Питер Скотт-Морган

В шаге от вечности. Как я стал киборгом, чтобы победить смерть

Переводчик Екатерина Лозовик

Научный редактор Елена Лошкарева

Редактор Ксения Герцен

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Корректоры О. Улантикова, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

© 2022 by Peter Scott-Morgan

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2023

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Благодарности

С этой книгой я решил пойти по другому пути. Потешить самолюбие. Меня оправдывает только то, что я написал уже множество книг, но ни разу не встретил людей, которые их читали. Среди моих друзей и родственников таких точно нет: они если и читали, то не ради удовольствия. И не слишком внимательно. В этот раз я собрал на страницах и семью, и друзей, но не собираюсь раскрывать карты раньше времени и рассказывать, кто именно вошел в историю. Интересно, как они поступят дальше: тут снова начинают действовать неписаные правила игры. Если подумать, не такое уж это и отступление от привычного, скорее социологический эксперимент.

Дополнительный бонус: теперь благодарности точно не превратятся в речь на церемонии вручения «Оскара». Наоборот, я смогу сразу перейти к финальному крещендо. А пока позвольте представить двух людей, руководящих командами, без участия которых мы с вами никогда бы не встретились: великолепную Розмари и не менее великолепного Дэна.

Розмари Скулар – мой агент, моя путеводная звезда на бескрайних просторах United Agents.

Тут вам сразу следует понять кое-что: подавляющее большинство агентов напоминает очень агрессивных ротвейлеров. Женщины-агенты от этого еще страшнее: они тоже ротвейлеры, только на каблуках и с накрашенными губами. Но если бы мне пришлось с кем-то сравнить Розмари – я сравнил бы ее скорее с преданным терьером. Знаете, из таких, которые не разожмут зубы, даже если при этом будут восторженно вилять хвостом. Короче говоря, Розмари исключительно очаровательна. И сногсшибательно продуктивна. Как и вся ее команда. С присущим мне непоколебимым оптимизмом рискну надеяться, что даже после того, как я перестану представлять для нее профессиональную ценность, мы все равно останемся верными друзьями. И, завидев друг друга, всегда будем, образно выражаясь, радостно вилять хвостами.

Дэниэл Буниярд – мой издатель, моя путеводная звезда на необъятных просторах Penguin Random House.

Тут вам сразу следует понять кое-что: я работал с разными издателями на протяжении всей своей взрослой жизни. Но за все эти годы мне больше ни разу – ни разу! – не встречался человек настолько сочувствующий, умный, щедрый, проницательный, поддерживающий, отважный, изобретательный, вдохновляющий и открытый к неожиданным предложениям. Короче говоря, настолько умопомрачительно компетентный в своем деле. В этой книге есть три главы, которые, как мне казалось, были затеей рискованной (вы сразу поймете, о чем я, когда до них доберетесь). Я их обожал, но понимал, что они ломают правила игры, выводят нас на новый уровень. И не удивился бы, стань они гвоздем в гроб нашего с Дэном комфортного сотрудничества. Но Дэн, наоборот, немедленно проникся к ним теми же чувствами. И я бесконечно ему благодарен. За все.

Позднее я работал и с его командой – это оказался столь же приятный опыт. Меня встретил коллектив, в котором незашоренность и профессионализм сочетались с невероятными талантами, каких я не видел прежде. Честно говоря, еще никогда мне не было так приятно писать. А писал я много.

Теперь нарушу «эмбарго» и скажу немного о семье. У меня есть три чудесных племянника – Ли, Дэвид и Эндрю, – каждый из которых по-своему помог мне преуспеть. Но только Эндрю может ответственно заявить, что написал половину этой книги, пускай это и случилось, когда я больше не мог печатать и был вынужден надиктовывать текст.

Но главная моя благодарность – человеку, которого вы скоро узнаете очень хорошо. Невоспетому герою моей книги. Истинной звезде. Сейчас, пока вы не понимаете, насколько важны эти слова, достаточно будет сказать только одно: когда ему выпало испытание на прочность, истинный лорд Авалон оказался неизмеримо храбрее, преданнее, отважнее, чем когда-либо мог вообразить подросток Питер…

ПИТЕР 2.0,

Торки, Англия, 2020 год

Первый закон вселенной Питера

НАУКА – единственный путь к МАГИИ

Конец

– А к твоей уже сколько аббревиатур добавляется? – спросил Энтони. Это был акт вежливости: я только что уточнил, что значат буквы OBE[1] после его фамилии.

– PhD, DIC, BSc(Eng), CITP, CEng, MBCS, ACGI[2], – быстро пробормотал я, неожиданно для себя вернувшись к образу Школьника Питера, который хочет покрасоваться перед давним другом. Взрослый Питер попытался исправить ситуацию: – Но орден Британской империи – достижение гораздо более значительное.

Мы с Энтони старательно подгоняли свой график так, чтобы оказаться проездом в Лондоне в одно и то же время. В его ежедневнике было какое-то невероятное количество визитов в другие страны – вполне естественно для директора театра лирической оперы в Чикаго. Франсис и я большую часть времени проводили, изучая мир и исследуя экзотические страны, которые мечтали посетить, – за этим занятием прошли десять лет, что мы были женаты. Но сегодня мы оба, я и Энтони, смогли выгадать день, который собирались провести вместе, обмениваясь новостями и вспоминая о прошлом.

– Итак, я пропустил историческое событие: ваше партнерство стало браком?

– Да-да! В прошлом году в закон снова внесли изменения, и у нас появилась возможность повысить статус. Причем все это было совершенно неважно: закон имеет обратную силу, так что наше свидетельство о браке датировано 21 декабря 2005 года. Мы были женаты почти девять лет – и даже не знали об этом!

– Здорово, что ваши родители успели это увидеть.

Наши родители умерли, когда им было глубоко за девяносто, с разницей всего в три месяца. Последние два года мы с Франсисом нянчились с ними, как с детьми.

– Теперь расскажи мне, как прошел ваш медовый месяц в Индии? Мы с Колином тоже планируем скоро туда съездить, поэтому мне нужны советы!

Колин – это муж Энтони, они женаты не первый десяток лет.

– У вас же после Индии проснулась неутолимая страсть к путешествиям?

– Ну да. В какой-то момент мы просто подумали: «А почему бы не продолжить?» Копить пришлось очень усердно: знаешь, денег никогда не бывает много, но наступает день, когда их становится достаточно. Чего никогда не достаточно, так это времени друг с другом, пока вы оба еще молоды, – и это как раз таки наш с Франсисом случай. Поэтому я ушел на пенсию, – последние слова я взял в воображаемые кавычки.

– В сорок-то лет…

– Ну и что!

Впрочем, я продолжал свою странную проектную работу консультантом в разных компаниях: этим я искренне наслаждался.

– И «на пенсии» тебе, очевидно, нравится? – Энтони повторил мой трюк с кавычками.

– О да! Идеально. Я написал еще парочку околонаучных книг, конечно, но в основном уделяю время географии, истории и искусству, которые пришлось бросить в школе. Мы оба здоровы и в отличной форме. Любим приключения. Так что в планах еще пара десятков лет путешествий. Наконец-то я чувствую, что все идет как должно…

Была зима. Мы отправились в погоню за северным сиянием и забрались уже очень далеко к северу от полярного круга, где я и отмокал в тот день в горячей ванне. Потом встал – вода была еще теплой – и вытер полотенцем все тело выше колен. Поднял левую ногу, стряхнул капли, как собака, которая наступила во что-то неприятное, и поставил ее на коврик. Потом поднял правую ногу. Тут-то мой мир и содрогнулся, а я сам оказался в той точке пространственно-временного континуума, откуда начал двигаться к своему совершенно новому незнакомому будущему.

Как следует отряхнуть правую ногу я не смог. Она лишь слегка колыхалась. Примерно так отряхивала бы лапу какая-нибудь очень древняя гигантская черепаха на Галапагосских островах. Максимум, чего я смог добиться, – медленное покачивание. Я отметил для себя этот факт с любопытством истинного ученого (оно распространяется абсолютно на все, что выбивается из привычного хода вещей) и все-таки выбрался из ванны.

После того, как это повторилось еще несколько раз, я пришел к выводу: у меня постоянно подгибается одна нога. Наверное, мышцу потянул. Ничего особенного. Подсознание приняло эту гипотезу как рабочую и вполне логичную, и мозг успокоился. Так прошли три месяца – пока однажды я, карабкаясь к прекрасно сохранившемуся древнегреческому храму на острове Родос, не почувствовал дрожь.

Спешу заметить: ничего пугающего в этом не было. Всего лишь периодический тремор в правой ноге – он возникал, если я определенным образом двигался или садился в определенную позу. Иногда. Едва заметно. Спустя пару недель я все же обратился к специалисту по физической реабилитации с жалобой на слабость в ноге. Он потыкал в нее, потянул, сделал множество заметок. Да, вполне возможно сильное растяжение. Даже небольшой надрыв. Другие симптомы? Я упомянул тремор.

– Я не заметил…

– Нет, его нужно спровоцировать, вот, смотрите…

– Ага.

Это было одно из тех «ага», которые тут же заставляют слегка насторожиться и задаться вопросом, хочешь ли ты знать, какая мысль в голове собеседника их породила. Я, конечно, хотел.

– О чем обычно говорит такой симптом? – я интуитивно переключился на более профессиональный тон. Если ситуация тревожит, отстранись от нее. Обсуждай с позиции равного. Используй отвлеченные понятия. Так ты узнаешь гораздо больше и гораздо быстрее.

– Этот симптом называется клонус. Обычно говорит о заболевании.

Я порылся в памяти, но ничего похожего вспомнить не смог. А я ведь помнил, пусть и смутно, тысячи медицинских терминов. Из этого я сделал весьма самонадеянный вывод, что столкнулся с чем-то не слишком распространенным. Особенно не раздумывая, я предположил:

– Повреждение нервов?

– Именно. Клонус – сигнал о поражении верхнего двигательного нейрона. Сейчас я напишу письмо вашему семейному врачу, пусть направит вас к неврологу, а тот – на МРТ.

Я вышел из кабинета, прижимая к груди, как талисман, наскоро составленное направление к семейному врачу и прокручивая в голове более очевидные типы повреждений, которые могли затронуть мой спинной или головной мозг (именно их и имел в виду врач). Травма подошла бы идеально. Но я практически не падал с тех пор, как подростком занимался карате. Вряд ли тогдашняя травма дала о себе знать сейчас.

Конечно, есть еще рак. Подобные симптомы могла дать опухоль в мозгу, но других оснований подозревать ее у меня не было. Локализованная опухоль на позвоночнике? Интересно, насколько операбельная. Микроинсульт? Плохо, особенно если за одним последуют другие. Точно не церебральный паралич, хотя для него характерны неконтролируемые сокращения: это начинается в детстве. Рассеянный склероз? Распространенное заболевание. Может настигнуть взрослого. Неизлечим. Достойный претендент. И в любом случае лучше опухоли головного мозга.

Десять дней спустя я лежал на узкой платформе, которая медленно уносила меня в недра мощного аппарата МРТ, похожего на гигантский пончик. До этого мне ни разу не приходилось делать томографию, и прибор меня заворожил. Магнитно-резонансное сканирование использует охлажденные в жидком гелии сверхпроводящие магниты, мощные настолько, что они могут заставить части вашего тела излучать едва заметные сигналы, которые используются для создания трехмерного изображения. Еще аппараты МРТ очень, очень шумные.

Мне выдали специальные наушники, но даже сквозь них я слышал гул, для описания которого слова «какофония» недостаточно. Во время сканирования мощные магнитные волны прокатываются сквозь ваше тело несколько раз в секунду, заставляя все оборудование вибрировать в такт. Поскольку в этот момент вы находитесь непосредственно внутри этого оборудования, вы вибрируете вместе с ним. Более тихие звуки оставляют ощущение, будто кто-то пытается пробить металлический шлем на вашей голове пневматическим молотком. Более громкие воспринимаются (всем телом) как полноценный артобстрел. Медицинское обследование в стиле «шок и трепет». И меня ожидали два часа этого развлечения.

Мне всегда казалось, что я неплохо считываю других людей, но мой невролог оказался абсолютно непроницаемым. Видимо, это было привычкой врача, которому регулярно приходится сообщать пациентам плохие новости. Он кивнул мне на стул, прошел в угол комнаты, чтобы принести стул Франсису, подождал, пока мы займем свои места, и неожиданно улыбнулся.

– Прежде чем я расскажу вам все о результатах обследования, позвольте заверить: ничего страшного мы не нашли. Можете расслабиться.

Тут я понял, что все это время задерживал дыхание. Я тоже переключился в режим профессионала, а та часть моего эго, которая называет себя Ученым, зафиксировала выброс большой дозы адреналина, из-за которого по телу разливалось онемение. Очевидно, это должно было подготовить меня к принятию Приговора.

– Что ж, это вселяет надежду.

Спокойно. Негромко. Как будто он говорил о своих призовых петуньях, которые в этом году снова достойны награды. Потом на первый план, почувствовав подходящий момент, просочилось мое непобедимое любопытство, вечный мой спутник.

– Так в чем тогда дело?

И мы отправились на экскурсию по моей нервной системе.

– У вас очень симпатичный мозг, – заметил мой невролог с такой гордостью, будто сам приложил к его созданию руку. – Видите… вот, внутри черепа… Ничего тут нет.

Не думаю, что эта цитата хорошо смотрелась бы на обложке любой из моих книг, но он, конечно, имел в виду другое.

И мы двинулись дальше, вниз по моему спинному мозгу: по успокаивающе стандартному темному кругу, обрамленному размытыми очертаниями моих позвонков, напоминавших в таком ракурсе произведения абстрактного искусства. Ничего необычного, кроме не замеченного прежде сколиоза (то есть бокового изгиба позвоночника) средней тяжести. Я наконец узнал, почему у меня одна подвздошная кость всегда была чуть выше, чем другая (этот вопрос меня волновал в подростковом возрасте, но долго оставался без ответа).

Короче говоря, горизонт был чист. Никаких опухолей в мозгу. Никаких опухолей на позвоночнике. Никаких следов рассеянного склероза. Никаких болезней двигательного нейрона. Никаких следов защемления нервов. Все чисто. Исключив всех первоочередных подозреваемых, невролог предположил, что у меня какое-то экзотическое заболевание. Так мы отправились на поиски сокровища, заключавшиеся в проведении все более заумных тестов.

Началось все с рутинного рентгена грудной клетки, но вскоре ему на смену пришел перечень анализов крови, который напоминал меню в дорогом ресторане. Разбираясь с назначениями в анкете, я обнаружил, что на одни только СПИД-ассоциированные инфекции нужно сдать три разные пробы. Вполне логично: аутоиммунные заболевания часто путают с неврологическими.

