баллод выдвигает важнейшее предложение, важнейшее и сегодня, когда мы обсуждаем, что же из советского строя следовало бы восстановить (сохранить, если еще не разрушено), а что заимствовать из капитализма, который так нехотя приживается в новой России. Баллод утверждает:

«Государство должно заботиться только о тех жизненных средствах и предметах ежедневного потребления, которые могут быть изготовлены в крупных предприятиях и при производстве которых легко может быть проведен общественный контроль рабочих и других членов будущего общества.

Не только для производства жизненного минимума, но и для уплаты владельцам выкупной ренты и вознаграждения умственного труда, – была бы достаточна пяти-, шестилетняя «государственная трудовая повинность» для мужчин и женщин, предполагая, что интенсивность труда останется прежней. Таков наш окончательный вывод (выделено К. Баллодом»).

Государственная трудовая повинность – можно ли об этом говорить сегодня. По нашему мнению, не только можно, но и нужно. Жизненное время трудового населения (человеко-годы) является основным богатством любой страны. Как и сто лет назад. Баллод подробно расписывает, как вводить трудовую повинность:

«Из соображений целесообразности я предлагаю ввести отбывание государственной трудовой повинности в ранней юности – вслед за окончанием всеобщего обязательного обучения. Школьное время следует продолжить для мальчиков до 16–17 лет, а для девочек до 15 лет. На 17-м году мальчикам следует отбывать на правах как бы подмастерьев наполовину школьную, а наполовину трудовую повинность. Для девочек то же самое наступало бы годом раньше, на 16-м году. С конца 17-гo года – а для девочек с конца 16-го года – наступала бы полная трудовая повинность с восьмичасовым ежедневным трудом; к 22 годам юноши были бы освобождены от трудовой повинности; девушки были бы освобождены от нее в возрасте 21 года».

Обсуждая принцип трудовой повинности, непременно возникает вопрос о том, должна ли она (трудовая повинность) быть всеобщей или только «правом на труд», полагая, что прошедшие трудовую повинность получают определенное вознаграждение или определенную пенсию на остальное время жизни. В первом издании своего сочинения Баллод предлагал только «право на труд», но во втором издании (по прошествии 20 лет) он изменил точку зрения:

«Теперь, после огромных потрясений мировой жизни, я не могу больше поддерживать свой план введения только права на труд. В результате принудительной четырехлетней воинской повинности… настолько повысилась демократизация национального сознания, сознание этических обязанностей у образованных и необразованных граждан, что не должны быть больше допущены исключения из правил».

В свете введения государственной трудовой повинности особого внимания требует школьный вопрос. Баллод, анализируя состояние народного образования в Германии, говорит, «что при предлагаемом удлинении школьного времени образовательный уровень кончающих школу и призываемых к государственной трудовой повинности должен быть выше, чем до сих пор; теперь усилия народной школы в большой степени остаются бесплодными потому, что ученики народной школы во внешкольное время совершенно не в состоянии – подобно питомцам средних и высших учебных заведений – заниматься школьными работами. Они вынуждены помогать своим родителям в работе, быть на побегушках».

Это рассуждение Баллода трудно перенести на сегодняшние условия, хотя вопрос заполнения свободного времени школьников актуален и сегодня. Но забота об одаренных детях как важнейшем человеческом капитале – это всюду и везде актуально. Баллод предлагает устраивать «школы для одаренных учеников, которые рано начинают выдаваться из общей массы, выделяясь особыми дарованиями или трудолюбием, и в которых можно с уверенностью предполагать работоспособность, далеко превосходящую нормальные школьные требования».

Но Баллод озабочен тем, как же это реализовать, и его рассуждения звучат весьма злободневно. Он считает, что капиталистическое государство при громадном наплыве детей зажиточных родителей и при господствующей системе экзаменов и «карьеры» совершенно не заботится о том, чтобы из этих одаренных учеников вышел какой-нибудь толк в жизни. «Как обстоят дела теперь? – спрашивает Баллод. – Легко убедиться, что теперь экзаменационные требования к абитуриентам понизились сравнительно с теми, которые были тридцать-пятьдесят лет тому назад. Я считаю, что требования в знании языков понизились по крайней мере на четверть, без соответствующего повышения требований по математике, истории и естественным наукам. Предполагалось господство образования и богатства – и так как богатство не приспособилось к образованию, то приостановились успехи образования. Вернемся опять к школьному вопросу – как подготовить необходимых для социалистического государства умственных работников. Первым требованием должно быть выделение в народной школе одаренных учеников и соединение их в особые ученические группы. При хороших успехах им можно было бы предоставить еще один свободный восемнадцатый год. Затем последовало бы двухлетнее отбывание всеобщей трудовой повинности». Баллод подробно разбирает вопросы организации труда ученых и инженеров, чтобы обеспечить обновление производства, рост творческого потенциала страны.

При изложения основных положений «Государства будущего» следует сказать несколько слов об одном иррациональном, утопическом требовании коммунистического строительства, а именно о моральном перерождении пролетариата. В русском издании «Государства будущего» Баллод пишет: «В самых основных пунктах Маркс оказался прав». Но Баллода смущает предпосылка о моральном перерождении победившего пролетариата. Еще в первом издании он, вслед за анализом утопических учений социализма, писал:

«Маркс существенным образом превосходит утопистов в том отношении, что он ждет изменения психики, иначе сказать, превращения людей в таких верных своим обязанностям и добросовестных людей, в каких нуждается коммунистическое общество, только в результате долгого хозяйственного развития (…). Только и Маркс совершенно упустил из виду необходимость доказать, что современное хозяйственное развитие обеспечит такое изменение психики масс без сурового государственного или общественного принуждения».

Баллод считал предположение о перерождении морали не очевидным, более того – он доказывал, что такое предположение является лишним. Экономические расчеты о возможности четырехкратного увеличения производительности труда и сокращения наполовину длительности трудового дня позволяют Баллоду утверждать: «Таким образом, сделалось совершенно излишним требование изменения человеческой психики при введении социалистического способа производства».

Книгу «Государство будущего» (1-е изд.) Баллод завершает компромиссным суждением:

«Конечно, социалистический строй не принесет с собой всеобщего счастья, о котором мечтали утописты, – недовольные будут всегда. Все, чего можно добиться, – это создание более справедливых условий существования».

Опыт социализации Германии

В ноябре 1918 года в Германии произошла социалистическая революция. Наступила пора социализации Германии. Наступила пора практической реализации проектов «Государства будущего». И Баллод выходит из «подполья», готовит второе издание своей книги уже не под псевдонимом Атлантикус, а под своим именем, и предлагает свои услуги в двух странах, совершивших революцию, – в Германии и России. Практические успехи Карла Баллода обусловлены контактами с двумя выдающимися людьми начала XX века: с Вальтером Ратенау[118] в Германии и Владимиром Лениным в России.

Поскольку нашему читателю мало знакомо имя Ратенау, предлагаем отрывок из книги Джеймса Скотта[119] (сейчас многие ее читают):

Вальтер Ратенау (1867–1922) – германский промышленник, сторонник плановой экономики военного типа, министр иностранных дел Веймарской республики

«Если кто-то захочет точно определить место и время рождения высокого модернизма двадцатого века, а также определить и конкретного человека, которому он обязан своим рождением, (…) наиболее ярким примером является немецкая мобилизация в период Первой мировой войны и фигура Вальтера Ратенау, наиболее тесно связанного с ней. Немецкая экономическая мобилизация была технократическим чудом войны. То, что Германия продолжала держать армии на поле боя и, соответственно, снабжать их – гораздо дольше, чем это было возможно, по мнению большинства наблюдателей, – было в значительной степени обязано планированию Ратенау. Ратенау был назначен отвечать за доставку военного сырья. Он понял, что рациональное планирование сырья и транспорта было ключом к поддержанию военных усилий. Шаг за шагом изобретая плановую экономику, Германия совершила подвиг – в индустриальном производстве, производстве боеприпасов и поставке вооружения, транспортировке и контроле движения, контроле за ценами и нормировании продуктов – шаг, никогда прежде не предпринимавшийся».

Будучи консультантом Военного министерства, профессор Карл Баллод разработал систему нормирования продуктов. Это было впервые в мире. К сожалению, в связи с этим его имя в Германии позже стало нарицательным: после проигранной войны голодающий народ его нещадно ругал.

Состав Комиссии социализации Германии (1919)

Мировая война была высшей точкой политического влияния инженеров и планировщиков. Требуемые решения не имели никакого отношения к идеологии; они диктовались чисто техническими и экономическими потребностями (и позже были применены и усовершенствованы в нацистской Германии). В необходимом во время войны объединении индустриальных фирм, технократов и государства Ратенау разглядел форму прогрессивного общества мирного времени.

Первый доклад Комиссии социализации Германии – по угольной промышленности

Ленин был глубоко потрясен достижениями немецкой индустриальной мобилизации и был уверен, что они открывают путь социализации производства. Уверенность Ленина в том, что Маркс открыл неизменные законы социальной жизни, родственные законам развития Дарвина, сравнима только с его убежденностью, что новые технологии массового производства основаны на научных законах, а не на социальных конструкциях. Как пишет Джеймс Скотт, «немецкая военная экономика была для Ленина окончательна в современных, крупномасштабных капиталистических методах планирования и организации; он брал ее в качестве прототипа социалистической экономики». Так уж случилось, что книга Карла Баллода «Государство будущего» оказалась в ту пору единственной книгой в мире, в которой было подробно расписано, как организовать социалистическую экономику «на другой день после революции». Вот Ленин и превозносил ее в период разработки плана ГОЭЛРО.

О работе Карла Баллода в социализации Германии подробно повествует Гейнрих Штробель (министр финансов в Прусском революционном правительстве с ноября 1918 года) в своей книге «Социализация в теории и на практике»[120], которую после отставки издал в 1922 г. Г. Штробель был членом Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ), той же что и Карл Баллод, и ушел со своего поста, когда социалистические преобразования в Германии стали сворачиваться. Г. Штробель прежде всего сетует на то, что с выхода первого издания «Государства будущего» в 1898 году прошло целых 20 лет и никто из революционных теоретиков за эти долгие годы не удосужился разработать детальный план «что делать после революции», что социалисты оказались совершенно беспомощными, когда власть «упала» им в руки. Они представляли конечную цель революции, но не знали, по какому пути к ней идти.

Гейнрих Штробель подробно излагает концепцию профессора Карла Баллода, следуя второму изданию книги, которое вышло в 1919 году. Он особо подчеркивает важность идеи «обязательной трудовой повинности» – для юношей с 17 до 22 лет и для девушек с 15,5 до 20 лет, что дало бы для молодой социалистической страны трудовую армию в 3,5 млн. мужчин и 3 млн. женщин. Эти молодые люди могли бы обеспечить все основные нужды общества.

Штробель приводит оценку Баллода, во что обойдется модернизация сельского хозяйства – 238 миллиардов марок. Это стоимость улучшения земель, дренаж, сельскохозяйственные машины, здания, посевной материал. Расходы огромные, но это равно всего лишь расходам на ведение войны в течение шести месяцев. Штробель напоминает слова Баллода о том, что им, мол, показаны всего лишь технические возможности построения социалистического государства без учета социальных, политических и психологических факторов. Их следует обеспечить надлежащей организацией рабочего класса. Но, как оказалось на практике, уже самые начальные шаги работы Комиссии по социализации встретили огромные препятствия.

Комиссия по социализации Германии начала работу с угольной промышленности и 15 февраля 1919 года представила свой первый доклад – по социализации угольных шахт. Его подписало большинство комиссии: Баллод, Кунов, Гильфердинг, Ледерер, Шумпетер, Умбрейт и Вильбрандт. В докладе объявлено о полной экспроприации как государственных, так и частных капиталов, инвестированных в шахты. И вся эта собственность передавалась вновь создаваемому Немецкому угольному сообществу, в которое положено входить представителям трех сторон – со стороны менеджмента индустрии, рабочих и остального общества.

Тем временем шахтеры подверглись усиленной и злостной агитации прежними владельцами шахт, весьма успешной: непрерывно продолжались забастовки шахтеров, что грозило коллапсом всей германской экономики. А представитель шахтеров в комиссии Отто Хуе никак не находил времени на участие в разработке документа по социализации угольной промышленности.

На воскресенье, 12 января 1919 года, была объявлена гигантская забастовка в Эссене. Чтобы ее предотвратить, накануне забастовки три группы социалистов (социал-демократы, независимые социал-демократы и Союз Спартака) распространили листовку, что шахты перейдут в руки пролетарских народных комиссариатов. Однако обещанное не удалось сделать, никакой экспроприации не произошло. И в августе 1919 года был создан Имперский угольный совет, который состоял из 60 членов: трех представителей государства, 15 представителей из управления шахтами, 15 шахтеров, представителей из разных отраслей, потребляющих уголь, и т. д.

После Капповского путча (март 1920 года) была создана 2-я Комиссия по социализации. Большинство 1-й комиссии стояло за немедленную экспроприацию собственников шахт. Вторая же комиссия разделилась на два лагеря: первый – за немедленную экспроприацию, второй, под началом Ратенау, – за введение финансовых ограничений и за введение государственного управления над владельцами (что позже и было сделано в нацистской Германии).

Итоговый документ, представленный правительству 31 июля 1920 года, состоял из двух частей. Первую часть – о немедленной экспроприации – подготовил Ледерер и поддержали Каутский, Гильфердинг, Браун и представители профсоюзов (Баллод в этой работе уже не участвовал, так как работал в Латвийском университете), а вторую, умеренную, часть подготовил Ратенау.

Интересно почитать оценку работы Комиссии по социализации Германии, данную Людвигом фон Мизесом[121], яростным критиком социализма в любой форме:

«У истоков государственного социализма в Пруссии так называемого «прусского государственного социализма» стояли представители исторической школы, прежде всего Г. Шмоллер, А. Вагнер, В. Зомбарт. Они рассматривали проводимое германскими властями огосударствление отдельных отраслей (прежде всего железных дорог), введение государственной монополии на производство и торговлю определенными товарами, государственное социальное страхование работников как постепенное создание социалистического устройства.

До какой степени марксисты запутали все, связанное с обобществлением, иллюстрирует опыт Германии и Австрии после того, как в ноябре 1918 г. социал-демократы пришли там к власти. (9—10 ноября 1918 г. в Германии и 11–12 ноября в Австрии были ликвидированы монархии, провозглашены республики, а правительства возглавили лидеры социал-демократических партий.) За одну ночь стал популярным новый, прежде неслыханный лозунг: «Социализация». Никому и в голову не могло прийти, что социализация означает не что иное, как муниципализацию, или огосударствление. Комиссии по социализации, созданные вскоре после прихода к власти социал-демократов, стремились изобрести для социализации такую форму, чтобы по крайней мере чисто внешне можно было этот процесс отличить от национализации и муниципализации, проводимых прежним режимом.

Первый отчет германской комиссии был посвящен социализации угольной промышленности, и в нем была отвергнута идея проведения социализации через национализацию шахт и угольной торговли, причем резко подчеркивались недостатки национализированных угольных предприятий. Но при всем том ни слова не было сказано, чем же на самом деле социализация может отличаться от национализации. В отчете было выражено убеждение, что «изолированное огосударствление угольной промышленности не может рассматриваться как социализация, пока капиталистические предприятия продолжают работать в других отраслях: просто-напросто один наниматель сменит другого». При этом оставался открытым вопрос о том, может ли намечавшаяся изолированная социализация при тех же условиях означать что-либо иное[122]. Было бы еще понятно, если бы комиссия заключила все это заявлением, что для получения блаженных плодов социализма недостаточно национализировать лишь одну отрасль производства, и рекомендовала бы государству взять все предприятия одним махом, как это совершили большевики в России и Венгрии и как это мечтали совершить спартаковцы в Германии. Но она не сделала этого. Напротив, она выработала предложения по социализации, включающие изолированную национализацию отдельных отраслей, начиная с добычи и торговли углем. То, что комиссия при этом избегала использовать термин «огосударствление», не имеет никакого значения. Предложение комиссии сделать собственником социализированной угольной промышленности не германское государство, а «Германское угольное общество» – не более чем юридическая казуистика. Когда комиссия заявила, что эта собственность должна рассматриваться только «в формально-юридическом смысле», поскольку «Угольное общество» не будет «располагать возможностями частного нанимателя и, значит, не сможет эксплуатировать рабочих и потребителей», она использовала самые пустые уличные лозунги. На деле и весь отчет представлял собой не что иное, как набор популярных ошибочных представлений о пороках капитализма. Единственное, чем угольная промышленность, социализированная в соответствии с предложениями большинства членов комиссии, должна была отличаться от других общественных публичных предприятий, – это высшее руководство. Во главе угольных шахт должно стоять не какое-то должностное лицо, но составленная по определенным правилам коллегия».

Свое издевательство над попытками социализировать Германию Мизес завершает поговоркой «Гора родила мышь».

Профессор Баллод же своим участием в социализации Германии нажил немало огорчений. Против него в немецкой прессе появились памфлеты[123], резкие статьи, в которых его обзывали профессором-универсалом из латышей и прочее. Из успехов Баллода того времени можно отметить лишь то, что новое правительство Веймарской республике, пока в нее входили независимые социал-демократы, в 1919 году поддержало предложение Баллода о запрете посылки войск и вооружения в Курляндию.

4.4. Коллизии «государства будущего» в России

Надежда стать главным статистиком империи

Как свидетельствует архивное досье Тартуского университета, 9 марта 1908 года Карл Баллод подал прошение на имя декана юридического факультета университета о допуске его к экзаменам на звание магистра по политической экономии. Получив разрешение, сдал два экзамена. Первый – 23 марта – по статистике, отвечая на вопросы: 1) Кетле и его значение для научной статистики, 2) смертность, таблицы смертности и средняя жизнь, а второй экзамен 1 апреля – по политэкономии, отвечая на вопросы: 1) Маркс, его историко-философское учение и теория стоимости, 2) производительность труда в земледелии.

Спрашивается, зачем Карлу Баллоду, титулованному профессору, лектору по курсу статистики и экономики России в Берлинском университете, члену Прусского статистического управления, понадобилось звание магистра. В то время он уже имел два университетских диплома – по теологии и по географии. К тому же звания магистра добивался он весьма настойчиво: первое прошение подал еще в 1904 г. (сдаче экзаменов тогда, видимо, помешала революция пятого года). Так почему же? Можно высказать гипотезу, что Баллод желал повторить успех русского математика В. Г. Буняковского (1804–1889), главного статистика российского правительства. По свидетельству Петра Залите, мужа его сестры, на подобный пост Баллода приглашал С. Ю. Витте, выдающийся государственный деятель России. Прямых доказательств этому найти пока не удалось.

Авторитет работ профессора Баллода в России тогда был чрезвычайно высок. Его книга «Государство будущего» в 1906 году в России вышла шестью самостоятельными изданиями. Но… Витте ушел в отставку, в России восторжествовала прежняя власть, и звание магистра политэкономии, полученное Карлом Баллодом, оказалось ненужным.

В трехтомнике «Воспоминаний» С. Ю. Витте я нашел интересную оценку событий 1905 года (как известно, Витте был автором Манифеста 17 октября 1905 года, тогда имел пост премьер-министра и продержался на этом посту до апреля 1906 года), которая, по замыслу автора «Воспоминаний», должна, видимо, оправдать eгo неудачу:

«Когда революционеры начали сулить рабочим фабрики, а крестьянам барскую землю, и доказывать им, что в сущности это им и принадлежит, а только неправильно от них отнято, то понятно, что рабочие были охвачены дикими забастовками, а крестьяне «красным петухом».

Кроме «Государства будущего» в 1906 году в России вышла книжка «Марксизм или общество наибольшей производительности?» (под псевдонимом Атлантикус). Можно ли было тогда найти читателя для этих книг: в таком возбуждении простолюдия и при поголовном увлечении интеллигентами учением Маркса?

Надежда Карла Баллода о высоком назначении в России основана не только на его трудах в Берлине, но и на его работе по демографии о смертности в России, которая в 1898 г. удостоилась большой золотой медали Петербургской академии наук. Поясним суть этих надежд Баллода и основание решения академиков. Ранее подобными исследованиями в России занимался вице-президент Петербургской академии наук В. Г. Буняковский – ученик известнейшего французского математика Коши, тайный советник, автор первого русского учебника по теории вероятностей «Основания математической теории вероятностей» (1845). Награда 1898 года обусловлена тем, что Баллоду и Бессеру удалось превзойти Буняковского. Как по точности математических формул и расчетов, так и по значимости выводов для демографии. Исследования вскрыли неблагополучие со смертностью населения России по сравнению с данными по Германии, Швеции, Прибалтике, другим странам.

Как и Буняковский, Баллод дослужился до звания тайного советника. Только не в России, а в Германии. Но этого ему было мало: он хотел получить признание и на родине.

«Грядущие экономические вопросы России»

Специально для России, с учетом специфики ее экономики, Карл Баллод переписывает основные положения «Государства будущего» в виде отдельной книжки «Грядущие экономические вопросы России»[124] и издает ее под своим именем. Книжка вышла в самом начале 1906 года, когда Витте еще был премьер-министром и Баллод имел основания рассчитывать на высокое назначение. (Только надо было получить университетский диплом по данной специальности в России.) Притязания Баллода косвенно подтверждают восторженные слова из предисловия, в котором автора представляют как видного специалиста Королевского Прусского статистического бюро по финансам России: «Недавно появившаяся статья проф. Баллода касательно лишь одной стороны наших финансов, именно «займов», обратила на себя внимание всего финансового мира Германии».

К. Баллод начинает свою книжку с конкретных советов по устранению разлада российского хозяйства из-за проигранной японской войны (и его советы созвучны нашему времени расстроенной российской экономики):

«Скоро отойдет на задний план литература обличительная, на очереди станет программа будущего (…) Прежде всего – разумеется, необходимо домогаться гарантии прав личности, слова, печати, участия общества в решении вопросов государственных. Без всего этого нечего и толковать о развитии экономических производительных сил».

Но, несмотря на экономические трудности, несмотря на наличие «полуобразованной, а подчас и совсем необразованной бюрократии русской», Баллод считает, что нельзя сворачивать с курса обновления страны:

«Нет – возвращение к ретроградной политике может повести только и только к одному… к гибели… Разумная же прогрессивная внутренняя и финансовая политика в течение одного десятилетия может не только восстановить прежние силы, но и сделать Россию в социальном и культурном отношении первоклассной державой».

Эту книжку Карл Баллод подготовил в надежде войти в кабинет Витте

Баллод дает конкретные хозяйственные советы, прежде всего для поднятия сельского хозяйства: освоение Карабугазского залива для получения калиевой соли как средства для удобрения полей, освоение сибирских земель переселением безлошадных дворов[125], внедрение глубокой вспашки полей, орошение плодородных лессовых равнин Туркестана, вывод военного флота из Балтийского моря и т. п.

Карл Баллод ссылается на лекции проф. А. А. Чупрова, прочитанные им в 1903 году в Париже. Там приведены выдающиеся результаты, достигнутые французскими крестьянами при помощи искусственного удобрения фосфорной кислотой, разведением улучшенных сортов семян, более глубокой вспашкой, травосеянием и т. п. Баллод ставит вопрос: «Откуда русскому мужику взять те неимоверные количества фосфорнокислого удобрения, которые нужны для его полей, откуда достать лучшие семена, как вспахать поле на большую глубину, когда его изнуренная кляча еле-еле в состоянии таскать соху, производящую борозду на глубину в 3–4 дюйма? Если бы русский мужик был в состоянии производить вспашку в 8—10 дюймов, если бы он ввел многопольную систему с сильным травосеянием, то по крайней мере на русском черноземе урожаи удвоились бы, а подчас утроились бы.

Немало ведь таких частновладельческих имений, в которых и теперь, даже без помощи искусственного удобрения и орошения, получают урожаи в 100 пудов с десятины в среднем, вместо пресловутых 37 пудов на крестьянских землях. Доставить мужику лучшие лошади и тяжелые плуги – но чем же он будет оплачивать, чем кормить лучших лошадей? Да и негде достать именно этих лучших лошадей. Остается, как почти единственная возможность в скором времени поднять урожаи, покупка со стороны правительства ежегодно 2–3 тысячи паровых плугов, чтобы хотя бы только на черноземе вспахать для озимых хлебов на глубину в 8—10 дюймов и тем сделать доступными для растений неистощенные пока нижние слои чернозема. Только таким способом и при условии привлечения к организации этого дела местных земств было бы возможно в течение 10–15 лет удвоить или даже утроить урожаи на крестьянских землях».

Разбор предпосылок поднятия российского сельского хозяйства Баллод завершает категорическим советом, который, к сожалению, смогли претворить только в советское время, звучит он актуально и сегодня:

«Итак, можно утверждать, что серьезными жертвами и усилиями со стороны государства и русского общества можно было бы лучше устроить русское крестьянство и на надельной земле. Нужны грандиозные меры, и нужно время. Русскому же мужику необходима помощь немедленная. Самое серьезное внимание следует обратить на расширение площади крестьянских земель».

ГОЭЛРО: Ленин и Баллод

В 1917 году в России произошла социалистическая революция. Через год произошла революция в Германии. Наконец-то можно было надеяться, что труды Баллода найдут практическое воплощение. Он продолжает напряженно работать, готовит новый, полностью переработанный вариант «Государства будущего». Наконец-то под собственным именем: можно было более не бояться, что прослывешь подозрительным социалистом. Он кидается в водоворот политических страстей, чтобы доказать, что в Германии возможна и необходима немедленная социализация средств производства, что совершенно необходимо национализировать металлургические заводы, угольные шахты, электростанции, леса и большие имения. Социал-демократическое правительство Германии в декабре 1918 года привлекло К. Баллода наряду с крупнейшими теоретиками – К. Каутским, Р. Гильфердингом и другими – в Комиссию по выработке предложений социализации Германии. Но… тома с предложениями тут же были сданы в архив. Тогда Карл Баллод решил претворять свои планы «Государства будущего» в России. В переработанном издании книги (1919) он вставляет, правда, суровые слова:

«Соседняя с нами обширная Россия вступила (это необходимо признать) в социализм без того, чтобы кто-нибудь выставил какую-либо программу или план производства, без того, чтобы ее социалистические повелители потрудились серьезно продумать все возникающие из занятого ими положения задачи».

Сам Карл Баллод был уверен, что в книге им дана «попытка научного синтеза целостной формы народного хозяйства», и эту точку зрения разделяли руководители молодой Советской России, прежде всего Владимир Ильич Ленин. Почему же тогда работами Баллода не воспользовались?

Особенно высоко труды К. Баллода ценились в период разработки планов ГОЭЛРО. 22 февраля 1921 года Ленин выступает в «Правде» со статьей «О едином хозяйственном плане»:

«Чтобы оценить всю громадность и всю ценность труда, совершенного ГОЭЛРО, бросим взгляд на Германию. Там аналогичную работу проделал один ученый Баллод. Он составил научный план социалистической перестройки всего народного хозяйства Германии. В капиталистической Германии план повис в воздухе, остался литературщиной, работой одиночки. Мы дали государственное задание, получили в десять месяцев (конечно, не в два, как наметили сначала) единый хозяйственный план, построенный научно».

Ту же мысль Ленин высказывает на Третьем конгрессе Коминтерна в июле 1921 года:

«Планы электрификации нами уже разработаны. Более 200 специалистов – почти все, без исключения, противники советской власти – с интересом работали над этим, хотя они и не коммунисты (…) Конечно, от плана до его осуществления еще очень далеко. Осторожные специалисты говорят, что первый ряд работ потребует не менее 10 лет. Профессор Баллод высчитал, что для электрификации Германии достаточно трех-четырех лет».

28 января 1922 года в письме к Г. Кржижановскому по поводу книги А. Горева «Электрификация Франции» Ленин пишет: «Мы могли бы стать в 3–5 лет втрое богаче и работать не более 6 часов в сутки (примерно), если бы во Франции была советская власть, проводящая электрификацию. (…) Не заказать ли кому (…) краткий «Баллод» для Франции».