Когда все результаты оказались отрицательными, мы повысили ставки. Бегло просматривая новый список анализов, медсестра то и дело повторяла: «Ох, надеюсь, у вас ничего из этого нет. Жуткие болезни!» Однако и эти пробы оказались отрицательными, и мы перешли от маловероятного к практически невозможному. И здесь – ничего. Получив результаты генетических тестов (отрицательные), даже невролог растерялся. С трудом скрывая отчаяние, которое я все же разглядел на его лице, он выдал мне финальный список возможных заболеваний. Увидев его, растерялась уже моя новообретенная подруга-медсестра.

– Об этих я даже и не слышала, – пробормотала она, проверяя на компьютере доступность анализов. На два заболевания из моего списка кровь сдать было негде. После нескольких телефонных звонков удалось отыскать какую-то странную лабораторию и заставить ее сотрудников вручную перебирать картотеку в поисках необходимой информации.

– Зато мы, наконец, разберемся, что с вами не так!

Я на это очень надеялся. Все это время я внимательно следил за своим состоянием. Чем бы ни было это «не так», оно с каждой неделей распространялось выше по моей ноге, медленно, но неотвратимо. И, пока диагноз был неясен, способа остановить процесс не было.

Спустя еще две недели пришли результаты анализов.

Мне шестнадцать

Каждому человеку от рождения дано право изменить мир.

К этому выводу я пришел к своему шестнадцатому дню рождения, и мне нравилось думать, что добиться перемен можно, только нарушая правила; однако детали этого плана от меня ускользали. Если бы однажды в мае, в торжествующе солнечную среду, в разгар дня я интуитивно не взбунтовался, сегодня меня и на свете бы уже не было.

Поэтому начать стоит с бурного выражения благодарности директору моей школы (забавно, что я никогда не ценил его ни как преподавателя, ни как личность). Он явно видел во мне надругательство над Богом и человечеством. Однако надо отдать ему должное: не вмешайся он тогда, сейчас я был бы полноправным членом Истеблишмента. Мертвым, правда.

Все началось примерно в 12:28, у нас как раз заканчивался урок родного языка. Стоя возле древней парты, я изливал свою точку зрения на одноклассников, которым зачитывал свое эссе «О будущем».

Наш учитель, такой же древний, как парты в его кабинете, улыбался мне и ободряюще кивал. К счастью, он уже поставил мне высший балл, сопроводив его эмоциональным примечанием: «Феноменальное воображение. Слава небесам, ваши прогнозы – только фантазии!» Похоже, он немного упустил из виду, что я писал не фантастическую повесть, а эссе. Честно говоря, мама моя, кажется, допустила ту же ошибку, сохранив из всех моих сочинений именно это: я нашел его после ее смерти.

– …мой мозг будет связан с электронным мозгом, и этот объединенный разум будет сильнее, чем просто сумма его частей. В финале процесса пять моих…

Прозвенел звонок, знаменующий начало обеда. Никто не сдвинулся с места: звонок – для учителя. Легким взмахом руки он велел мне продолжать.

– В финале процесса пять моих чувств будут дополнены мириадами электронных компонентов, и сама моя человеческая сущность эволюционирует. Я не буду более управлять автомобилем или гигантским лайнером – я буду этим автомобилем, я буду этим лайнером. – Я поднял взгляд на учителя в знак того, что закончил.

– Потрясающая фантазия, Скотт. Еще немного, и вы станете пророком научной фантастики! Очень хорошо, – он обвел взглядом замерший в ожидании класс. – Все свободны.

– Ну ты и выпендрежник, – проворчал никогда не любивший меня Симпсон, вставая из-за парты слева. – Все спер из «Доктора Кто».

Симпсону я никогда не нравился. Складывая вещи в ящик парты, я парировал:

– Вообще-то в «Докторе Кто» с момента появления сериала в эфире, в 17:15 23 октября 1963 года, не было ни одной серии, хоть отдаленно напоминающей теорию, которую ты сейчас услышал.

– Честно? – переспросил, догоняя нас на выходе из класса, худенький невысокий Коннор, который каким-то чудом умудрялся дружить с обоими.

Коннор мне нравился. Даже очень.

– Иногда ты ведешь себя как придурок, – продолжал Симпсон.

– Бывает такое, – подтвердил я. – По нескольку раз в день, – и улыбнулся Коннору достаточно самоуверенно, чтобы мне сошла с рук следующая фраза:

– Присоединяйся, если захочешь…

Коннор улыбнулся в ответ: кокетливо, польщенно, но не слишком, будто поддразнивая меня. Потом закатил глаза (зеленые, очень красивые).

– Podex perfectus es! – произнес он таким тоном, каким обычно говорят «я люблю тебя». Увы, сказал он «ну ты и задница!», только на латыни.

– Podex perfectus habes! – тепло ответил я, рассчитывая одновременно исправить ситуацию и похвастаться знанием латыни. «А у тебя – идеальная задница».

– Ну ты педик, – парировал Коннор с улыбкой.

– Да он увечный, – вмешался в разговор Фостер, парень на пять сантиметров выше меня, идеально сложенный для хорошей драки. Именно поэтому я всегда относился к нему уважительнее, чем он заслуживал. Не в последнюю очередь потому, что Фостер предпочитал в качестве аргументов кулаки.

Впереди у нас была вся большая перемена, так что я хотел отделаться от одноклассников и пойти по своим делам. Миновав огромные двустворчатые двери в конце главного коридора, я покинул большой зал из красного кирпича, так похожий на церковный придел, и оказался на залитом солнцем дворе. Прямо передо мной тянулись десятки теннисных кортов, за которыми можно было различить уходившие к горизонту ухоженные газоны. Справа, за рядами лабораторий, такие же газоны упирались в крытый бассейн. Позади, по ту сторону большого зала, – Уимблдон-Коммон, большое открытое пространство. Я принимал как должное, что школа Кингс-Колледж, где я учился, возвышалась во всем своем краснокирпичном великолепии над домами самого дорогого квартала в Уимблдоне, где жили люди с достатком выше среднего.

Другой жизни я не знал. Это был мой мир. С трех лет я посещал детский сад, выпускники которого поступали в Кингс-Колледж. В семь мы с одноклассниками просто перебрались с одной стороны улицы Риджвей на другую и сменили серые пиджаки на красные. Только подростком я начал осознавать, что у меня есть определенные привилегии (особенно способствовало этому лейбористское правительство, при котором отец платил 95 % подоходного налога). Да и возможностью получить качественное образование я был обязан исключительно принадлежностью к Истеблишменту, в который входила и вся моя семья.

Я считал само собой разумеющимся, что мои родные хорошо обеспечены, у них множество связей и высокие должности. Судья в суде первой инстанции, несколько достопочтенных сэров и леди, председатель правления, декан… генеральным директорам и президентам компаний вовсе не было числа. Все они весьма сдержанно сообщали, что любят меня, – и через несколько лет ярко продемонстрировали обратное.

По пути я встретился с Вонючкой – тот, как обычно, попыхивал неизменной трубкой. Именно ей он был обязан этим прозвищем, которое получил, сам того не зная, от учеников младшей школы много десятилетий назад.

– Приветствую, школьный голова!

– Добрый день, сэр! – отозвался я. Вонючка обращался ко мне так, будто я до сих пор был старостой, хотя эта эпоха в моей жизни закончилась три года назад, вместе с учебой в младших классах. Тронутый таким отношением, я только утвердился в намерении в ближайшие полгода снова стать старостой, только уже средней школы. Тогда ему не пришлось бы менять свое приветствие и дальше. Одного и того же мальчика часто выбирали дважды. К тому же через пару дней меня должны были назначить старостой колледжа, а значит, я становился ближе к своей цели.

Через окна Малого зала виднелась широкая сцена. Еще в младшей школе я вместе с учителями стоял на ней на каждом общем собрании, как и полагалось старосте. К тому моменту, как меня выбрали на эту должность, она уже стала в основном церемониальной, однако мы (я и банда старост колледжей) все еще обладали властью выдавать штрафные карточки. За определенное их количество полагалась порка у директора школы, хотя к семилеткам палки, конечно, применяли крайне редко.

Но все изменилось. По словам старших преподавателей, один из моих предшественников отправлял на порку всех подчиненных ему старост; когда же настал мой черед вступить в должность, эта возможность уже не рассматривалась как одно из преимуществ работы.

Обойдя с краю Малый зал (довольно большой для своего названия), я уже направился было к старому монастырскому комплексу, когда прямо передо мной на дорогу вылетел Паричок на своем разваливающемся велосипеде. Вслепую развернувшись на полной скорости, он едва не сбил меня с ног. Я отскочил к обочине и приготовился стать свидетелем крушения.

К счастью, он вильнул в другую сторону, к несчастью – едва не врезавшись при этом в стену. Его передвижения (как и всегда) изрядно затруднялись необходимостью управлять велосипедом одной рукой: второй он вынужден был придерживать на голове парик, который тянулся за ним шлейфом. Впрочем, даже так он выглядел лучше, чем неделю назад, когда после неудачного опыта в химической лаборатории остался без парика совсем.

– Смотри, куда идешь! – крикнул мне Паричок, хотя это замечание было не вполне справедливо.

– Простите, сэр!

Мне все же удалось целым и невредимым добраться до музыкального корпуса. Заметив припаркованный под аркой черный старинный «роллс-ройс», я решил зайти внутрь, чтобы найти его владельца. За дверью меня ждала большая комната, где я часто, каждый день по полчаса, репетировал как певчий церковного хора (всего я пел в четырех).

Мистер Уотерс тепло улыбнулся мне.

– Здравствуйте, Питер. Чему я обязан удовольствием нашей нежданной встречи?

Учителя редко называли нас по именам. Но мистер Уотерс при личных встречах пользовался только ими.

– Хотел узнать, можно ли оставить здесь гобой до завтра.

– Конечно, mon petit.

Мы обменялись еще парой фраз, потом я ушел. Мне нужно было дальше: мимо длинного здания монастыря, мимо корпуса декоративно-прикладного искусства, – к корпусу искусств изящных. Все потому, что ученики шестого класса не просто меняли пиджак на костюм: они еще – и это главное! – получали возможность прогуливать обед. А наверху, в кабинете искусств, на большом столе меня ждала накрытая простыней работа, над которой я последние восемь месяцев корпел каждую большую перемену. На тот момент ничего более ценного для меня не существовало.

Удовольствие

Я достал из портфеля бутерброды, подготовил перо и каллиграфическим почерком тщательно вывел несколько слов комментария к крохотной, высотой едва ли в полсантиметра, картинке, которую сразу и не разглядеть было на полотнище плотной бумаги ручной работы, метр на полтора.

– Очень красиво! – сказал кто-то за моей спиной.

Конечно, это был Ларри Фиш, один из учителей искусств: лет сорока, подтянутый, неженатый. Я подозревал, что он гей.

– Побоялся шуметь, пока ты писал. Но мне интересно, что это за «Пламя Аналакса» такое?

Гей или не гей, он умел хранить секреты, поэтому я ответил правду:

– Именно там лорд Авалон влюбился в Рейлана.

– А Рейлан – это ведь ты? Я верно помню?

– Вроде того…

Все оказалось очень сложно. Три года назад я начал создавать мир, сказочную вселенную, основные события в которой разворачивались в королевстве Салании. Я придумал для нее карты, бесчисленные народы и их культуры, языки и алфавиты, письменность и руны. В четырнадцать я почти все летние каникулы провел за разработкой и изготовлением саланийской арфы – она и сейчас занимает почетное место в моем кабинете. Но самое главное – я сочинил мифы, саги и баллады. Я обожал Толкина, но в свои истории о героях и магии всегда вплетал важную любовную линию двух мужчин. В реальном мире не было ролевых моделей страстной, драматичной и романтичной любви между мужчинами – и я решил исправить это, создав их здесь.

Лежащая на столе великолепная карта, выполненная в духе средневекового фантазийного манускрипта, отражала каждое место, каждую историю, приходившую мне в голову. Все названия что-нибудь значили. У каждого персонажа была биография. И все те долгие месяцы, пока я это записывал, мистер Фиш расспрашивал меня обо всех любопытных словах, которые привлекали его внимание. Он уже знал, что я ассоциирую себя со светловолосым учеником чародея по имени Рейлан, выслушивал бесконечные истории о нем и о лорде Авалоне (похожем на кельта), но сегодня я впервые произнес это вслух: они были влюблены. Я рассказал ему о церемонии, на которой герои признались друг другу в своих чувствах перед всем двором, а потом поцеловались на глазах у собравшейся публики – и с того момента в любом уголке королевства их официально считали супругами.

Мистер Фиш выслушал это не моргнув глазом.

– Ты никогда не пойдешь за толпой, – мягко произнес он. – Помню, как сказал тебе это на вручении школьной награды по искусству, тебе тогда было девять. До сих пор жалею, что ты не выбрал искусство профильным выпускным предметом.

Мы уже обсуждали это год назад, когда мне пришлось выбирать три профильные специальности для изучения в шестом классе.

– Даже литература… бог ты мой, – мистер Фишер снова сел на любимого конька. – В мире искусства ты нашел бы истинное счастье. Ты мог бы стать писателем. Или… – он умолк, будто пораженный новой идеей, – актером! Мистер Роджерс до сих пор в восторге от того, как ты справился с ролью Джона де Стогэмбера. Каждый вечер отыгрывать эмоциональный срыв…

– Я просто рыдал на публику. Младенец бы справился.

– Думаю, в следующем году он сделает тебя звездой спектакля, – подытожил мистер Фиш и тут же неожиданно добавил: – А еще ты мог бы стать режиссером в кино, на телевидении, где угодно. – На его лице одновременно читались раздражение, смущение и сострадание. – Тебе так подходит.

Его гримаса призвана скрыть истинное значение этих слов.

Думаю, я понял, что он имеет в виду, но предпочел сделать вид, будто мы продолжаем обсуждать исключительно мой выбор профильных предметов.

– Я знаю. Театр мне нравится. И я с радостью бы выбрал специализацию в английском и искусстве. И в географии. И в истории. Я уже говорил вам: у меня постоянно такое чувство, будто я родился не в свое время. Леонардо да Винчи не приходилось выбирать между наукой и искусством! Мне больно было останавливаться только на математике, физике и химии. Даже биологию не удалось добавить, а ведь без нее можно ставить крест на карьере в медицине.

– Мне просто кажется, в искусстве ты встретил бы больше людей, которые… – мистер Фиш говорил медленно, тщательно выбирая слова, – думают так же, как ты.

– Но я всегда грезил наукой, всегда. К семи годам цитировал уравнение общей теории относительности Эйнштейна, потому что мне нравилось, как оно звучит.

– Прости…

– Это формула из релятивистской физики, описывающая замедление времени пропорционально скорости передвижения, – я заметил, что он все еще не понимает. – Вот смотрите, если бы я улетел с Земли на ракете, чтобы вернуться обратно через год, совершив полный круг, и первые шесть месяцев ускорялся так же, как предметы, падающие на землю, а потом решил вернуться и сбрасывал скорость каждый раз на ту же величину, к моему возвращению все мои друзья уже умерли бы, ведь на Земле за это время проходит сто лет. Это как магия. Только действует в реальном мире. Мне именно это в науке и нравится: ты можешь что-то объяснить, но магия от этого не исчезает.

– Я об этом и говорю, Питер! Ты выбрал науку, но гораздо увереннее чувствуешь себя на территории любви, магии, всего, что противоположно науке!

– Так в том и суть: я не думаю, что противоположно. Просто разные точки зрения на одно и то же.

Молчание. Мистер Фиш, кажется, признал собственное поражение и теперь решил сформулировать свое заботливое предостережение более прямо:

– Ты ведь понимаешь, что мало кто смотрит на мир так же…

Я не смог решить, как ответить на это заявление и чем оно было – наблюдением, одобрением, критикой?

– Ну и ладно. Я все равно придумал простой способ распознать своих, когда их встречу. Он называется «Камелотское тестирование».

Мистер Фиш поднял брови в немом «продолжай, пожалуйста».

– Итак, представьте, что можете стать кем угодно в Камелоте. Кого вы выберете? Артура? Ланселота?

– Полагаю, большинство людей выбирает Артура?

– Возможно. Но правильный ответ – Мерлин.

Мистер Фиш медленно улыбнулся.

– Хорошо, кажется, я понял. Просто хотел окончательно убедиться. И, кстати, – он опустил взгляд на часы, – не должен ли ты сейчас быть на соревнованиях колледжей?

– Вот черт!

– Спокойно, спокойно. Беги давай.

Подхватив портфель, я с энтузиазмом устремился навстречу тому, что и по сей день, почти полвека спустя, остается самым травмирующим эпизодом в моей жизни.

Раз в год между всеми шестью колледжами проводили турнир по фехтованию. Он должен был вот-вот начаться, а я – в нем участвовать. К сожалению, несмотря на это, на мне все еще была форма.

Бегом примчавшись в уже практически пустую раздевалку фехтовального зала, я стащил со стеллажа сумку с амуницией и начал переодеваться.

– Искусно опаздываем, я смотрю, – с приветственной улыбкой заметил Энтони, как всегда, немного желчно.

– Если я хочу вывести Николсона из игры, все средства хороши!

Энтони коренастый, на год меня старше, учится в другом колледже, родители венгры (мама была в Освенциме), равнодушен к науке, собирается стать юристом, не слишком увлечен фехтованием, встречается сразу с двумя девушками. Мой лучший друг. Каким-то чудом мы сошлись. К тому же Энтони – великолепный пародист.

– Скотт! – так он изображал, довольно гротескно, декана нашего колледжа, которого мы оба презирали. – Опять опоздал! Позор, позор, позор колледжа, школы, всего мира!

Мы оба сложились пополам от смеха. Я уже застегивал последние пуговицы на белом костюме для фехтования.

– Все в порядке?

Энтони окинул меня быстрым взглядом.

– Дивное видение в белом, – заключил он. – Удачи!

– Николсона мне не побить, но хотя бы постараюсь не выставить себя идиотом…

Схватив маску и рапиру, я выбежал в зал.

Спустя почти два часа я оказался в финале, напротив меня – Николсон: на год старше, лучший фехтовальщик школы. Рапирой он владеет увереннее меня, но фехтмейстеры разводили нас в предыдущих спаррингах – только поэтому я и забрался так высоко в таблице.

Как выяснилось, я в тот день был на коне, а вот Николсон оказался не в лучшей форме. У обоих было касание шеи, так что первый, кто уколет противника, сразу же выигрывал. Я ждал в конце дорожки, тяжело дыша и сняв маску, чтобы успеть передохнуть между подходами. Еще я пытался думать. Николсон распознавал все трюки в моем арсенале. Он был быстрее, умнее и опытнее. Я не сомневался, что он достанет меня первым.

Глубоко вздохнув, я попытался успокоиться. Думай! Если разобраться, фехтование – это как игра в шахматы, только на большой скорости. Для победы нужно только убрать с пути клинок соперника на время, достаточное для удара. Парирование – выпад. И способов парировать всего два: либо отбить оружие противника в сторону, либо закрутить и увести подальше. Одна проблема: противник, конечно, тоже это знает и всячески препятствует всему, что ты делаешь. Николсон двигался очень быстро. Как же его перехитрить?

И вдруг я осознал паттерн, по которому мой соперник двигается в бою. Когда мы начинали тур, атаки Николсона казались случайными. Но позже, под моим напором, он начал реагировать инстинктивно и, кажется, раз за разом выбирал любимые защитные ходы. Время вышло. Пора надеть маски.

– En garde! Allez![3]

Я тут же бросился в атаку, в безумную серию выпадов и контрударов, в которую вложил всю свою энергию, прекрасно зная, что смогу держать этот бешеный ритм максимум полминуты. Все или ничего.

Сделав агрессивный выпад, я вынудил Николсона на защитный ход. Есть! Он дважды парировал полукругом. Рассчитав, что будет и третий раз, я заранее уклонился от его рапиры, отбил ее в сторону и сделал выпад.

Он отскочил назад – ровно на столько, чтобы кончик рапиры его не коснулся. Но у меня были длинные ноги, а выпад оказался настолько быстрым, что инерция увлекла меня вперед. Качнувшись на правой ноге, я отвоевал еще несколько сантиметров.

– Touché![4]

Кажется, фехтмейстер разделял мой восторг. Мы с Николсоном одновременно сорвали маски и пожали друг другу руки. Он с улыбкой поздравил меня, а я едва осознавал, что все зрители сейчас с радостными воплями несутся прямо к нам.

– Отличный бой, Скотт! Ты стал достойным преемником, – великодушно отметил Николсон.

Я чувствовал воодушевление и гордость. Когда я добрался до четвертьфинала Чемпионата по фехтованию среди частных школ, мне говорили, что я могу занять место Николсона, пока тот сосредоточится на подготовке к экзаменам по специальности (они начинались через месяц). Но только он сам мог неофициально передать мне эстафету.

Декан нашего факультета – крупный, седовласый, устрашающий – протолкнулся сквозь толпу, чтобы, как я думал, поздравить подопечного с победой. Однако вместо этого он, отводя взгляд, дал фехтмейстерам знак отойти в сторону. Они сгрудились поодаль в углу, пока остальные зрители собрались вокруг нас с Николсоном. Я даже не заметил, как декан подошел снова.

– Скотт! Со мной!

Я прошел с ним через зал в раздевалку.

– Оставь здесь, – он взмахом руки указал на рапиру и маску, которые я сунул подмышку, а потом быстрым шагом вышел вон, даже не проверив, следую ли я за ним.

Так, в тишине, мы и шагали дальше, пока возле теннисных кортов он не ответил, наконец, на мой незаданный вопрос:

– Ты идешь со мной к директору.

Это был эвфемизм. Учителя всех степеней, в особенности деканы, ценили свою самостоятельность. У них было достаточно полномочий для применения телесных наказаний, и некоторые, в основном учителя старой школы, до сих пор применяли как орудия тапочки с твердой подошвой или старые кроссовки. Но в мое время только директор школы имел право наказывать тростью. Для большинства моих сверстников его работа состояла только в этом – помимо необходимости каждое утро приходить на школьный сбор, конечно.

Я даже не споткнулся, но почувствовал прилив тошноты и удивленно приоткрыл рот.

– Простите, сэр, могу я узнать почему?

– Дисциплинарный проступок, – рявкнул декан.

Инвалид

Результаты анализов пришли через две недели и оказались в рамках нормы. В этом были свои плюсы: врачи проверили мою кровь практически на все заболевания, которые можно было диагностировать таким образом, и ни одного не обнаружили. Минусы, впрочем, тоже были: направления закончились, а со мной все еще было что-то не так. И это «что-то» уже перешло в гораздо более утомительную стадию, чем просто плохо сгибающиеся пальцы ног. Теперь восхождение по ступенькам на пирамиду майя могло оказаться опасным.

Спустя шесть месяцев после первых симптомов частичный паралич моей правой ноги добрался уже до колена. И превратился в двусторонний: все в точности повторялось теперь и с левой ногой. Однажды, когда мы с Франсисом исследовали какой-то норвежский фьорд, я вдруг осознал, что заметно хромаю.

Но у команды изучавших меня в Англии врачей все еще не было ни малейшего представления о том, откуда взялась эта хромота (хотя, повторюсь, был прекрасный список того, откуда она точно не взялась). Невозможность поставить диагноз подтолкнула их к другому временному решению, казавшемуся на тот момент удачным: они дали букету моих симптомов достаточно впечатляющее название. Теперь я официально страдал от спастического парапареза, то есть онемения мускулов в ноге, провоцирующего частичный паралич.

Это заставило меня снова вспомнить Фостера и его прихвостней. Я отчетливо помню, как он и еще несколько учеников – малая, но очень разговорчивая часть школы – описывали сам факт моего существования словосочетанием «больной педик». В то время я отметал их оскорбления как ребяческие насмешки. Какова была вероятность, что обе части этого утверждения со временем окажутся правдой?.. «Да вы издеваетесь!»

Мы уже достигли той стадии, когда Франсис на совместных прогулках все более настойчиво предлагал мне взять его за руку, как будто я нуждался в опоре. Видимо, это было подсознательное стремление поддержать, присущее всем в парах, которые всю жизнь вместе. Я часто видел маленьких древних старушек, цеплявшихся за руки мужей так же, как я – за Франсиса. Мама и папа тоже так ходили.

Вот только им на тот момент было по девяносто лет. Мне – едва за пятьдесят. За исключением хромоты, я выглядел обескураживающе здоровым и подтянутым. Постепенно – и этому способствовали во многом заботливые или сострадательные взгляды прохожих – я начал понимать, что нас с Франсисом больше не считают одной из милых стареющих парочек, бредущих к лавочке на аллеях Торки. Окружающие даже не воспринимали нас как пару пожилых геев: Франсис выглядел в их глазах моим персональным помощником и сиделкой. В течение еще нескольких месяцев «переквалифицировался» и я сам – во взрослого с задержкой в развитии. Я впервые был принят в новое племя: стал инвалидом.

Месяца четыре, если не ошибаюсь, я провел в стадии отрицания, прежде чем принять, наконец, для себя новую истину: вероятно, это не просто период. Вероятно, я сейчас не просто экспериментирую с новым стилем жизни, подразумевающим ограниченные возможности, чтобы потом вернуться к привычному, как у всех, темпу передвижения. Вероятно, теперь я инвалид. Собрав все мужество, я пришел к своему лучшему другу – к Франсису, разумеется, – и признался ему в этом. Объявил себя инвалидом. Он ответил, что вообще-то давно это понял, – и я вздохнул с облегчением. Момент был очень важный. Помню, как, готовясь встретить любое невежество или предрассудки в свой адрес, мы подбадривали друг друга словами: «Слава небесам, что проблема только в ногах, да?»

Оказалось, впрочем, что сообщать людям о своих ограниченных возможностях гораздо проще, чем о гомосексуальности: в первом случае они обычно реагируют довольно спокойно. А раз так, решил я, грех жаловаться. Самым ярким примером такого сверхъестественно альтруистичного проявления человечности стал случай на острове Ибица.

Мы с Франсисом переходили оживленную дорогу. Медленно. Я вцепился в его руку, наблюдая за светофором, который явно был рассчитан на юных тусовщиков и сейчас яростно пищал нам вслед в тщетной попытке заставить ускорить шаг. Толпы, ступившие на этот путь вместе с нами, давно исчезли из виду, оставив нас позади – а ведь мы едва добрались до середины дороги. Единственной нашей спутницей была теперь сморщенная пожилая женщина в черной вдовьей одежде, сосредоточенная лишь на одной цели: достичь безопасного берега раньше, чем ее снесет волной машин. Она и вела нас.

Потом светофор переключился, и я услышал рев двигателей и комариный визг пары перегруженных мотороллеров, рванувших наперегонки, едва загорелся желтый. Прямо на нас. Великолепно.

Теперь я заранее прощаю вам предположение, что наша напарница на этом тернистом пути, знакомая, несомненно, с кровожадным нравом местных водителей, совершила черепаший рывок вперед, прочь от опасности. В конце концов, чтобы избежать беды, ей всего-то и нужно было оказаться немного быстрее ковылявшей позади парочки, об которую мотороллеры бы и затормозили.

Вместо этого она обернулась под нарастающий шум двигателей, остановилась и взяла меня за вторую руку. Вдвоем с Франсисом они, подобно двум телохранителям, сопровождающим незваного гостя прочь с охраняемой территории (в замедленной съемке), провели меня к безопасному месту. Оказавшись у обочины, бабуля беззубо улыбнулась Франсису, что-то прошамкала по-испански, отвернулась и побрела прочь. Со мной она даже взглядом не встретилась. Меня будто водой окатили. Похоже, я только что, невольно и не успев все обдумать, прошел сразу два обряда посвящения. Во-первых, меня всю жизнь терпели в основном из-за ума, а теперь стали считать идиотом, к которому даже обращаться излишне. Во-вторых, начался этап, на котором бабушки помогают мне переходить дорогу, а не наоборот.

Нужно было что-то срочно менять, и я выбрал технологичное решение проблемы. Пик технологий в производстве опоры для ходьбы был достигнут, по моим расчетам, в викторианскую эпоху, и достижение это имело форму джентльменской трости. До сих пор не придумано ничего, что превосходило бы ее элегантный и вместе с тем изящный облик. Особенно остро я ощутил на себе правоту этого утверждения, когда, вернувшись в Англию, попросил своего физиотерапевта снять с меня мерки и заказать костыль, а тот выдал мне палку, какую выдал бы любому нуждающемуся в ней пациенту Национальной службы здравоохранения.

Она представляла собой регулируемую по высоте алюминиевую трубку довольно большого диаметра, с жесткой и прямой серой пластиковой ручкой сверху. Нижний конец ее украшал огромный кусок резины. Вся конструкция оказалась на удивление тяжелой, а рукоять доставляла массу дискомфорта, если я переносил на нее вес. В целом это сооружение выглядело так, будто его собирал из подручных средств сантехник.

Оно гремело. Щелкало, когда я пытался ходить. И всем своим видом излучало тлен. Мне оставалось только предположить, что дизайнеру этого кошмара, кем бы он ни был, ни разу не пришлось самому пользоваться своим творением на людях. То ли дело идеально сбалансированная, с серебряным набалдашником старинная трость из черного дерева, которую я недавно купил. Ее дизайн был разработан в эпоху Шерлока Холмса и прямо-таки транслировал изысканную утонченность. Даже сто двадцать лет спустя она легко выигрывала у сестры из XXI века, которая, даже если закрыть глаза на жуткий внешний вид, банально не справлялась с поставленной задачей.