Еще более неоспоримые свидетельства признаний Баллода можно найти в трудах председателя Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО) Г. М. Кржижановского. На 2-й странице подготовленного комиссией «Введения к докладу 8-му Съезду Советов» (декабрь 1920), сразу после формулировки основной задачи плана ГОЭЛРО, читаем:

«Составить план народного хозяйства России на электрической основе, конечно, невозможно, не отдавая себе более-менее ясного отчета о перспективах этого хозяйства в целом (…) Для Германии мы имеем любопытную попытку создания единого государственного плана ее обобществленного хозяйства в известной работе проф. Баллода «Государство будущего».

Опираясь на богатые достижения немецкой техники и превосходную производственную статистику, проф. Баллод приходит к вполне конкретным выводам. По его подсчетам, проверкой которых он занимался целый 20-летний период, социалистическая Германия (…) через 3–4 года спокойной созидательной работы превращается в счастливую страну всеобщего довольства и благополучия. Примерно до 13-летнего возраста молодежь страны впитывает в себя в созданных по единому плану расширенных народных школах те основы положительного знания, не ведая которых человек не может быть гражданином XX века. По достижении 17-летнего возраста каждый немецкий гражданин вступает в армию труда. Эта армия труда разбивается на регулярные трудовые колонны в строго определенных количественных соотношениях для всех подразделений германского народного хозяйства. К 23 годам обязательная трудовая повинность кончается, и, как показывают подсчеты Баллода, является полная возможность каждому гражданину полного простора индивидуальной жизни с предоставлением от государства соответствующего пенсиона, вполне достаточного для удовлетворения всех культурных потребностей.

Нам известно, что план Баллода повис в воздухе, нашел себе крайне слабые отголоски даже в научно-технической прессе Германии, но не потому, что недостаточно обоснован, а лишь по той простой причине, что в Германии существуют предпосылки социализма, а не самый социализм.

В этом отношении мы оказались более счастливыми, чем наши европейские собратья».

Итак, мы имеем неоспоримые свидетельства того, что комиссия ГОЭЛРО считала работы проф. Баллода образцом для своей деятельности, что перепроверенный 20-летними исследованиями Баллода план социалистического строительства признавался «достаточно обоснованным». Но в цитируемом «Введении» далее следуют обескураживающие слова:

«Если бы, по примеру Баллода, мы попробовали в настоящее время составить аналогичный план обобществленного народного хозяйства России, то, несомненно, такая попытка была бы обречена на безнадежное крушение».

Следовательно, «команда» Ленина не была готова выполнять его предписания, не была готова реализовывать план Баллода. В частности, еще не было плана индустриализации села, поэтому Кржижановский пишет: «Для германских условий проф. Баллод разработал чрезвычайно подробно проект рационального сельского хозяйства на 450 десятин, наглядно обрисовывающий тот предел технического совершенства, на который может посягнуть современная научная агрономия, опираясь на условия электрической энергии и одновременно широко используя также тракторную тягу».

Суждения Мархлевского о книге «Государство будущего»

Почитаем внимательно предисловие, написанное видным большевиком Юлианом Мархлевским[126]:

«Двадцать лет тому назад появилась в немецком социал-демократическом издательстве книжка под заглавием «Der Zukunftsstaat». Автор, назвавший себя Atlanticus, никому не был известен, так-как редакционная тайна была строго соблюдена, и только теперь, после революции в Германии, стало известно, что под тем псевдонимом скрывался тогдашний доцент, а впоследствии профессор берлинского университета Карл Баллод. Книжка была своеобразная. Она давала материал для доказательства того, что при современном развитии производительных сил возможно социалистическое хозяйство. Критика встретила ее очень недружелюбно, но следует признать, что критика не поняла автора. Он стремился точно установить по строго научному методу потребности и возможную производительность одной определенной страны, Германии, при применении всех усовершенствований техники, выяснял, как пришлось бы распределить рабочие силы при планомерном хозяйстве. Таким образом это далеко не была утопия, а очень реальный учет состояния народного хозяйства. Но тогда большинство социал-демократов, особенно в Германии, не верило в возможность близкой революции, в возможность осуществления социализма в близком времени, и потому книжка была скоро забыта. Теперь, когда пролетарская революция в России ставит весь капиталистический мир перед вопросом: как осуществлять социалистическое хозяйство, несомненно, что труд Баллода приобретает особый интерес. В настоящем (1919) году автор издал eгo в новом, совершенно переработанном виде, использовав все новейшие данные о состоянии общественного хозяйства в последние годы. Надо полагать, что русский перевод этого издания найдет много внимательных читателей среди товарищей, принимающих участие в социалистическом строительстве».

После этих хвалебных слов Мархлевский дает резкую отповедь Баллоду, мол, уважаемый профессор о Советской России городит всякий вздор. Он на самом деле воображает, что в России происходит лишь только грабеж и растрата богатства, накопленного буржуазным обществом, что «большевики», мол, держатся только «насилием и убийствами», что они перерезали академически образованных техников и директоров фабрик. Этим, мол, Баллод только повторяет пошлую ложь, которую распространяет буржуазия и социал-предательская печать о Советской России.

Действительно, Мархлевский обязан парировать «контрреволюционный» взгляд Баллода на большевистские методы строительства Советской России: Баллод в самом начале книги пишет:

«Если я теперь, 20 лет спустя, выступаю вновь с переработкой моего сочинения, то это потому, что исследование возможностей и трудностей, связанных с социализацией производства, является теперь уже не только теоретически научною, но, очевидно, и практической потребностью. Соседняя с нами обширная Россия вступила (это необходимо признать) в социализм без того, чтобы кто-нибудь выставил какую-либо программу или план производства, без того, чтобы ее социалистические повелители потрудились серьезно продумать все возникающие из занятого ими положения задачи.

Ленин так часто ссылался на книжку берлинского профессора Баллода, что пришлось ее перевести и издать в Советской России, хотя о большевиках Баллод отзывался весьма нелестно

Вследствие этого, вместо наилучшего социализма, проводится наихудший, т. е. наиболее глупый. Вместо организации производства происходит грабеж и расточение ценностей, собранных буржуазным обществом. Наиболее важными средствами русских большевистских повелителей является не труд, образующий ценности, а убийства и насилия. (…) По моему мнению, злоупотребление властью зависит от того, что злоупотребляющие ею не подумали раньше о разумном употреблении ее, а затем, достигнув власти, сочли себя слишком умными для того, чтобы обратиться за советом к специалистам».

Мархлевский считает, что «уважаемым профессором учение Маркса осталось непонятным», что «он не видит и фактов классовой борьбы, которая происходит у него под носом». В этом месте упреки Мархлевского были вполне обоснованны, так как участие Баллода вместе с Каутским и Гильфердингом в «Комиссии по социализации в Берлине» оказалось неуспешным: «он там предлагал очень научные, исполненные мудрости и пристойной умеренности советы, как следует осуществлять социализм. Но – увы! – правительство Шейдемана натиском капиталистов разогнало эту благовидную комиссию. Факт прискорбный!»

Принятию предложений Баллода мешала, кроме прочего, идея мировой революции, большевики не имели оснований для продуманного государственного строительства. Тем самым большевикам не было приемлемым важнейшее предложение об автаркическом государстве. Поэтому Мархлевский пишет: «Ценя этот труд, как опыт исчисления производительных сил страны и распределения богатств, следует указать на один очень важный методологический недостаток. Баллод в основу своих вычислений ставит «замкнутое», самодовлеющее государство. Оно должно производить все необходимое для населения на собственной почве, собственными силами. Серьезного обоснования этого приема мы не находим. Дело в том, что строить план хозяйства на продолжительное время при условии совершенной изоляции страны не имеет смысла. Вести такое хозяйство значит отказаться от всех выгод международного разделения труда и обречь социалистическую страну на прозябание в формах средневекового хозяйства».

Однако жизнь скоро доказала правоту Баллода, и сталинская экономика в значительной мере была автаркической. Похожая дилемма стоит и перед сегодняшней Россией.

Прощание с Россией

Почитав хвалебные слова о профессоре Карле Баллоде в советской прессе со стороны верховных правителей, которые затем чередуются с отрицанием его предложений, невольно ощущаешь, что кто-то менее влиятельный, но тоже сверху, выступал резко против планов Баллода.

В начале 1920 года Баллод поехал в Москву, к Ленину. Посредником он выбрал Петра Стучку, одного из ближайших соратников Ленина, и… потерпел полный провал.

В январе 1921 года Стучка писал:

«Баллод проехал 30 верст на автомобиле в санаторий, где я тогда находился, и не постеснялся просить меня (…), чтобы я поддержал его планы получения 100 000 десятин земли и 10 млн. кредита золотом, дабы осчастливить трудовой народ России. Это я назвал фантастическим планом и сказал сразу, что такое невозможно».

Подобное же неверие планам Баллода сквозит и в материалах комиссии ГОЭЛРО. Не сказалось ли и тут влияние П. Стучки? Обиженный Баллод, не завершив подготовки русского перевода книги к изданию и не дописав статью «Вопросы социализации в России», что дано в приложении к книге «Государство будущего», уехал из Москвы. Тем самым Советская Россия, быть может, понесла одну из наиболее крупных интеллектуальных потерь.

В семитомных «Избранных трудах» Петра Стучки имя Карла Баллода встречается многократно, и везде с враждебным оттенком. Откуда эта враждебность? Из-за политических ли расхождений по аграрному вопросу? Oбa они были за индустриализацию земледелия, только Баллод выступал против конфискации земли, против экспроприации землевладельцев, которую, в частности, проводило правительство Стучки советской Латвии в 1919 году.

Пропаганду своих идей в Риге Баллод начал с публичного выступления в конце 1918 года (после революции в Германии и в преддверии прокламации независимости Латвии) в помещении Русского театра (сегодня это Академический театр драмы). Баллод излагал план снабжения городов Латвии хлебом: мол, достаточно завести 300 имений no 500 га и по 54 рабочих в каждом, чтобы прокормить население Латвии. Тогда Баллода не поддержали. Вместо этого глава правительства П. Стучка и его министр земледелия Ф. Розинь-Азис создали 239 совхозов, приравняв объединенных крестьян к промышленному пролетариату, и тем восстановили крестьян против советской власти. Неудачная затея! Не была ли она главной причиной поражения советской власти в Латвии в 1919 году? Но Стучка свою точку зрения по крестьянскому вопросу не изменил до конца дней своих (в 1932 году), как не изменил и своего враждебного отношения к Баллоду. Откуда оно?

Раздор между Стучкой и Баллодом мог возникнуть намного раньше – уже в 1897 году, когда проходил судебный процесс над «новотеченцами»: тогда судили Я. Райниса, П. Стучку, других. Дело было о пропаганде марксистских взглядов в газете «Dienas Lapa» («Дневной листок»). Заметим, что «Dienas Lapa» сделала исключительно много для распространения марксизма и создания Латвийской социал-демократической рабочей партии. После судебного процесса Баллод позволил себе открыто в прессе осуждать поведение Стучки на допросах. Он, мол, стал наговаривать на товарищей, прежде всего на Райниса, пытаясь выторговать себе по крайней мере меньшее наказание. Баллод, по-видимому, был прав? Сохранились слова Райниса о Баллоде: «Он является умнейшим и справедливейшим среди латышей».

Конечно, стоит отметить, что Баллод был слабым политиком, он говорил немало горьких слов, которые могли вызвать раздражение руководителей молодой Советской России, например: «Большевики сделали ту ужасающую непоследовательность, что произвели конфискацию без выкупа частного землевладения и объявили аннулированными государственные займы». Но при этом на руках, мол, оставили наличные богатства. Разорив банковскую систему, наводнили Россию потоком бумажных денег. Баллод считал неприемлемым посылку в деревни реквизиционных отрядов, «разгром (впрочем, сравнительно немногих) культурных имений и распределение их площади между крестьянами» и т. п.

Баллод, по-видимому, критиковал также работу комиссии ГОЭЛРО. Г. М. Кржижановский в статье «К десятилетию плана ГОЭЛРО» пишет: «Такой незаурядный теоретик «планового» хозяйства, как Баллод, утверждал, что постройка крупных электростанций масштаба нашего Днепростроя – это неизбежно вторая очередь нашего строительства». Тут стоит отметить: не доказывает ли правоту Баллода продолжающаяся дискуссия о затоплении плодородных земель водохранилищами гигантских ГЭС.

Обнаруженные факты о недружелюбных отношениях между П. Стучкой и К. Баллодом вполне объясняют провал планов Баллода в России, точнее, не провал самих планов, так как многие рекомендации Баллода (по индустриализации, по реорганизации села, по трудовым армиям и т. д.) были претворены. Пусть не тем путем, как задумывал проф. К. Баллод, и без его личного участия. Но личная встреча Баллода с Лениным в 1920 году так и не состоялась.

Еще раз о Баллоде много говорили в период составления планов развития народного хозяйства СССР на 1923/24 год[127]. Редактор «Баланса» П. И. Попов на 8 страницах большого формата подробно излагает труды профессора К. Баллода. Он признает, что «Баллод оказывал огромное влияние на мысль тех, кто работал над теоретическими проблемами организации народного хозяйства», но в заключении категорически от него отмежевывается: «работы и расчеты типа Баллода, как практически и научно бесцельные, устраняются». И виной Баллода, оказывается, всего-то его отрицание марксизма: «Баллод не руководился методологическими предпосылками Маркса, которые вытекают из его (Маркса) схемы расширенного и простого воспроизводства (…). При методе отрицания марксистско-ленинского революционного подхода к организации социалистического хозяйства у Баллода теряется хозяйственная перспектива, притупляется экономическое чутье».

О профессоре Баллоде много говорили в период составления планов развития народного хозяйства СССР

4.5. Еврейский вопрос

Планы Палестины (по Баллоду)

В книжке «Грядущие экономические вопросы России» Карл Баллод отдельно рассмотрел немаловажный тогда для России – еврейский вопрос. Это было в условиях еврейских погромов, с одной стороны, и расширения сионистского движения – с другой.

Плакат 1904 г. «Русский царь, прекрати давить евреев!»

Уже в 1906 году Баллод имел подробные предложения по созданию еврейского государства, которые изложил в книжке «Грядущие экономические вопросы России». Затем – через 10 лет – Баллод пытался реализовать свои идеи построения еврейского государства в рамках «Pro Palastina Komittee», точнее силами германского правительства. Баллод напоминает, что «Европейская Россия имеет больший процент евреев, чем какая-либо другая страна, а именно около 5 процентов, или всего 5–5½ миллиона. Русские ретрограды постоянно указывают нa то, что, как только евреи будут эмансипированы и получат все права, они захватят в свои руки все выгодные промыслы и всю землю. А так как уже и в Германии, и в Австрии даже при либеральных законах возник сильный антисемитизм, то в России следует ожидать того же. Но если ввести казенные монополии на указываемые выше предметы, то о возникновении сильной эксплуатации русского населения со стороны евреев почти не может быть речи. Еврейская же интеллигенция пока может оказать возрожденной России большие услуги в деле скорейшего проникновения культуры. Другое дело – как будут себя чувствовать большинство евреев даже в возрожденной России. Известно, что громадное большинство русских евреев страшно бедствует. Блаженствуют только отдельные тузы и торговцы. Бедное еврейское население не находит себе поприща в торговле, а занимается разными ремеслами, составляет отчасти и фабричных рабочих, будучи страшно эксплуатируемо своими же собратьями. Сильное и выгодное развитие промышленности в обитаемых евреями местностях почти немыслимо. Остается почти как единственный исход – сильное выселение бедствующей части еврейского населения».

И Баллод пропагандирует точку зрения сионистов о воссоздании земли обетованной:

«Но куда направить такое выселение и чем обеспечить успех оной? Выселение в коренно-русские губернии вызовет в скорейшем времени самую ожесточенную конкуренцию с русскими торговцами и ремесленниками, а тем самим страшный антисемитизм. Прекрасное указание в деле выселения дал за последние годы возникший в России сионизм. Предоставьте евреям опять их обетованную землю, Палестину, – и еврейский вопрос разрешится самым спокойным, самым желательным для европейских народов, образом. Но разве евреям кто мешает селиться и теперь же в Палестине? К сожалению, подобное восклицание есть грубая насмешка. Очень мешают селиться турецкие порядки, необеспеченность жизни и имущества со стороны разбойничьих шаек, а отчасти и турецких чиновников. Но самое главное то, что нет земли. Как нет? Ведь Палестина и Сирия вовсе не густо обитаемые страны. Так-то так, но поземельные отношения там совершенно не устроены. Нужно сперва произвести кадастр, выделить бесспорно казенные земли от частных, а главное, нужно устроить искусственное орошение, пути сообщения, постройки, тогда только можно толковать о заселении. Частные земли в Палестине уже сильно поднялись в цене. На них невозможно селиться бедным евреям».

Доклад проф. Карла Баллода «Палестина как территория для еврейского поселения», прочитанный Берлине на заседании германского комитета еврейских поселений в Палестине (1918)

Баллод апеллирует к правительству России:

«Русское правительство – если бы оно только пожелало, могло бы прекрасно, сразу решить этот вопрос: предложить просто великим державам потребовать у султана Палестину и Cирию для еврейской колонизации с тем условием, чтобы над этими странами сначала был бы устроен международный протекторат наподобие протектората над Критом. Все казенные и принадлежащие магометанской церкви удобные земли, а их в Сирии и Палестине несомненно найдется около трех-четырех миллионов десятин (достаточных на поселение такого же количества народа), должны отойти в распоряжение международной компании, задача которой состояла бы в приготовлении этих земель для принятия поселенцев (…) Поселенцы необходимую им землю получат без поземельной ренты – а это условие первостепенной важности для успешной колонизации. Ведь все невероятно быстрое процветание американского far west основывается именно на отсутствии поземельной ренты для первоначальных поселенцев».

Далее Баллод останавливается на финансовом вопросе, указывая на то, что «выселяться будут беднейшие, которые даже не в состоянии будут оплачивать все расходы на проезд, уже не говоря о каком-либо задатке на покупку земли». На это у Баллода есть резонный ответ, он предлагает загрузить российский флот: «Все передвижение, даже если его считать массовым, т. е. если положить, что в течение 5–6 лет придется ежегодно перевозить по полумиллиону еврейских поселенцев от Одессы на Палестину, прекрасно можно устроить на пароходах одного Добровольного флота, сделавшегося все равно, после потери Порт-Артура, излишним для сообщения с Дальним Востоком. 20 пароходов Добровольного флота сразу могут перевезти 30 000 – 40 000 переселенцев, а в 12–15 плаваниях в год и полумиллион. Расходы при этом не составят даже 5 рублей на лицо».

Тогда – в начале агитации за создание еврейского государства – бытовало мнение, что «евреи в течение почти двух тысячелетий настолько отвыкли от тяжелого труда, необходимого для обработки земли, что никакого толку из еврейской колонизации не выйдет». На это Баллод возражает аргументами из своей книги «Государство будущего», что «во-первых, при помощи современной техники тяжелый труд земледельца сильно облегчен, а во-вторых, сильное этически-религиозное возбуждение, какое будет сопряжено с переселенческим движением, способно совершенно преобразовать вновь селящихся и вызвать у них громадный подъем производительной энергии; все это должно будет оказать влияние и на воспитание последующих поколений, и, таким образом, снова может создаться народ, способный к земледельческой и государственной жизни».

Мой личный опыт посещения израильских деревень свидетельствует о правдивости предсказаний Баллода. Лет 10 назад мне повезло посетить несколько лучших мошавим и киббуцим, аналогов советских колхозов и совхозов, которые являли собой удивительные примеры индустриализации села.

В заключении книжки «Грядущие экономические вопросы России» Карл Баллод высказывает надежду, что «этим будет, может быть, удовлетворительно разрешен в России еврейский вопрос, причинивший столько страданий, вызвавший столько излишней злобы, проливший столько слез и столько крови». Эта надежда сбылась, но… через много лет, две мировые войны и много, много крови.

Более подробно планы решения еврейского вопроса и создания государства Израиль Баллод развил позже – в 1918 году. Тогда его избрали председателем германского комитета еврейских поселений в Палестине (известен как Pro Palastina Кommittee)[128]. В своей брошюре «Palastina als judisches Ansiedlungsgebeit» профессор Карл Баллод провел глубокий анализ условий жизни в Палестине: плотность населения, климат, водные ресурсы и т. д. – и доказал, что имеется возможность поселить миллионы евреев в Палестине без нарушения интересов местного арабского населения.

Карта еврейских колоний в Палестине (1919)

Зомбарт: евреи и становление капитализма

Сто лет назад в России, в условиях еврейских погромов, в условиях активного поиска «земли обетованной» то ли в Палестине, то ли в Уганде или Аргентине, большой популярностью пользовались труды упомянутого выше немецкого экономиста и социолога Вернера Зомбарта (1863–1941), в которых он доказывал исключительную роль евреев в становлении капитализма[129]. Зомбарт детально исследовал современный капитализм. «Капитализм предполагает капитал, – писал Зомбарт, – а капитал в позднее Средневековье и в начале Нового времени был в значительной степени в руках евреев». В 1912 г. в России вышла книга В. Зомбарта «Евреи и хозяйственная жизнь» и с лекциями он объехал города России, побывал и в Риге, и в Одессе.

Вернер Зомбарт (1863–1941) – немецкий экономист, идеолог экономики национал-социалистов

Наиболее оригинальные мысли Зомбарт высказывает по поводу того, какой характер участие евреев придало развитию западноевропейского капитализма[130]. Он считает, что евреи создавали предпосылки для развития капитализма современного типа путем разрушения патриархальных принципов «традиционного» общества. По мере увеличения их роли в хозяйственной жизни на них со всех сторон раздается все больше и больше жалоб. Главным образом подразумеваются не формальные правонарушения, а разрушение обычаев, норм морали в области торговли – традиций, сложившихся в христианском обществе.

Сущность «высокоразвитого капитализма» Зомбарт видит в том, что человек теряет свою роль как цель хозяйственного процесса, как «мера всех вещей». Единственной целью является рентабельность и доход предприятия, а эти цели не имеют предела, процесс становится бесконечным.

В развитом капитализме хозяйственная жизнь меняется столь стремительно, что традиция, нарушенная каждым конкретным изменением, не успевает восстанавливаться. В результате капиталистическому предприятию чуждо все органическое, естественно выросшее, основанное на опыте человечества. Оно чисто рационалистически конструируется, является искусственным механизмом. Конкретно это осуществляется благодаря процессу, который Зомбарт называет «подчинением хозяйственной жизни торговым операциям». Вексель, ценные бумаги, биржа придают развитому капитализму анонимный, безличный характер, подчиняет этому новому духу всю хозяйственную жизнь в национальном и мировом масштабе.

Возникшее в Средние века и сохранившееся в раннем капитализме мировоззрение исходило – беря за модель земледелие – из представления об «участке», с которого человек имеет право «кормиться». Это могла быть и определенная сфера деятельности, которую охраняли, например, гильдии и цеха. В связи с этим считались морально недопустимыми, «нехристианскими» (unchristlich), все приемы, имевшие целью получить прибыль за счет другого – посягательство на его «участок». Например, реклама или конкуренция с понижением цен, тем более продажа ниже себестоимости, для захвата рынков.

Конечно, рассеяние евреев по миру содействовало их международной хозяйственной деятельности. А их изоляция внутри страны, в которой они обитали, делала для них чуждыми и непонятными моральные нормы «традиционного» общества и облегчала их разрушение. Оторванность от «конкретности» национальной жизни этой страны толкала их на развитие хозяйства в направлении, не опирающемся на традиции. Но все эти причины Зомбарт считает не основными. Основную же причину того, что евреи способствовали выработке всех этих черт, характерных для хозяйства развитого капитализма, он видит в их религии. И главный вопрос тут – отношение религии к ростовщичеству.

Зомбарт говорит: «Из ростовщичества возник основной дух капитализма». Действительно, в нем устраняется всякий конкретный элемент, вся качественная, хозяйственная деятельность принимает чисто коммерческий характер. Это не физическая и не духовная деятельность, весь ее смысл перенесен на конечный результат – деньги. Грандиозной реализацией духа ростовщичества является биржа – сердце капиталистической экономики.

Зомбарт подробно разбирает отношение католической церкви к ростовщичеству. Она боролась с ним яростно, как бы предвидя в нем разрушителя того общества, основой которого была. Мало того что существовал особый суд, ведавший ростовщичеством, причем уличенный священник лишался сана, а мирянин не допускался к причастию. Занятие евреев ростовщичеством, сыгравшее столь важную роль в характере того влияния, которое они оказали на развитие капитализма, Зомбарт подтверждает ссылками на Библию. В Библии ростовщичеству уделяется особое место. Одно из поучений избранному народу гласит:

«Ибо Господь, Бог твой, благословит тебя, как Он говорил тебе, и ты будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы; и господствовать будешь над многими народами, а они над тобой господствовать не будут» (Второзаконие, 15, 6).

Речь шла, по мнению Зомбарта, о столкновении двух диаметрально противоположных систем моральных и правовых норм. В римском или германском праве все обязательства рассматривались как имеющие исключительно личный характер, а цена определялась исходя из имеющей личный характер категории «справедливой цены». В Талмуде же представление об обязательстве абстрагировано от человека, может передаваться, становится «требованием на предъявителя». Если понятие о «справедливой цене» там и существует, то лишь в отношении к своим, в применении к чужим представление о «справедливой цене» отсутствует, цена такова, какую реально можно получить.

И надо признать, что в общемировом масштабе этот закон действительно победил. «Индустриальное общество», охватывающее теперь практически ведь мир, основывается именно на этой талмудической, как уверяет Зомбарт, хозяйственной морали. Так, ломая сопротивление, по мнению Зомбарта, в мир входили две силы – капитализм и еврейское влияние.

Вебер против Зомбарта: о роли протестантской этики

Макс Вебер (1864–1920) – немецкий социолог, историк и экономист. Два немецких экономиста – М. Вебер и В. Зомбарт – были коллегами по изданию научного журнала по социологии. После выхода трудов Зомбарта об исключительной роли евреев в развитии капитализма Вебер стал печатать статьи с критическими замечаниями против Зомбарта. Критика Вебера была робкая, но последовательная, строго аргументированная, с глубоким знанием истории. Заметим, что основная часть критики Зомбарта дана в подстрочных примечаниях к сухому научному тексту, таков уж стиль автора. Тем самым, правда, примечания читаются интереснее основного текста. И еще. Вебер повсеместно избегает упоминания евреев, говорит только намеками об авантюристическом, спекулятивно-торговом капитализме, об обладателях «больших денег» и т. п. Так, в научном споре Макс Вебер написал наиболее известный сейчас свой труд «Протестантская этика и дух капитализма» (Te Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism)[131].

Вебер начинает со ссылки на статистические данные: «При ознакомлении с профессиональной статистикой любой страны со смешанным вероисповедным составом населения неизменно обращает на себя внимание одно явление, неоднократно обсуждавшееся в католической печати и литературе и на католических съездах Германии. Мы имеем в виду несомненное преобладание протестантов среди владельцев капитала и предпринимателей, а равно среди высших квалифицированных слоев рабочих, и прежде всего среди высшего технического и коммерческого персонала современных предприятий».

Макс Вебер (1864–1920) – немецкий социолог, историк и экономист. Его труды и сегодня читаются современно

Вебер усматривает тесную связь между этическим кодексом протестанта и духом капиталистической экономики, основанной на идеале предпринимателя-рационалиста. В протестантизме в отличие от католичества упор делается не на изучение догматов веры, а на моральную практику, выражающуюся в мирском служении человека, в выполнении своего мирского долга. Протестантизм стимулировал возникновение специфических для капитализма форм поведения в быту и хозяйственной жизни. Уменьшение догматики и ритуалов, рационализация жизни в протестантизме, считает Вебер, стало частью процесса «расколдовывания мира», начатого древнееврейскими пророками и древнегреческими учеными и идущего к кульминации в современном капиталистическом мире. Этот процесс связан с освобождением человека от магических суеверий, с закреплением веры в научный прогресс и рациональное познание.