Помню первую прогулку с этой новой и одновременно древней помощницей – это был символический для меня момент. По-моему, я смотрелся франтом. Хотя, возможно, дело было в хромоте. Но в любом случае меня больше не принимали за кого-то другого – только отмечали физическую немощь. Более того, прохожие то и дело встречали мой взгляд. И улыбались. Удивительно, насколько легче становится жизнь, если правильно обозначить, из какого ты «клуба»…

Боль

Не могу вспомнить, как мы дошли до приемной перед кабинетом директора. Помню только, как декан вихрем влетел в распашную дверь – и с досадой обнаружил внутри крохотной комнаты еще двоих понурившихся мальчишек.

Одного из них я неплохо знал. На скамейке у стены притулился Роулингс, мой одногодок. Одетый в красно-синюю спортивную форму и заляпанные грязью ботинки, он явно попал сюда прямиком с поля. Рядом с ним сидел мой милый друг Коннор, в белом костюме для бега по пересеченной местности. Оба они на секунду подняли глаза, явно удивленные нашим вторжением. Но, обменявшись со мной многозначительными взглядами, снова опустили головы, стараясь сохранить присутствие духа.

Благодаря своему росту и телосложению Роулингс выглядел на пару лет старше, чем был на самом деле. Он держался молодцом. Коннор, невысокий и легкий (он весил даже меньше меня), был, кажется, готов расплакаться. У меня сжалось сердце. Декан же так и продолжал стоять, будто в комнате никого больше не было. Из кабинета директора сквозь обитую ватой дверь до нас доносились приглушенные обрывки монолога.

Неожиданно дверь распахнулась, и перед нами предстал Беллчамбер. Ростом и статью он напоминал Роулингса и тоже был одет в спортивный костюм, но ноги у него были покрыты волосами, а в глазах стояли слезы. За ним виднелся силуэт директора: старый, худой, высокий, редеющая седая шевелюра, узкие глаза, загорелая, покрытая морщинами кожа, напоминающая чешую рептилии.

– Следующий!

Роулингс встал, глядя прямо перед собой, а директор подтолкнул Беллчамбера, чтобы заставить его уйти. Тот неуверенно шагнул вперед, спотыкаясь на нетвердых ногах, будто у него подгибались колени. Встретив взгляд Роулингса, он едва заметно потряс головой. Похоже, плотную ткань красно-синих спортивных шорт директор счел смягчающим обстоятельством и потребовал спустить их перед поркой.

Дверь за Роулингсом закрылась. Снова глухой гул слов. Тишина. Сердце у меня бешено колотилось в груди. От лица отлила кровь.

Вжжжжжть!

Тишина.

Вжжжжжть!

Тишина. Меня бросило в жар. И начало сильно тошнить.

Вжжжжжть! – и одновременно – возглас боли.

Тишина. Рядом со мной кто-то всхлипнул. Я обернулся. Милый, милый Коннор. Он выглядел напуганным до смерти. Мне хотелось обнять его. Все инстинкты требовали встать на его защиту, таким он казался слабым и уязвимым. Я был влюблен в него весь последний год, но сейчас чувствовал только жалость, потому что и сам боялся не меньше.

Меня никогда раньше не били тростью, но по рассказам пострадавших мы прекрасно представляли процесс. Сначала тебе говорили перегнуться через стул и смотреть в окно. Потом ты ждал. Все говорили, что ожидание – хуже всего. Потом – первый удар. Сначала просто больно, через пару секунд – уже нестерпимо больно. Потом – второй удар. Именно после него даже самые сильные начинали плакать. Потом – третий, обычно – после долгой паузы. После него почти все кричали. А потом ты должен был встать, пожать руку директору и сказать: «Спасибо, сэр!»

Дверь распахнулась.

– Следующий!

Коннор поднялся на ноги – тонкие, бледные. И не сделал ни шагу. Он был в ужасе. Роулингс приближался к нам деревянной походкой. Лицо у него было ярко-красным, но вокруг носа расползались странные белые бескровные пятна. Шипы его бутсов выстукивали по полу дробное стаккато, пока он по-птичьи ковылял из приемной. Коннор продолжал стоять.

– Да шевелись уже, парень! – рявкнул мой декан еще сердитее, чем обычно. Директор хмуро смотрел на Коннора.

Тут-то все и изменилось.

Я по-прежнему боялся, но впервые в жизни почувствовал, как поверх страха формируются новые, более сильные эмоции.

Бунт против реальности. Возмущение несправедливостью. Ненависть к жестокой системе.

Чужеродное спокойствие притушило мой ужас. Несмотря на бессилие – а я ничего не мог сделать для спасения маленького Коннора или самого себя от неизбежной расправы – меня все больше переполняли решительность, ответственность, готовность пожертвовать собой. Я чувствовал силу.

Смесь этих переживаний была мне незнакома, я не знал, что с ними делать. Но, спасибо им, теперь меня терзал не только страх. Когда Коннор прошел в кабинет и дверь за ним захлопнулась, я понял: будь такой обмен возможен, я с радостью занял бы его место. Я беспокоился о нем. Я был сильнее. И просыпающаяся часть моей психики кричала: вместе с силой приходит ответственность.

Правда, все остальные части кричали: «Ты ничего не можешь сделать».

Я услышал приглушенный разговор и стиснул зубы.

Наступила тишина, и я замер.

Вжжжжжть! Крик.

Негодование.

Вжжжжжть!

Снова крик, громче. Мой декан буднично взглянул на часы.

Гнев.

Гнев.

Гнев.

Вжжжжжть! Короткий вскрик.

Ненависть.

Внутри меня все бурлило. Негодование. Гнев. Ненависть. По крайней мере, теперь все кон…

Вжжжжжть! Отчаянный крик.

О боже. Нет! Да как он мог!

Ненавижу тебя!

Рыдания.

Ненавижу тебя всеми фибрами души.

Вжжжжжть! Визгливый вопль, а затем – не менее странные звуки, какие может издавать только истерично рыдающий шестнадцатилетний мальчик, скатываясь из тенора в дискант, когда его голосовые связки сокращаются случайным образом, пытаясь сделать то, что делали только в детстве.

Господи, пожалуйста, хватит!

В отчаянии я обратился к высшей силе, в существование которой не верил.

Пожалуйста. Пожалуйста.

Приглушенное бормотание.

Значит ли это, что пытка окончена? Я больше не слышал рыданий.

Тишина.

Бормотание стало громче.

Дверь открылась – и вот он, мой прекрасный Коннор. Его красоту сейчас портил перекошенный в невероятной гримасе рот, глаза покраснели, по бледным щекам текли слезы: он продолжал плакать даже перед нами, отдавшись унижению.

Мои инстинкты требовали обнять его, высушить эти слезы поцелуями, сказать, что страдания окончены, а я никогда не допущу их повторения и буду защищать его.

Но мне оставалось только попытаться передать все это сочувственной улыбкой и коротким кивком в те несколько секунд, на которые наши взгляды встретились. Он ответил мне полубессознательным движением головы, отвел глаза и попытался выйти из приемной.

Крошечными шажками Коннор двигался к свободе. Когда он добрался до распашных дверей и помедлил, открывая створку, я увидел тонкую красную струйку, бегущую по его ноге из-под шорт.

Думаю, на моем лице ничего не отразилось, поскольку мозг в этот момент отчаянно пытался взять под контроль мускулы. Директор всегда был для меня непререкаемым авторитетом, руководящим моим бытием в этих стенах. Но теперь я увидел в нем жестокого тирана, поддерживающего кровожадный режим. Всю жизнь меня убеждали и натаскивали принимать Истеблишмент как единственно верный, достойный и подходящий образ жизни. Но сейчас мне вдруг стали отталкивающе очевидны его жестокость и издевательства, царящие в школах вроде нашей.

Я прекрасно понимал: не в моих силах изменить то, что вот-вот случится. Но, подобно тому, как Рейлан и Авалон шли в бой, я собирался сражаться, а не капитулировать. Я не дам им почувствовать мой страх. Я буду сильным. Ради Коннора.

Я вздернул подбородок и повернулся, чтобы посмотреть директору прямо в глаза.

– Следующий!

(Электро)шок и так далее

Отсутствие диагноза начинало уже утомлять, так что, к моему детскому восторгу, мы начали серию высокотехнологичных тестов с привлечением правильного электронного оборудования: мигающие лампочки, электроды, компьютерные экраны – в Голливуде все показали бы именно так.

Первый эксперимент вообще состоял из мигания лампочек. Мы проверяли зрительные вызванные потенциалы (ЗВП), чтобы протестировать передачу нервного импульса от глаза к мозгу. Это имело смысл: такое исследование широко используется в диагностике рассеянного склероза, который, как я давно подозревал, был главным претендентом на должность моей болезни.

Технолог закрепил на моей голове несколько весьма внушительных электродов, прикрыл мне один глаз и оставил меня в тихой комнате, наедине с ярко вспыхивающими узорами. Потом вернулся и закрыл мне другой глаз. Вся процедура удивительно напоминала промывание мозгов в советскую эпоху (как я себе его представлял).

Следом меня ждало гораздо более запоминающееся исследование соматосенсорных вызванных потенциалов (ССВП), проверяющее передачу импульсов между телом и мозгом. Как я выяснил позднее (довольно быстро), оно явно было заимствовано из методов допроса. Следовало спохватиться еще в тот момент, когда к разным стратегически важным частям моего тела начали подключать электроды.

Потом начались удары током. Примерно два раза в секунду. Больно, но терпимо.

– Как вы себя чувствуете? – спросила доктор. Она была довольно молодой и до сих пор лучилась энтузиазмом, присущим недавним выпускникам.

– Нормально, спасибо.

О ССВП рассказывают разное, но все должно было пройти хорошо.

– Отлично! Я предпочитаю начинать тестирование на половине мощности, просто чтобы проверить. Хотя у вас рост повыше среднего и нам, возможно, придется добавить напряжения. Сейчас я слегка усилю ток, вы готовы?

Этот ее энтузиазм был весьма заразителен, поэтому, не разжимая зубов, я радостно соврал:

– Да, конечно.

Немного важной информации об электрошоке: убивают амперы, но мышцы сокращаются благодаря вольтам. Моя юная собеседница повысила напряжение, и я начал подергиваться. Положение мое стремительно становилось все более некомфортным. А ведь это был еще не максимум!

– Теперь я попрошу вас расслабиться.

Я внимательно изучил ее лицо, пытаясь понять, не шутят ли со мной, и пришел к прискорбному выводу: она абсолютно серьезна.

– Ладно, давайте начистоту. Я привязан к медицинской каталке, вы собираетесь выкрутить напряжение на полную или даже больше, раз я такой высокий, и при этом хотите, чтобы я расслабился?

– Да, было бы идеально. На самом деле я хотела бы увеличить вольтаж до максимума, при котором вы сможете сохранять мышцы в расслабленном состоянии, чтобы получить самые точные данные. Если вы не против, конечно. Не напрягайте их. Пускай дергаются. Будет здорово, если вы согласитесь.

Видите, она произнесла волшебные слова: «самые точные данные». И Ученый Питер, естественно, тут же ответил:

– Конечно. Давайте!

Пока сила тока нарастала от некомфортной до запоминающейся, я решил узнать немного больше об исследовании.

– И сколько электрических импульсов необходимо для проверки? – в своих формулировках я старался избежать слова «электрошок»: «импульсы» почему-то звучали менее пугающе.

Задавая этот вопрос, я старался, чтобы он выдавал лишь умеренное любопытство; на самом же деле мне очень нужно было узнать эту цифру.

– Думаю, шестисот хватит, – ответ явно доставил ей удовольствие. – Потом поменяем расположение электродов.

– Замечательно. А сколько раз вы планируете его менять?

– Четыре, – сказала она, будто уточняя количество стен в моей пыточной камере.

Когда интенсивность «импульсов» перешла с отметки «запоминающиеся» на отметку «незабываемые», я нашел утешение в вопросах о ходе исследования. В конце концов, меня били током уже минут пять.

– И какие результаты по первому участку?

Она улыбнулась мне поверх мониторов, ручек, кнопок и прочих приспособлений для пыток.

– Не волнуйтесь. Еще минуточка, и мы будем готовы начинать…

Данные с исследования ССВП пришли через две недели, и я получил официальное подтверждение тому, что, несмотря на все усилия моего палача, ничего не выдал. Впрочем, я и так знал об этом. На протяжении всего исследования я продолжал задавать вопросы – иногда немного визгливо, если ток добирался до особенно чувствительных мест, – и интересоваться результатами. Все было в норме, как и результат теста ЗВП. Официально признав свое поражение и отпустив меня на все четыре стороны, доктор явно пала духом.

Стоило догадаться, что так просто меня в покое не оставят. Спустя еще неделю вызов на исследование пришел снова. На этот раз врачи окончательно признали, что рассеянного склероза у меня нет. Теперь они собирались искать другое заболевание. На вопрос, какое, я точного ответа не получил. Они не были уверены, но хотели «точно исключить болезни двигательного нейрона». Мне казалось, их исключили еще на МРТ. Врачи согласились, но, несмотря на это, все равно собирались подключить меня к электромиографу и посмотреть, не скрываю ли я каких-то тайн.

Электромиограф (ЭМГ) – это аппарат для диагностики нервно-мышечных заболеваний, но в фильмах о Джеймсе Бонде он смотрелся бы исключительно органично, только не в лаборатории Кью, а скорее в тайном укрытии злодея. Вы не раз видели это в кино: батарея ультратехнологичного оборудования, белая больничная койка, ярко выделяющаяся на фоне обшитых деревянными панелями стен изысканного кабинета. Управлять всем этим, конечно же, должна пугающе-бессловесная дама средних лет, без косметики, одетая в старомодный костюм.

По невероятному стечению обстоятельств именно внутри такой сцены я и оказался, только берлога врага была замаскирована под пасторальный коттедж недалеко от Тонтона, а мучительница в костюме притворялась консультантом в белом халате. Когда она негромко обращалась ко мне, я отчетливо слышал восточноевропейский акцент, но не мог точно определить, откуда она родом.

С точки зрения жертвы, процедуры ЭМГ и ССВП шокирующе похожи. Разница только в том, как тело заставляют испытывать шок. ЭМГ в этом смысле возвращается, так сказать, к основам ведения допроса. Один электрод, размещенный на стратегически важном участке вашей оголенной кожи, тут присутствует, но им дело и ограничивается. Вместо этих слабачков, подключенных к мозгу, в дело идут другие, игольчатые электроды, которые поочередно втыкают в различные мышцы. А потом раскачивают. И электрические импульсы при этом продолжают по ним идти. Неумолимо.

Коллега по пыткам на ССВП явно дала пару советов моему новому Ангелу Боли: та отказывалась отвечать на вопросы на протяжении всей экзекуции. Не сводя глаз с экрана, она втыкала в мою плоть иглу, потом вынимала ее, потом оставляла внутри, пока по острию беспрестанно шло электричество. Получив, очевидно, удовлетворительный результат, она снова вытаскивала иглу, осторожно нащупывала следующую мышцу и опускала пыточный инструмент. Когда мои ноги наскучили ей, она переключилась на руки. Я не стал показывать слабину и объяснять, что с руками у меня все хорошо: она все равно продолжила бы экзекуцию, и я это чувствовал.