Суть своей работы Вебер объясняет в «Предварительных замечаниях» к книге:

«В чисто экономическом аспекте главной проблемой всемирной истории культуры является не капиталистическая деятельность(…) Капитализм по своему типу может выступать как авантюристический, торговый, ориентированный на войну, политику, управление и связанные с ними возможности наживы. Нас интересует возникновение буржуазного промышленного капитализма с его рациональной организацией свободного труда. Совершенно очевидно, что специфический современный капитализм в значительной степени связан с развитием техники и созданными ею новыми возможностями. В настоящее время его рациональность зиждется на своеобразии западной науки, прежде всего естественных наук с их рациональным математическим обоснованием и точными экспериментальными методами. Развитие этих наук и основанной на них техники в свою очередь стимулировалось теми преимуществами, которые дает практическое применение результатов естественнонаучного исследования. Техническое применение научного знания, которое стало решающим фактором в преобразовании жизненного уклада народных масс, возникло благодаря тому, что определенные начинания получали на Западе экономическое поощрение. Это было тесно связано со своеобразием социального устройства западного общества. К безусловно важным компонентам следует отнести рациональную структуру права и управления. Ибо промышленный капитализм в такой же степени нуждается в рационально разработанном праве и управлении на основе твердых формальных правил. Без них может обойтись авантюристический, спекулятивно-торговый капитализм и политически обусловленный капитализм всевозможных видов, но не рациональное частнохозяйственное предприятие с его основным капиталом и точной калькуляцией. Подобное право и подобное управление предоставлял хозяйственной сфере лишь Запад. Естественно возникает вопрос: где истоки этого права?»

Этими рассуждениями Вебер подводит читателя к рассказу о том, что же такое «дух» капитализма и как на него повлияла протестантская этика.

Первый противник, с которым пришлось столкнуться «духу» капитализма, говорит Вебер, это традиционализм. Современный предприниматель стремится повысить интенсивность труда «своих» рабочих путем сдельной оплаты труда. Так, например, в сельском хозяйстве наивысшей интенсивности в работе требует уборка урожая, и для этого вводят систему сдельной оплаты. Этим предприниматель пытается заинтересовать рабочих в увеличении производительности их труда. Однако тут возникают неожиданные затруднения. В ряде случаев повышение расценок влечет за собой не рост, а снижение производительности труда, так как рабочие реагируют на повышение заработной платы уменьшением, а не увеличением дневной выработки[132].

Вебер пишет: «Столь же несомненно и то, что решающий для проникновения нового духа в экономическую жизнь сдвиг совершался, как правило, не отважными и беспринципными спекулянтами или авантюристами, которых мы встречаем на протяжении всей экономической истории, не обладателями «больших денег», а людьми, прошедшими суровую жизненную школу, осмотрительными и решительными одновременно, людьми сдержанными, умеренными и упорными по своей природе, полностью преданными своему делу, со строго буржуазными воззрениями и принципами».

На первый взгляд можно предположить, что эти личные моральные качества не имеют ничего общего с религиозными воззрениями. Люди, преисполненные «капиталистического духа», теперь если не враждебны, то совершенно безразличны по отношению к церкви. Благочестивая скука рая, говорит Вебер, не прельщает столь деятельные натуры, а религия представляется им лишь средством отвлечь людей от трудовой деятельности в этом мире. Если спросить этих людей о «смысле» их безудержной погони за наживой, они в некоторых случаях, вероятно, ответили бы, что ими движет «забота о детях и внуках»; вернее же, они просто сказали, что само дело с его неустанными требованиями стало для них «необходимым условием существования».

Вебер соглашается с Зомбартом, что основным принципом современного хозяйства следует считать «экономический рационализм», понимая под этим научно обоснованное расчленение производственного процесса. Столь же фундаментальной особенностью капиталистического хозяйства является наличие строгого расчета, планомерно и трезво направленного на реализацию поставленной перед ним цели; этим оно отличается от хозяйства живущих сегодняшним днем крестьян, от привилегий и рутины старых цеховых мастеров и от «авантюристического капитализма», ориентированного на политическую удачу и иррациональную спекуляцию.

Тут Вебер делает тонкое замечание относительно роли религии: «Однако развитие рационализма не объясняет формирование «капиталистического духа». Например, рационализация частного права (упрощение юридических понятий) достигла своей высшей формы в римском праве поздней античности, но была наименее развитой в Англии, где тому противодействовала мощная юридическая корпорация, тогда как в католических странах Южной Европы римское право пустило глубокие корни».

Главу «Дух капитализма» Вебер завершает словами: «Рационализм – историческое понятие, заключающее в себе целый мир противоположностей. Нам надлежит здесь выяснить, какой дух породил ту конкретную форму «рационального» мышления и «рациональной» жизни, из которой выросли идея «призвания» и та способность полностью отдаваться деятельности в рамках своей профессии, которая всегда была одной из характернейших черт нашей капиталистической культуры и является таковой и поныне. Нас интересует здесь в первую очередь происхождение тех иррациональных элементов, которые лежат в основе как данного, так и любого другого понятия «призвания».

Остановимся на некоторых критических замечаниях Вебера.

Под понятием «дух капитализма», пишет Вебер, мы, конечно, понимаем капитализм современный. Ибо из самой постановки проблемы очевидно, что речь идет только о западноевропейском и американском капитализме, хотя капитализм существовал в Китае, Индии, Вавилоне в древности и в Средние века. На этом основано отличие нашей постановки проблемы от постановки проблемы у Зомбарта. Укажем здесь только на то, что Зомбарт отнюдь не оставил без внимания этические черты, свойственные характеру капиталистического предпринимателя. Однако в общем контексте его работы они выступают как производные от капитализма, тогда как мы в соответствии с поставленной нами задачей принимаем обратную гипотезу.

«Капиталистический дух» в том смысле, как мы его определили в ходе нашего изложения, утвердился лишь путем тяжелой борьбы против целого сонма враждебных ему сил. В древности и в Средние века он был бы заклеймен как недостойное проявление грязной скаредности: подобное отношение и в наше время свойственно всем тем социальным группам, которые наименее связаны со специфически современным капиталистическим хозяйством или наименее приспособились к нему. Данное обстоятельство объясняется отнюдь не тем, что «стремление к наживе» было неведомо докапиталистической эпохе.

В этом месте Вебер разбирает труды теологов: учение Фомы Аквинского, этику нищенствующих орденов Флоренции и Сиены. Он упрекает Зомбарта в вольном их толковании: «Само значение запрещения процентов он также исказил. Запрет этот раньше часто переоценивался, затем стал недооцениваться; теперь же, в эпоху существования и католических мультимиллионеров, его в апологетических целях подчас ставят на голову. Как известно, запрет процентов был отменен – несмотря на авторитет Библии! – в прошлом веке постановлением конгрегации Святого престола».

Более глубоко в разбор теологических текстов вникать мы не будем, лишь добавим одно замечание к последним словам предыдущего раздела:

«…«Индустриальное общество», охватывающее теперь практически ведь мир, основывается именно на этой талмудической, как уверяет Зомбарт, хозяйственной морали. Данное уверение явно предвзято. Хотя сам факт важности еврейского элемента в мире бесспорен».

Заметим, что В. Зомбарт сохранил по себе память среди экономистов, хотя и был видным идеологом государственного социализма, того, который был реализован в гитлеровской Германии[133].

4.6. Последнее десятилетие жизни Карла Баллода

В 1919 году Карл Баллод вернулся в Латвию и до самой смерти в 1931 году был профессором Латвийского университета. Ему выпала честь выступать с речью при торжественном открытии университета 29 сентября 1919 года. В то время он, по всей вероятности, надеялся на пост ректора университета. Говорил он в своей речи о материях возвышенных, но чрезвычайно далеких от предначертаний Латвии – небольшого молодого государства, возникшего по воле Британской империи. Доклад профессора Карла Баллода назывался «Идея вечного мира и распределение мировой суши между государствами». О чем же говорил профессор? Почитал я внимательно пожелтевшую газету тех дней. Странное ощущение. Только что кончилась мировая война, только что, 28 июня 1919 года, был подписан Версальский мирный договор. Напомню, что договор подписывали в Париже, в том же дворце, в котором полвека до того, в 1871 году, Бисмарк праздновал победу над Францией и объявил о создании Второго рейха. Ныне Франция брала реванш и сумела навязать Германии крайне кабальные репарации. Этим заложив предпосылки будущей войны. О каком вечном мире можно было говорить? Понимал ли это Карл Баллод?

В своем докладе профессор восхваляет предложения американского президента Вудро Вильсона о самоопределении народов, о создании Лиги Наций. Чтобы наступил вечный мир, надо всего лишь, мол, справедливо перераспределить мировую сушу между народами. По расчетам Баллода получилось по 3,64 гектара на каждого жителя планеты. Латвия вполне может жить на своем земельном ресурсе, только – для снабжения фруктами – стоило бы арендовать, например у голландцев, какой-нибудь остров в субтропиках величиной в 10 000 кв. км.

Присутствующие восприняли слова профессора как утопию: кто будет тот, кто справедливо разделит земли мира. Если только будет создана Лига Наций, о чем тогда много говорили. К тому же и сам профессор признавал, что более всего землей обделена Германия. Плюс еще непосильные послевоенные репарации. Профессор не стал рассуждать о том, как Лига Наций охладит будущий реваншизм немцев.

Карл Баллод, не щадя сил, принялся за обучение студентов. Издал на латышском языке три выпуска учебника «Введение в народное хозяйство» (1920, 1924, 1930) и учебник «Экономическая политика» (1923). Основал журнал «Экономист», пытаясь поднять уровень экономической мысли в Латвии. Сделать, однако, удалось не много. Тексты Баллода остались не понятными латышскому читателю – из-за низкого уровня экономических познаний населения. Следует признать, что ситуация с тех давних пор мало изменилась: как-то, во время перестройки, обратился я в редакцию популярной рижской газеты с предложением о переиздании кое-чего из экономического наследия Баллода. Редакторы изучили тексты Баллода и отвергли: латышскому читателю они, мол, не по уму.

Изучение жизни Карла Баллода в Латвии придется оставить для будущих исследователей. Укажем только вкратце еще одно интересное событие. В Государственном архиве Латвии сохранилось прощальное письмо Карла Баллода, адресованное премьер-министру Ульманису. Своеобразное письмо-завещание. Тогда профессор возвращался в Берлин – с надеждой занять пост министра финансов. До того еще он опубликовал две книжки по финансам Веймарской республики: «Die Wiedergutmachungsfrage und ihre Losung» (Berlin, 1921) и «Der Bankerott der freien Wirtschaft» (Jena, 1923). Нам неизвестно, почему назначение не состоялась. То ли из-за утраты позиций его партией НСДПГ (независимые социал-демократы), то ли из-за страха за свою жизнь. Отметим, что в то время, в частности, убили Вальтера Ратенау, его единомышленника по государственному социализму.

В 1923 году проф. Карл Баллод в Германии издал книгу «Банкротство свободной экономики и насущные финансовые и экономические реформы». Тогда он претендовал на пост министра финансов Веймарской республики

После смерти Карла Баллода в 1931 году его «дело» в Латвии пытался продолжить Вольдемар Озолс[134]. Это – личность уникальная, легендарная[135], можно сказать, он является авантюристом мирового класса, в положительном смысле. По его жизни можно снимать сериал по истории Латвии за первую половину XX века.

Биография В. Озолса приближает нас к пониманию тех далеких времен, в которые проходила жизнь Баллода, поэтому остановимся на ней подробнее.

Вольдемару Озолсу при Ульманисе так и не удалось ничего сделать. В советское же время имя Карла Баллода нельзя было славить, так как кумиром идеологов тогда был его «враг» Петр Стучка. А в «новейшие времена» социалистические взгляды не в почете. И так уж сложилось, что умнейший среди латышей (так о Карле Баллоде говорил наш поэт Райнис) не сохранился в народной памяти. Когда недавно в Латвии интернет-голосованием отбирали 100 выдающихся личностей, имени Карла Баллода среди них не оказалось. Как и имени Вольдемара Озолса, больше всего сделавшего для установления независимой Латвии в 1917–1919 годы.

Можно надеяться, что после последних кризисных лет народ Латвии поумнеет (я имею в виду – в смысле потребности экономических знаний), и можно будет вернуться к изучению наследия профессора Карла Баллода.

Лекция 5

Автаркия против глобализма

5.1. О российской тарифной политике: Д. Менделеев и С. Витте

Почему Менделеев не стал академиком Петербургской академии наук

Вот уже прошли более двадцати лет с перестройки и развала Советской империи, с того времени, как Россию поставили «на колени». И с тех пор ее экономика никак не оправится? Что делать? Как встать с «колен»? Один из выходов, на наш взгляд, состоит в том, чтобы ввести жесткое регулирование внешней торговли. Это просто сказать, но не просто сделать. Заглянем в историю России времен Витте. И в этой связи вспомним судьбу Менделеева. Кто не знает великого химика? А вот почему его не избрали академиком, узнал только сейчас, когда собирал материалы к настоящей книге.

Дмитрий Иванович Менделеев (1834–1907) – великий русский ученый-энциклопедист, химик, физик, технолог, геолог и даже метеоролог. Член-корреспондент Петербургской академии наук (с 1876 года), но академиком не стал. Почему? Заглянем в биографию Д. И. Менделеева. Родом он из Сибири. Родился в Тобольске, семнадцатым и последним ребенком в семье директора гимназии. Отец рано умер, но мать сумела дать сыну образование. В 1856 году Дмитрий Иванович блестяще защитил диссертацию «на право чтения лекций» по теме «Строение кремнеземных соединений». С 1859 по 1861 год был в научной командировке в Гейдельберге. В 1865 году стал профессором в Петербургском университете. Работая над учебником «Основы химии», он открыл один из фундаментальных законов природы – периодический закон химических элементов. Что об этом пишет сам Менделеев:

«В течение нескольких недель я спал урывками, пытаясь найти тот магический принцип, который сразу привел бы в порядок всю груду накопленного за 15 лет материала. И вот в одно прекрасное утро, проведя бессонную ночь и отчаявшись найти решение, я, не раздеваясь, прилег на диван в кабинете и заснул. И во сне мне совершенно явственно представилась таблица. Я тут же проснулся и набросал увиденную во сне таблицу на первом же подвернувшемся под руку клочке бумаги».

Вечером 1 марта 1869 года он набело переписал составленную им таблицу под названием «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве» и послал в типографию. Так был открыт Периодический закон химических элементов. Менделееву тогда было 35 лет.

Д. И. Менделеев в пору своего гениального открытия – Периодического закона химических элементов

Он предсказал существование и описал свойства трех еще не открытых элементов, в названиях которых затем была увековечено название стран – родины химиков, из открывших, а именно, Менделеев предсказал «экаалюминий» (открыт в 1875 году во Франции и назван галлием), «экабор» (открыт в 1879 году в Швеции и назван скандием) и «экасилиций» (открыт в 1885 году в Германии и назван германием). Затем предсказал существование еще восьми элементов.

Но должного признания российских ученых Д. И. Менделеев так и не получил. В декабре 1880 года Петербургская академия наук отказала ему в избрании академиком: «за» проголосовали девять, а «против» – десять академиков. Несколько лет спустя, когда ему вновь предложили баллотироваться в академию, он сам снял свою кандидатуру.

В то же время научный авторитет Д. И. Менделеева в мире был огромен. Список его титулов и званий включает более ста наименований. Практически большинством зарубежных академий, университетов и научных обществ он был избран своим почетным членом. Иностранные ученые выдвигали Дмитрия Ивановича Менделеева и на Нобелевскую премию в 1905, 1906 и 1907 годах (соотечественники – никогда). Статус премии подразумевал ценз давности открытия – не более 30 лет. Но фундаментальное значение Периодического закона получило подтверждение именно в начале XX века – с открытием инертных газов. В 1905 году кандидатура Д. И. Менделеева оказалась в «малом списке» – наряду с немецким химиком А. Байером, который и стал лауреатом. В 1906 году его выдвинуло еще большее число иностранных ученых, и Нобелевский комитет присудил Д. И. Менделееву премию, но Шведская королевская академия наук отказалась утвердить это решение. Лауреатом стал французский ученый А. Муассан – за открытие фтора. В 1907 году было предложено «поделить» премию между итальянцем С. Канниццаро и Д. И. Менделеевым (русские ученые опять в его выдвижении не участвовали). Однако 2 февраля ученый ушел из жизни.

В биографиях намекают, что поводом отказа в избрании академиком послужили семейные дела: до развода с первой женой он сочетался браком с другой, ссылаются и на скверный характер великого химика. На наш же взгляд, истинная причина была в другом, намного более принципиальном. Вот как Д. И. Менделеев оценивает свою многолетнюю деятельность в приватном письме к С. Ю. Витте. Менделеев называет свои «три службы Родине»:

«Плоды моих трудов – прежде всего в научной известности, составляющей гордость – не одну мою личную, но и общую русскую.

Лучшее время жизни и ее главную силу взяло преподавательство. Из тысяч моих учеников много теперь повсюду видных деятелей, профессоров, администраторов, и, встречая их, всегда слышал, что доброе в них семя полагал, а не простую отбывал повинность.

Третья служба моя Родине наименее видна, хотя заботила меня с юных лет до сих пор. Это служба по мере сил и возможности на пользу роста русской промышленности».

Не сыграла ли эта третья служба роковую роль в академической судьбе Д. И. Менделеева.

Витте против свободного рынка

Недавно на глаза мне попался сборник «Национальная система политической экономии» (2005)[136], в котором собраны труды трех давно ушедших авторов: это – Фридрих Лист, С. Витте и Д.Менделеев. Данный сборник в интернете комментирует Валерий Фадеев, главный редактор журнала «Эксперт» (комментирует осторожно, вероятно, дабы не оттолкнуть официальное большинство читателей, сторонников либеральной экономики):

«Сегодня Россия все никак не найдет главную линию своего экономического развития, что становится для нас критичным. Россия входит в «большую восьмерку», но по причинам политическим и особенно военным – мы пока остаемся мощной ядерной державой. Однако когда обсуждаются важнейшие экономические и финансовые вопросы, «восьмерка» вдруг превращается в «семерку» – нас туда не зовут, с нами просто не о чем разговаривать. Вопросы решают главы стран, от которых действительно многое зависит, которые действительно могут решать эти вопросы. А значит, только эти страны обладают реальным хозяйственным суверенитетом, то есть правом решать. Остальные страны подстраивают свою политику под решения сильнейших. К сожалению, набор идей, циркулирующий в общественной и даже научной среде, куда как беднее, чем сотню лет назад. Марксистско-ленинская политэкономия и «экономикс» высушили наши мозги так, что мы умудряемся путаться даже в тех вопросах, на которые уже давно получены ответы».

Лейтмотивом сборника могут служить слова С. Ю. Витте (заметим, что сама книжка С. Ю. Витте в этом сборнике представляет собой конспект материалов Ф. Листа):

«Фритредеры считают протекционную систему выдумкою взбалмошных умов. Но история свидетельствует, что система эта представляет собою средство к национальной независимости и могуществу. «Идея независимости и могущества, – говорит Лист, – родится вместе с идеей нации. Школа (фритредеров) не обратила на это внимания, потому что она избрала предметом своих исследований не экономию различных наций, но экономию общества вообще, иначе говоря, всего человечества». Если представить себе, что все нации уничтожатся, т. е. сольются во всемирную конфедерацию, то только тогда протекционная система будет действительно взбалмошной выдумкой».

С. Ю. Витте – 1-й Председатель Совета министров Российской империи (19 октября 1905 года – 22 апреля 1906 года), 13-й министр финансов Российской империи (1892–1903)

Приведем еще одну цитату С. Ю. Витте, которая удивительно злободневна:

«Мы, русские, в области политической экономии, конечно, шли на буксире запада, а поэтому при царствовании в России в последние десятилетия беспочвенного космополитизма нет ничего удивительного, что у нас значение законов политической экономии и житейское их понимание приняли самое нелепое направление. Наши экономисты возымели мысль кроить экономическую жизнь Российской империи по рецептам космополитической экономики. Результаты этой кройки налицо».

Для иллюстрации состояния научной мысли в России тогда – 120 лет назад – приведем фрагмент рецензии на книгу Фридриха Листа «Национальная система политической экономии»[137]. Рецензия напечатана по свежим следам выхода перевода книги в России, но вполне созвучна текущему положению дел в мировой экономике:

«В последнее время покровительство отечественной промышленности таможенными тарифами стало входить в планы торговой политики правительств повсеместно, за исключением Англии, остающейся неизменно верной началам фритредерства. Теперь уже никто из государственных деятелей материка Европы и Америки не сомневается в том, что космополитизм школы Адама Смита, в его практическом применении, не благо, а зло для народов, еще не достигших высокой степени промышленного развития; что доктрина классиков экономической науки – далеко не безусловная истина и даже вовсе не истина в смысле непреложности выработанных «школой» положений без внимания к обстоятельствам времени и места; что она именно страдает крайней отвлеченностью, не имеет под собой исторической почвы и опирается не на действительность, а на идеал единства человеческого общежития на всем земном шаре – на такой идеал, который предполагает отсутствие политических границ и самобытности национальных интересов; что эта доктрина отправляется от начала личного эгоизма, утверждая совершенно ошибочно, будто неограниченная свобода эгоистической деятельности созидает общее благо, а из столкновения эгоизмов рождается экономическое равновесие».

Чем не выступление современных антиглобалистов? Из этого видно, как давно уже тянется противостояние «рынок – нерынок». А если говорить по сути, то следует признать, что оно тогда только начиналось, но уже тогда повсюду проникало почитание математических формул вместо изучения реалий жизни, что сегодня совершенно отупляет читателя экономической литературы. Продолжаем рецензию:

«Когда Лист готовил отдельными статьями и, наконец, издал в свет (в 1841 году) свою «Национальную систему политической экономии», в ту пору в литературе начинали преобладать взгляды манчестерского мамонизма, а с университетских кафедр не только не дерзали оспаривать положений смито-рикардовской школы, но даже облекали эти положения в математические формулы. Сомневающимся грозило клеймо невежества; только «убежденный» смитианец получал право на звание ученого экономиста. Лист блистательно доказал, что учение Адама Смита и его систематизатора Ж. Б. Сэя – вовсе не «политическая математика», что его «аксиомы» вовсе не так «безусловно верны, как положения астрономии», и что классический труд великого шотландца есть чисто английская книга, внушенная автору его патриотизмом, – книга, которой пользовались для того, чтобы в интересах Англии морочить другие нации. Лист сам откровенно объяснил, что будь он англичанином, то едва ли подверг бы сомнению основной принцип теории Адама Смита. Но как немец он счел своим гражданским долгом воспротивиться намерению англичан поработить германскую промышленность во имя свободы торговли и энергично повел атаку против фритредеров в тот самый момент, когда англичане собирались заключить торговый договор с германскими союзными государствами по образцу метуэнского договора (1703 года), разорившего Португалию».

Фридрих Лист (1789–1846) – немецкий экономист, ярый сторонник автаркии

После просмотра сборника «Национальная система политической экономии» я и заинтересовался деталями судьбы великого химика. Оказывается, что в 1880-х годах Д. И. Менделеев активно сотрудничал с С. Ю. Витте. Кстати, Витте в те годы вел «тарифную войну» с Пруссией, чем, кстати, сильно огорчал Пруссию, но… заслужил уважение Бисмарка[138]. В то далекое время, как и в наши дни, большинство российской интеллигенции было настроено либерально, господствовала идея свободного рынка, господствовали сторонники Адама Смита и Давида Рикардо. А сторонники ограничений внешней торговли, сторонники введения протекционистских мер были в меньшинстве, особенно в Академии наук, что и послужило поводом к неприятию Менделеева.

Д. И. Менделеев: как развивалась промышленность Англии

Рассуждая о развитии российской промышленности, Д. И. Менделеев начинает издалека. В своем развитии человечество дошло до необходимости промышленности, т. е. до производства товаров, подлежащих мене сообразно массе и ценности, т. е. купле-продаже как внутри государств, так и вне их. Как это делать? Оптимистическая утопия отвечает: laissez faire, не вмешивайтесь в экономическую жизнь народов, все сложится, как должно, само собой, под влиянием личных аппетитов, людских способностей и склонностей и с течением времени. Это школа «экономистов» прошлого, исходящих в решении жизненных вопросов из отрывочных наблюдений и абстрактных сухих положений. Открытый рынок полезен не всем. В подтверждение своих взглядов Менделеев ссылается на профессора И. И. Янжула[139] и цитирует его книгу «Английская свободная торговля» (Москва, 1882):

Д. И. Менделеев в старости – так и не дождавшись признания на родине

«Государственное невмешательство, т. е. «laissez faire», и «свобода торговли» (free trade) не есть общий закон, человечеству обязательный и полезный, а непременно приведет к экономической гегемонии народов, у которых промышленность успела развиться ранее признания указанного принципа, над народами, принявшими принцип невмешательства ранее, чем у них развилась своя промышленность, могущая бороться с иностранною, потому: принцип невмешательства (laissez faire), приложенный к международным промышленным отношениям, выгоден для народов, уже развивших свою промышленность до известной меры, т. е. когда пущены в ход уже все или, по крайней мере, главнейшие естественные богатства страны и народ освоился с промышленной деятельностью и международными торговыми отношениями, как, например, в Англии: ее каменный уголь, ее руды, ее сравнительно дешевая (по степени опытности и сноровки) работа нуждающегося населения и ее удобства пользоваться свободными для торговли морями; но для таких народов необходимо существование других народов, доставляющих хлеб и различное сырье и в то же время впускающих, по принципу невмешательства, иностранные к себе товары свободно, потому что тогда является на стороне промышленной страны преимущество подавлять, хотя бы с временным пожертвованием, всякое возникновение могущего возрождаться соперничества».

Обосновывая новый таможенный тариф России, Д. И. Менделеев подробно разбирает опыт Англии. Яснее всего протекционная и свободная торговля, по его мнению, влияли на жизнь Англии, а потому он рассматривает почти исключительно английские отношения, а подразумевать можно русские и всякие иные. В истории Англии промышленно-государственные отношения выразились полнее и нагляднее, чем где-либо в иной стране, да и все дело промышленности и торговли, очевидно для всех, ушло в Англии гораздо дальше, чем в других странах. «Притом мерка одной Англии, – как говорит Менделеев, – подходит к русской. Хотя в самой Великобритании земли меньше, чем в одной Пермской губернии, но во всех частях света английские владения занимают пространство, по величине даже немногим большее, чем пространство России. Замечу, однако, с самого начала, что конкретный пример Англии избран мною вовсе не для того, чтобы писать историю ее таможенных мер, а только ради того, чтобы объяснить, как я понимаю это – способ создания промышленного развития страны при содействии ее таможенных мероприятий».

В Англии – как и всюду – сперва внутреннее производство удовлетворяло все потребности народа, а извне получалось лишь ограниченное число товаров, да и то больше двух родов: предметы роскоши и прихоти, с одной стороны, например пряности тропиков, меха для одежды и т. п., а с другой – предметы, надобные для развития издавна существовавших видов промышленности, но внутри страны либо недостаточно производимые, как смола или лес для кораблей, либо вовсе в ней не добываемые, как шелк для тканей, как золото для монет, как виноградное вино и т. п. Производство внутреннее было обложено, как и всюду, податями для государственных надобностей. Многие производства, как, например, водочное, стеклянное и писчебумажное, в Англии были издавна обложены очень сильно, а потому естественно было собирать подать и с привозимых товаров; интересы государства того требовали. Ни о протекционизме, ни о фритредерстве тогда и речи быть не могло: все пошлины были собираемы лишь в интересах государственной казны.