Когда результаты исследования пришли мне на почту, я с интересом углубился в них. Письмо было адресовано моему неврологу (я попросил поставить меня в копию) и состояло из пяти страниц, испещренных узкоспециальными терминами. К третьей странице я понял, что у меня снова ничего не нашли. Никаких нарушений в изоляционном материале вокруг моих нижних двигательных нейронов (отростков, которые идут от позвоночника к мускулам) не было. Болезни двигательного нейрона можно было исключить, что и сделали еще на МРТ.

Перечень заболеваний, которые можно было вычеркнуть помимо этого, все рос, а я начинал терять интерес. Как я и подозревал, в списке был боковой амиотрофический склероз (БАС), болезнь двигательного нейрона. Если точнее, я смутно помнил, что БАС – одна из разновидностей этой болезни, довольно агрессивной и широко распространенной. В Штатах его называли еще болезнью Лу Геринга. Но, насколько я мог судить, все медики на моем жизненном пути не утруждались педантичным разделением разновидностей и использовали термины «БАС» и «болезни двигательного нейрона» как взаимозаменяемые.

Итак, БАС у меня не было. Ничего удивительного. Я просмотрел остальной список по диагонали, но тут кое-что привлекло мое внимание. Ну-ка? Письмо с результатами вдруг снова стало для меня центром притяжения. Вот она, робкая попытка поставить предварительный диагноз. Новая болезнь, которую раньше никто не упоминал. Загадочное словосочетание – я был уверен, что раньше оно не попадалось мне на глаза: первичный латеральный склероз (ПЛС).

Мой черед

Я прошествовал в кабинет директора так, как в моем представлении шествовал бы на казнь юный принц. Бесстрашно. Одновременно с этим я пытался смирить животный ужас неукротимой яростью: эти две дикие силы сосуществовали в равновесии лишь усилием моей воли. И равновесие это было весьма хрупким. Я был молод и неопытен в его поддержании, но подростковая самоуверенность дала мне необходимое: я верил в силу собственной воли.

Мой декан скользнул в кабинет за нами и притворил дверь, а директор – я заметил легкий румянец на его щеках – вернулся к своему столу. Там лежало оно. Почти метр в длину. Толщиной с палец. Орудие наказания, предназначенное для старших мальчиков.

Директор повернулся лицом ко мне, спиной – к окну с частым переплетом, выходившему на идиллическую картину школьной жизни, которой принадлежал и я, и взглянул прямо на меня.

– Сэр!

– Вы же помните, директор… – перебил меня декан.

– Да, да, какое неудачное стечение обстоятельств, Скотт. Весьма неприятное. Очень досадно.

– Сэр?

Похоже, он раздумывал, как именно продолжить. Эти неморгающие глаза напомнили мне о змее, готовящейся к броску. Когда директор все же раскрыл рот, его голос звучал в два раза громче, чем обычно:

– Неужели вы хотите стать мерзостью, Скотт?

Черт!

Я ожидал чего угодно, но не этого. Его слова застали меня врасплох. Слово «мерзость» в таком контексте могло значить только одно: намеренную отсылку к книге Левит.

– Я жду ответа.

В голове у меня было пусто. Из всех поводов попасть на ковер к директору этот был худшим. Самым паршивым. На автопилоте я отрапортовал:

– Конечно, нет, сэр!

Он покачал головой в знак недоверия или, возможно, пренебрежения.

– А я слышал другое, Скотт. И ваш декан слышал другое.

Декан расценил это как предложение присоединиться к разговору и подошел ближе к столу директора; трость теперь лежала между ними. Символично.

– У него совершенно неприемлемая репутация, директор. Не только его сокурсники, но и мальчики на год младше, из пансиона, открыто шутят на эту тему за обедом. Очень, очень неуместно. Он подает совершенно неподобающий пример всей школе, директор!

В моем мозгу кипела работа по дешифровке этих слов. По крайней мере, я теперь знал, кто был источником информации. Наша школа почти для всех была дневной, кроме горстки мальчишек-пансионеров. Одним из этих ребят был Коннор. Конечно, он шутил в мой адрес – он шутил и в моем присутствии. Конечно, он сплетничал – я обожал, когда он сплетничает. Конечно, его услышали другие ученики.

Кажется, его услышал еще и учитель.

Коннор был в этом не виноват.

– Скотт, вы ведь понимаете, что быть содомитом, – он подчеркнул каждый слог в слове, – мужеложцем, гомосексуалистом, – а это проговорил по слогам, – мерзость перед Господом и человечеством?

Я мельком покосился на трость и почти бессознательно сделал глубокий вдох, чтобы успокоить бурю мыслей в голове. Это был опасный вопрос. Фраза «возлечь с другим мужчиной» упоминалась в Библии лишь дважды, оба раза – в Ветхом Завете, оба раза – в книге Левит, которая была довольно-таки нетерпима, клеймила «мерзостью» моллюсков и татуировки и настаивала, чтобы женщин, потерявших девственность до свадьбы, и непочтительных подростков забивали камнями до смерти.

– Мне кажется, об этом говорилось только в книге Левит, сэр.

– Неважно, где именно в Библии об этом говорилось, юноша! Важно, что это нарушает все приличия. Это отвратительное искажение установленного Господом порядка! – Пауза. – Вы же верите в Бога, Скотт, верно?

Еще один опасный вопрос.

– Боюсь… я агностик, сэр.

Это была наглая ложь. Агностики не уверены, существует ли Бог. К пятнадцати годам я уже не сомневался: его придумали люди.

– Ох! – директор повернулся к моему декану. – Вот почему он утратил моральные ориентиры.

Он снова повернулся ко мне:

– Но вы не будете отрицать, что это как минимум незаконно, верно?

К сожалению, так и было. Шесть лет назад, когда я был уже достаточно взрослым, чтобы примерно понять, о чем речь, но слишком юн, чтобы осознать, как это относится ко мне, гомосексуальность перестала быть преступлением – но только для взрослых и за закрытыми дверями, и я был прекрасно об этом осведомлен. Мне же до двадцать первого дня рождения было еще расти и расти.

– Да, сэр!

– Возможно, вам известно также, что при определенных обстоятельствах этих извращенцев больше не сажают в тюрьму. Но, думаю, вы прекрасно осознаете и другое: законно – не обязательно приемлемо.

Он был судьей, а значит, чувствовал себя экспертом в толковании законов. Проникнувшись духом нашей сократической беседы, я честно ответил:

– Нет, сэр, не осознавал.

Кажется, его это успокоило.

– Послушайте, Скотт, я понимаю источник вашего возможного замешательства. Период, когда вы чувствуете сильную дружескую привязанность к другим мальчикам, вполне закономерен. Но, поверьте, он неизбежно пройдет. В восемнадцать лет вы окончите школу, найдете себе девушку, женитесь. Она родит вам детей, станет присматривать за домом и ждать вашего прихода с работы, а еще – сможет удовлетворить ваши естественные мужские желания. Таков порядок вещей. Так живут настоящие мужчины.

Это была самая долгая речь о роли мужчины, которую я от него слышал. Все в ней вызывало у меня отвращение – и только делало меня сильнее. Я тупо посмотрел на директора. Похоже, его это воодушевило.

– Напротив, го-мо-сек-су-а-лизм – это болезнь. Худший тип венерического заболевания. Она всегда приводит к несчастьям и бедности. Го-мо-сек-су-а-лис-ты повсеместно несчастны, Скотт, разве вы не знали?

Он умолк, давая мне осознать эту Великую Истину. Я использовал передышку, чтобы напомнить себе, насколько ненавижу его, его точку зрения и весь Истеблишмент, который позволял подобным ему людям получать власть.

– Нет, сэр, я этого тоже не знал.

– Что ж, все понятно, – не похоже было, что он закончил, скорее подвел черту под первой частью. – Я рад, что у нас одинаковый взгляд на вещи. Понимаете, все зависит от вашего выбора в жизни. Приятно иметь возможность обсудить эти вопросы прежде, чем я перейду к наказанию.

Сердце у меня начало колотиться как безумное. Главное – держать себя в руках. Ты ведь знал, что это случится. Просто забыл. Будь сильным. Продолжай его ненавидеть. Помни о Конноре.

– Это будет суровое наказание, Скотт. Я хочу, чтобы оно вам запомнилось. Чтобы вы вспоминали о нем каждый раз, когда жизнь предложит вам выбор. Чтобы это было болезненное воспоминание о последствиях, которые такой выбор несет, если он неверен. Надеюсь, с сегодняшнего дня вы начнете новую жизнь в соответствии с моральными устоями общества. Знаю, вам будет больно, но день, когда вы затянули пояс и начали все сначала, должен запомниться навсегда. Понимаете?

Будь храбрым. Как бы вел себя Рейлан?

– Да, сэр. Я все понимаю.

Он повернулся к столу, на котором лежала трость. Мой декан отошел в сторону.

Возмущение. Гнев. Ненависть. Коннор.

Но это же нечестно!

Будь храбрым.

– У меня тут письмо, Скотт, – директор снова повернулся ко мне, сжимая в руке лист бумаги. – От вашего фехтмейстера. Он просит сделать вас старостой фехтовальной секции. Конечно, теперь я не могу этого позволить. Это поймут превратно, вы не можете быть представителем школы.

Вот оно. Ему понадобилось всего несколько слов, чтобы разрушить мой мир с той же безжалостностью, с которой он порол мальчиков. Фехтование было моей страстью. Единственным спортом, который мне давался хорошо. Директор знал это.

Будь храбрым.

– Также я хочу, чтобы вы немедленно вышли из театрального общества. Вам там не место.

Второй удар, прямо в живот.

Несмотря на сковавший меня шок, мой мозг неожиданно распознал знакомый шаблон. Я его расшифровал. Пауза. Директор всегда делал паузу перед третьим ударом. Тем самым ударом, который причинял больше всего боли и заставлял плакать.

Будь храбрым.

Тишина.

Будь храбрым.

– Наконец, мы с вашим деканом все обсудили и пришли к выводу, что вы ни при каких обстоятельствах не можете стать старостой школы. Это был бы позор. Я рассматривал вас как серьезного претендента на эту должность в следующем году. Какое разочарование. Для ваших родителей в том числе.

Я утратил чувствительность. За несколько секунд он буквально уничтожил все, что – он знал – было для меня важно. Все, благодаря чему я чувствовал себя особенным. Все, чем я гордился.

Директор протянул мне руку.

– Вот и все.

Порка закончилась.

Я пожал ему руку.

– Спасибо, сэр.

Самопознание

Я оценил положение дел. Уже восемь месяцев мои ноги постепенно парализовало, а мы исключили практически все возможные причины этого. МРТ мозга и позвоночника ничего не показала. Бесконечные и все более сложные анализы крови ничего не показали. Генетический тест ничего не показал. ЗВП и ССВП ничего не показали. Даже ЭМГ, эта потрясающая форма узаконенных изощренных пыток, ничего не показала.

Методом исключения мы пришли к первичному латеральному склерозу (ПЛС) – редкой, неагрессивной и довольно мягкой форме болезни двигательного нейрона. Потрясающе. Завораживающе. С этими новостями вполне можно было жить. Буквально. Даже то, что это заболевание редкое и малоизученное, было несомненным бонусом. Идеальная отсрочка исполнения приговора. Я вышел сухим из воды. И оказался в своей среде.

Будучи ученым, я привычно углубился в изучение ПЛС. Сам процесс немного напоминал исследование тематической литературы в начале работы над кандидатской диссертацией. Тогда я настолько увлекся созидательным потенциалом этой работы, что превратил свои заметки в книгу «Промышленные роботы – переворот в производстве»[5] (The Robotics Revolution), на страницах которой впервые изложил размышления о будущем искусственного интеллекта. Но теперь сроки казались сжатыми. К счастью, и информации было немного.

Если в двух словах, ПЛС оказался заболеванием, поражающим только верхние двигательные нейроны, тогда как БАС (более распространенная и смертельная форма болезни двигательного нейрона) уничтожает и верхние, и нижние. В переводе с медицинского «нейрон» – просто другое название нервной клетки. Двигательные (моторные) нейроны – длинные и тонкие отростки, похожие на электрические провода, идущие от мозга к каждой мышце, которую мы можете привести в движение силой мысли (а слово «моторные», используемое врачами, роднит их с моторами роботов). Каждый нейрон соединяет мышцы с позвоночником, где, как в электрощитке, подключается к следующему проводу – верхнему двигательном нейрону, поднимающемуся по спинному мозгу прямо в ту часть головного, которая отвечает за произвольное движение.

Все это означало, что часть проводов, исходящих из моего мозга, постепенно отключались. По большому счету этот ущерб не был смертелен: убивает (при отсутствии вмешательства) именно потеря нижних двигательных нейронов: она приводит к потере контроля над мышцами, и ты больше не можешь есть или дышать. При ПЛС я даже мог сохранить способность ходить. Великолепные новости. Мы с Франсисом были в приподнятом настроении, будто оба, сами того не зная, уклонились от отравленных пуль.

Спустя три месяца изучения всех доступных материалов у меня сложилось впечатление, что о первичном латеральном склерозе я знаю примерно столько же, сколько большинство известных мне консультантов, и дискуссию мы с ними можем вести на равных. Одна проблема: я был растерян. Растерянность эта не была порождена незнанием. Напротив, меня сбивало с толку как раз то, что я достаточно хорошо понимал ситуацию и она вызывала у меня странное тянущее чувство: что-то не так.

Я неплохо приспособился к этому чувству за долгие годы: в конце концов, именно благодаря ему я и начал заниматься наукой. И оно мне нравилось. Как правило, это знак, что ты находишься на пути к чему-то новому – и потому увлекательному. Если окажется, что ты прав, а остальные признают это, будущее снова можно будет переписать. Восхитительное чувство. Почему, вы думаете, одержимые ученые проводят всю жизнь в лабораториях? Короче говоря, обычно я интуитивно стремился как можно скорее эту растерянность разрешить. Но только не теперь.

Беда в том, что «не складывалось» у меня не с ПЛС, а с боковым амиотрофическим склерозом, самой распространенной формой болезни двигательного нейрона. А я ведь даже им не интересовался. О БАС я узнал случайно и только потому, что ПЛС встречался очень редко. О нем даже практически не нашлось научных статей. Те, в которых он все же упоминался, рассматривали первичный латеральный склероз как состояние, сопутствующее более распространенным формам болезни моторных нейронов, и в рамках их изучения. Обычно – в контексте БАС.

Оказалось, совершенно невозможно выяснить хоть что-нибудь насчет ПЛС, не узнав огромное количество разнообразных фактов о БАС. Я не избежал этой участи. Спустя одиннадцать месяцев после появления первых симптомов я выучил то немногое, что можно было найти, о ПЛС, и попутно превратился в ходячую энциклопедию БАС. При этом выяснилась одна деталь: то, что все вокруг говорили об изучении болезни двигательного нейрона, и то, что говорила о ней наука, категорически не совпадало. Иногда – в жизненно важных областях.