Когда в XVII столетии возгорелись внутренние междоусобия, английская торговля и промышленность принизились до того, что голландцы взяли полный верх на море, а продукты французской промышленности ворвались в изобилии в Англию, которая вывозить стала почти одно сырье, и то на кораблях больше всего чужеземных. Это очень напоминает экономическое положение, еще и ныне существующее во многих странах, даже отчасти в нашей. Поворот в лучшую сторону как в политическом строе, т. е. в прекращении внутренних раздоров, так и в отношении к внешней торговле и к внутренней промышленности начинается в Англии с середины XVII столетия, и в отношении к внешней торговле поворот этот выразился особенно ясно в знаменитом навигационном акте 1651 года, изданном Кромвелем. Навигационный акт действовал в Англии, сперва с некоторыми кратковременными перерывами, в течение двухсот лет, до 1850 года, когда он отменен попутно с отменою многих других протекционных мер.

Прямая цель навигационного акта состояла в том, чтобы оставить исключительно за англичанами выгоды морской торговли в английских владениях, в той уверенности, что в конце концов это приведет к тому, что морское торговое дело через это укрепится в Англии. Результат навигационного акта перед глазами всего мира. Англия из державы третьестепенной в торгово-политическом смысле стала первоклассной и из страны среднего достатка – богатейшей, преимущественно благодаря развитию колониальной и вообще морской торговли, а между нациями, строящими корабли, Англии принадлежит бесспорно первое место не только по достоинству или качеству постройки, но и по ее дешевизне и по количеству.

Если бы Англия придерживалась все время начал свободной торговли, она бы не стала первоклассной мореходной страной; Голландия, к ней столь близкая, не дала бы возможности укрепиться ни кораблестроению, ни мореходству Англии, всегда бы соперничала и, временно жертвуя, губила бы все зачатки английских начинаний. Когда же укрепилось дело – тогда можно соперничать и открыто, на свободном поле международного соревнования.

Далее Менделеев подробнее разбирает таможенную политику Англии: «Перейдем к примерам английского сознательного протекционизма, касающегося продуктов иностранной промышленности, облагавшихся таможенными окладами не ради фискальных целей, а ради содействия развитию внутренней промышленности. В Англии такие пошлины действовали в эпоху навигационного акта, и под их защитой росла и развивалась английская промышленность. Так, например, шерстяные ткани сперва вовсе были запрещены к ввозу в Англию; в 1819 году они были обложены 50 % пошлины с их ценности. Таможенная пошлина на хлопчатобумажные ткани и всякие мануфактурные изделия также собиралась очень долго в размере 50 % с их цены. Оттуда и пошли английская сила, наука и самосознательное, здоровое отношение к промышленности и государству».

Начальная форма протекционизма стремится к тому, чтобы в стране развились все отрасли промышленности, удовлетворяющие потребностям жителей, а потому облагает почти все ввозимое из чужих стран высокими пошлинами или в крайних случаях даже просто запрещает вход чужеземному соперничеству. Мыслим также такой возбуждающий разумный протекционизм, который налагает соразмерно высокие таможенные пошлины на товары, имеющие все шансы развития производства их внутри страны. Такой протекционизм составляет временную меру, хотя бы на десятки лет или на столетия, как было с навигационным актом Англии.

Как развивать промышленность России

Интерес Д. И. Менделеева к общим вопросам социально-экономического развития России складывался постепенно[140]. Еще в 1860-е годы Дмитрий Иванович начал заниматься проблемами конкретных производств и целых отраслей, изучал условия экономического развития отдельных регионов. По мере накопления материала он переходит к разработке собственной программы социально-экономического развития страны. Первой обобщающей работой Менделеева стал доклад «Об условиях развития заводского дела в России», сделанный на открытии торгово-промышленного съезда в Москве (1882). О нем впоследствии ученый писал: «Считаю, что с этого момента мое отношение к промышленности России получает ясную определенность, сказавшуюся в 1890–1899 годах». Доклад на съезде, а также статьи «О возбуждении промышленного развития в России» (1883–1884) и «Письма о заводах» (1885–1886) представляют цикл работ, отражающих систему экономических воззрений ученого, сложившихся к середине 1880-х годов.

Доказывая историческую необходимость индустриализации России, Д. И. Менделеев указывает на таможенный тариф как на одну из основных мер поддержки отечественной промышленности: «Без первоначального покровительства, конечно, нельзя ждать даже того, чтобы на внутренних рынках свои заводы могли соперничать с готовыми уже западными заводами. А когда заводы вырастут, можно действовать и на английский манер, проповедуя свободную торговлю». Однако ученый выступает против покровительства отдельным лицам и предприятиям, что, по его мнению, «возбуждает не предприимчивость, а искательство»[141].

Свою позицию Менделеев определял четко: «Я считаю долгом открыто и громко сказать, что стою за рациональный протекционизм». Он подчеркивал, что не противопоставляет протекционизм фритредерству, считая его целесообразным в определенных исторических условиях[142]:

«Фритредерский образ действия подходит лишь к странам, уже укрепившим свою заводско-фабричную промышленность; протекционизм как абсолютное учение есть такой же рационалистический вздор, как и абсолютное фритредерство, и протекционный способ действия совершенно уместен ныне для России, как был уместен и для Англии в свое время, когда ей грозило остаться разоренным и бедным островом Атлантического океана. Следовательно, кроме первичного протекционизма, желающего все и вся развить в своей стране и не допускающего к себе иноземных товаров, могущих производиться в своей стране, и кроме охранительного протекционизма, существует и разумный протекционизм, который с полным расчетом всех естественных условий страны налагает соразмерно высокие таможенные пошлины на товары, имеющие все шансы развития их внутри страны».

Целью нового тарифа было развитие и защита тех видов отечественных производств, которые доставят народу прочный заработок, а стране – необходимые товары. При этом, учитывая ограниченные возможности России в использовании свободных капиталов и специалистов, Менделеев считал необходимым «избрать немногие, но коренные промышленные дела, которые должны, вместе с ныне уже существующими, составить зерно предстоящего промышленного движения России». Речь шла об угольной, металлургической, машиностроительной, химической отраслях.

Несколько слов о том, как Д. И. Менделеев видел устройство жизни народа. Будущее русской промышленности он видел в развитии общинного и артельного духа. Конкретно он предлагал реформировать русскую общину так, чтобы она летом вела земледельческую работу, а зимой – фабрично-заводскую на своей общинной фабрике. Внутри отдельных заводов и фабрик предлагалось развивать артельную организацию труда. Фабрика или завод при каждой общине – «вот что одно может сделать русский народ богатым, трудолюбивым и образованным».

Богатство и капитал Д. И. Менделеев считал функцией труда. «Богатство и капитал, – записывал он для себя, – равно труду, опыту, бережливости, равно началу нравственному, а не чисто экономическому». Состояние без труда может быть нравственно, если только получено по наследству. Капиталом, по мнению Менделеева, является только та часть богатства, которая обращена на промышленность и производство, но не на спекуляцию и перепродажу. Выступая против паразитического спекулятивного капитала, Д. И. Менделеев считал, что его можно избежать в условиях общины, артели и кооперации.

Между тем таможенная политика России стала приобретать строго протекционистский характер. По отношению к стоимости ввезенных в страну товаров таможенные пошлины составляли[143]:

1857–1868 гг. – 18 %,

1869–1876 гг. – 13 %,

1877–1880 гг. – 16 %,

1881–1884 гг. – 19 %,

1884–1890 гг. – 28 %.

«Создание своей собственной промышленности – это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы», – отмечал Витте[144] в 1899 г. В формировании этой системы Менделееву принадлежала значительная роль. При жизни ученому пришлось выслушивать много незаслуженных упреков. В околонаучной среде движение сторонников протекционистских мер стали именовать менделеевщиной. По поводу травли Менделеева позднее Витте писал:

«Он был по тем временам ярый протекционист и, как это бывает обыкновенно со всеми выдающимися людьми, во время его жизни подвергался со всех сторон самой усиленной критике, его не выбрали в Академию наук и даже распускали инсинуации, что будто бы он, поддерживая в различных своих статьях и книгах промышленность и видя в ней всю будущность России, находится чуть ли не на откупе у некоторых промышленников, что, конечно, была злостная клевета»[145].

Приведем выдержку из отрицательной рецензии[146] на книгу Д. И. Менделеева (подобная статья сторонниками свободного рынка могла быть написана и сегодня, а ведь прошло с тех пор долгих 120 лет):

«Промышленный протекционизм пока еще господствует, но сами сторонники его начинают как будто чувствовать его бессилие перед усложняющимися задачами народнохозяйственной жизни. Признаки такого настроения замечаются и в книге профессора Менделеева, посвященной новому тарифу. Сам автор, как известно, принадлежит к числу настойчивых и последовательных приверженцев искусственного поощрения промышленности; он желал бы, чтобы все занимались фабричным или заводским делом, в прямую противоположность графу Л. Н. Толстому, который предлагает всем заняться земледелием. Профессор Менделеев – такой же оригинальный экономист, как и Лев Толстой; он больше приводит цифр и фактов, но сущность его воззрений столь же резко расходится с действительностью, как и выводы нашего знаменитого романиста. Те своеобразные аргументы, которыми автор подкрепляет взгляды, лучше всего раскрывают внутреннюю несостоятельность всей нашей новейшей покровительственной системы. Некоторые рассуждения г. Менделеева могут быть объяснены только желанием во что бы то ни стало поддержать падающую доктрину, в которую вера уже утрачена.

Г-н Менделеев рисует весьма заманчивую, но совершенно фантастическую картину общего довольства и благоденствия в случае принятия его теории усиленного промышленного производства. По его мнению, раз начавшись под тарифной защитой, «внутреннее производство должно скоро превзойти еще не развившееся в широких размерах внутреннее потребление, если есть условия для нормального существования данной отрасли промышленности. Тогда начнется вывоз полуфабрикатов и изделий. Вместо заграничных уплат начнутся получения. Вместо дороговизны начнется дешевизна».

К нашему удовольствию, усилиями С. Ю. Витте протекционистский таможенный тариф тогда приняли, и сегодня для России есть яркий пример для подражания. В своем обращении к общественности – «Оправдание протекционизма» (1897) – и в трех письмах к Николаю II (1897, 1898, 1901) – «писаны и посланы по желанию С. Ю. Витте, который говорил, что он один не в силах убедить») Д. И. Менделеев излагает некоторые свои экономические взгляды. Он указывает на целесообразность беспрепятственного включения иностранных инвестиций в национальную промышленность. Ученый расценивает капитал как «временную форму», в которую «вылились в наш век некоторые стороны промышленности»; до какой-то степени, подобно многим нашим современникам, идеализирует его, подразумевая за ним функцию носителя прогресса: «Откуда бы ни пришел, везде родит новые капиталы, так обойдет весь ограниченный шар Земли, сблизит народы и тогда, вероятно, утратит свое современное значение». По мнению Д. И. Менделеева, иностранные капиталовложения следует использовать, по мере накопления собственных российских, как временное средство для достижения национальных целей.

Менделеев считал основной задачей протекционизма не запретительные пошлины, а создание экономических условий для развития отечественной промышленности. В июне 1897 года в письме Николаю II он писал:

«Когда тариф чрезмерно высок, как бывало при введении меркантильных и запретительных пошлин у нас и всюду, иностранный ввоз естественно падает, а уменьшение числа иностранных образцов лишает страну возможности правильно совершенствовать свои произведения. Тариф 1891 года внимательно соображен в этих отношениях, рассчитан на рост как внутреннего производства, так и внешнего ввоза».

В этом же письме он называл таможенный тариф 1891 года «знаменем самостоятельности и немечтательного прогресса России». Значение тарифа, по его мнению, несмотря на малость срока, к этому моменту уже сказалось на экономике России и способствовало развитию науки и народного образования. Он писал: «Без промышленного развития – народ мало нуждается в просвещении, ему некуда его прилагать, и расходы, для него необходимые, не выдержать стране». Менделеев полагал, что «промышленность и истинная наука друг без друга не живут, друг от друга получают силу, и этот союз родит блага, без него не веданные, обеспеченность, самобытность и спокойную уверенность в предстоящем».

Письма Менделеева к царю понадобились Витте для усиления своей точки зрения:

«Создание своей собственной промышленности – это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы».

5.2. Неизбежна ли глобализация. Рассуждения теоретиков

Рынок или нерынок – вот в чем вопрос

Экономическую картину мира в XX веке долгое время определяли два выдающихся ученых: «отец» либеральной экономики – Фридрих фон Хайек (1899–1992) и основоположник принципов государственного планирования и регулирования в условиях капиталистического хозяйства – лорд Джон Мейнард Кейнс (1883–1946). Кейнс завоевал свою репутацию, талантливо участвуя в различного рода дебатах, к слову, Хайек несколько раз отказывался обсуждать с ним вопросы экономики. (Последние двадцать лет более популярным защитником либеральной экономики стал Милтон Фридман[147], и российскому читателю его имя более знакомо, чем имя Хайека.)

В 1944 г. Фридрих фон Хайек издал книгу «Дорога к рабству», которая дала ему всемирную известность. Ф. Хайек, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 года, является последовательным сторонником концепции «свободного общества» и либеральных принципов в экономике. Всю свою жизнь Хайек посвятил борьбе с централизованным планированием и интервентизмом, сторонником которого был лорд Джон Мейнард Кейнс, издавший в 1936 году свою основную работу «Общая теория занятости, дохода и денег». Эта книга Кейнса перевернула весь экономический мир на последующие 40 лет. Один из историков того времени писал: «То, что экономическая система Кейнса предложила безболезненное решение тяжелых проблем и была политически возможна, гарантировало ей популярность; все коллективисты, социалисты, либералы и даже консерваторы типа Макмиллана поспешили принять ее. Чтобы бросить вызов теории Кейнса, необходимо было быть реакционным и, как говорили, непреклонным»[148].

Кому из этих двух великих людей нам следовать – Хайеку или Кейнсу, окончательного ответа пока не найдено, и, скорее всего, это есть одна из многих неразрешимых задач нашей цивилизации. В частности, либеральную экономику мы непременно увязываем с демократией, но, по мнению Хайека, идея демократии, согласно которой один и тот же представительный орган устанавливает правила поведения и направляет правительство страны, в конечном итоге превращает спонтанный порядок свободного общества в тоталитарную систему. Как быть? Жизнь – штука сложная. Но эти вопросы чрезвычайно важны в сегодняшней России, в условиях неопределенности и недовольства населения. К сожалению, как указывает Л. И. Абалкин, «нынешнее хозяйство не вписывается в традиционные теоретические модели. Нет хозяйства, описываемого в терминах рынка и нерынка, как нет и смешанного хозяйства. Есть что-то другое, что требует действительно новой теоретической парадигмы»[149].

Вопрос о том, что лучше – рынок или нерынок, до сих пор остается без ответа. Будем надеяться, что народы так и будут жить между этими двумя воображаемыми мирами, между двумя «пропостями», как их рисуют сторонники обоих миров друг о друге. В условиях глобализации, когда побеждают сторонники неограниченного мирового рынка, ученые все больше думают о том, так ли уж хороша частная собственность. Свежий пример того – присуждение в 2009 году Нобелевской премии по экономике Элинор Остром (род. 1933) «за исследования в области экономической организации»[150]. Она стала первой женщиной среди экономистов – нобелевских лауреатов. Э. Остром оспаривает распространенную точку зрения о том, что общественная собственность должна либо управляться централизованно, либо быть приватизирована. Основываясь на ряде исследований, проведенных на объектах коллективного пользования, она делает вывод, что чаще всего такая деятельность приводит к результатам, превосходящим прогнозы[151]. Мы, естественно, ограничимся рассмотрением аспектов государственного регулирования, что восходит к учению Кейнса. Это сегодня более важно для экономики России, так как рыночных реформ России хватило с избытком.

Чаянов об эффективности крестьянского хозяйства

Вспомним давно забытого русского экономиста Александра Чаянова[152]. Приведем численный пример из сельского хозяйства[153], который иллюстрирует суть его рассуждений о недостатках рыночной экономики. Этот пример можно использовать и как объяснение различий между Х– и У-экономиками в концепции институционализма (о чем ниже). А сам подход к сельскому хозяйству созвучен с работами Нобелевского лауреата Э.Остром, только выполнен… сто годами ранее.

Либеральные экономисты утверждают, что стремление бизнеса к максимуму прибыли гарантирует наиболее эффективное использование ресурсов, рабочей силы, создание и освоение новых технологий и наилучшее удовлетворение потребностей. Так ли оно?

Что такое рынок? Это обмен. Обмен, свободный от каких либо моральных обязательств. На рынке продается и покупается все, что пользуется спросом. В том числе и труд. Бизнесмен покупает рабочую силу, когда она ему выгодна, и увольняет, когда она невыгодна. Действительно, ведь основная цель бизнеса – прибыль. Альтернативой рыночной модели является семейное хозяйство. В нем все члены семьи спаяны моральными обязательствами: сына нельзя выбросить на улицу, даже если из-за него прибыль семьи меньше. Все работники в семье трудятся, а все члены семьи получают свою долю от выработанной продукции.

Изучая семейное крестьянское хозяйство, А. В. Чаянов создал теорию некапиталистической экономики. Поясним его выводы на простой модели. Рассмотрим хозяйство, которое имеет всего один гектар земли. Продуктивность этого гектара не является постоянной. Она зависит от количества вложенного труда. Если земли много, сеют овес, требующий небольших трудозатрат. Если земли меньше, сажают картошку – более трудоемкую, но и более продуктивную культуру. Если земли совсем мало, сажают лен и используют избыток рабочей силы в хозяйстве для первичной переработки этой технической культуры. Рост производительности гектара нелинеен: каждый дополнительный работник дает меньшую прибавку продукта, и производительность труда снижается. Построим график зависимости произведенного продукта от количества работников.

График 1. Зависимость производства от количества работников на 1 га земли (по Чаянову)

Расходы на содержание работников растут линейно. Два человека едят вдвое больше, чем один. Назовем расходы на каждого работника зарплатой. Для нас важно, что при определенном количестве работников прямая зарплаты пересечется с кривой продукта. Иными словами, работники съедят все, что произведут.

В нашей модели это случается, когда на гектаре занято семь работников. Это предел. Больше людей этот гектар не прокормит.

Рассмотрим капиталистическое хозяйство на том же гектаре земли. Предпринимателю необходимо получить максимальную прибыль. Чтобы рассчитать прибыль, надо из стоимости продукта вычесть зарплату. С увеличением количества работников прибыль растет, проходит через максимум и начинает падать. Капиталистическое хозяйство стремится к максимуму прибыли. В нашей модели максимум достигается, когда в хозяйстве занято всего два работника. Третий работник только уменьшит прибыль.

Получаем необычный вывод: крестьянское хозяйство с семью работниками на том же гектаре может произвести почти вдвое больше продукта, чем капиталистическое. Оказывается, что ограниченный ресурс в рыночной экономике используется непродуктивно. Переход к рыночным отношениям повсюду – и в самих западных странах, и в колониях – приводил к появлению «лишних» людей, которых капиталистическая экономика не могла прокормить.

В нашем примере таких «лишних» оказывается 5 человек. А ведь эти люди вовсе не паразиты. В крестьянском хозяйстве они честным трудом выращивают свой хлеб.

График 2. Зависимость производства от количества работников на 2 га земли (по Чаянову). Малоземельному крестьянину купить или арендовать второй гектар выгоднее, чем капиталисту

На двух гектарах (график 2) максимум прибыли принесут 5 работников, и капиталист вдобавок к двум имеющимся работникам наймет еще троих. Крестьянину работников пока хватает, и он нанимать никого не будет. Разрыв в производстве продукта между двумя хозяйствами сокращается. Но крестьянину второй гектар дает прибавку прибыли в 0,9 руб. (при тех же трудозатратах прибыль с двух гектаров составит 0,91 руб. вместо 0 руб. на одном гектаре), а капиталисту только 0,51 руб. (1,01 руб. с двух гектаров вместо 0,5 руб. с одного). Малоземельному крестьянину купить или арендовать второй гектар выгоднее, чем капиталисту. За аренду или покупку этого гектара крестьянин может платить больше. Например, крестьянин может платить за гектар 0,6 руб. в год и все еще получать прибыль в 0,3 руб., а капиталисту платить такую ренту уже невыгодно. Для него она означает убыток в 0,1 руб. Вот какие странные явления А. Чаянов усмотрел в российской деревне.

График 3. Зависимость производства от количества работников на 10 га земли (по Чаянову). Иллюстрация мечты современных глобалистов

Если ресурсы не ограничены, кривая прибыли не имеет максимума и монотонно растет (график 3). Поэтому ориентация на прибыль не сдерживает рост производства. Это – как при освоении Америки, успевай только завозить негров. По такому же принципу действуют мировые корпорации, следуя концепции глобального мира. Но это явление … Чаянову не суждено было рассмотреть.

От российской общины до колхозов и далее – почти по Веберу

«В 1906 году – под впечатлением революции 1905 года – Макс Вебер написал две большие работы, по существу книги, – «К положению буржуазной демократии в России» и «Переход России к псевдоконституционализму»[154]. В них прослеживается политическое развитие России вплоть до роспуска Первой думы в июле 1906 года. Эти две работы были тогда же напечатаны в собственном журнале Вебера «Архив социальной науки и социальной политики», и читатель имел возможность ознакомиться с ними еще до завершения первой фазы революции в России». Так в 1998 году начинает статью Александр Донде (Кустарев)[155], проницательный журналист, в прошлом главный редактор литературных программ Би-би-си.

Вебер в 1906 году сумел разглядеть в российской ситуации то, чего не заметили его современники, и уже это небезынтересно. К тому же он обратил внимание на некоторые особенности русской реальности, которые, как теперь видно, вели к чему-то «совершенно небывалому», по выражению самого Вебера.

Вебер придавал огромное значение господству общинной культуры («архаического аграрного коммунизма») в главнейших земледельческих районах России и полагал, что именно он в значительной мере определит содержательную сторону надвигающейся революции. Вебер пишет: «Путь русской социально-реформистской либеральной демократии – это путь самоотречения. У нее нет выбора… Им приходится выступать за аграрную реформу, в результате которой возникнет экономическая практика и возобладают экономические отношения не в духе технико-экономического «прогрессивного» волюнтаристского социализма, но по сути в духе архаического крестьянского коммунизма».

Вебер проявил большой интерес к дискуссии по земельному вопросу на страницах журнала «Русское богатство». В его изложении народнический проект земельного устройства России поразительно напоминает будущие сталинские колхозы. И действительно, в большевистской практике община превратилась в производственный кооператив, как того хотели младонародники. Трансформированная таким образом община, пишет Вебер, «имеет принципиальный суверенитет в отношении индивида, но сама находится под контролем полиции», при том, что за этим проектом стоит «твердое убеждение, что деревня может одновременно быть принудительным объединением и добровольным товариществом, остаться и тем и другим или, если угодно, стать и тем и другим, и что индивид останется привязанным к общине отчасти вынужденным образом, поскольку выход из нее нужно улаживать, а отчасти по своей воле, поскольку будет претендовать на сохранение своего надела». Эта схема хорошо просматривается в колхозном строе, но младонароднический идеал, как замечает Вебер, имеет еще одну сторону: «Программа младонародников исходит из цехового принципа «потребительского хозяйства», то есть не спрашивает, как с наименьшими затратами труда обеспечить максимальное производство на данной площади (принцип аграрного капитализма), а ставит себе цель обеспечить на данной площади пропитание возможно большему числу людей при условии, что они сами здесь работают».

Если иметь в виду аграрную реформу большевиков, то сценарий Вебера вполне может выглядеть как раннее и довольно точное предвидение. Несколько иначе дело обстоит с аграрной реформой Столыпина, которая началась буквально тогда же. Вряд ли Столыпин читал Вебера, но здравый смыл, вероятно, подсказал ему то же самое оправдание для «деспотических» методов. К сожалению, одного «деспотизма» было недостаточно для того, чтобы «построить в стране капитализм», и попытка Столыпина сорвалась. Эстафету «деспотизма» приняли у Столыпина большевики. В их руках в конце концов аграрная реформа получила другую содержательную начинку, но технический расчет был тот же: совершить чудо, не имея на него денег и не считаясь с «социальными издержками».

Второй сюжет, предложенный Вебером при обсуждении русских реалий начала XX века, выглядит, как нам кажется, чрезвычайно увлекательным. Вебер настойчиво подчеркивает, что в России отсутствуют условия, благоприятные для таких ценностей, как «индивидуальные права человека» и даже «священное право собственности». Но не следует думать, что Вебер присоединяется к расхожим (и тогда, и теперь) представлениям о том, что русское общество или русский народ еще не созрели для свободы. Вебер утверждает нечто гораздо более остроумное. Он возвращается к своей любимой теме об условиях, породивших в Западной Европе «культуру индивидуализма и предпринимательства», и полагает, что Россия попросту «проскочила» это состояние, или, иначе говоря, проскочила «фазу раннего капитализма». А вместе с ней и особую духовную атмосферу, о которой Вебер пишет так: «Политический индивидуализм западноевропейской идеи прав человека имеет разные корни. Один из его «идеальных» корней – религиозные убеждения, не признающие человеческого авторитета, поскольку такое признание означало бы атеистическое обожествление человека. Эти убеждения при современной форме «просвещения» вообще уже не могут широко прижиться». Иными словами, всеобщая эволюция сознания, пройдя через рационализацию «прав человека», довольно скоро об этих «правах» забывает и уже не возвращается в состояние, породившее эту конкретную «ценность».

Но этой духовной (религиозной) стороны мало. Есть еще и «материальная» сторона дела. На этапе позднего капитализма, а именно в эту фазу Россия сразу и попала, материальные интересы буржуазии уже не совпадают с либеральными ценностями, с идеалом «свободной личности». Свобода не сулит им никакой материальной выгоды. Вебер: «Шансы на «демократию» и «индивидуализм» были бы невелики, если бы мы положились на закономерное действие материальных интересов. Потому что материальные интересы явно ведут общество в противоположном направлении. Развитие экономики ведет к возрастанию несвободы».

Стало быть, судьба свободы находится в руках тех, кто ценит ее ради нее самой. Это – бюрократия, что заметил Вебер: «Крупный капитал и банки были единственными, помимо самого чиновничества, кто был заинтересован в господстве бюрократии под прикрытием псевдоконституционализма, при условии, что им дадут возможность бесконтрольно делать деньги и ликвидируют зубатовщину».

В XX веке бюрократия оказалась самым жизнестойким элементом российского общества. Согласно Веберу, она пережила царя, а мы могли бы добавить, что она пережила и Ленина, и Сталина, и Хрущева, и даже выдвинула своего человека на роль демиурга советского общества. В русских очерках Вебера российская бюрократия выглядит в высшей степени непрезентабельно. Она – злодей русской истории. По контрасту с бюрократией земство – это воплощение всех добродетелей. Земство, говорит Вебер, развеяло миф о неспособности русских к самоуправлению. Все действительные достижения в модернизации русского общества – это заслуга земства.

Напротив, действия бюрократии находятся в полном соответствии с ее материальными интересами. Причем ее материальные интересы состоят не в сохранении собственности, а в сохранении функции контроля над обществом. При этом для бюрократической среды характерен тип прагматического деятеля, увлеченного, как выражается Вебер, «романтикой дела». Той же «романтикой дела» движимы и многие революционеры, как тонко заметил Вебер: «…романтический прагматизм социалистически-революционной интеллигенции… близок, несмотря на протесты его представителей, к «государственному социализму», и от него очень короткий путь ведет в авторитарно-реакционный лагерь. Быстрое превращение крайне радикальных студентов в крайне «авторитарных» чиновников не обязательно объясняется их личными врожденными свойствами и заниженным стремлением заработать себе на кусок хлеба».