Для начала – болезни двигательного нейрона (БДН) всегда описывают как редкие. Но, стоит нырнуть поглубже в данные эпидемиологической статистики, становится очевидно: с ними сталкивается один человек из трехсот. Не то чтобы редко. И вряд ли многие из родителей или учителей отдавали себе отчет в том, что трое из учеников обычной британской средней школы рано или поздно умрут от болезни двигательного нейрона. При таком подходе ничего редкого в ней уже не найти.

Но лично мне казалась странной статистика смертности: 30 % пациентов умирает в течение года, 50 % – в течение двух, 90 % – в течение пяти. Это вообще как? Если подумать, всеобщее убеждение в неизбежности летального исхода при БДН было не вполне справедливо. И столь же всеобщее убеждение в отсутствии лечения для пациентов, страдающих ими, тоже можно было оспорить.

Я пытаюсь сказать, что люди с болезнями двигательного нейрона – в первую очередь больные боковым амиотрофическим склерозом, самой распространенной ее формой, которая и обрушивает статистику, – умирают от голода (не могут больше глотать еду) или от удушья (не могут больше дышать). Но почему это происходит?

Пищеварительный тракт при этом заболевании сохраняет свои функции, значит, проблему можно решить путем прямого кормления через вживленную трубку. Легкие тоже работают, то есть достаточно помпы, которая будет закачивать в них воздух вместо ослабевших мышц. Причиной смерти в таких случаях становятся не медицинские проблемы, а, скорее, инженерные недочеты.

На мой взгляд, с применением специальных технологий болезнь двигательного нейрона гораздо ближе к хронической, чем к смертельной. Задействуйте технологии – и в конце концов вас убьет не БДН, а заболевание сердца или рак.

Но почему тогда так много людей умирает так рано? Похоже было, что большинство пациентов по той или иной причине просто не пытались остаться в живых, используя достижения инженерной мысли. Возможно, они не слышали об этой возможности? Или им не предложили ее, потому что это дорого? Или они просто не хотели продолжать жить?

Последнее я даже мог понять. Болезни двигательного нейрона по-настоящему жестоки, так уж сложилось. Аппараты искусственного жизнеобеспечения могли бы поддерживать пациента, но он фактически оказывался заперт внутри собственного тела, сохранив лишь возможность исследовать глазами довольно однообразные просторы больничного потолка. Однако техника шагнула далеко вперед, и все изменилось. Новейшие достижения науки заставляют даже Стивена Хокинга выглядеть заурядным. Ни для кого не секрет: все меняется. Неужели они не знали?

Глубже погружаться в тему я не стал. Каким бы увлекательным ни было это расследование, оно имело мало отношения к диагностированному у меня ПЛС. И все-таки – не шло у меня из головы. Поделиться этими абсолютно бесполезными в текущей ситуации и потрясающими (лично для меня) открытиями мне было не с кем, поэтому как-то вечером за бокалом красного вина я подробно рассказал Франсису о своих размышлениях. Выходит, несмотря на оглушающие (и лживые) прогнозы выживаемости, человек, твердо решивший жить дальше с болезнью двигательного нейрона, скорее всего, преуспеет. Франсис согласился, что не обнародовать эту информацию странно. Но гораздо важнее – понять, почему данных о ПЛС так мало.

Мы все еще думали об этом, когда спустя три недели отправились на пару дней в Лондон, на повторные обследования. Прошел почти год с первых симптомов, и наша поездка стала идеальным примером того, как расставить все точки над «i». Все мои анализы были в норме. Тогда я попросил семейного врача обеспечить мне возможность, о которой большинство наших соотечественников и не подозревает. Дело в том, что благодаря поддержке со стороны Национальной службы здравоохранения каждый может лечиться в любой части страны.

Я выбрал Национальный госпиталь неврологии и нейрохирургии. Как же иначе? Сюда ехали за диагнозами пациенты из разных стран, мне же нужно было всего лишь добраться из соседнего графства. Не так уж и много усилий ради подтверждения диагноза. В госпитале повторят все ключевые исследования. И заодно – сделают люмбальную пункцию.

Итак, я лежал на левом боку в позе эмбриона – животное положение, демонстрирующее полную подчиненность, защищающее, насколько возможно, мои внутренние органы от физического насилия со стороны возвышающегося надо мной доктора.

В руках он держал огромный шприц с пугающе длинной и толстой иглой. Знал я об этом потому, что это орудие мне продемонстрировали буквально минутой ранее, сразу после того, как я подписал информированное согласие не привлекать своего мучителя к суду, если процесс забора анализа приведет к неизлечимому параличу.

Насколько я могу судить, за люмбальной пункцией закрепилась дурная слава. Подумаешь, совершенно посторонний человек (нельзя быть уверенным, что он не маньяк с улицы, накинувший белый врачебный халат и прокравшийся в кабинет), оказавшись вне поля вашего зрения, втыкает вам спицу в основание спины, а потом ждет, пока капающая по ней спинномозговая жидкость медленно наполнит небольшую пробирку! Не диво, что люди воспринимают эту процедуру как нечто опасное и избегают ее. Хотя, если честно, и в Голливуде ее изображают как достойный повод для фобий, кошмаров или тему хоррор-фестивалей.

Но мне повезло. Немного местного обезболивающего. Затем – пульсирующее, проникающее ощущение от иглы, которая входит между позвонками (точно помню, как врач велел «лежать абсолютно неподвижно», и я задумался, к чему в таком случае мог бы привести обычный для меня случайный спазм), вопрос: «Как вы себя чувствуете?» (очевидно, подразумевалось: «Чувствуете ли вы еще свои ноги?») – и все.

Несмотря на отсутствие сложностей в процессе, результаты этого исследования (оно выявляет признаки рассеянного склероза) были в норме. Время оказалось потрачено впустую, разве что мы подтвердили вероятность гипотезы о ПЛС. То же можно было сказать и об МРТ: все чисто. К сожалению, это означало только одно: мне снова предстоит шагнуть за свой болевой порог, или, как было завуалированно обозначено в списке назначений, «провести повторное ЭМГ».

В этот раз я хотя бы знал, к чему готовиться. Молодая женщина-доктор, провожая меня в лабораторию, сразу дала понять, что не против пообщаться. Я не раздумывая включился в беседу, задавая ей вопросы как равный. Что привело ее в неврологию? Как она планирует дальнейшую карьеру? Насколько чувствителен электромиограф? Годилась любая профессиональная область обсуждения, которая позволяла мне отвлечься от роли пациента.

Вот так я быстро добился взаимопонимания с человеком, ответственным за мой комфорт в ближайшие сорок минут. Пока доктор озвучивала мне результаты наблюдений в ходе процедуры, мы успели поговорить о том, как работает ЭМГ. Это гораздо приятнее, чем просто лежать в гробовой тишине и ждать следующего удара током.

– Ага, участок денервации, – она перевела взгляд на иглу, воткнутую в икру моей ноги. Получается, у отдельного нерва, протянувшегося из распределительного щитка в моем позвоночнике к мускулу в нижней части ноги, была немного нарушена изоляция.

– Потрясающе! – ответил я. Без преувеличения – это и правда было потрясающе. Потому что изоляция должна была быть в норме. С ней точно все было хорошо несколько месяцев назад, когда мне впервые довелось выстрадать эту процедуру. Наша с доктором дискуссия свернула на обсуждение аттенуации и миелиновой оболочки.

– Хм, похоже, еще один участок.

– Вы уверены? Что ж, это довольно интересно. Он, видимо, образовался буквально недавно, в последние несколько месяцев.

Мне не пришлось изображать спокойствие: я действительно был поражен. Тем не менее за этим крылся примерно такой внутренний диалог: «Ага! Признайся, мы этого не ожидали? Значит, ПЛС уже точно можно вычеркнуть. Остается только очень агрессивный БАС. Вероятно. Еще пока неясно…»

И я продолжал болтать, а она продолжала бить меня током, и ничего не происходило еще примерно минут десять. Никакой денервации. Пока мы не добрались до участка плоти между правыми большим и указательным пальцами. Доктор проткнула его иглой, покачала ее немного, прислушиваясь к шороху статического электричества из невидимого динамика. Я уже знал: чем ровнее и громче шум, тем лучше, – услышав его, она сразу вынимала из меня адскую машинку.

В основном для того, чтобы отвлечься, пока доктор перемещает электрод, я решил продемонстрировать свои ограниченные познания в анатомии:

– О, первая межкостная мышца. И первая, которая обычно отказывает при…

Это она и была. Классический симптом прогрессирующего бокового амиотрофического склероза – когда между большим и указательным пальцами появляется длинная ложбинка из-за отказавшей первой межкостной мышцы.

– Да, – подтвердила доктор. – И да, определенно… да, заметная денервация.

Вот и все.

Времени обдумать услышанное и выдать что-то, кроме очевидного вывода, у меня не было, поэтому я немедленно продолжил:

– Ага. То есть, согласно Эль-Эскориальским критериям, мы имеем здесь симптом начала бокового амиотрофического склероза.

Эль-Эскориальские критерии – международные диагностические критерии БАС. Например, если у больного наблюдаются не только признаки разрушения верхних двигательных нейронов, но и следы разрушения нижних (к их числу относится обнаруженная нами денервация) в трех и более местах, значит, дело в БАС.

– Да, именно так, – ни секунды не колеблясь, подтвердила мой доктор, как если бы я был студентом-медиком, предполагающим диагноз. Этого я и добивался.

Секунда. Еще секунда.

– О боже! Я не должна была этого говорить! Мне ужасно жаль. Вы огорчены?

Следующую минуту я провел, горячо убеждая ее, что все в порядке и не стоит так мучиться чувством вины. Я даже соврал, будто ожидал от исследования именно этого результата и искал только подтверждения. В конце концов, она ведь сделала именно то, о чем я просил. И за это я был бесконечно благодарен.

На самом деле новый диагноз оказался для меня сюрпризом. Но в моем мозгу уже существовал список мер, необходимых для выживания (питание через трубку и вентиляция легких), и оборудования, которое поможет вести активную жизнь, несмотря на болезнь (уйма разных крутых приборов).

Помню, как лежал на медицинской кушетке, ожидая, пока мой невольный диагност закончит процедуру ЭМГ, и обдумывал две вещи. Во-первых, пора составить детальный список необходимых мне в ближайшем будущем приспособлений. Во-вторых, надо как-то рассказать о диагнозе Франсису, не расстроив его и не испортив наш запланированный визит в музей египетской археологии Питри, в нескольких кварталах от госпиталя.

К счастью, сказались наши бесконечные разговоры и собственное онлайн-расследование Франсиса (а еще то, что он великолепен), поэтому новость мой супруг воспринял так же спокойно, как и я сам. По дороге в музей Питри решили, что моя болезнь – это, конечно, Большая Проблема. Но не настолько Большая, как кажется всем вокруг.

Разобравшись с этим насущным вопросом, мы провели следующие два часа, наслаждаясь десятками тысяч экспонатов в паре галерей на верхних этажах секретной части Университетского колледжа. Музей оказался настолько хорош, что мы даже купили вопиюще дорогой каталог. День выдался исключительно познавательный – и в определенной степени исключительно удачный. Помню, как вернулся в отель с одной мыслью: наверное, это был наименее травмирующий тяжелый диагноз в истории человечества.

С этим чувством собственного превосходства мне предстояло расстаться ровно через девять с половиной часов…

Выбор

Обратно в зал для фехтования я шел на деревянных ногах, медленно, как зомби. Как Коннор после наказания. На моих бриджах не было следов крови, но мне все равно было невероятно больно. Рана была очень глубокой. С трудом делая следующий шаг, я ловил себя на мысли, что предпочел бы, возможно, удары тростью. Для Коннора, по крайней мере, унижение закончилось. Мне оно казалось бесконечным. Чем глубже я анализировал свое наказание, тем быстрее распадался на части каркас, поддерживавший мое представление о комфортной жизни. Все казалось обманом. Ключевые для моего будущего элементы перестали существовать.

В раздевалке было пусто. На полу валялись мои вещи – последние артефакты прежнего беззаботного бытия. Я стянул спортивный костюм, но мысли мои бродили где-то далеко. Декан, вышедший из кабинета директора за мной следом, ушел в сторону закрытой для учеников учительской, бросив на прощание: «Поменьше экстравагантности, Скотт!»

– Так и думал, что вы вернетесь, – услышал я голос фехтмейстера. По его лицу нельзя было прочитать мысли. Раздражен? Смущен? И то и другое? – Сожалею, что вы не сможете встать во главе секции. Знаю, для вас это стало ударом. Но постарайтесь взглянуть на ситуацию с позиции директора, подумайте, какой пример такое назначение подаст другим мальчикам. И как оно могло повлиять на репутацию школы. Знаю, это очень устаревшая точка зрения. Как по мне, чем бы мужчина ни занимался на Хампстед-Хит[6], – его дело.

Это был настолько приятный сюрприз, что я мгновенно и очень энергично выпалил:

– Да, сэр! Совершенно верно! Конечно!

– Но вы уже могли заметить, что не все придерживаются этой точки зрения.

Он постоял еще минуту, прикидывая, все ли сказал, потом решил, что добавить нечего, сунул руку в карман и достал оттуда ключ.

– Заприте за собой, пожалуйста, когда будете уходить, – сказал он, протягивая ключ мне.

Это был, как я понял, прощальный подарок: только старосте секции доверяли запирать зал.

– Спасибо, сэр.

Я закончил переодеваться, закинул сумку на плечо, запер раздевалку и пошел через спортивные поля к выходу на Слипс. Это была узкая дорожка, не относившаяся к территории школы, но проходившая по ней, а потому огороженная с обеих сторон высоким забором. Так я срезал путь домой. На часах было около четверти шестого.

Спустя три минуты я уже открыл застекленные двойные двери в вестибюль многоквартирного дома, построенного в 1930-х годах; в нем я провел всю жизнь. Потом поднялся на ветхом лифте на верхний этаж и вошел в квартиру родителей.

Быстро клюнув маму в щеку, я сослался на домашнюю работу, грозившую занять не меньше трех часов, и ретировался в свою комнату. В голове все еще бушевал ураган мыслей. Усилием воли я заставил себя сосредоточиться на задачах по физике и полностью переключился на подготовку, однако вскоре вынужден был снова вернуться в свою рассыпающуюся на куски реальность. Проходя мимо, в мою комнату заглянул отец, который шел в спальню, чтобы переодеться. Он работал в небольшой венчурной компании и ежедневно ездил на работу на «даймлере». Если он дома, значит, пора спускаться к ужину. Вскоре я снова услышал в коридоре его шаги и вышел из своей комнаты, чтобы присоединиться к родителям в столовой, где мама как раз подавала еду.

Когда-то она собиралась стать врачом, но отказалась от этой идеи, выйдя замуж. Сколько я себя помнил, она отмечала течение однообразных будней домохозяйки строго регламентированным меню, составленным из овощей c Уимблдон-Виллидж и мяса из гастрономического отдела Harrods. Была среда, значит, нас ждали ребрышки новозеландского барашка, картофельное пюре, морковь и фасоль.

Когда десерт был уже съеден, а вечернее радио – еще не включено, я решил задать родителям пару вопросов. Возможно, я надеялся все им рассказать. Не исключаю, что именно шок от событий того дня придал мне храбрости и вынудил затронуть тему, которую я, с одной стороны, ранее боялся поднимать, а с другой – и не нуждался в этом. Теперь все изменилось. В ту среду мой мир перевернулся, и я хотел понять, где его новая ось.

– Сегодня в школе у нас был очень интересный спор. За и против. Гомосексуальность – это приемлемо или это мерзость перед Господом и человечеством? Мне интересно ваше мнение. У нас обе стороны были убеждены, что правы.

Мама немедленно встревожилась. Каждый раз, чувствуя, что я в ней нуждаюсь, она неизменно проявляла любовь и поддержку. Папа был таким же. Меня часто обнимали и целовали, для родителей это было естественно. И после моих слов они немедленно насторожились.

– Неужели, милый? Обе стороны? Какое разочарование, верно, дорогой? – она выжидающе посмотрела на отца.

– Полагаю, ты права. – Она продолжала смотреть, пока он не добавил: – Конечно, права.

– Надеюсь, все учителя заняли однозначную позицию в этом вопросе?

– Не совсем. Некоторые высказывались за одних, некоторые – за других.

– Ужасно. Просто ужасно! Так несправедливо по отношению к некоторым мальчикам. Из-за этого у них может сложиться неверное мнение. Возможно, мне стоит завтра позвонить директору и пожаловаться.

– Пожалуйста, не надо. Оно того не стоит. Это было просто обсуждение.

– Ты уверен? Хорошо. Но я считаю преступлением заставлять мальчиков обсуждать такое. Это может им навредить.

– Да, тех, кого не так поддерживают дома, как меня, это может травмировать.

– Почему, милый? Что случилось?

Мама всегда была очень умна и быстро улавливала суть. Иногда – слишком быстро. Неожиданно для меня разговор стал очень опасным.

– Ничего особенного! Я имел в виду, что в противном случае все эти разговоры могут сбить с толку.

– Не беспокойся, ты в надежных руках.

Она расслабилась. Я тоже. Папа и так почти не напрягался. Мама протянула руку и коснулась моей.

– Никогда ни о чем таком не волнуйся, – заверила она меня. – Не позволяй сбить себя с толку. Папа тоже подтвердит, что для нас это никогда не было вопросом. Конечно, гомосексуализм – это мерзко. Правда, дорогой?

– Конечно!

– И ты можешь не сомневаться, – мама ободряюще похлопала меня по руке, – что во всей нашей большой семье ни один человек не будет иметь дела с гомосексуалистом. – Она отстранилась, скрестила руки на груди и преувеличенно передернула плечами. – Какой стыд! Я имею в виду, для родителей таких сыновей. Убивает, когда все вокруг смотрят с жалостью. И бедные их матери! Последние исследования считают возможной причиной гомосексуализма доминирование матери при слабохарактерном отце. Это же позор! Ты согласен, дорогой?

Я напомнил, что пора возвращаться к домашней работе, улыбнулся, встал, зашел в свою комнату, запер дверь и разрыдался. Я плакал из-за несправедливости и жестокости. Оплакивал крах знакомого мира, школы, в которой я процветал и держал голову гордо поднятой, оплакивал подтверждение того, что собственные родители меня не знают, а подобных мне считают мерзостью.

В ту ночь я почти не спал. Мой мозг обрабатывал новые данные. Переоценивал. Отбрасывал отжитое. Страдал. Хорошо помню, как лежал с открытыми глазами и наблюдал, как разгорается рассвет. Было уже почти пять утра. На исходе той долгой ночи я принял решение.

Я последую совету директора.

Тридцать шесть часов спустя мы с Энтони вместе выходили с репетиции хора.

– Новый образ! – воскликнул он с интонацией диктора американской рекламы. Я сделал вид, что позирую. – Новая прическа и новый костюм.

В тот день я уложил волосы на прямой пробор, надел стильный темно-синий пиджак с широкими отворотами и очень широкие брюки-клеш.

– Собираюсь отрастить длинные. И оцени каблуки!

Поддернув штанину, я продемонстрировал пятисантиметровые каблуки, благодаря которым мой рост перевалил за метр восемьдесят. Энтони немедленно принялся пародировать моего декана:

– Позор! Позор! Что вы делаете, юноша?

– Именно то, что велел этот старый хрыч, Энтони. Я начинаю новую жизнь.

– Она тебе к лицу, – искренне заметил он.

– Поверь, это только начало. У меня большие планы.

– Ого! Жду с нетерпением. Держи меня в курсе всех подробностей. Расскажешь завтра на фехтовании, – он умолк и в кои веки продолжил обычным голосом: – Мне правда жаль, что так вышло.

Самое время было рассказать Энтони о случившемся. Мы успели пока пройти только полпути по длинной центральной школьной аллее, и я еще успевал ввести его в курс основных перемен, пока мы не разойдемся в разные стороны по Риджвей.

– Слушай, я завтра не пойду на фехтование. Я больше не вернусь в секцию.

– Что? – Энтони замер как вкопанный.

– Уже пару месяцев я по вечерам хожу в додзё, это по-японски «школа», к тренеру, у которого крутейший черный пояс за пределами Японии. Он обучает самой жесткой разновидности карате – кёкусинкай. Полный контакт. Никто не сдерживает удар. Или пинок.

– И?

– И я убедил учителя физкультуры зачесть мне за фехтование десять часов в неделю в додзё. Объяснил ему, что не успеваю на обе тренировки. Сказал, как расстроен тем, что больше не смогу представлять школу на турнирах. Похоже, ему нужно было напомнить о моем отстранении, потому что это и решило дело. Кода я закончил говорить, он был готов меня всячески поддержать.

– Так им и надо. И где у вас арена для сражений?

– В Рейнс-Парк. Минут двадцать отсюда на велосипеде. Там серьезные люди. По-моему, школьников, кроме меня, на тренировках не бывает. Большинство – старше. Мне нравится.

– Да ты как Брюс Ли, – фильмы о боевых искусствах были тогда на пике популярности, а «Выход дракона» и секс-символ Брюс Ли определяли стандарты. Энтони отмер и пошел дальше. – А театральная труппа? Как поступишь с этим внезапно запрещенным направлением карьеры?

– Весь мир – театр, мой милый мальчик!

– Все мы – актеры поневоле, мой дорогой! Да-да, знаю. Но если не наша труппа, то что?

– Компьютеры! За компьютерами – будущее.

– Компьютеры? – Энтони снова остолбенел.

– Я вступлю в компьютерный клуб.

– Так, погоди-ка, у нас тут нет такого. Поедешь в Нью-Йорк?

– У нас тут не было такого. Но у мистера Биллингса есть доступ к одному из компьютеров IBM, и несколько человек могут раз в неделю за ним заниматься.

– Это где у него компьютер?

– В Мертонском политехническом.

– Политехническом?! – он снова переключился в режим пародии на декана. – Позор! Позор! Они там даже латынь не учат. Расщепляют инфинитивы[7]. Не сумеют правильно написать «Оксбридж»…

– Круто, правда? Возможно, я смогу полюбить кого-нибудь пожестче.

– Скорее уж они жестко тебя отделают, Питер!

– Так затем и карате…

Постепенно, по мере того как в мозгу Энтони устанавливались новые связи между моей ориентацией, обретенным бунтарским духом и сменой спортивной секции, улыбка на его губах становилась все шире и шире.

– В школе и не знают, какой процесс запустили!

– Я правда чувствую себя так, будто цепи сбросил, освободился. Планирую теперь изобрести себя заново.

Стоило мне произнести это вслух, я понял: так и будет. Поддержка Энтони обеспечила мне такую ценную и необходимую твердость, уверенность в себе.

– Метаморфозы!

– Точно! Метаморфозы. Правильное слово. Истеблишменту я не нравился, так пусть посмотрят, во что я теперь превращусь! Никого подобного они еще не встречали. И даже не узнают, кто их так задел!

– Не собираешься ли ты захватить всю школу?

– Нет, конечно, – я выдержал драматическую паузу. – Я собираюсь захватить весь мир! Учитель фехтования сказал мне как-то: «Всегда стремись к звездам, Питер, тогда даже в самом худшем случае ты все равно доберешься до Луны». Чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю: исследовать серый кусок камня мне совершенно неинтересно. Я выхожу в гиперпространство!

На это Энтони ничего не ответил. Просто в очередной раз остановился и вопросительно на меня уставился.

– С этой минуты я отказываюсь мириться с несправедливостями статус-кво – я их исправлю. Я отказываюсь терпеть, когда меня бьют, чтобы подчинить, и заставляют подстраиваться, отбирая возможности, – я превращу слабости в преимущества и создам новые пути. И я категорически отказываюсь склоняться перед теми, кто меня унижает, какие бы должности они ни занимали. С этой минуты каждый раз, когда Истеблишмент попытается загнать меня в рамки, я буду давать сдачи, снова и снова. Пока они не сдадутся.

– И заключишь мирный договор!

– Ну уж нет. Я приму только безоговорочную капитуляцию!

Энтони сдавленно фыркнул. Очевидно, идея ему понравилась. Когда мы снова двинулись с места, он подытожил:

– Грядет королевская битва!

Я остановился. Он тоже замер.

– Битва? – вскричал я, изображая недоверие. – Это война!

Наутро

Я мгновенно проснулся и сощурился, вглядываясь в циферблат незнакомых часов на прикроватном столике: пять минут четвертого. Остатки сна в секунду слетели с меня, ибо я осознал: настоящий кошмар ждал меня по пробуждении.

Меня охватило чувство парализующего ужаса, навсегда связанное с тем далеким днем, когда я, шестнадцатилетний, ждал у двери кабинета директора, прислушиваясь – приоткрыв рот, мучаясь спазмами в животе, с бьющимся отчаянно сердцем – к приглушенной речи, тишине, звуку первого, второго, третьего удара, снова глухим голосам. Дверь открывается: «Следующий!»

Без предупреждения на меня навалился ночной кошмар наяву. За ним – еще один. Я чувствовал, что тону.

Ты умрешь!

Нет, не умру. Мне установят гастростому и аппарат для искусственной вентиляции легких.

Жалкая попытка! Этого мало. Если бы их было достаточно, все пациенты с болезнями двигательного нейрона сделали бы то же самое. Но они умирают. И ты умрешь. Просто, в отличие от тебя, им хватило смелости принять неизбежное.

Ничего неизбежного. Просто люди не хотят доживать до момента, когда окажутся заперты в собственном теле.

Не говори глупостей, твои рассуждения оторваны от реальности, это высокопарный бред! Твое существование оскорбляет науку. Поверь цифрам статистики: ты, скорее всего, умрешь через два года. Как и остальные.

Стивен Хокинг выжил – и я выживу.

Ну началось. Великий доктор Скотт-Морган сравнивает себя с самым известным космологом планеты. Как самонадеянно, как бессмысленно!

Ему установили аппарат для искусственной вентиляции легких в 1985 году.

У него диагностировали болезнь двигательного нейрона раньше, чем у тебя. Он гораздо богаче и может позволить себе лучший круглосуточный уход. Ты не можешь – и никогда не сможешь – себя с ним сравнивать. И умрешь обычной, ничем не примечательной смертью. Никто даже не заметит.

Даже если я и умру рано, хотя бы пять лет я должен протянуть. Десять процентов больных доживают до этого срока.

Но у них, может быть, менее агрессивная форма болезни, чем у тебя. Возможно, тебе станет хуже гораздо быстрее. И, даже протянув пять лет, ты будешь полностью парализован, сможешь двигать только глазами и останешься беспомощным, связанным по рукам и ногам в смирительной рубашке собственного тела, как живой труп.

Другие же как-то справляются.

А ты не справишься. Все твои чувства останутся при тебе. Ты будешь чувствовать боль и зуд, но не сможешь почесаться.

Другие же как-то справляются.

Но не ты. У тебя начнется клаустрофобия. Помнишь, как на последнем курсе застрял в том туннеле в пещере? Ты всегда гордился тем, что сумел успокоиться и выбраться наружу, но теперь тебе некуда будет деться. Весь твой ум и дорогое образование будут бессильны, верно?

Да.

Ты не сможешь говорить. И как ты планируешь пережить это? Представь: все, кто вынужден был терпеть твою бесконечную болтовню, возрадуются наконец, что ты умолк. И ты не справишься с этим.

Не уверен…

К тому же ты разрушишь жизни всех, кто сейчас рядом с тобой. Ты ведь не единственный, кому придется через это пройти. Первые симптомы появились у тебя год назад – и посмотри, ты же уже развалина. Люди отворачиваются, когда ты ковыляешь мимо. Ты обуза.

Обуза для Франсиса.

Знаю.

Он на такое не подписывался.

Знаю.

И, несмотря на это, твое эго требует в одиночку преследовать собственную цель – выжить? Игнорируя ущерб, который ты нанесешь этим своим близким – и человеку, которого любишь больше всего на свете?

Да.

Он заслуживает лучшего.

Да.

Ты говоришь, что любишь его всем сердцем, но если ты чувствуешь хоть малую долю этой любви, то не позволишь ему наблюдать за собственным медленным угасанием, собственной бесполезностью, за долгим, бесконечно болезненным прощанием со всем, что вы привыкли делать вместе. А потом ты уйдешь туда, куда он не сможет за тобой последовать. Если ты любишь его, то постараешься защитить.

Да.

Потому что иначе он начнет презирать тебя. И уйдет. Отправит тебя в хоспис, где полно пахнущих мочой стариков. Оставит умирать в одиночестве.

Стоп, что?! Ерунда какая-то. Сейчас глухая ночь, и мое подсознание, очевидно, наконец смогло в полной мере осознать поставленный мне диагноз. Глубокий вдох. Нужно успокоиться. И все обдумать.

Постепенно я начал отдавать себе отчет в том, что рядом все так же спокойно похрапывает Франсис. Он всегда рядом. Франсис и Питер против всех. Мое сердцебиение постепенно приходило в норму, дыхание выравнивалось. Темнота вокруг больше не таила никаких ужасов.

Им на смену пришло нечто вызывающее жалость.

Мое сознание и подсознание по-прежнему продолжали свой спор, но наше взаимодействие незаметно превратилось в диалог двух совершенно разных персонажей. Мой «собеседник» теперь казался не более чем мальчишкой и годы отделяли его от того памятного ожидания у двери кабинета директора. Он скорчился на полу в углу, совершенно голый, обхватив руками колени, дрожа, как и я сам, весь в холодном поту.

Мне страшно.