Отметим еще один аспект представлений Вебера о социальном макроконфликте в российском обществе: «…власть не подлежит никакой особой группе исключительно. Наоборот, все группы подлежат власти. Поэтому борьба в обществе идет не за землю или иную собственность, а за власть». Иными словами, власть в России – единственная реальная субстанция, которой имеет смысл обладать. Вебер: «Со своей стороны власть в течение столетий и в последнее время делала все возможное, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения».

Какая же мораль следует из прочтения текстов Макса Вебера, текстов ученого, труды которого уже более ста лет пристально изучаются во всем мире? Можно высказать две мысли.

Первая мораль, поверхностная, – о селе. Во время Сталина, при колоссальных людских потерях, российское село было модернизировано, а сейчас, по прошествии двадцати пореформенных лет, село погружается в нищету. Это пришлось осознать всенародно после лесных пожаров 2010 года[156]. Чтобы сохранить Россию, придется пересмотреть советский опыт по селу, по лесу, по сельской жизни вообще. Ведь Россия, как и другие народы и страны мира, идет от села. И Россия пока еще ближе к селу, даже к язычеству, к природе, откуда идет общественная мораль, справедливость, чем наши западные соседи.

А вторая мораль, более важная, – где найти силы к сохранению России. Вебер подсказывает ответ – это бюрократия, чиновники, менеджеры. Перефразируя Маркса о пролетариате, которому нечего терять, у российской бюрократии есть что терять – власть. Они, наши бюрократы (что сейчас наблюдаем в России), могут обучить своих детей в Англии, но не могут сохранить свой статус переездом в Англию. Модернизация России находится в их руках, и мировой кризис дал им великий шанс.

Институционализм как теория госрегулирования

Наиболее известной школой в истории государственного регулирования непременно остается немецкая школа Густава Шмоллера и его ученики Карл Баллод, Вернер Зомбарт и другие, а наиболее популярной практикой государственного регулирования являются законы государственного социализма в Германии времен Бисмарка. Правда, это относится к XIX веку. А в XX веке популярность обрела американская школа институционализма. Мы остановимся на двух именах: Карл Поланьи и Дуглас Норт.

Карл Поланьи (1886, Вена, – 1964, Онтарио) – американский и канадский экономист, антрополог и социолог венгерского происхождения. Широкую популярность в мире имеет книга Карла Поланьи «Великая трансформация» (Te Great Transformation, 1944)[157]. Поланьи считает, что рынок имеет право на существование только как встроенная в социальную ткань общества система. Рынок должен быть подчинен обществу. Рыночные принципы не могут быть основополагающими, поскольку могут разрушать социальную структуру, что и происходило, по мнению Поланьи, в период становления капитализма в XIX веке, когда «сатанинская мельница капитализма перемалывала людей в массы». Главная идея Поланьи состоит в том, что если рынку позволить действовать беспрепятственно, он разрушит человеческую и природную субстанцию общества, «физически уничтожая самого человека и превращая среду его обитания в пустыню». Получается, что рынок имеет право на существование только с определенными институциональными ограничениями, – такова позиция Поланьи.

Обмен, по мнению Поланьи[158], появился из потребностей разросшейся семьи, члены которой сначала пользовались вещами сообща. Когда же семья разрослась, они расселились. В итоге члены данной семьи нашли, что им не хватает неких вещей, которыми они ранее пользовались сообща, и поэтому были обязаны получать нужные вещи друг у друга методом обмена. Эта позиция противоречит точке зрения А. Смита, который считал, что обмен был результатом врожденной склонности к обмену.

В чем же заключается методология институционализма? Как и в школе Шмоллера, в работах институционалистов не встретишь сложных формул, графиков. Их аргументы обычно основаны на опыте, логике, статистике. В центре внимания не анализ цен, спроса и предложения, а проблемы более широкого плана. Их волнуют не чисто экономические проблемы, но экономические проблемы во взаимосвязи с социальными, политическими, этическими и правовыми.

Укажем на некоторые особенности институционализма. Это учение от других экономических школ отличает то, что привычные для неоклассической школы категории (такие, как цена, прибыль, спрос) не игнорируются, а рассматриваются с учетом более полного спектра интересов и отношений. Для институционалистов экономика представляет собой лишь часть социальной системы. В отличие от классической политической экономии, где экономика рассматривается как «базис» для науки, культуры, политики, институционализм же считает эти понятия равноправными и взаимосвязанными.

В основе жизни общества лежит не принцип оптимизации какой-то воображаемой целевой функции, а набор «привычек» – приобретенных правил поведения – и различные социальные нормы. Институционалисты считают, что интересы общества являются первичными. А действия отдельно взятых субъектов в значительной мере предопределяются ситуацией в экономике в целом, а не наоборот. В частности, их цели и предпочтения формируются обществом.

Институционалисты поощряют государственное вмешательство в рыночную экономику. И задача экономической науки состоит не только в том, чтобы составить прогноз, понять систему взаимосвязей, но и дать рекомендации, обосновать рецепты соответствующих изменений в политике, поведении, общественном сознании.

Они отрицают понятие «рационального человека», который якобы руководствуется исключительно полезностью. По мнению институционалистов, действия индивида спрогнозировать невозможно, так как невозможно учесть все факторы (экономические и неэкономические), которые влияют на поведение человека. Что же лежит в основе спроса? Помимо цен следует принять во внимание такие факторы как инфляция, безработица, кризисы, политическая нестабильность и т. п. Сами цены не столь изменчивы, как об этом говорится в трудах классиков. Издержки, спрос, конъюнктура чрезвычайно подвижны, цены же консервативны. Несмотря на происходящие на рынке изменения, цены зачастую не меняются.

Дуглас Норт (род. 1920) – американский экономист. Он являет собой высшее достижение институционалистов: в 1993 г. получил Нобелевскую премию «за возрождение исследований в области экономической истории, благодаря приложению к ним экономической теории и количественных методов, позволяющих объяснять экономические и институциональные изменения».

Приведем основные термины институционализма. Под понятием институты Д. Норт понимает: 1) набор формальных правил, 2) неформальных ограничений и 3) механизмов их принудительного осуществления. Важно то, что формальные правила могут быть изменены государством, а неформальные ограничения изменяются очень медленно. Институты – это правила игры в обществе. Или, более формально, – это ограничения, изобретенные самими людьми, формирующие взаимодействие между экономическими агентами. Тем самым они приводят к возникновению стимулов к обмену, будь то обмен политический, социальный или экономический. Наличие политических и экономических институтов оказывает решающее значение на жизнь общества.

Структура института. Это формальные правила, которые включают в себя набор политических (законодательных, юридических) правил, экономические правила и контракты. Политические правила в широком смысле определяют иерархию государства, его основную структуру принятия решений и внутренние характеристики контроля над «повесткой дня». Экономические правила определяют права собственности. Контракты определяют условия, правила проведения обмена. Функция правил заключается в том, чтобы, учитывая начальные способности обменивающихся сторон, облегчить обмен, будь он экономический или политический.

Основная функция институтов – обеспечение стабильности с помощью сглаживания изменений относительных цен. Эта институциональная стабильность делает возможным сложный обмен во времени и пространстве. Необходимое условие эффективности рынков – это наличие всевозможных каналов обмена, как экономических, так и политических, которые способствуют появлению устойчивых соглашений. Важно подчеркнуть, что стабильность никоим образом не означает, что институты сами по себе обеспечивают экономический рост. Стабильность – всего лишь необходимое условие для сложного взаимодействия между экономическими агентами, но оно не достаточно для эффективности.

Предприниматель – политический или экономический – вот действующая сила изменений.

По мере развития науки и появления новой техники приходится изменять структуру общества. Новые технологии и связанная с ними экономическая выгода требуют увеличения масштабов производства, что влечет за собой специализацию, поминутное разделение труда, неперсонифицированный обмен и урбанизацию общества. Это разрушает прежние неформальные ограничения и отношения в семье, индивидуальные связи и личностные отношения. На смену им приходят новые формальные правила и организации, возрастает роль правительства и государства.

Новосибирская школа теории институциальных матриц занимается развитием институционализма с целью разобраться, что такое экономика сегодняшней России. По мнению Г. Кирдины[159] (Новосибирск), национальную экономику можно рассматривать как взаимодействие институциальных матриц двух типов: нерыночного типа (Х-экономика) и рыночного типа (Y-экономика). В любой национальной экономике присутствуют обе эти матрицы (см. таблицу). Различаются только их пропорции. Каждая из матриц отражает устойчивую, исторически сложившуюся систему базовых институтов, которые регулируют экономику, политику и идеологию.

Таблица. Функции и содержание экономических институтов в моделях Х– и Y-экономик

В Х-экономике преобладает коммунальная материально-технологическая среда, которая характеризуется внутренней неразрывностью. Это единая нерасчленимая система, части которой не могут быть обособлены без угрозы ее распада. В современной России примерами являются система железнодорожных путей, жилищно-коммунальное городское хозяйство, система трубопроводного транспорта, единые энергетические системы и т. д. Такие технологические системы, представляя собой естественные монополии, могут управляться только как единое целое. Конкуренция между частями и элементами этих систем немыслима и, во всяком случае, нецелесообразна. О том, что специфика экономики России характеризуется преобладанием коммунальных по сути отраслей, косвенно свидетельствует статистика основных фондов – в 2006 г. доля фондов этих отраслей составляла 57 % в совокупной структуре отечественного хозяйства.

Для экономик с коммунальной материально-технологической средой стремление экономического агента к прибыли не может являться движущей силой развития, наоборот, оно разрушает такого рода хозяйственную систему. Иначе говоря, если такие производители будут «преследовать свой собственный интерес», то это отнюдь не будет «действенным образом служить интересам общества», как предполагал Адам Смит. Функционирование подобной экономики вряд ли можно базировать на идеях индивидуализма и стремления индивидов к максимизации полезности. Здесь требуются иные методологические подходы.

Модели Х– и Y-экономик представляют собой два альтернативных способа организации хозяйственных связей, между которыми и происходит сложный выбор «рынок-нерынок»: государство жестко управляет Х-экономикой и опосредованно (через законы и другие институты) влияет на Y-экономику. Например, институт прибыли, характерный для рыночных экономик, часто рассматривается в экономической литературе как «неподходящий» для экономик, где доминирует модель редистрибуции. Практика современного реформирования также показывает, что ориентация важнейших экономических субъектов исключительно на прибыль – речь идет о таких структурах как РАО «ЕЭС России», «Газпром» и др. – не обеспечивает эффективного функционирования экономической системы страны в целом.

Закономерности глобализации: корпорация-государство (по Фурсову)

13 февраля 2007 г. на заседании клуба «Красная площадь» Андрей Фурсов сделал доклад «Корпорация-государство»[160], который содержит отрезвляющий взгляд на «светлое будущее», что несет глобализация. Его шокирующие слова вызывают неприязнь, но… заставляют думать. Он противопоставляет два понятия: нация-государство как высшая форма государственности и корпорация-государство как порождение глобализации.

Фурсов начинает с экскурса в историю: «XX век принес много изменений. Возникло много нового, но многое оказалось унесено ветром истории. Исчезли целые империи, с исторической арены сошли или сходят целые классы: крестьянство в первой половине XX века, рабочий класс – во второй, средний класс в конце XX века. Испытывают серьезнейшие проблемы институты, без которых трудно представить современный мир, и прежде всего – нация-государство (nation state; у нас нередко этот термин переводят не совсем удачно как «национальное государство»). Попробуем рассуждать, что сменит нацию-государство».

По Фурсову, нация-государство оформилось в середине XIX века, чему способствовали три фактора: 1) логика развития государства как особого института самого по себе и в его взаимодействии с обществом; 2) потребности индустриального производства в условиях западноевропейского социума; 3) борьба низов и стремление правящего слоя каким-то образом интегрировать их в систему. Все три фактора были тесно связаны между собой, образуя нечто вроде «кольцевой причинности».

Нация-государство включила в себя все население, находящееся на территории его юрисдикции, т. е. проживающее на территории страны. Базовым «кирпичиком» нации-государства является именно индивид. Максимальной включенности населения в государство, распространения его на все население требовала и логика развития индустриального производства. Но это порождало противоречия. Например, в Великобритании – в наиболее развитом государстве в первой половине XIX века – возникла крайне опасная социальная ситуация. Речь идет о крайней поляризации общества, когда разрыв между богатыми и бедными достигает уровня разрыва между двумя различными нациями, что как максимум чревато социальным взрывом и гражданской войной, а как минимум ослабляет позиции государства на мировой экономической и политической аренах.

Как остроумно отмечает Фурсов, нация-государство стала средством решения этой задачи: пролетариату, вопреки тому, что считал и писал Маркс, есть что терять – родину, отлитую в нацию-государство. Это же «опасным классам» конца XVIII – первой половины XIX века, которые Маркс спутал с пролетариатом, было нечего терять, кроме своих цепей, поскольку они утратили одну коллективную идентичность и не приобрели иной. Нация-государство и стала новой формой коллективной идентичности для индивидов – социальных атомов.

Нация-государство является высшей формой государственности, а высшей и наиболее демократичной формой нации-государства является государство благоденствия (welfare state). Период с 1945 по 1975 год был временем триумфа welfare state. Триумф последнего был и триумфом среднего класса. В начале 1970-х годов – с помощью таких институтов, как гражданское общество, политика, формальная демократия, – средние классы окрепли экономически настолько, что реально оказались способны бросить вызов правящему слою ядра капиталистической системы, и у него возникли политические проблемы. Иными словами, в 1970-е годы как своеобразная матрица средних классов нация-государство в форме welfare state создала серьезную проблему для хозяев ядра капиталистической системы.

В 1980-е годы к этим проблемам добавились экономические, связанные с глобализацией. Глобализация – это такой процесс производства и обмена, в котором благодаря господству информационных (т. е. «нематериальных») факторов над вещественными («материальными») капитал оказывается практически свободным от всех ограничений локального и государственного уровня – пространственных, материальных, социальных. Глобализация – это прежде всего создание глобального рынка финансовых капиталов, свободного от контроля со стороны государства.

В условиях глобализации нация-государство перестает быть формой интеграции индустриальных комплексов в мировую систему как международную. Здесь следует отметить две стороны дела. Во-первых, само индустриальное производство начинает утрачивать доминирующее положение, под натиском наукоемкого производства и информационно-финансового сектора отступает на второй план (и переводится на Юг). Во-вторых, мировая система перестает быть международной системой государств – помимо государства на мировой арене появились новые мощные игроки, его конкуренты, а возможно и могильщики. Это структуры типа Евросоюза, транснациональные корпорации, криминальные синдикаты и т. п.

Для объяснения закономерностей глобализации А. Фурсов предлагает ввести новый термин «корпорация-государство» (далее – КГ), т. е. такое государство, в котором на смену определению «нация» приходит определение «корпорация».

По Фурсову, КГ есть такая форма административного устройства, которая, совпадая в пространстве с границами нации-государства, развернута к глобальной экономике и цели функционирования которой носят рыночно-экономический характер, т. е. предполагают сведение к минимуму социальных, политических и культуральных издержек по «содержанию» территории «прописки» и ее населения. Формы этого сведения разнообразны – от постепенной (по принципу варки лягушки живьем) минимизации социальных обязательств (корпорации-) государства, которое может внешне провозгласить себя социальным, до избавления от экономически лишнего, нерентабельного населения путем шоковых реформ.

Общий принцип формирования КГ, как формулирует А. Фурсов, это отсечение от общественного пирога огромных слоев населения. В этом плане понятно, что рейганомика и тэтчеризм объективно вели к формированию корпорации-государства, а у нас – объективно – аналогичную функцию выполняли горбачевщина и в намного большей степени ельцинщина. И далее уточняет: «Ни в коем случае нельзя путать корпорацию-государство с корпоративным государством (например, Италия Муссолини или Третий рейх) и смешивать два эти термина. Корпоративное государство есть форма нации-государства, это предвосхищение welfare state, а во многом даже более последовательное воплощение его принципов. Корпорации-государства – это иной, по сравнению с нацией-государством, тип, который приходит или пытается прийти ему на смену. Если корпоративное государство – это социальное государство, то корпорация-государство – это рыночно-экономическое государство, несоциальное, а в крайнем, «идеальном» случае – асоциальное».

Государство благоденствия (welfare state) является формой нации-государства индустриальной эпохи, и оно не соответствует постиндустриальной эпохе. От всех других форм государства КГ отличается не включающим, а де-факто исключающим характером. Это – нисходящая линия в развитии государства, конечным пунктом которой станет его отмирание. Иными словами, КГ – это, образно выражаясь, воля государства к смерти, форма отмирания государства, но отмирания в интересах определенных групп – хозяев позднекапиталистической системы и формирующейся послекапиталистической.

КГ как административно-экономический комплекс, формально являющийся государством (как госаппарат и в меньшей степени как институт), превращает национальные политико-экономические интересы в функцию интересов представителей различных экономических групп, выступающих в качестве представителей государства. Этот комплекс приватизировал в своих (развернутых в сторону глобальной экономики) интересах характерные для нации-государства властные функции (денационализация государства). Приватизация имущества, т. е. превращение его в собственность и недопущение к этому процессу «остального» населения (десоциализация государства), представляет собой следующий шаг. К тому же политико-экономические цели КГ как единицы и агента глобального (наднационального) рынка финансов требуют космополитизма, ослабления или даже устранения национальной идентичности.

Как препятствовать отмиранию нации-государства? Чем многочисленнее та или иная нация, чем крупнее страна, чем длительнее и сильнее в национальном плане выражена ее история, чем мощнее ее культура и традиции, тем прочнее преграды на пути развития КГ, тем сложнее превратить нацию-государство в КГ.

Неприятным свойством КГ является ее родство с криминальным сообществом. Нация-государство, по определению, борется с криминалом в общегосударственных, общенациональных интересах, но оказывается неадекватной глобальной экономике с ее огромным глобальным криминальным сегментом. А КГ же почти идеально снимает противоречие между криминальным и некриминальным сегментами, поскольку, с ее точки зрения, как и с точки зрения корпорационной глобальной экономики, главное – это прибыль, экономическая рентабельность, а не государственность или мораль. Понятие «криминальный» в мире КГ, по сути, растворяется в экономической лексике «либерального» толка, а борьба с криминалом становится элементом конкурентной борьбы КГ различного типа друг с другом.

Формирование КГ в мире идет двояким образом: 1) сверху вниз (это – магистральный путь) – государство становится особого рода политической корпорацией, а само государство при этом в значительной степени денационализируется и десоциализируется и 2) снизу вверх – традиционные корпорации приобретают политические и даже квазигосударственные функции и вступают в борьбу с нациями-государствами.

С точки зрения эволюции капиталистической системы, КГ напоминает некоторые структуры раннекапиталистической эпохи (в частности, английскую Ост-индскую компанию). Бесспорно, КГ выступает как прогресс капитала, который, однако, как это часто бывает с социальным прогрессом, осуществляется за счет и в ущерб большинству, т. е. выступает как зло, которое следует не только анализировать, но и по отношению к которому надо делать моральный выбор.

Каково нынешнее российское государство? Как вы видите, в завершении доклада сказал А. Фурсов, это, безусловно, формирующаяся КГ. По аналогии с Ост-индской компанией, я бы назвал это Вест-российской компанией, т. е. нынешнее государство Россия обращено на Запад и сведено до состояния компании или кластера компаний. Это КГ, которое в 1990-е годы отсекло значительную часть населения от общественного пирога и которое решает, прежде всего, экономические задачи. Особо подчеркнем следующие слова Фурсова:

«Когда заявляется, что для государства главное быть экономически конкурентоспособным, то это уже не совсем государство, а КГ. Если говорить о политико-экономической конкурентоспособности государства на мировой арене, то она обусловлена не столько экономической эффективностью, сколько социальной (степень поляризации в обществе, индекс Джинни, социальная справедливость). Быть конкурентоспособным экономически – это задача фирмы. Или государства, которое превращается в фирму-государство, главная задача которой отсечь все экономически неэффективное, не создающее рыночный продукт. Отсюда наши реформы здравоохранения, образования, направленные на резкое уменьшение, если не уничтожение социальных функций государства. Общая мировая тенденция налицо – десоциализация огромной массы населения, выталкивание их из общества. Объективно это и есть одна из задач КГ».

Так неизбежна ли глобализация?

Усилия антиглобалистов еще столь ничтожны по сравнению с силой сильных мира сего, что ответ сегодня кажется бесспорным: глобализации мира нет альтернативы. И, по концепции Фурсова, это будет корпорация-государство, т. е. государство, управляемое менеджерами. Эта концепция в мире не нова. В истории экономической мысли идею революции менеджеров чаще всего связывают с именем американского социолога Джеймса Бернхэма (1905–1987).

Какую же интерпретацию предлагал Бернхэм? Он считал, что по мере усложнения производства контроль над ним постепенно переходит от капиталистов к менеджерам (управляющим). Сначала менеджеры получают доступ к средствам производства, затем они захватывают контроль над механизмом распределения доходов, после чего вопрос о праве собственности решается уже автоматически (хотя и не сразу), причем старые юридические формы собственности могут быть сохранены, а могут и не быть сохранены – это уже не важно. Бернхэм усматривал эту тенденцию повсюду в мире и считал, что дальше всех по этому пути продвинулась Россия (СССР), а затем Германия и Италия. Социальное восхождение менеджеров неразрывно связано с усилением роли государства в экономике. Оба процесса усиливают друг друга.

Об идее революции менеджеров в свое время рассуждал также английский писатель Джордж Оруэлл (1903–1950), известный нам по повести «Скотный двор» и роману «1984». Эти произведения стали популярны в годы перестройки и преподносились как критика советской жизни. По мнению прозорливого журналиста А. С. Кустарева[161], дело, оказывается, намного сложнее:

«У Орвелла был общественный идеал, в рамках которого ему казалось возможным сохранить важнейшие ценности: традицию, свободу, патриотизм и уважение к другим народам, наконец, стремление к мирному разрешению конфликтов, разум и совесть. Этим общественным идеалом Орвелла был социализм. Нет никаких сомнений в том, что Орвелл был последовательным и убежденным социалистом. В социализме его привлекала самая сердцевина этой концепции: апология равенства, неприятие господства и идея самоуправления личности. «Каждая строчка в моих серьезных работах, написанных после 1936 года, – писал Орвелл, – была посвящена защите демократического социализма». Это было сказано в 1946 году, уже после испанского опыта, после опубликования «Скотного двора» и во время работы над «1984». Ни о каком разочаровании в этой главной идее здесь нет и речи. Утверждения, будто Орвелл написал пародию на социализм, основаны на недоразумении».

Мечта о справедливости живет так глубоко в сознании людей! Как ее воплотить? И тут уместно вернуться к рассуждениям Макса Вебера, тончайшего знатока души народных масс. Вернемся к его рассуждениям о революции 1905 года в России, которые напоминает опять-таки А. С. Кустарев[162]:

«Вебер настойчиво подчеркивает, что в России отсутствуют условия, благоприятные для таких ценностей, как «индивидуальные права человека» и даже «священное право собственности». Но не следует думать, что Вебер присоединяется к расхожим (и тогда и теперь) представлениям о том, что русское общество или русский народ еще не созрели для свободы. Вебер утверждает нечто гораздо более остроумное. Он возвращается к своей любимой теме об условиях, породивших в Западной Европе «культуру индивидуализма и предпринимательства», и полагает, что Россия попросту «проскочила» это состояние, или, иначе говоря, «фазу раннего капитализма».

Сегодня повсеместно в мире, в условиях выявления изъянов глобализма, происходит сопоставление традиционных обществ и принципов формально-рационального хозяйства.

Важнейший признак традиционных обществ – отсутствие в них господства формально-рационального хозяйства[163]. Хозяйство руководствуется не только экономическими, но и внеэкономическими критериями – традицией, ценностями. При таком функционировании экономики удовлетворяются потребности общества в целом и, вместе с тем, не нарушаются некие общепризнанные этические нормы. Формально-рациональное хозяйство, в свою очередь, ориентируется только на рентабельность и не признает внеэкономических регуляторов. Формально-рациональный характер капиталистической экономики означает ее автономию по отношению к человеческим потребностям, удовлетворение которых составляет цель хозяйственной деятельности в традиционных обществах.

Если Макс Вебер прав относительно русской истории, что «Россия попросту «проскочила» фазу раннего капитализма», то зачем потакать глобалистам, сторонникам свободного рынка и ВТО, а, следуя опять-таки Веберу, вместо того, чтобы стремиться к формально-рациональному хозяйству, которое разрушает традиционные общественные устои, вместо углубления в «фазу раннего капитализма», что сейчас происходит в России, нам следует находить в нашей истории XIX века начала того общественного порядка, который является антиподом глобализму.

И, наконец, тогда вопрос о «славянофилах и западниках» получает совершенно новый смысл, новое звучание.

5.3. Против глобализма. Практические шаги

Задачи России

Кто не знает книгу Андрея Паршева «Почему Россия не Америка». Она многих заставила подумать об особых континентальных условиях хозяйственного развития России. Действительно, такие ландшафтные особенности российской хозяйственной территории, как большие расстояния, суровый климат и малая по сравнению с Западной Европой продолжительность теплого времени года, и, главное, удаленность от удобных морских путей, заставляли мыслящую часть российского политэкономического сообщества критически относиться к универсализму фритредерских конструкций англосаксов. А. П. Паршевым была сформулирована так называемая «горькая теорема»:

«В условиях свободного мирового рынка уровень производственных издержек почти любого российского предприятия выше среднемирового, и поэтому оно является инвестиционно непривлекательным. Под свободным мировым рынком понимаем ситуацию, когда товары и капиталы могут свободно перемещаться по всему миру, валюты свободно конвертируются, пошлины на границах невелики, или вообще ни пошлин, ни границ нет, и предприятия, независимо от формы собственности, торгуют самостоятельно».

Среди множества критиков «за и против» Паршева, на наш взгляд, наиболее поучительны рассуждения Виктора Данилова-Данильяна. Привлекает уже само название его статьи «Книжка Паршева – бальзам для патриотов самого разного толка, но с содержательной точки зрения – чушь»[164]. Он начинает с упоминания, что книга А. Паршева «46 недель числится в списке бестселлеров (по данным «Книжного обозрения»). Забавно». Далее следует разгромная критика аргументов Паршева, критика вполне справедливая, если бы она изначально не зиждилась на мысли о необратимости глобализма. Почитаем В. Данилова-Данильяна: «Но климат – только отправная точка Паршева, дальше он делает вывод, что наша экономика в принципе не конкурентоспособна на современном мировом рынке. Паршев пытается объяснить, каким образом нужно отгораживаться от мирового рынка. Он говорит, что речь идет не о полной автаркии (то есть абсолютной замкнутости, закрытости экономики от внешнего мира), отдельные торговые сделки вполне могут быть выгодны, но об этой выгодности может судить только государство. Фактически он настаивает на полной государственной монополии во внешней торговле».

Оказывается, Данилову-Данильяну неприемлема сама идея автаркии. Чем не повторение давней истории «за и против» Менделеева? Это приводит автора критической статьи к логической ошибке:

«Антиглобалистское движение – не чья-то выдумка и не чье-то мелкое хулиганство (как говорили в СССР – нарушение общественного порядка), и это не бен Ладен, это расширяющееся движение. Несовместимость глобализации в тех формах, в каких она сейчас происходит, с общечеловеческими ценностями, с тем бесспорным принципом, согласно которому каждый человек имеет право на достойную человека жизнь, а каждый народ имеет право на место в семье народов, достаточно очевидна. Не нужно особой прозорливости, чтобы увидеть, что в нынешних формах глобализация ведет к росту неустойчивости в мире. Если так, то наивно думать, что, отгородившись экономическим железным занавесом, мы оградим себя от внешней неустойчивости. С такими же основаниями можно надеяться, что глобальные климатические изменения России не коснутся. Все то же относится к построению чего-то в одной, отдельно взятой стране. Если неустойчивость мировой системы будет нарастать, то мы в России никакой устойчивости не дождемся, как бы ни старались и как бы хорошо ни научились управлять внутренними делами».

По нашему мнению, рассуждения Данилова-Данильяна не последовательны. Даже по поводу изменения климата еще не ясно, то ли человечество разогревает Планету, то ли это колебания температуры из-за более значимых сил. Но уж по поводу глобализации никто не сомневается, что это дело рук людей, пусть и очень влиятельных. Почему же не стоит рассуждать, каким способом усмирить монстра, ими выпущенного?

Фактически Россия вплоть до начала XX века была единственной страной в мире, которая приближалась к автаркии, то есть имела такой хозяйственный уклад, который позволял ей самостоятельно и полнокровно существовать независимо от иностранного ввоза и вывоза. По отношению к внешнему миру Россия была автономна, обеспечивая себя всеми необходимыми товарами, и сама потребляла почти все, что производила. Высокие заградительные пошлины на многие товары стимулировали внутреннее хозяйство. Зарубежный импорт не играл для страны жизненного значения. Доля России в мировом импорте в начале XX века составляла немногим более 3 %, что для страны с населением, равным десятой части всего человечества, было ничтожно. Для сравнения отметим, что большинство западных стран, обладая незначительной численностью населения, имело долю в мировом импорте во много раз большую, т. е. экономически зависело от импорта. Вот почему к началу XX века в России сложился уникальный экономический механизм, обеспечивший население страны всем необходимым и почти полностью независимый от других стран. Сформировалась система замкнутого самодовлеющего хозяйства, главными чертами которого были самодостаточность и самоудовлетворенность, а хозяйственная деятельность для русских людей была частью богатой духовной жизни.

В. А. Волконский, видный российский математик-экономист, со своими коллегами по Институту народнохозяйственного прогнозирования РАН указывает на два важнейших положения, которые следует учитывать при формировании экономической и политической стратегии России[165].

Во-первых. Международные институты типа МВФ, Всемирного банка, ВТО и т. д. требуют от России, как и от других стран, не входящих в число лидеров постиндустриального развития, полной внешнеэкономической открытости и максимального устранения государства от руководства экономическим развитием и даже участия в нем. Это ведет к размыванию народнохозяйственного комплекса, растворению национальных производств в мирохозяйственных связях, встраиванию национальных предприятий и компаний в транснациональные цепочки.

То же относится к политическим и административным связям территориально и национально раздробленных регионов. Опыт России и других стран «периферийного капитализма» показывает, что такое направление развития, вопреки утверждениям идеологов глобализации и общемировых ценностей, далеко не всегда приводит к ускорению экономического роста, но почти всегда – к углублению разрывов в экономическом и социальном положении различных хозяйственных отраслей и регионов, ценовых и финансовых диспаритетов между ними.

Во-вторых, следует понять важный аспект глобализации, что, по сути, означает неоколонизацию[166]: «Регулярно проводимые обследования по программе международных сопоставлений ООН свидетельствуют, что в бедных странах (особенно в крупных, где внешняя торговля обеспечивает небольшую часть спроса) общий уровень внутренних цен, пересчитанных в долларах по обменному курсу, в несколько раз ниже, чем в странах богатых (по душевому ВВП): например, в Китае и Индии – в 4 раза, во Вьетнаме – в 5 раз, в России в 1999 году – в 4,5 раза».

В результате в бедной стране основную прибыль приносит производство товаров на экспорт (в богатые развитые страны), а производители товаров и услуг, ориентированные на внутренний рынок, еле сводят концы с концами.

Все страны оказываются выстроенными по степени их полезности для клуба развитых стран. Сложившаяся (и сознательно поддерживаемая) система цен и валютных курсов, деловых зависимостей приводит к перекачке огромных финансовых, материальных и, что еще важнее, интеллектуальных ресурсов («утечка мозгов») из стран бедных в страны богатые, «снизу-вверх». Термин «неоколонизация» в применении к ней вполне оправдан. Понятие глобализации означает в первую очередь объединение, но сложившаяся система ведет к объединению только мировой элиты и углубляет раскол между «золотым миллиардом» и остальными пятью миллиардами населения Земли. Так завершает свой грустный прогноз для России математик-экономист В. А. Волконский.

Модель новой автаркии

А. С. Толкачев предлагает новую автаркическую модель для России[167]. Это не отказ от внешней торговли вообще. Это подчинение принципов внешней торговли более высоким целям общественного развития по сравнению с целями наполнения офшорных счетов отечественных олигархов. Такими принципами могут стать:

1) приоритет отечественного производителя: если наша страна имеет возможность производить определенные товары, то она должна отдавать предпочтение их отечественному производству. Если современная метрополия глобализма – США – не стесняется время от времени запускать идеологический лозунг «покупай американское», то нам, захудалой периферии разваливающейся панглобалистской системы, вообще нельзя испытывать моральные переживания по поводу аналогичной пропаганды;

2) приоритет высших неэкономических ценностей над примитивным экономическим расчетом. Экономические приоритеты, цены, рентабельность производства должны соответствовать не так называемым «мировым ценам», а внутренним условиям и потребностям с учетом социальной, политической, оборонной, нравственно-духовной «выгоды» того или иного производства для страны.

Какими же видятся А. С. Толкачеву административно-организационные инструменты автаркическо-протекционистской модели развития?

Прежде всего следует понимать, что эффективная модель автаркического развития в условиях краха глобализма возможна только в рамках перехода от ростовщическо-сырьевой к реиндустриализационной модели обогащения элит. Фундаментальным направлением такого перехода может быть только вертикальная интеграция сырьевых, перерабатывающих и машиностроительных компаний в рамках смешанных холдингов с постепенным сокращением экспортных поставок энергетического сырья на внешние рынки. Российские люди все более осознают бесперспективность экспортно-сырьевой специализации отечественной экономики. Понимают, что продолжение этого курса является преступлением перед будущими поколениями, для которых «не хватит нефти». Однако мало кто предлагает действенную альтернативную модель хозяйственного развития.

В качестве прототипа действий, чему Толкачев предлагает следовать, – это опыт деголлевской Франции 1945–1968 годов. Де Голль в течение «славного послевоенного тридцатилетия» в корне преобразовал Францию. Он сменил экспортно-ростовщическую модель французского капитализма на современную индустриальную, что позволило стране стать лидером по накоплению благосостояния населения. Эта радикальная смена модели не могла бы произойти без жесткого административного давления, включая неприкрытый шантаж за коллаборационизм тогдашних французских олигархов. Фактически де Голль заставил олигархов вкладывать частные капиталы в отечественную экономику и терпеть усиливающуюся роль государства, национализировавшего многие отрасли. В результате отхода от довоенной глобалистской доктрины экономического развития с опорой на экспорт капитала и перехода к политике преимущественного развития внутреннего рынка Франция добилась высоких темпов роста, существенно превосходящих показатели прошлых лет. Речь идет о трехкратном и даже четырехкратном превышении темпов роста за 1940–1970 годы по сравнению со средними показателями первой половины XX века.

Наиболее насущные финансово-экономические инструменты автаркическо-протекционистской модели развития, по мнению Толкачева, сводятся к следующему.

Введение режима ограниченной конвертируемости рубля. Более того, возрождение элементов валютной дискриминации хозяйствующих субъектов по типу системы дифференцированных валютных коэффициентов, существовавших в СССР. (Пускай импортер сигарет покупает иностранную валюту по завышенному курсу, а импортер технологического оборудования по заниженному.)

Повышение уровня таможенной защиты внутреннего рынка на основе соблюдения и ужесточения принципа «тарифной эскалации».

Снижение налогов на труд (НДС, социальные налоги) при повышении налогов на доходы (обязательная дифференциальная шкала на НДФЛ, т. е. налог на доходы физических лиц!) и при резком повышении рентных налогов на экспорт сырья.

Создание действенного кредитного механизма льготных (дотируемых) процентных ставок предприятиям, реализующим программы реиндустриализации.

Таким образом, современная автаркическая хозяйственная модель развития России на ближайшую перспективу требует опоры на вертикально-интегрированный государственно-корпоративный сектор экономики.

Новый советский проект (по Кара-Мурзе)

Анализируя трагедию сегодняшней России, Сергей Кара-Мурза[168] пользуется новейшей экономической теорией – институционализмом. По его мнению, «жизнеустройство народа базируется на больших технико-социальных системах (промышленности, транспорте, теплоснабжении, здравоохранении и пр.). Сложившись в зависимости от природной среды, культуры, доступности ресурсов и конкретных исторических условий, такие системы становятся матрицами, на которых воспроизводится общество. Переплетаясь друг с другом, эти матрицы «держат» страну и культуру и задают то пространство, в котором существуют страна и народ. Складываясь исторически, а не по учебнику, эти матрицы обладают большой инерцией, так что замена их на другие, даже действительно более совершенные, всегда требует больших затрат, а может повести и к катастрофическим потерям».

На траектории развития России за один век случилось два катастрофических срыва – 1917-й и 1991-й годы. Это значит, что в «образе будущего» на каждом из этих отрезков обнаружились черты, отвергаемые достаточно сильной частью общества. Конечно, всегда есть часть общества, недовольная проектом – любым. На всех не угодишь. Поэтому можно сказать и по-другому: в обоих проектах накопились такие слабости, что недовольная проектом часть общества смогла его прервать. Так вот, образ будущего, по мнению Кара-Мурзы, мы должны строить исходя из опыта обеих этих катастроф.

Нужен трезвый анализ того, какие же главные задачи, важные для судьбы России, смог решить русский коммунизм и что из разработок коммунистов будет использовано в будущем.

И Сергей Кара-Мурза перечисляет четыре задачи, которые удалось решить русскому коммунизму:

«Первое. Большевизм преодолел цивилизационную раздвоенность России, соединил «западников и славянофилов». Это произошло в советском проекте, где удалось произвести синтез космического чувства русских крестьян с идеалами просвещения и прогресса. Если брать шире, то большевики выдвинули большой проект модернизации России, но, в отличие от Петра и Столыпина, не в конфронтации с традиционной Россией, а с опорой на ее главные культурные ресурсы. Прежде всего, на культурные ресурсы русской общины, о чем мечтали народники. Этот проект был в главных своих чертах реализован – в виде индустриализации и модернизации деревни, культурной революции и создания специфической системы народного образования, своеобразной научной системы и армии. Проект реформ, предполагающий опору только на структуры западного типа (гражданское общество и рынок), обречен у нас на провал.

Второе, чего смогли добиться большевики своим синтезом, это на целый (хотя и короткий) исторический период нейтрализовать западную русофобию и ослабить накал изнуряющего противостояния с Западом. С 1920 по конец 1960 годов престиж СССР на Западе был очень высок, и это дало России важную передышку. Россия в облике СССР стала сверхдержавой, а русские – полноправной нацией.

Третья задача, которую решили большевики и масштаб которой мы только сейчас начинаем понимать, состоит в том, что они нашли способ «пересобрать» русский народ, а затем и вновь собрать земли «Империи» на новой основе – как СССР.

Четвертую задачу, которую решил русский коммунизм, – он спроектировал и построил большие технико-социальные системы жизнеустройства России, которые позволили ей вырваться из исторической ловушки периферийного капитализма начала XX века, стать индустриальной и научной державой и в исторически невероятно короткий срок подтянуть тип быта всего населения к уровню развитых стран. Мы не понимали масштабов и сложности этой задачи, потому что жили «внутри ее». На деле все эти большие системы «советского типа» – замечательное творческое достижение нашего народа. Замечательные, великолепные создания – советская школа и наука, советское здравоохранение и советская армия, советское промышленное предприятие с его трудовым коллективом и детским садом и советская колхозная деревня, советское теплоснабжение и Единая энергетическая система».

В этой книге Сергей Кара-Мурза изложил «новый советский проект»

По мнению Кара-Мурзы, главные конструкции советского строя остаются наиболее пригодными и в новых, гораздо более неблагоприятных условиях ближайших десятилетий. Авторитет этого проекта опирается на неоспоримый факт: советское жизнеустройство существовало и воспроизводилось так, что при нем то же самое население, в тех же природных условиях, в тяжелых условиях холодной войны имело в целом гораздо более высокий и растущий уровень потребления материальных и культурных благ и было гораздо лучше защищено от опасностей и источников массовых страданий, чем при альтернативных типах жизнеустройства – досоветском и постсоветском.

Обещание, что при отказе от советского строя фундаментальные показатели качества жизни улучшатся, не сбылось. Двадцать лет – достаточный срок, чтобы в этом могло убедиться все население. Построить на нашей земле аналог Запада не удалось и не удастся. Более того, поражение советского строя вовсе не привело к демонтажу всех его несущих конструкций. Прочность их оказалась намного выше теоретически предсказанной. Ценность их стала для большинства очевидной, и их демонтаж вызывает активное сопротивление. Идет осознание ценности и ряда утраченных систем советского строя – их придется восстанавливать.

Опыт реформ показал, что на рыночных основаниях не выйдет выстроить новые большие социотехнические системы (например, теплоснабжение, школу, здравоохранение, армию). Значит, придется восстановить условия, в которых такие системы могли бы существовать и развиваться.

Нынешний кризис будет не напрасен, если из полученного «глотка капитализма» мы впитаем и встроим в свою культуру, в том числе в экономическое поведение, информацию и навыки, необходимые для жизни в современном мире, – увязав их со здравым смыслом и ясными критериями добра и зла.

Выход из кризиса возможен лишь через оживление омертвленных ресурсов России (человеческих и природных), а для этого должны быть отброшены идеологические идолы вроде «конкурентоспособности любой ценой». Дилемма «план – рынок» является ложной, в сложном и большом народном хозяйстве ни один тип управления не обеспечивает устойчивости всей системы и ее способности к развитию. Советское единообразие было порождено трудным прошлым, и никакой необходимости возрождать его нет. Баланс между разными формами хозяйства должен устанавливаться исходя не из идеологии, а из социальной эффективности работы и предпочтения людей.

С. Кара-Мурза предрекает, что россиянам удастся сохранить достижения советского строя и дополнить их опытом вхождения в капитализм: «Жесткость заданного в СССР образа жизни была унаследована от жизни в мобилизационных условиях (общинная деревня и «казарменный социализм»). Реформа была разрушительной демобилизацией, но она сняла эту проблему. Если полученные уроки пойдут впрок, мы выйдем из кризиса как идейно обновленное общество, освободившееся от множества идолов и догм. Оно будет стабилизировано полученными на собственной шкуре уроками, благодаря чему сможет резко расширить диапазон свобод и при этом удешевить усилия, направляемые на поддержание лояльности всех частей общества целому».

Математики за возрождение Госплана

У российских математиков богатый опыт работ по экономике. Вспомним хотя бы имя Л. В. Канторовича (1912–1986). В 1975 году он стал лауреатом Нобелевской премии по экономике «за вклад в теорию оптимального распределения ресурсов». В последнее время часто вспоминают также труды его ученика И. М. Сыроежина. Уже 50 лет (точнее, с 1963 года) действует Центральный экономико-математический институт РАН. Еще живы ученые, которые разрабатывали АСУ отраслей народного хозяйства и систему управления народным хозяйством в целом.

Подробный план действий по возрождению планирования российской экономики разработали математики Института прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН[169]. По их мнению, в России жизненно необходим совершенный хозяйственный механизм и система индикативного планирования (Госплан России), необходима развитая система статистической отчетности (перечень показателей которой определялся бы учеными, а не правительством) и алгоритмы факторного прогнозирования воспроизводственных процессов в экономике и обществе.

Планирование – это выбор дороги к цели при ясном видении своих возможностей и готовности к преодолению трудностей. Социально-экономическое планирование в условиях рыночного хозяйственного механизма на порядок сложнее планирования «директивной экономики», и не все его проблемы решены к настоящему времени.

Тем не менее, существует опыт создания автоматизированной плановой системы СССР и опыт моделирования экономики новой России. Исходя из этого опыта В. И. Антипов с коллегами предлагает создать:

• факторные модели материального и финансового аспекта воспроизводства ВВП (1-секторная, 15-секторная и 60-секторная) для страны в целом;

• модели отраслей;

• модели конъюнктуры мировых рынков товаров и услуг для страны в целом;

• модели мировой финансовой системы;

• модель воспроизводства населения (по национальностям, регионам и с учетом трудовой миграции);

• модели воспроизводства ВВП по регионам;

• модели типовых корпораций.

С чего начать? Прежде всего следует сформулировать центральный комплекс задач (ЦКЗ), под этот набор ЦКЗ следует создать Вычислительный центр ЦКЗ (ВЦ ЦКЗ). Создание и отработка алгоритмов центрального комплекса задач займет, по мнению авторов проекта, не менее трех лет. В случае успешных испытаний прогнозных алгоритмов можно будет приступить к формированию не менее 20 небольших отраслевых министерств, отвечающих за состояние 60 отраслей, строго соответствующих категориям межотраслевого баланса. Формирование министерств и ВЦ ЦКЗ займет тоже не менее трех лет и потребует предельного напряжения сил от разработчиков и будущего персонала министерств. Ввод в действие автоматизированной системы управления народным хозяйством должен производиться осторожно и деликатно, не мешая действующей системе управления. Только когда высшее руководство страны привыкнет к новой терминологии и поверит в нее, следует приступать к структурным изменениям и кадровым перестановкам, сохраняя опытных чиновников.

Авторы проекта понимают, что рассуждения о внедрении плановой системы вызовут тревогу собственников капиталов: «Успокоим принципиальных защитников частного предпринимательства: во времена Великой депрессии в США Рузвельт сделал то же самое. А после того, как начался экономический рост, продал выкупленные банки и предприятия с выгодой для правительства. Не президентское это дело ежедневно гоняться за прибылью».

Почитаем «Социализм» Мизеса и… приступим к планированию

Людвиг Мизес[170] всю жизнь неистово боролся с социалистами. В 1922 году издал книгу «Социализм: Экономический и социологический анализ», которая стала настольной для всех сторонников рыночной экономики. Он подверг критике идеи социализма во всех их проявлениях и аргументировал невозможность социализма по многим причинам, но самое главное его возражение против социализма – невозможность корректного экономического расчета, что, на наш взгляд, составляет и самое слабое звено его рассуждений.

Мизес выступает против немецких профессоров группы Шмоллера (среди них К. Баллод и В. Зомбарт), которые считали, что государство, активно вмешиваясь в общественную жизнь, обеспечит постепенное утверждение социализма. Он критикует «фабианский социализм» – это концепция постепенного преобразования капиталистического общества в социалистическое с помощью государства. (Фабианцы – группа английских интеллигентов, основавших в 1884 году «Фабианское общество». Впоследствии «фабианцы» стали мозговым центром лейбористской партии.)

Для нас наиболее интересно предисловие к книге, написанное Л. Мизесом в 1950 году, точнее, ко второму английскому изданию его книги. К тому времени уже кончилась Вторая мировая война, повсеместно внедрялось государственное регулирование экономики, а Мизес все стоял на своем – путь к социализму это путь в пропасть.

Мизес начинает предисловие словами: «Сегодня мир расколот на два враждебных лагеря, сражающихся друг с другом с крайним неистовством, – коммунистов и антикоммунистов. Мощная риторика обоих лагерей скрывает тот факт, что противники совершенно согласны между собой по вопросу о конечных целях экономической и социальной организации человечества. Оба стремятся к уничтожению частного предпринимательства и частной собственности на средства производства и к построению социализма. Оба хотят на место рыночной экономики поставить всесторонний правительственный контроль. Впредь решения отдельного человека – покупать или воздержаться от покупок – не смогут влиять на структуру производства, на количество и качество производимого. Все это будет определять единый правительственный план. «Отеческая» забота «государства благосостояния» низведет всех до положения крепостных работников, которые обязаны, не задавая вопросов, повиноваться приказам планирующих органов».

По мнению Мизеса, фашисты в Испании и нацисты в Германии не меньше стремились к всесторонней регламентации экономической деятельности, чем те правительства и партии, которые столь пламенно заявляли о своем антифашизме.

Он критиковал Новый курс и Справедливый курс в США. По словам Мизеса, «если ее (такую политику) вовремя не остановят, приведет со временем к полному социализму». («Новый курс» – экономическая политика, которую проводил президент США Ф. Д. Рузвельт в 1933–1938 годах в целях преодоления последствий Великой депрессии 1929–1933 годов. Она предусматривала государственное регулирование хозяйственной жизни посредством фиксации цен и уровней производства ряда товаров, субсидирования фермеров и т. д. «Справедливый курс» – законодательная программа президента США Г. Трумэна в 1945–1952 годах. Она включала, в частности, государственные меры по обеспечению полной занятости населения.)

Мизес подробно останавливается на двух способах строительства социализма: «Один – мы можем называть его марксистским или русским – есть путь чисто бюрократический. Все предприятия становятся подразделениями государственного механизма, так же как управление армией и флотом или почтовой службой. Каждый отдельный завод, магазин или ферма занимают такое же положение по отношению к вышестоящему центру, как и почтовое отделение к управлению почт. Весь народ преобразуется в единую трудовую армию, служба в которой обязательна; командующий этой армией является главой государства.

Второй путь к социализму германский – принудительная экономика (Zwangswirtschаft). Отличается от первого тем, что иллюзорно и номинально сохраняет частную собственность на средства производства, предпринимательство и рыночную торговлю. Принудительная экономика – это военная экономика Германии и Австро-Венгрии в период мировой войны в 1914–1918 годах, когда были введены рационирование предметов первой необходимости, государственное регулирование распределения сырья и тому подобные меры управления экономической жизнью. Эта экономика была реализована и в нацистской Германии. Так называемые предприниматели продают и покупают, платят работникам, берут кредиты и платят проценты. Но они на самом деле больше не предприниматели. В нацистской Германии их называли управляющими. Правительство диктовало этим мнимым предпринимателям, что и как производить, по какой цене и у кого покупать, по какой цене и кому продавать. Правительство, а не потребитель, направляет производство. Властвует центральный совет управления производством, а все граждане становятся просто служащими государства. Это социализм, имеющий свойства видимости капитализма».

По мнению Мизеса, философия нацистов Национал-социалистской рабочей партии Германии – есть чистейшее и самое последовательное проявление антикапиталистического и социалистического духа нашей эпохи. Лозунг, который выражал экономическую философию нацистов, а именно: «Gemeinnutz geht vor Eigennutz» (т. е. общая польза превыше частной пользы), в равной степени выражает философию американского «Нового курса» и советской экономической политики. Этот лозунг предполагает, что ориентация на прибыль вредит интересам большинства населения и что священный долг народного правительства предотвращать извлечение прибыли методами общественного контроля над производством и распределением.

Пример о молоке. На этом примере Мизес показывает вред от контроля цен. Если правительство стремится обеспечить бедных детей молоком, оно должно купить молоко по рыночной цене и затем продать его подешевле; убытки можно покрыть за счет налогов. Но если правительство просто установит цену молока на уровне ниже рыночного, результаты окажутся противоположными целям правительства. Слабейшие производители, чтобы избежать убытков, прекратят производство и торговлю молоком. Молока на рынке станет меньше, а не больше. Это совсем не то, к чему стремилось правительство. Оно ведь вмешалось потому, что считало молоко жизненной необходимостью. Оно не хотело ограничивать его производство.

Теперь правительство оказывается перед выбором: либо отказаться от каких-либо намерений контролировать цены, либо добавить к первому декрету второй – зафиксировать цены факторов производства, необходимых для производства молока. Тогда эта же история повторится. Правительству придется зафиксировать цены тех факторов производства, которые необходимы для производства молока. Так правительству придется идти все дальше, фиксируя цены всех факторов производства (цены труда и материалов) и принуждая каждого предпринимателя и каждого рабочего продолжать трудиться при этих ценах и заработной плате. Ни одна ветвь производства не сможет избежать всеохватывающего определения цен и заработной платы. Если исключить из этого круга какие-либо производства, они начнут стягивать к себе труд и капитал, а в результате сократится производство тех товаров, для которых цены установлены правительством. Это и будут те самые производства, которые правительство сочло особенно важными для удовлетворения потребностей населения.

Но когда достигнуто состояние всестороннего контроля хозяйственной жизни, рыночная экономика оказывается вытесненной системой плановой экономики, социализмом. Конечно, это не социализм, при котором непосредственное управление каждым предприятием осуществляет правительство, как в России, это – социализм на германский или нацистский манер.

Что пишет Мизес по поводу планирования: «Особенно широкий отклик получили мои выводы, что в социалистическом обществе окажется невозможным экономический расчет. Проблема, которую до этого почти не замечали, стала предметом оживленной дискуссии не только в немецкоязычных странах, но и за их пределами».

Относительно советского опыта Мизес говорит: «По отношению к этой основной проблеме социализма – к возможности экономического расчета – русский «эксперимент» не показателен. Советы действуют в рамках мировой экономики, большая часть которой все еще является рыночной. Калькуляции, на основе которых они принимают решения, выполняются ими на основании мировых цен. Без помощи этих цен их действия были бы совершенно бесцельными и непланируемыми. Только учет этой зарубежной системы цен позволяет им калькулировать, вести учет и составлять планы».

Вот тут сам Людвиг Мизес и поясняет возможность составления плана. Если сегодня в России опять вернуться к планированию народного хозяйства, то в обозримом будущем это будет происходить в значительной мере в капиталистическом окружении, т. е. при наличии мировых цен, что и послужит научной основой для планирования экономики.

Почитаем Каткова и поверим: слабость России мнимая

«Великий страж Империи» – под таким названием Ф. Селезнев и М. Смолин написали статью, которая дана в виде приложения в подборке статьей М. Н. Каткова из «Московских ведомостей»[171]. Идея развития отечественной промышленности была ключевой в системе экономических взглядов М. Н. Каткова. Отметим эволюцию его экономических воззрений на примере строительства железных дорог, что в ту пору было важнейшим делом России, служило зарождению российской промышленности. Строительство железной дороги ставило неизбежную проблему его финансирования: «…каждая верста железного пути стоит от 40 до 80 тыс. рублей и построение его требует громадного количества труда…». Так как этот процесс требовал значительных финансовых вложений и никаких сбережений государства не хватило бы, то его обеспечение было возможно только путем внутреннего и внешнего займов.

В начале 1880-х годов М. Н. Катков резко меняет свое мнение по вопросу внешних заимствований на цели строительства железных дорог: «Результаты постройки железных дорог исключительно из иностранного материала не замедлили дать себя почувствовать. Это обстоятельство, вредное нашей железной промышленности, поставило все дальнейшее развитие железнодорожной сети в зависимость от иностранцев, а в то же время громадный перевод денег за границу в уплату за привозные металлы и изделия не мог остаться без вредных финансовых последствий». Другими словами, железная дорога должна строиться на средства внутренних займов и за счет ресурсов отечественного железоделательного производства.

Тогдашняя система стимулирования металлической промышленности включала в себя, прежде всего, право беспошлинного пользования заграничным металлом. Тем не менее, ситуация с развитием металлической промышленности оставляла желать лучшего. Громадная масса машин пропускалась в Россию из-за границы или совсем беспошлинно, или с уплатой пошлины меньшей, чем та, какою обложено железо, из которого эти машины сделаны.

М. Н. Катков предлагает ввести такие протекционистские меры, в основе которых лежит равный доступ для всех агентов производства к системе государственных льгот и субсидий. Политика, ставящая в привилегированное положение отдельных лиц и компании, должна быть оставлена и заменена системой поощрения всей промышленности.

В основе всех отраслей промышленности, согласно представлениям М. Н. Каткова, лежит чугуноплавильное производство. Металлическое производство (машиностроительное, механическое, рельсовое и др.) получит стимул для своего активного развития только тогда, когда будет опираться на развитую отечественную чугунодобывающую отрасль, для которой существует хорошая база (богатейшие залежи железных руд) на юге.

Чтобы прочувствовать бойкость мысли М. Н. Каткова, приведем выдержки из его статьи «Мнимая бедность России» (Московские ведомости. 1884, № 126):

«Нас хотят уверить в нашей мнимой бедности и в то же время стараются довести нас до действительной бедности; нам рекомендуют медикаменты для излечения болезней, каких еще нет, но какие не замедлят от медикаментов появиться. Твердят, что мы бедны, но где можно найти такое разнообразие естественных богатств, щедро рассыпанных по всей стране, как в России? Мы не пользуемся нашими богатствами – вот где причина зла. Со времени Тенгоборского[172] мы стоим твердо на том, что Россия самой природой предназначена исключительно для культуры хлебных растений, почему и обязана производить только хлеб и выменивать его у иностранцев на предметы заводской и фабричной промышленности. Но, на беду, в настоящее время Россия уже перестала быть житницей Европы, мы уже далеко не исключительные поставщики хлебных продуктов в Европу и начинаем уступать свое место на иностранных хлебных рынках не только далеко опередившей нас Америке, но и новому конкуренту – Индии. А мы, между тем, отказываемся от развития у себя даже таких производств, как каменноугольное и железное, продолжая при громадном развитии у нас железнодорожного и механического дела работать на иностранном чугуне и угле. Громадные залежи железа и каменного угля остаются почти нетронутыми, каменноугольная и железная промышленность подавляются страшной иностранной конкуренцией, и если в первые годы нынешнего столетия Россия занимала одно из первых мест по производству железа, то теперь она уступает маленькой Бельгии, вырабатывающей железа в полтора раза более, нежели Россия. Вместо покровительства отечественной промышленности и народному труду является покровительство иностранной промышленности: при помощи правительственных субсидий вдоль нашей западной границы возникает множество переделочных заводов, работающих на чужом материале и весьма часто чужими руками. Питая эти чужеядные организмы, мы в то же время жалуемся на нашу бедность и на недостаток заработков у массы населения».

Далее в статье Каткова следуют рассуждения, которые вполне подходят сегодняшней России, только требовалось бы несколько подправить выражения на современный лад (нефтяная игла, либерализм, конкурентоспособность и т. п.).

«В настоящем году был поднят вопрос об увеличении пошлины на привозной чугун и об обложении пошлиной иностранного каменного угля. Поборники иностранных интересов не преминули поднять агитацию против этих пошлин, прикрываясь тем, что и они отстаивают-де русские интересы, так как обложение пошлиной чугуна и угля повлечет-де за собою вздорожание этих товаров, что стеснит потребителей, будет косвенным налогом на них. И, конечно, не преминули при этом распространиться и о нуждах народных, которые требуют-де беспошлинного ввоза к нам каменного угля и низкой пошлины на чугун. Мы имели уже случай оценить значение подобных заявлений со стороны ревнителей процветания иностранной промышленности на русские средства: нас занимает только, какие нужды русского народа эти господа выставят в противодействие обложению пошлиной вывозимой из России сырой нефти и нефтяных остатков.

Вообще вперед трудно сказать, какие хитрые комбинации могут быть придуманы изобретательными экспертами для поправления финансов в ущерб русским народнохозяйственным интересам (а что будут сделаны попытки в этом направлении, в том и сомнения быть не может). А между тем этот вопрос стоит на очереди и требует скорейшего разрешения. Иностранцы строят уже заводы для переработки русской нефти. Если мы не догадаемся вовремя захватить в свои руки монополию в нефтяном производстве и в переработке имеющих обширную будущность продуктов нефти, то, быть может, в непродолжительном времени нам придется облагать пошлиной ввозимые к нам масла, выработанные из нашей же нефти».

Оглядываясь на век двадцатый: прав ли был Карл Баллод?

В XX веке мир пережил два крупнейших проекта государственного социализма: в СССР и в Третьем рейхе. Принято считать, что они полностью провалились. Тем самым, мол, нет смысла возвращаться к «Государству будущего» Карла Баллода. Сегодня повсеместно торжествуют либералисты, монетаристы, свободный рынок и т. п. Правда, к их несчастью, ныне разворачивается глобальный кризис, и … не пиррова ли будет их победа.

Чтобы выжить, государства в условиях кризиса спасаются как могут. Неустанно печатают деньги, раскручивают гиперинфляцию, тем только углубляют кризис и обрекают мир на большие несчастья. Что делать? Монетаристы охотно цитируют книгу Джеймса Скотта «Благими намерениями государства»[173] (1998), в которой рассказано, почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни в XX веке.

Джеймс Скотт – профессор Йельского университета, известный американский антрополог и крупный специалист по изучению крестьянства стран Юго-Восточной Азии и Африки. Содержание книги выходит далеко за рамки изучения крестьянства. В ней изучаются отношения между государством как сверхсубъектом, уверенным в своем праве решать за подданных, как им надлежит обустраивать свою жизнь, и самими гражданами. По мнению Скотта, любые попытки осчастливить всех подданных сверху с помощью некоторого единого плана или схемы действий заведомо губительны. И проблема здесь не в недостаточной мудрости правителей, а в принципиальной несводимости всего разнообразия исторически сложившихся условий человеческого бытия к какой-либо единой схеме.

В заключении книги Джеймс Скотт пишет слова, которые вполне можно было бы отнести к судьбе Карла Баллода:

«Великие высокомодернистские исторические эпизоды, исследованием которых мы занимались, следует рассматривать как трагедии, по крайней мере, в двух отношениях. Во-первых, интеллектуалы-мечтатели, а также планировщики, исполнявшие их волю, были повинны в гордости – в упущении того факта, что они, смертные, действуют, как если бы они были божествами. Во-вторых, их действия, далекие от циничного захвата власти и богатства, были одушевлены подлинным желанием улучшить условия человеческого существования – в том и состоял их фатальный изъян… В результате множество политических трагедий двадцатого столетия прошло под лозунгами исторического прогресса, освобождения и реформирования».

Подведем итоги исследований Джеймса Скотта. По его мнению, в основе неудачных высокомодернистских проектов лежат четыре соображения:

1) административное рвение, стремящееся привести в порядок природу и общество;

2) чрезмерная мускулистая версия веры в научно-технический прогресс;

3) авторитарное государство, которое желает и способно использовать всю свою власть, чтобы воплотить в жизнь высоко-модернистские проекты;

4) обессиленное гражданское общество, неспособное сопротивляться этим планам.

Почему же провалились проекты XX века? Если кратко, то: разработанный и спланированный социальный порядок схематичен, он всегда игнорирует существенные черты любой реальности. Иллюстрация к этому – забастовка типа «соблюдай правила»: любой процесс производства зависит от неформальных методов, которые никогда не могут быть кодифицированы.

Монетаристы охотно цитируют пессимистические выводы Джеймса Скотта о невозможности, мол, обустроить общественную жизнь глобальными усилиями государства, но упускают одно едкое замечание в свой же адрес, что приведено в самом конце введения к книге. Вот оно:

«Мои претензии к государству определенного вида вовсе не означают, что я ратую за политически неангажированное рыночное регулирование, как это делают Фридрих Хайек и Милтон Фридман. Мы увидим, что выводы, которые можно сделать из неудач модернистских проектов социальной инженерии, применимы к стандартизации, диктуемой рынком, в той же мере, что и к бюрократической гомогенизации».

Это замечание является страшным, если вдуматься. Что будет с миром, будь «благими намерениями» монетаристов создано мировое правительство, как сейчас намечается. Когда деньги станут главным мерилом любых начинаний. Похоже, что жизнь подавляющего большинства населения в мире станет только хуже. В 1950 году 2/3 населения Земли проживало в слаборазвитых странах, а в 2000 году – более 4/5. К середине XXI века там может оказаться 9/10. Куда дальше?

Последние цифры нами взяты из трудов Линдона Ларуша (род. 1922), ярчайшего борца против глобализации. Познакомимся с его экономическим учением под названием «физическая экономика» и увидим, что идеи Линдона Ларуша весьма созвучны «Государству будущего» Карла Баллода. Физическая экономика Л. Ларуша родилась в бескомпромиссной борьбе против всех разновидностей экономического либерализма, начиная с Адама Смита и кончая Милтоном Фридманом. Монетаристская идея в экономике основывается на принципе, будто экономическая наука является «наукой о том, как стать богатым», пишет Л. Ларуш. Она не просто игнорирует главную цель экономического развития – рост производства, а практически не делает различия между производительной и спекулятивной экономической активностью: дескать, и та и другая измеряются в денежных единицах[174].

Ключевой величиной, характеризующей человеческую деятельность, по Л. Ларушу, является соотношение между физическим объемом содержимого рыночной корзины на душу населения и количеством трудовых лет, необходимых для производства этой рыночной корзины. Таким образом, понятие рыночной корзины потребления занимает одно из центральных мест в физической экономике Ларуша. Игнорирование принципов физической экономики на практике ведет к тому, что реформаторы, вставшие на позиции монетаризма, по сути, берутся за «лечение» не самой экономики, а денег, т. е. системы, обслуживающей экономику. А воспевание денег как цели и смысла жизни людей ведет к коррупции верхов, гангстерству мафиозных структур, разгулу криминально-уголовных элементов и другим порокам.

Подмена цели методами и привела к провозглашению псевдоцели: научиться добывать деньги, овладеть искусством обогащения. Усилиями мировых финансовых воротил в течение последних десятилетий удалось отделить финансовые манипуляции от настоящей, производительной экономики. Соотношение между этими двумя сферами стало совершенно абсурдным: 97 % мировой экономики «обращается» в чисто финансовой сфере и лишь 3 % (или меньше) связано с производством. По предложению Л. Ларуша, экономический же рост должен стимулироваться через научно-технологическое обучение на основе познания подтвержденных открытий универсальных физических принципов. Отсюда проистекают три основополагающих принципа экономической политики:

1) источником экономического роста является образование молодого поколения;

2) фундаментальные исследования представляют собой принципиальную движущую силу приумножения научно-технического прогресса; следует поощрять внедрение научно-технических достижений и доступности потребной базовой экономической инфраструктуры (водоснабжения, электроэнергии, транспорта, образования, здравоохранения) во всех областях, предназначенных для достижения высокого прироста производительности и жизненных стандартов

3) ключевая роль в этом принадлежит частному предпринимательству, особенно в области проектно-конструкторского станкостроения и приборостроения, а также индивидуальному фермерству, в стимулировании соответственно одухотворенного процесса технологического прогресса.

Сравним предложения Линдона Ларуша с основными положениями «Государства будущего» Карла Баллода.

1. При надлежащей организации производства и при использовании новейших научно-технических достижений доход рабочего может быть удвоен или утроен с уменьшением рабочего времени вдвое.

2. Социальный организм должен быть подчинен центральной власти, которая вела бы и регулировала производство по единообразному плану, соответственно общественным потребностям.

3. Государство заботится о тех жизненных средствах и предметах ежедневного потребления, которые могут быть изготовлены в крупных предприятиях.

4. Фабрики и крупные землевладения следует национализировать, но без конфискации и экспроприации, а с обязательным выкупом.

5. Следует обеспечить высокую оплату умственного труда, чтобы обеспечить обновление производства, рост творческого потенциала страны. В связи с этим следует также решить проблему отбора одаренных детей и их обучение.

6. Для производства жизненного минимума, но и для уплаты владельцам выкупной ренты и вознаграждения умственного труда следует ввести пяти-шестилетнюю «государственную трудовую повинность» для мужчин и женщин.

На наш взгляд, предложения Л. Ларуша и К. Баллода вполне созвучны. Разве лишь непривычно звучит предложение Баллода о государственной трудовой повинности. Но если общество согласно на государственную военную повинность, то чем трудовая повинность менее целесообразна для социалистического государства.

Сможет ли Латвия «вскочить в поезд» модернизации России?

Что делать сегодня в Латвии, в которой после двадцати лет независимости (от СССР) население страдает от хронической безработицы и спешно покидает родной край. И коренное население – латыши – эмигрируют даже более часто, чем остальные группы населения. А в средней школе ученики забросили все предметы, кроме обучения иностранным языкам. На этот наболевший вопрос нет сегодня ответа.

Двадцать лет назад мы с коллегой Николаем Балабкиным, профессором экономики в Лихайском университете, Пенсильвания, США, подготовили книжку «Когда Латвия станет государством благоденствия». Писали ее в уверенности, что состояние благоденствия Латвии совсем рядом, стоит лишь вступить в Европейский союз. Сейчас же все более отчетливее приходит понимание, что вступление в Европейский союз скорее отдаляет от благополучия, чем приближает. Открытый рынок только разрушает слабую экономику. Через 20 лет эйфории придется читать Баллода и вспоминать об автаркии.

«Когда Латвия станет государством благоденствия. Экономист Карл Баллод», 1933 (на латышском яз.)

Чтобы увидеть картину в перспективе вперед, следует отступить, скажем, на сто лет назад. Прибалтийские (остзейские) губернии тогда были наиболее развитой частью Российской империи. Взять хотя бы продолжительность жизни населения. Возьмем таблицу из проведенного К. Баллодом статистического исследования смертности населения России за 1851–1890 годы, за которое он получил большую золотую медаль Петербургской академии наук в 1898 году. Жизнь в прибалтийских губерниях тогда была даже более благополучной, чем в Пруссии и Баварии.

Таблица. Прогноз продолжительности жизни в европейских странах во второй половине XIX века

Латвия особенно интенсивно развивалась перед Первой мировой войной. Рига по числу жителей тогда вышла на третье место в империи – после Петербурга и Москвы. А чего стоили такие объекты, как главная военно-морская база в Либаве и торговый порт в Виндаве.

В лоно СССР советская Латвия также процветала. Возьмем цитату из Британской энциклопедии (1991, т. 7, стр. 186):

«Латвия – наиболее индустриализированная республика Советского Союза. Машиностроение и обработка металла являются ведущими отраслями производства. В большом количестве производятся трудоемкие изделия, как радио и научные инструменты, а также бытовые приборы длительного потребления, как холодильники, стиральные машины и моторные лодки. Тяжелая индустрия выпускает суда, железнодорожные вагоны, трамваи, силовые генераторы, дизельные моторы и сельскохозяйственные машины. Легкая индустрия сосредоточена на текстиле, обуви и одежде».

Что делать сегодня? На наш взгляд, следовало бы наблюдать за действиями Германии – наиболее успешной страны Европейского союза, наблюдать, как развивается сотрудничество Германия – Россия и, образно говоря, постараться «вскочить в поезд» модернизации России, инициатором которой выступила Германия.

Программу участия Германии в модернизации России инициировал в 2008 году Франк-Вальтер Штайнмайер, бывший тогда министром иностранных дел. В 2010 году программа «Партнерство для модернизации» стала общей для Европейского союза и Российской Федерации, а с 2011 года к Программе подключилась и Латвия.

В 2010 году весь мир следил за усилиями Президента Российской Федерации Д. Медведева по созданию города инноваций в деревне Сколково (под Москвой). За право участия в проекте борются крупнейшие транснациональные компании Alcatel, Cisco, IBM, Nokia, многие другие, с которыми, конечно, Латвия сегодня не может тягаться. Но другое дело – «воспоминания о прошлом в составе СССР». Стоило бы попытаться разработать план экономического сотрудничества Россия – Латвия с учетом приоритетных направлений модернизации России. Эти планы модернизации будут еще вполне понятны среднему и старшему поколению населения Латвии, которые работали на заводах ВЭФ, РВЗ, РЭЗ, РАФ и других, воспоминания о которых до сих пор звучат гордо.

Наиболее ценным «товаром» Латвии является ее географическое положение, ее морские порты. Первым приоритетом в экономическом сотрудничестве Россия – Латвия, как и во времена Витте, являются грузопотоки; сегодня это будут грузопотоки между Западной Европой и Китаем. Как и 150 лет назад, верны слова Х. Валдемара: «Море – это самая лучшая почва для обработки при наличии нужных способностей и навыков, так как именно оно сможет принести свет и свободу».

Итак, мы начали с биографий трех представителей одного бунтарского латышского рода, которые жили среди немцев, русских и евреев, и дошли до важнейших, животрепещущих вопросов существования сегодняшней России. Как развиваться экономике России, раствориться ли в глобальном мире или устоять – вот главный вопрос. И вряд ли удастся сохранить свою государственность без введения автаркии. Но против этого выступает весь уже глобализованный мир (но еще не весь мир, слава богу). Мы являемся свидетелями жесточайшего противостояния двух концепций развития экономики России – автаркия или глобализм.

Скульптура Валдемара на портовой набережной в Вентспилсе. Он как будто приглашает к разговору: когда же Вентспилс станет крупнейшим портом мира? О чем более ста лет назад мечтал великий Витте

Примечания

1

C. Ю. Витте Воспоминания, М.: Соцгиз, 1960, т. 2, с. 570.

2

ПСЗРИ. Собр. 1. Т. IV. С. 575–577. А также: Немцы в истории России. Документ № 4. Жалованная грамота Петра I Лифляндскому дворянству. 29.09.1710.

3

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М.,1977. С. 603–606.

4

Р. Стойкерс. Место России в истории европейской дипломатии. – Взгляды Гердера на Россию. http://cultoboz.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=227%3A2011—03–27—14—31–49&catid=49%3Anp6&Itemid=85&limitstart=2

5

Уткин А. И. Вызов Запада и ответ России. М.: Эксмо, 2005. 608 с.

6

http://www.hrono.ru/proekty/metafzik/fk307.php

7

Стариков Н. Кто финансирует развал России. От декабристов до моджахедов. – pepper.at.ua/publ/13-1–0-444.

8

Кантор Ю. З. Заклятая дружба, секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920—1930-е годы. – СПб.: Питер, 2009.

9

Die Letten, vorzuglich in Livland, am Ende des philosophischen Jahrhunderts, 1797 (на русск. яз. в извлечениях в «Русском архиве», 1870, см. Меркель Г. Латыши, особливо в Ливонии, в исходе философского столетия // Чтения в обществе истории и древностей российских. – М., 1870. – Кн. 1. – Отд. IV; на латышском языке только в 1905 г. и уже в наше время: Merķelis G. Latvieši, sevišķi Vidzeme, flozofskā gadsimteņa beiges. – R., 1953).

10

Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т 7, c. 4I.

11

Самарин Ю. Ф. Окраины России. Cep.I, вып. 4, Берлин, 1876, с. 47.

12

Баллод Ф. В. Некоторые материалы по истории латышского племени с IX по XIII ст. Зап. Моск. археол. ин-та. T. 9, 1911, 1—125.

13

В период правления Карла IV (1346–1378) столица Священной Римской империи переместилась в Прагу.

14

Самарин Ю. Ф. Окраины России. Русское Балтийское поморье. Сер. 1. Вып. 3. – Берлин, 187I, с. 42.

15

Harnack T. Die Lutherische Кirсhе Livlands und die Hernhuterische Brudergemeinde. Еrlangen, 1960.

16

Кара-Мурза С. Матрица «Россия». М.: Алгоритм, 2010, С. 82.

17

Гессен Ю. История еврейского народа в России. Т.2, 1926, С.44–45.

18

ПСЗРИ. Собр 2. № 2884 (1829 г.), 4591 (1831 г.), о жительстве в Лифляндии – 15126 (1841 г.).

19

Гессен Ю. Закон и жизнь. Как созидались ограничительные законы о жительстве евреев в России. – СПб, 1911.

20

www.jewishpetersburg.ru/modules.php?name=Content&pa=showpage& pid=57#ja11

21

Нольде Б. Э. Юрий Самарин и его время. М.: Эксмо, 2003. С. 54.

22

Когда во время правления Горбачева Даниловский монастырь вернули церкви, я посетил монастырь и пытался отыскать могилу. Мне показали церквушку, в которой, мол, когда-то были захоронения семейства Самариных– Квашниных, но они не пережили советское время.

23

Сохранились следы пребывания Суворова-Рымникского в Рижском замке. Во второй половине XVI века, после ликвидации Ливонского ордена, в Рижском замке находилась резиденция польских (1578–1621) и шведских (1621–1710) наместников и генерал-губернаторов, а в 1710–1917 годах – постоянное место пребывания русского генерал-губернатора и подчиняющихся ему административных учреждений. В Голубом салоне Рижского замка, где сейчас рабочее место секретаря президента Латвийской республики, находятся две замечательные картины: портрет генерал-губернатора князя Александра Суворова-Рымникского (1848–1861) и копия работы Карла Брюллова «Иван Крылов». (Оказывается, баснописец И. А. Крылов некоторое время (1801–1803) служил в Рижском замке секретарем генерал-губернатора князя Сергея Голицына.)

24

Инфантьев Б. Ф. Кришьян Валдемар и остзейский вопрос // Труды семинара SEMINARIUM HORTUS HUMANITATIS.http://shh.neolain.lv/ seminar23/alm5.infvold.htm. Тут уместно сказать несколько слов об авторе материалов о Х. Валдемаре. Борис Федорович Инфантьев (1921–2009) – латвийский языковед, историк. Родом из Резекне, моего родного города, из известной семьи староверов. Удивительно, что он сумел обнаружить принципиально новые материалы о личности, о которой в Латвии написаны многие десятки работ.

25

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края/Под ред. Е. В. Чешихина. – T. 1, Рига, 1878.

26

www.pareizticiba.lv/index.php?newid=54&id=34

27

ГФРФ, ф. 109, оп. I, д. 132, 1841 г.

28

В латышской литературе это событие описано как «картофельный бунт», см. Кrodznieks J. Zemnieku nemieri 1841. gadā.

29

Эти события подробно описал Гаврилин А.: «Латышский священник Иаков Михайлов» // Православие в Латвии. Исторические очерки: – Сб. статей под ред. А. В. Гаврилина. – Рига: Филокалия, 2007. С. 11–27.

30

ГАРФ. Ф. 908, оп. I, д. 60, л. 54.

31

РГИА. Ф.908, оп. I, д. 60, л. 157.

32

ГАРФ. Ф.109, оп. I, д.133.

33

Самарин Ю. Ф. Соч. Т. 10, М., 1896. С. 468.

34

ГАРФ, ф. 112, оп. 1, д. 12, ч. 3, л. 187.

35

Самарин Ю. Ф. Соч., т.10, 1896, с.436.

36

РГИА, ф.908, оп.1, д. 60, л. 30.

37

РГИА, ф. 908, оп. 1, д.158, л.31об.

38

Самарин Ю. Ф. Окраины России, cep. I, вып.3, Берлин, 1871, с. 105.

39

Latvijas vēstures avoti, 5. sēj., Rīga, 1939.

40

Пятидесятилетний юбилей Рижской духовной семинарии (1851–1901), Рига, 1902, с. 5.

41

«Исторический вестник», 1893, том 14, № 11.

42

A.Birkerts. Kopoti raksti, 9.sej., Riga, 1928, 196.lapp.

43

Harnack T. Die lutherischen Kirche Livlands und die Herrnhuter Brüder-gemeine, Erlangen, 1860.

44

Harless A. Geschichtsbilder aus der luterischen Kirche Livlands, Leipzig, 1971.

45

Немцы в истории России. 1652–1917 www.alexanderyakovlev.org/ fond/issues/62154

Жалованная грамота Петра I Лифляндскому дворянству 29.09.1710

Мы, Петр Первый, Божиею милостию, Царь и Император Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем чрез сие, что понеже Нам благородное Рыцарство и Земство Княжества Лифляндского, со всею тою Провинциею, по Божию милостивому управлению, Нашим справедливым и победоносным оружием, по капитуляции от Нас прежде позволенной, Нам сдались и подданными учинились, и Нам и Нашим законным Наследникам торжественную присягу в верности учинили и потом чрез Нашего любезноверного Тайного Советника Барона фон Левенвальда всеподданнейше просили, дабы Мы, все их древние и по сие время благоприобретенные и содержанные привилегии, особливо же привилегию Сигизмунда Августа, данную в Вильде 1561 года, рыцарские права, статуты, вольности и принадлежности, праведные владения, и как имеющие, так и у них неправедно отнятые собственности, им и их наследникам милостиво подтвердили и отдать повелели. Того ради приемля в милостивейшее рассуждение, что помянутое Рыцарство и Земство Княжества Лифляндского, прежним Государям к великой Их пользе и к своей вечной славе, всегда усердную верность и добрые услуги оказывали, и Нам и Нашим законным Наследникам оные также при всяких случаях оказывать и долг верных подданных всегда честию сохранять, по силе помянутой присяги, верно обещали, Мы справедливо рассудили, на их покорнейшее справедливое прошение Императорскою милостию позволить, дабы тем помянутое Рыцарство и Земство и оных потомство таким образом толь паче побуждены были присяжную подданническую верность, усердными добрыми услугами и по требованию времени и кровию и животом своим утвердить, чрез сие помянутому верному Нашему Рыцарству и Земству в Лифляндии и их наследникам все их напред сего благоприобретенные привилегии, с которыми Нам уже поддались, а особливо привилегию Сигизмунда Августа, данную в Вильде 1561 года, статуты, рыцарские права, вольности, принадлежности (елико оные к нынешнему Правительству и времени приличаются) праведные владения и собственности, как те, которыми они действительно владеют и пользуются, так и оные, на которые они от своих предков по своим правам и принадлежностям притязание имеют, за Нас и за Наших законных Наследников, сим и силою сего Милостивейше подтверждаем и укрепляем и обещаем, что они и их наследники, как прямо и справедливо есть, при всем том совершенно и непрестанно содержаны и охранены будут; однакож Наше и Наших Государств Высочество и права предоставляя без предосуждения и вреда, по чему все и каждые поступати и содержать имеют, яко же Мы, Нашим высоким и нижним в тех местах команду имеющим и тем, которые Нам послушанием и присягою обязаны, чрез сие именно повелеваем, дабы они Нашему верному Рыцарству и Земству в Лифляндии противу их привилегий, прав Рыцарских, статутов, вольностей и принадлежностей никакого помешательства или предосуждения не чинили и чинить не допущали, но паче бы они, где случай востребовать может, их в том обороняли и охраняли. Подлинное сие Мы, к вящему безопасению и содержанию, собственноручно подписали, и Нашею Императорскою печатью укрепить повелели. – ПСЗРИ. Собр. 1. Т. IV. С. 575–577.

46

Гиренок Ф. Патология русского ума. Картография дословности. М.: Аграф. – 1998. www.phys.msu.ru/rus/about/sovphys/ISSUES– 2007/1(54)– 2007/54– 12/

47

Заметим, что у этих двух великих людей – Фихте и Самарина – были разные исторические предпосылки. Фихте писал в условиях поражения германских княжеств от Наполеона, германский дух требовал поддержки, и слова философа в ту пору нашли горячий отклик. Россия же во время юного Самарина не была готова к борьбе за укрепление империи, унизительная Крымская война была еще впереди.

48

Latvijas vēstures avoti. V. Sēj. Dokumenti раг tautas atmodas laikmetu 1856–1867. Rīgа, 1939, 156–223. Полный текст хранится в отделе рукописей Гocyдaрственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (ф. 208, д. 32). См. также: Духанов М. М. Новые материалы о меморандуме Кришьяна Валдемара. – Вопросы историографии Латвийской ССР. Рига, 1967.

49

Latvijas vēstures avoti. V. Sēj. Dokumenti раг tautas atmodas laikmetu 1856–1867. Rīgа, 1939, 156–223. lpp.

50

Инфантьев Б. Ф. Кришьян Валдемар и остзейский вопрос//Труды семинара SEMINARIUM HORTUS HUMANITATIS. shh.neolain.lv/seminar23/ alm5.infvold.htm

51

Духанов М. М. Остзейцы, Рига, 1978.

52

Суперинтендант – у протестантов духовное лицо, стоящее во главе церковного округа.

53

Zandbergs A. Atmiņas par Kr. Valdemāru. -Rīga, 1925.

54

Нольде Б. Э. Юрий Самарин и его время. – Париж, 1926.

55

Переписка Ю. Ф. Самарина с баронессой Э. Ф. Раден (1861–1876). – М., 1893.

56

Schirren C. Livlandische Antwort an Hernn Juri Samarin. Leipzig, 1869.

57

Книга М. П. Погодина «Остзейский вопрос. Письмо к профессору Ширрену» (М., 1869) – своеобразный свод разногласий остзейской и консервативной русской публицистики по историческим вопросам. Она включает цикл статей, первоначально опубликованных в №№ 201, 202, 204, 205, 230 за 1869 год ежедневной политической и литературной газеты «Голос», выходившей в Петербурге (издатель-редактор А. А. Краевский) и бывшей в то время одной из самых распространенных газет России.

58

J. Samarins Anklage gegen die Ostseeprovinzen Russlands. Leipzig. 1869.

59

При изучении «Переписки…» возник вопрос – не из-за общения ли с баронессой вернулся Самарин к остзейским делам.

60

Деятельность И. С. Аксакова подробно описана в статье Ширинянц А. А., Фурсова Е. Б. «Прибалтийский вопрос в политической публицистике И. С. Аксакова». – www.majesticarticles.ru/naykaiobrazovanie/obrazovanie/pred/ history/ 53503148.html?page=2

61

Катков М. Н. Долг балтийского рыцарства перед русской национальностью// Московские ведомости, 1869, № 147.

62

Записка находится в РГИА, ф. 908, оп. 2, № 45, Ч. II, лл. 125–176 об. См. также: Исаков С. Г. Остзейский вопрос в русской печати 1860-х годов. – Тарту, 1961. С. 178–183.

63

История Латвийской ССР, т. 2, Рига, 1954, c. 106.

64

РГБ, отдел рукописей, ф. 265, картон 184, ед. 4.

65

Селезнев Ф., Смолин М. Великий страж Империи, с. 394// Катков М. Н. Империя и крамола. М.: Фонд ИВ, 2007.

66

Свирский В. Откуда вы, герои книг? – М. 1972.

67

Исторический вестник, 1883, т. 14, № 12, с. 509.

68

Владимир Галактионович Короленко (1853–1921) – русский писатель украинского происхождения. После отказа подписать покаянную верноподданническую петицию новому царю Александру III в 1881 году Короленко перевели в ссылку в Сибирь (он отбывал последний срок ссылки в Якутии в Амгинской слободе). Однако суровые условия жизни не сломили воли писателя. Тяжелые шесть лет ссылки стали временем формирования зрелого писателя, дали богатый материал для его будущих сочинений.

В последние годы жизни (1906–1921) Короленко работал над большим автобиографическим романом «История моего современника», который должен был обобщить все, что он пережил, систематизировать философские взгляды писателя.

69

Короленко В. Г. История моего современника, кн. четвертая, гл. XIII. Собрание сочинений, т. 7. М., 1955, с., 324–328.

70

Амга – село, административный центр Амгинского улуса Якутии. Село расположено на реке Амга, левом притоке Алдана. Амга активно использовалась как место политической ссылки.

71

Короленко В. Г. Полное посмертное собр. соч., т. 22, 1927, с. 282.

72

Дневники П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961.

73

Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников, т. I, Саратов, 1958.

74

Описание боя: см. Морской сборник, 1855, т. 19, № 8, с. 422 и 1856, т. 20, № I, карта после с. 64.

75

Дневники П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961.

76

«Александр Второй» статья в «Русском биографическом словаре». – СПб., 1896.

77

Гиртль И. Руководство к анатомии человеческого тела/ Пер. с 6– о нем. изд (1859): 1860, вып. 1 – П. Баллод; 1861, вып. 2 – П. Баллод; 1862, вып. 3 – П. Баллод и Ал. Фаминцын.

78

Кружок «Великорусс» (1861–1863 годы) возник после опубликования «положений» 19 февраля 1861 года о новом устройстве крестьян, которое вызвало полное разочарование в радикальных кругах. «Колокол» считал, что крепостное право вовсе не отменено и что «народ царем обманут», и «Великорусс» печатал воззвания.

79

Освободительное движение в России. – Саратов, 1973, вып. 3.

80

Русский биографический словарь, т. 1.

81

Кропоткин И. А. Записки революционера piter.anarhist.org/krop03-00index.htm

82

Лемке М. К. Политические процессы в России 1860-х годов– М. – Пг., 1923, с. 256.

83

Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 2, 1961, с. 289.

84

РЦГИА, ф. 1280, оп. 1, № 272, л. 241.

85

РГИА, ф. 1280, оп. 1, № 272, л. 267.

86

Русско-польские революционные связи, т. 1. М., 1963, раздел 3.

87

Дьяков В. А. Численность и состав участников освободительного движения в русской армии в 1856–1865 гг. – История СССР, 1970, № 1, c. 31.

88

Дьяков В. А. Цит. выше.

89

ЦГАЛИ, ф. 1691, оп. 1, ед. хр. 63, л. 30.

90

Дейч Л.Г. П. Д. Баллод и его сослуживцы// Каторга и ссылка, 1929, № 4 (53). См. также: П. И. Валескалн, с. 277. Л. Г. Дейч познакомился с П. Д. Баллодом в 1899 г. в городе Благовещенске, находясь в ссылке. Дейч тогда работал в газете «Амурский край», которую деньгами поддерживал Баллод.

91

Валескалн П. И. Революционный демократ Петр Давыдович Баллод/ АН ЛССР, – Рига, 1957.

92

Тове Л. Л., Иванов Д. В. Отчет по статистико-экономическому и техническому исследованию золотопромышленности Амурско-Приамурского района. Т. 2, ч. 1, СПб., 1905.

93

Карпинский Л. А. О современном положении золотопромышленности на Олекминских приисках//Известия Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества. 1886, т. 42, № 3–4.

94

Обручев В. А. Избранные труды, – М., 1961, т. 3, с. 443.

95

Советская золотопромышленность. – 1932, № 11–12.

96

Ельмакова Л. В.П.Бертин. – Якутск, 1973.

97

Записка для гг. компанионов Ниманской золотопромышленной компании. Составил Алек. Змоско-Воровский. Благовещенск, 1899.

98

Der Zukunftsstaat («Государство будущего», 1897, под псевдонимом «Атлантикус» и с предисловием К. Каутского). Второе, совершенно переработанное издание «Der Zukunftsstaat. Produktion und Konsum im Sozialstatt», Stuttgart, 1919; третье дополненное, издание – 1920; четвертое, совершенно переработанное издание – 1927.

99

Государство будущего. Производство и потребление в социальном государстве. С предисловием Каутского К. Перевод с немецкого Гродзинского А., под редакцией и с предисловием Бернацкого М.В… 2-е издание. СПб. Кн– во Дело. 1906 г. 12с.+170с.

100

Государство будущего. Пер. со 2-го издания А. и И. Рубиных. Предисл. Ю. Мархлевского (Карского). Серия Центросоюза. М. Государственное книгоиздательство 1921 г. X, 180 с. (Сам К. Баллод указывает на издание и в Харькове, без разрешения автора.)

101

Баланс народного хозяйства Союза ССР 1923/24 года. Под ред. П. И. Попова.// Труды Центрального статистического управления. М., 1926.

102

«Смертность, возрастной состав и долговечность православного народонаселения обоего пола в России за 1851–1890 гг.» 1897 (в соавторстве с Л. Бессером).

103

Напомним, что 6 апреля 1917 года США объявила войну Германии, что и предрешило исход войны. 2 ноября 1917 г. Британское правительство обнародовало Декларацию Бальфура о поселении евреев в Палестине. В то время Международная сионистская организация (World Zionist Organization) находилась в Берлине, и в итоге был создан Палестинский комитет, во главе которого и назначили Карла Баллода. Была выработана Декларация Лихтхайма о предоставлении евреям не только места поселения, но и автономного государства в рамках Османской империи (в то время Турция была союзником Германии). Но война кончилась не в пользу Германии. (См. Frank Gordon. Latvians and Jews between Germany and Russia. Memento, Stockholm, 1990.)

104

Carl Ballod. Palestine as a Territory for Jewish Settlement, Berlin, 1918.

105

Carl Ballod. Garden Cities or Agricultural Cities? // Latvijas Univ Raksti, 10.burtn., 1924.

106

Martinez– Alier J. Energy– related issues in early economic literature. ERG– MR6e, 1986.

107

Заметим, что Карл родился в том же 1864 году, когда его двоюродного брата – революционера Петра – сослали на каторгу в Сибирь.

108

Подобные случаи бывали и в Советской Латвии, только язык был не немецкий, а русский.

109

Ради исторической правды стоит заметить, что сама идея Баллода была вполне разумной, но не хватило денег для запуска данного бизнес-проекта, как сегодня говорят. В настоящее время штат Санта-Катарина со столицей Флоринополис представляет собой прекрасную территорию, заселенную в основном выходцами из Германии.

110

Издана также и на нем. яз.: Die Sterblichkeit der orthodoxen Bevolke-rung Russlands 1851–1890. Allgem. Statist. Archiv, 1896, 351 s.

111

Balabkins N. Not by Teory Alone…: Te Economics of Gustav von Schmoller and Its Legacy to America. Volkswirtschaftliche Schriften 382, Berlin: Duncker & Humblot. 1988.

112

Некролог: Dr. Karl Ballod, Zion Explorer// New York Times, 14.01.1931.

113

Balabkins N., Šneps M. Kad Latvijā būs labklājības valsts: Tautsaimnieks Kārlis Balodis. Rīgā: Zinātne, 1993. 168 lpp. («Когда Латвия станет государством благоденствия», на латышском яз.). Отметим, что соавтор проф. Николай Балабкинс стал известен среди экономистов мира своей работой об экономических отношениях между Германией и Израилем после Второй мировой войны: Balabkins N., West German Reparations to Israel. New Brunswick, N. J.: Rutgers University Press. 1971.

114

Balabkins N. Carl Ballod: His Zukunftsstaat and his place in independent Latvia// Journal of Baltic Studies, Volume 4, Issue 2, 1973, 113–126.

115

Brivers I. Karl Ballod (Atlanticus) and his ‘EIN BLICK IN DEN ZUKUNFTSSTAAT’ from a contemporary point of view// Humanities and Social Sciences (Latvia), 2009, № 1(58), 69–81.

116

Clark D. L. Planning and the real origins of input– output analysis // J. of Contemporary Asia, 1984, vol. 14, 408–429.

117

Российские издания: Шмоллер Г. О новейших результатах статистики народонаселения и нравственности. М., 1873; Шмоллер Г. Народное хозяйство, наука о народном хозяйстве и ее методы. Хозяйство, нравы и право. Разделение труда. М., 1902; Шмоллер Г. Борьба классов и классовое господство. М., 1906.

118

Вальтер Ратенау был активным сторонником сближения Веймарской республики и Советской России. Будучи министром иностранных дел в 1922 году, он подписал Рапалльский договор – договор между РСФСР и Веймарской республикой о сотрудничестве в научно-технической области, в том числе в области вооружений, что было запрещено Версальским договором по условиям капитуляции Германии (договор заключен 16 апреля 1922 года – во время Генуэзской конференции в городе Рапалло, Италия). За этот свой дальновидный поступок (потом долгие годы немецкие и русские инженеры совместно создавали военную промышленность) Ратенау поплатился жизнью: его убили противники сближения с большевистской (читай: еврейской) Россией.

119

Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. – М.: Университетская книга, 2005.

120

Strobel H. Socialisation in theory and practice. – London, 1922.

121

Людвиг фон Мизес. Социализм. Экономический и социологический анализ. – М.: Catallaxy, 1994. – С. 416. См. также www.libertarium.ru/l_lib_ socialism/

122

Bericht der Sozialisierungkommission uber die Frage der Sozialisierung des Kohlenbergbaues vom 31 Juli 1920, с приложением Vorlaufger Bericht vom 15 Februar 1919, 2 Auf., Berlin, 1920, S. 32 f.

123

E. Gunther Der “Zukunftsstaat’, Leipzig, 1919; R. Prechtl Wissenschafiche Demagogie (Oferen Brief an Herrn Prof. Ballod), Charlottenburg, 1919.

124

Баллод К. Грядущие экономические вопросы России. СПб. 1904, 78 стр.

125

Несколькими годами позже П. А. Столыпин переселил в Сибирь более миллиона крестьянских хозяйств. Больше он не успел.

126

Юлиан Мархлевский (1866–1925), псевдоним Карский, – польский коммунист. Участвовал в организации Коминтерна. Автор многих исторических сочинений. Он владел несколькими языками и был блестящим знатоком литературы и искусства стран Европы. Его статьи всегда отличались энциклопедическими знаниями и широчайшим охватом рассматриваемого вопроса.

127

Баланс народного хозяйства Союза ССР 1923/24 года. Под ред. П. И. Попова //Труды Центрального статистического управления, том XXIX, М., 1926.

128

Напомним, что 6 апреля 1917 г. США объявили войну Германии, что и предрешило исход войны. 2 ноября 1917 г. Британское правительство обнародовало Декларацию Бальфура о поселении евреев в Палестине. В то время Международная сионистская организация (World Zionist Organization) находилась в Берлине, и в итоге был создан Палестинский комитет, во главе которого и назначили Карла Баллода. Была выработана Декларация Лихтхайма о предоставлении евреям не только места поселения, но и автономного государства в рамках Османской империи (в то время Турция была союзником Германии). Но война кончилась не в пользу Германии. (См. Frank Gordon. Latvians and Jews between Germany and Russia. Memento, Stockholm, 1990.)

129

Sombart W. Die Juden und das Wirtschaftsleben. Leipzig: Duncker. 1911 mailstar.net/sombart– jews– capitalism.pdf/Зомбарт В. Евреи и хозяйственная жизнь. СПб.: Книгоиздательство «Разум», 1912. Sombart W. Der Bourgeois. München und Leipzig: Duncker & Humblot, 1913. Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современного экономического человека; Евреи и хозяйственная жизнь / Пер. с нем. М.: Айрис-пресс, 2004.

130

Шафаревич И. Р. Трехтысячелетняя загадка; fvii.by.ru/rol– vkapitall. shtml.

131

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма; www.kara-murza. ru/books/Veber/Protestant003.html

132

Подобную закономерность убывающей производительности с ростом оплаты изучал русский экономист Чаянов.

133

Можно высказать мнение, что Гитлер не был создателем нацизма – он был только лишь его порождением. Подобно большинству его соратников он был садистическим бандитом. Он был психопатом, страдающим от мании величия. Но почтенные профессора напитали его самомнение. Вернер Зомбарт, который некогда говорил, что его жизнь посвящена борьбе за победу идей Маркса [Sombart W. Das Lebenswerk von Karl Marx, Jena, 1909. S. 3], Зомбарт, которого Американская экономическая ассоциация почтила званием Почетного члена, которому многие иностранные университеты подносили почетные титулы и звания, чистосердечно провозгласил, что Fuhrertum (Fuhrertum – система, основанная на принципе всеохватывающей роли вождя) означает непрерывное откровение и что Fuhrer (вождь) получает приказы непосредственно от Бога, высшего Fuhrer’a Вселенной [Sombart W. A New Social Philosophy, Trans. and ed. by K. F. Geiser, Princeton University Press, 1937, P. 194].

134

Вот основные вехи его жизни. Вольдемар Озолс (1884–1949) – родом из латышей Витебской губернии, российский офицер (в 1914 году с отличием окончил Николаевскую военную академию в Санкт-Петербурге), подполковник Российской императорской армии (1917), Георгиевский кавалер (1917), латвийский общественный деятель, генерал интербригад в Испании (1936), глава нелегальной резидентуры ГРУ Генерального штаба во Франции (1940–1945). См.: Кочик В. Я. Разведчики и резиденты ГРУ: За пределами Отчизны. М. Яуза/Эксмо. 2004; Te Rote Kapelle. Te CIA’s History of Soviet Intelligence and Espionage. Networks in Western Europe. 1936–1945. Washington. 1979.

135

Wikipedia: Озолс, Вольдемар Ансович.

136

Лист Ф., Витте С., Менделеев Д. Национальная система политической экономии, М., Европа, 2005. Этот сборник содержит три давно забытых книжки: 1) Лист Ф. Национальная система политической экономии. Перевод с немецкого под редакцией К. В. Трубникова. С.-Петербург, 1891 г. Издание А. Э. Мартенс. 2) Граф С. Ю. Витте. По поводу национализма. Национальная экономия и Фридрих Лист. С.-Петербург, 1889. 3) Менделеев Д. Толковый тариф, или Исследование о развитии промышленности России в связи с ее общим таможенным тарифом 1891 года. С-Петербург, 1892.

137

Национальная система политической экономии (сочинение д-ра Фридриха Листа. Перевод с немецкого под редакцией К. В. Трубникова, с его вступлением, примечаниями и биографическим очерком Фр. Листа. СПб., 1891, стр. 452+хх) //Русский вестник 1892. №. 219 (Март). С. 376–385.

138

С. Ю. Витте Воспоминания. М.: Соцэкгиз, 1960. Т. 2, с. 302.

139

И. И. Янжул (1846–1914) – русский экономист и статистик, педагог, деятель народного образования, фабричный инспектор. В 1876–1898 годах – профессор Московского университета. Академик Петербургской академии наук (1895). В 1876 году получил степень доктора наук за сочинение «Английская свободная торговля: Исторический очерк развития идей свободной конкуренции и начал государственного вмешательства». Большую известность И. И. Янжул приобрел своей деятельностью на посту фабричного инспектора. Находясь на этой должности, он принимал активное участие в разработке фабричных законов. Подвергался преследованиям со стороны крупных фабрикантов. И. И. Янжул – крупнейший представитель школы государственного социализма в России. Примыкает к немецкой исторической школе политической экономии и права. Автор первого специального исследования на тему «Бисмарк и государственный социализм».

140

Савченко М. М. Он мечтал о России процветающей. К 170-летию со дня рождения Д. И. Менделеева // Вестник Российской академии наук, 2004. № 3. С. 228–245.

141

Менделеев Д. И. Об условиях развития заводского дела в России. СПб.: А. С. Суворин, 1882. с. 18, 43.

142

Менделеев Д. И. Толковый тариф, или исследование о развитии промышленности России в связи с ее общим таможенным тарифом 1891 года. СПб.: В. Демаков, 1892.

143

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 5. М.: Наука, 1968, с. 142, 323.

144

О необходимости установить и затем непреложно придерживаться определенной программы торгово-промышленной политики империи. Всеподданейший доклад министра финансов С. Ю. Витте. Февраль 1899 г. / Публикация И. Ф. Гиндина // Документы по истории монополистического капитализма в России. М.: Изд-во АН СССР, 1959. с. 177.

145

Buтте С. Ю. Воспоминания. М.: Соцэкгиз, 1960. Т. 2. с. 570. Т. 1, с. 150.

146

Слонимский Л. З. Промышленные идеалы и действительность // Вестник Европы. 1891. № 11, с. 330–350; № 12, с. 729–766.

147

Милтон Фридман (1912–2006) – американский экономист, лауреат Нобелевской премии 1976 года «за достижения в области анализа потребления, истории денежного обращения и разработки монетарной теории, а также за практический показ сложности политики экономической стабилизации».

148

Фридрих фон Хайек: жизнь, методология, уроки http://hayek.ru/ hayek1.html

149

Экономическая теория на пороге XXI века /Под ред. Ю. М. Осипова, В. Т. Пуляева. – СПб., 1996. – С.24–25.

150

Управление обществом: эволюция институтов коллективных действий (Ostrom E. Governing the Commons: Te Evolution of Institutions for Collective Action, 1990)

151

www.gzt.ru/topnews/economics/266059.html

152

Чаянов Александр Васильевич (1888, Москва – 1937) – экономист-аграрник. Родился в обеспеченной и культурной семье предпринимателя. В 1908 году опубликовал первую научную работу о кооперации сельского хозяйства в Италии. Он видел в кооперации конкретную форму реализации общечеловеческой идеи взаимопомощи, необходимой при любом общественном строе. В 1919 году возглавил НИИ сельскохозяйственной экономики. Чаянов предлагал разумно сочетать стихийное развитие народнохозяйственной жизни с государственными и общественными мероприятиями, полагая, что основой аграрного строительства должно стать кооперативное крестьянское хозяйство. Считал, что высокая степень концентрации сельскохозяйственного производства не рентабельна. Взгляды Чаянова и его школы были объявлены антимарксистскими. В июле 1930 году Чаянов был арестован, в 1937 году – расстрелян.

153

Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство. Избранные труды, М.: Экономика, 1989. Степанов А., Козырева О. Две экономики России (21.06.2009)/ www.orossii.ru/content/view/154/10008

154

Weber M. Zur Lage der burgerlichen Demokratie in Russland и Russlands Ubergang zum Scheinkonstitutionalismus // Archiv fur Sozialwissenschaft und Sozialpolotik, Bd. XII и XII (1906).

155

rusology.narod.ru/rusway/russianway– 18.htm

156

Почитайте, к примеру: Кашин В. И. Русские деревни и лес взывают к нашей помощи/ kprf.ru/dep/82905.html

157

Поланьи К. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: 2002.

158

Институционализм в нерыночных отношениях. gigarefs.ru/18/dok. php?id=00031

159

Кирдина С. Г. Модели экономики в теории институциональных матриц. KIRDINA.RU/DOC/20JUL07/1.DOC/

160

www.intelros.ru/engine/print.php?newsid=124&news_page=1

161

Кустарев А. С. Орвелл и революция менеджеров. orwell.ru/a_life/ kustarev/russian/donde_04

162

rusology.narod.ru/rusway/russianway– 18.htm

163

Л. В. Русская и европейская философия: пути схождения. // Макс Вебер и Россия. www.anthropology.ru/ru/texts/gathered/…/index.html.

164

rusref.nm.ru/indexpub190.htm

165

Волконский В. А., Корягина Т. И., Кузовкин А. И. Стратегические и текущие задачи России // Физический институт им. П. Н. Лебедева РАН. Доклады методологического семинара ФИАН. Выпуск 10. Экономика в информационном поле, Москва, 2003.

166

Волконский В. А., Корягина Т. И., Кузовкин А. И. Глобализация и альтернативные возможности мирового развития. Там же.

167

Толкачев А. С. Автаркия против глобализма: переформатирование мирового хозяйства/ www.kapital– rus.ru/articles/article/176867

168

Кара-Мурза С. Г. Матрица «Россия». – М.: Алгоритм, 2010.

169

Антипов В. И., Пащенко Ф. Ф., Отоцкий П. Л., Шишов В. В. Мировой кризис и плановая парадигма России. – Москва, 2011.

170

Людвиг фон Мизес (1881, Лемберг (Львов), – 1973, Нью-Йорк) – экономист, основатель новоавстрийской школы в экономической науке. Яркий представитель либерализма – сторонник невмешательства государства в экономику.

171

Катков М. Н. Империя и крамола. – М., Фонд ИВ, 2007.

172

Л. В. Тенгоборский – председатель Тарифного комитета 1850–1857 гг.

173

Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. – М.: Университетская книга, 2005.

174

www.mexnap.info/articles.php?article_id=529

Content

Манфред Шнепс-Шнеппе
Немцы в России. Мятежный род Баллодов между немцами, евреями и русскими

Введение О чем и о ком эта книга

Лекция 1 О культурном наследии Российской империи и текущих делах

1.1. Лифляндия – между Востоком и Западом

О Виндаве и Транссибирской железной дороге

Скелеты из шкафа

О петровских гарантиях остзейцам

1.2. Россия, по Гердеру, модель для человечества

Философ И. Г. Гердер

Как развивалась европейская культура

Восхищение Россией

1.3. Россия и Германия: тогда и сейчас

Откуда наглость остзейских немцев

А что было в России

Как возникла идея Третьего рейха

История продолжается

Лекция 2 Переход латышей в «русскую» веру – несвоевременный почин

2.1. Как созревал бунтарский дух

Гарлиб Меркель – свидетель одичания латышей

Гернгутеры – невольные учителя бунтарей

Ю. Ф. Самарин о сути гернгутерства

Религия как мировоззренческая матрица народа (по Кара-Мурзе)

Как курляндские евреи «сагитировали» латышей

2.2. Свидетели движения латышей в «русскую» веру

Ю. Ф. Самарин

П. А. Валуев

А. А. Суворов-Рымникский

Х. М. Валдемар

2.3. Хроника событий

Еще раз о положении крестьян

1841 год и судьба епископа Иринарха

Звездный час Давыда Баллода

Инструкции Николая I по православию

1845 – роковой год

Перипетии движения

Революция 1848 года и конец движения

Печальная участь Давыда Баллода

Уроки первого пробуждения латышей

2.4. Борьба «партий» за Остзейский край

1849 – «Письма из Риги» Самарина

1862 – меморандум Валдемара и уроки второго пробуждения латышей

1865 – «печатная война»: Катков поддерживает Валдемара

1868 – «Окраины России» Самарина

Самарин против Ширрена

Полемика Аксакова с остзейцами

1869 – Катков: о долге балтийских немцев перед Россией

Итоги дискуссии по остзейскому вопросу

Лекция 3 Петр Баллод – от нигилиста до капиталиста

3.1. Петр Баллод в русской литературе

Прототип Базарова

Портрет от Лескова

Оценка Короленко

3.2. Крымская война, женский вопрос и революционная ситуация

Хирург Пирогов и «бунт» общества

Валуев – свидетель бесчинств разночинцев

«Молодая Россия»: а что дальше?

3.3. Петр Баллод в столице

Биография

«Карманная» типография

3.4. Дело студента Баллода и схватка с сенатором Ждановым

Арест

Как Петр Баллод избежал смертной казни

Прощание с родителями

Гражданская казнь

О нераскрытом заговоре военных

3.5. В Сибири: от каторжника до золотопромышленника

На каторге

Золотоискатель

Золотопромышленник

Воспоминания Дейча

Судебная тяжба о «попудных деньгах»

П. Д. Баллод был первым по добыче рудного золота в России

Лекция 4 Карл Баллод и его «государство будущего»

4.1. Жизненный путь Карла Баллода

Основные вехи

Биография

Научные труды: книги и статьи

4.2. Учителя и соратники Карла Баллода по государственному социализму

Научный мир Карла Баллода

Немецкая историческая школа

Густав Шмоллер (1838–1917)

4.3. В чем суть «государства будущего»

Вступление

Основные предложения Баллода

Опыт социализации Германии

4.4. Коллизии «государства будущего» в России

Надежда стать главным статистиком империи

«Грядущие экономические вопросы России»

ГОЭЛРО: Ленин и Баллод

Суждения Мархлевского о книге «Государство будущего»

Прощание с Россией

4.5. Еврейский вопрос

Планы Палестины (по Баллоду)

Зомбарт: евреи и становление капитализма

Вебер против Зомбарта: о роли протестантской этики

4.6. Последнее десятилетие жизни Карла Баллода

Лекция 5 Автаркия против глобализма

5.1. О российской тарифной политике: Д. Менделеев и С. Витте

Почему Менделеев не стал академиком Петербургской академии наук

Витте против свободного рынка

Д. И. Менделеев: как развивалась промышленность Англии

Как развивать промышленность России

5.2. Неизбежна ли глобализация. Рассуждения теоретиков

Рынок или нерынок – вот в чем вопрос

Чаянов об эффективности крестьянского хозяйства

От российской общины до колхозов и далее – почти по Веберу

Институционализм как теория госрегулирования

Закономерности глобализации: корпорация-государство (по Фурсову)

Так неизбежна ли глобализация?

5.3. Против глобализма. Практические шаги

Задачи России

Модель новой автаркии

Новый советский проект (по Кара-Мурзе)

Математики за возрождение Госплана

Почитаем «Социализм» Мизеса и… приступим к планированию

Почитаем Каткова и поверим: слабость России мнимая

Оглядываясь на век двадцатый: прав ли был Карл Баллод?

Сможет ли Латвия «вскочить в поезд» модернизации России?

Примечания