Знаю. Это нормально. Абсолютно логичная реакция. Но утром взойдет солнце, Франсис проснется, мы отлично позавтракаем вместе и будем чувствовать себя намного лучше. А потом мы вместе пойдем завоевывать мир – и победим, конечно. С этого момента нам придется стать очень сильными.

Но болезнь двигательного нейрона сильнее.

Ничего подобного. Это просто еще одна попытка нас унизить, еще один удар Истеблишмента. А семейство Скоттов-Морганов не склоняется перед ударами. И ты это знаешь.

Но от нее нет лекарства.

От нее существует великое множество разных лекарств. Просто все они придуманы инженерами, а не медиками, поэтому их возможностей не замечают. Болезни двигательного нейрона столько лет подчиняли себе людей, не встречая отпора, что их власть никогда не оспаривалась и стала частью миропорядка. Все просто ждут волшебную таблетку, которая их исцелила бы. Но я верю: есть и другой путь, совершенно новый, совершенно фантастический. Это путь невиданных ранее технологий. И я знаю, он возможен.

Это будет весело?

Что?

Я был совершенно не готов к такой резкой смене курса. Секунд десять, может быть даже двадцать, я наслаждался одновременным переживанием прямо противоположных эмоций: страх, гнев, отчаяние, и вместе с тем – такие же сильные азарт, счастье, надежда.

А потом эти новые, позитивные переживания одержали верх. Меня окутало теплом, по телу разлилось откуда-то изнутри ощущение силы. Последние отголоски ночного кошмара стали казаться незначительными и постепенно растаяли без следа. Кожу на щеках еще стягивали дорожки, оставленные слезами, но я уже улыбался, чувствуя прилив бодрости.

У нас будут взлеты и падения, но все сложится великолепно! И в ходе этого путешествия мы неизбежно отыщем самые современные технологии в нашей части галактики.

Приключение! Мы любим приключения!

Если верить статистике, у нас есть два года. Два года, чтобы изменить будущее. Изменить мир.

Впереди ждет немало битв и решающая схватка не на жизнь, а на смерть. Мы либо победим в ней, и тогда все изменится, либо потерпим сокрушительное поражение – но этого не произойдет. Третьего не дано.

Болезнь двигательного нейрона, боковой амиотрофический склероз требует моей смерти.

Я отказываюсь.

Я отказываюсь даже «оставаться в живых» внутри неподвижного мертвого тела.

А еще – эта мысль постепенно выкристаллизовалась в моем мозгу, и я смог ее сформулировать – я не должен бросать тех, кто, как и я, шокирован своим смертным приговором, который будет приведен в исполнение через два года, и боится смерти – но жизнь его теперь ужасает. Мы соберем целую армию. Создадим свой клуб. Это революция!

Потому что эта история – не только обо мне или о нас. Она – о том, как использовать новейшие технологии для решения проблемы тяжелой инвалидности, вызванной болезнью или возрастом. Она – обо всех, кто хоть раз чувствовал, как полет их мысли скован немощной физической оболочкой. О каждом подростке – и взрослом, – который мечтал быть лучше, быть сильнее, быть другим…

О том, как изменить смысл фразы «быть человеком».

Ни секунды больше я не потрачу, пытаясь понять, как сохранить жизнь. Способы выживания меня не интересуют. Сегодня вечером мы с Франсисом откроем бутылку лучшего шампанского из своих запасов и отметим день, когда мне больше не нужно думать о выживании.

Отныне я думал лишь о том, как дать нам всем возможность процветать…

Двухсотлетие

В этот раз я проснулся от того, что ударился головой о стекло окна, возле которого сидел в автобусе компании Greyhound, спешащем по трассе 1. Автобус попал колесом в очередную выбоину, а моя надувная подушка, купленная в тысячах километров от места, где мы сейчас находились, снова сдулась. Проснувшись, я понял, что улыбаюсь. Мне снился Брэд.

Уже начинало светать, впереди можно было разглядеть блики на воде, поэтому я решил не пытаться снова уснуть, а посмотреть на рассвет. Потом осторожно потянулся, стараясь не разбудить Энтони, голова которого до сих пор покоилась у меня на плече. Каждый вечер мы менялись, по очереди занимая сиденье у окна.

Так мы путешествовали. В этом путешествии прошло уже почти два месяца. На дворе было лето 1976-го, года двухсотлетия Америки, когда все пожарные гидранты в стране выкрасили в красно-бело-синий. Точкой отправления стал Нью-Йорк, откуда мы двинулись во Флориду на грандиозное празднование двухсотой годовщины Четвертого июля, возглавляемое президентом Фордом, потом сели на автобус и совершили огромный круг по всему континенту к Западному побережью, туда – и обратно, снова во Флориду, где заглянули в каждый парк развлечений. Для меня, впрочем, куда важнее была возможность посетить мыс Канаверал (для меня он оставался мысом Кеннеди, навсегда связанным в памяти с кадрами лунной миссии «Аполлона»). Сейчас мы направлялись к самой южной точке материка – тропическому Ки-Уэсту.

Брэд, такой стройный и такой молодой, сел в автобус в Сент-Луисе. На нем были узкие джинсы, ковбойские сапоги, облегающая футболка с коротким рукавом и настоящая ковбойская шляпа. Закинув сумку на багажную полку, он занял сиденье через проход от нас. К счастью, в тот раз место у окна досталось Энтони.

Примерно через полторы сотни километров, когда солнце село, а любоваться видом стало невозможно, мы с Брэдом разговорились. Энтони сказал, что хочет немного поспать, и я перебрался через проход, не желая его беспокоить. Брэду было девятнадцать – на год старше меня. Он занимался родео и мог оседлать настоящего дикого мустанга. Невероятно милый, типично американский мальчик. И спустя полчаса наших посиделок я вдруг понял, что его рука прикасается к моему бедру.

В автобусе царила комфортная темнота, Энтони, к счастью, задремал, поэтому вскоре мы уже целовались. Впервые в жизни я тогда поцеловал другого парня (не считая членов семьи, конечно, но тех я целовал не взасос). Как и положено истинному ковбою, Брэд при этом так и не снял шляпу.

Он вышел на остановке в Канзас-Сити, посреди ночи. И стоял неподвижно – я видел его из окна, – пока автобус не тронулся снова. Только тогда он с едва заметной улыбкой коснулся полей шляпы в немом прощании и продолжал смотреть мне вслед. Автобус свернул за угол, и Брэд пропал из виду. Тут-то я и понял, что, увлекшись моментом первого настоящего поцелуя, так и не сообразил тоже прикоснуться к его ноге – да вообще хоть к чему-нибудь ниже мускулистой груди.

На меня пахнуло ароматами канализации и сточных вод, но по обе стороны трассы тянулся теперь океан, так что это было маловероятно. Я пихнул Энтони в бок локтем:

– Ты пукнул!

Он сонно потянулся за очками.

– Где мы?

– Подъезжаем к Семимильному мосту, кажется. Он один из самых длинных в мире, так что тебе стоит увидеть. И смотри, какой рассвет!

За прошедшие несколько минут небо загорелось ало-оранжевым, а казавшееся раньше серым море неожиданно вспыхнуло насыщенным бирюзовым цветом. Я никогда не видел ничего подобного.

– Я никогда не видел ничего подобного, – словно повторив мои мысли, проговорил Энтони. – И официально заявляю, что отрицаю всякую причастность к каким-либо дурнопахнущим действиям, вопреки вашему клеветническому обвинению.

Каких еще формулировок ждать от человека, который получает степень в юриспруденции! Мы разделили охладевшие останки кофе из термоса, наполненного в Майами. Это, кажется, окончательно запустило мозг Энтони:

– Ты бывал в Кингсе после того, как ушел? Может, соскучился по старому другу-директору и решил его навестить?

– О нет, ни разу с тех пор я не омрачал своим присутствием тамошние пустынные коридоры, – я помолчал, глядя, как море заливает красными отсветами, потом припомнил кое-что. – Пришлось отклонить два приглашения от учителей, предлагавших мне оригинальную форму внеклассных занятий, и ты ни за что не угадаешь, кем был один из них! К трем другим я все-таки пришел поужинать и выпить, и атмосфера была весьма душевной. Скажем так: мои речи на тему «спасибо за десерт, но от секса и бренди я откажусь» становятся все лучше.

Выпытав у меня все подробности и сплетни, Энтони на некоторое время затих, а потом произнес:

– Я так и не понял, что там у тебя за проблема с искусственным интеллектом.

Поймав себя на мысли, что, будь мы героями какой-нибудь запутанной оперы Вагнера, он понял бы все с первого раза, я принялся в очередной раз объяснять:

– Ну смотри. Как я уже очень много раз говорил, – тут Энтони хватило воспитания притвориться смущенным, – компьютеры будут становиться все умнее и умнее, пока в какой-то момент ты уже не сможешь понять, кто тебе отвечает – человек или машина.

– Тест Тьюринга! – радостно воскликнул Энтони, чтобы продемонстрировать: он действительно внимательно слушал меня, пока автобус катился через несколько штатов.

– Именно, тест Тьюринга. Так вот, вскоре после этого, по всеобщему убеждению, разумная машина (возможно, их будет несколько) сможет создать еще более разумную машину. И так далее.

– Да-да, это я понял. Стандартный сюжет: машины становятся сверхразумными и захватывают мир. Но ты, как человек безгранично мудрый, хочешь, чтобы вместо этого они стали…

– Усилителями человеческого разума!

– Точно. Ты считаешь, что людям стоит объединять свой мозг с машинным интеллектом – и это станет следующим этапом нашей эволюции, повысит IQ и увеличит продолжительность жизни до невероятных величин, позволит отправиться к звездам, заселить всю вселенную и воплотить в жизнь прочие научно-фантастические мечты. Ладно, это я тоже понял. А проблема-то в чем? Кроме той малости, что интеллект современных компьютеров с трудом дотягивает до уровня самого тупого тупицы?

Энтони уже продемонстрировал, что разбирается в компьютерах гораздо лучше, чем я – в опере (сколь бы подробно он о ней ни рассуждал), поэтому я спустил его с небес на землю исключительно мягко.

– Тут ты им даже польстил – не дотягивает, но оставим этот вопрос… А проблема в том, что ученые, придерживающиеся теории усиления разума, все делают не так. Они повсюду кричат: настанет день, и мы сможем просто взять органический мозг человека, отсканировать его и перенести данные в кремниевые компьютерные мозги, разорвав жизненный цикл.

– И что не так?

– Да ничего не выйдет!

– Так и не должно выйти прямо сейчас. Наверняка это просто вопрос времени.

– Нет, я имею в виду, что в принципе ничего не выйдет. Это невозможно теоретически.

– Ты-то откуда знаешь?

– Речь идет о копии. «Бессмертный» кремниевый мозг, о котором столько разговоров, – копия биологического. У него будет доступ к воспоминаниям оригинала и возможность жить вечно, но этот самый оригинал – ты, например – все равно рано или поздно умрет. Может быть и хуже: процесс переноса способен уничтожить органический мозг, и тогда ты умрешь в процессе. Я называю это Проблемой загрузки данных.

– Ага! Так ты поэтому вчера зудел мне, что капитан Кирк умирает каждый раз, когда его телепортируют с «Энтерпрайза»?

– Да! Это ведь то же самое. Транспортер сканирует тело, расщепляет его, передает сквозь пространство необходимые данные и потом воспроизводит отсканированный материал на планете.

– Я вообще-то тоже смотрел «Звездный путь»…

– Даже когда я был ребенком, мне было очевидно: каждый раз они получают копию Кирка. Если бы они не расщепляли оригинал, в итоге получилось бы два капитана: один – на корабле, второй – на поверхности планеты. Собственно, в одной из серий так и произошло. Так что даже сценаристы понимают: Кирка и его команду убивают в каждой серии.

– Дорого, наверное, постоянно заменять такую толпу актеров…

– Ой, смотри! Пеликан!

Ки-Уэст очаровал нас обоих. Даже терминал автостанции выглядел куда лучше, чем привычные автовокзалы. Еще в начале пути мы обнаружили одно из скрытых преимуществ путешествий автобусами компании Greyhound: их станции располагались всегда в самой дешевой (то есть бедной) части города. А вот памятники и достопримечательности, наоборот, в самой дорогой (то есть богатой). За одну прогулку от автовокзала к туристическим местам можно было исследовать весь экономический потенциал места, куда мы прибыли.

– Где все бездомные? – поразился Энтони. Восклицание его относилось к незабываемому визиту в Вашингтон, где мы провели большую часть дня, осматривая Белый дом и мемориал Линкольна, но к вечеру оказались в трущобах – или районе, который казался ими двум парням из Уимблдона.

– Я тогда как раз откусил кусок бургера!

– А потом выплюнул, хотя это было совершенно не обязательно.

– Да он мочился у окна кафе в сантиметре от моего лица!

Спустя несколько часов мы выбрались с окраин в Старый город, и я почувствовал, что постепенно влюбляюсь.

– Знаешь, я бы мог здесь жить.

Местные жители настаивали на том, что надо как следует изучить их прекрасный остров, и одолжили нам яркий велосипед-тандем. На нем мы добрались до гавани и теперь думали, не заглянуть ли в «Неряху Джо», где так часто бывал Хемингуэй.

– Я бы точно хотел жить в Штатах.

– А тебе не придется тогда выучить еще и все законодательство США?

– Да я юриспруденцией занимаюсь только ради мамы. Пусть верит, что у меня есть запасной план. На самом деле моя страсть – опера. И работать я собираюсь там.

– Да, точно. Ты прав. Ты любишь оперу. Уверен, ты стал бы отличным адвокатом высшей категории, но импресарио ты будешь просто великолепным и неизбежно выберешь оперу, а не «более практичную сферу». Так гласит мой новый Закон логики и любви.

– Какая милая аллитерация. И что гласит закон?

– Он суммирует мои наблюдения на устройство вселенной. Я верю, что это один из незыблемых неписаных законов, описывающий процесс принятия судьбоносных решений. Логика помогает нам продержаться, но, когда дело доходит до открытого противостояния, истинная любовь всегда побеждает.

Спустя семь недель после возвращения обратно, в объятия бесконечного и жаркого английского лета, мама и папа погрузили в нашу машинку меня, множество коробок и дорожные сумки, – а потом мы вместе отправились в Южный Кенсингтон, где (весьма удачно!) располагался Имперский колледж науки и технологий.

В порыве триумфального бунтарства (а также, по словам моего бывшего декана, «триумфальной глупости») я отказался от поступления в Оксфорд или Кембридж, выбрав Имперский колледж. Шаг это был совершенно логичный: больше ни один университет в стране не мог предложить полноценный бакалавриат по информатике. Я твердо верил, что за компьютерами будущее; мой декан и, по его мнению, «любой, у кого осталась хоть капля разума», так же твердо верил, что такое вопиющее пренебрежение неписаными законами Истеблишмента (ведь я отвергал блага Оксбриджа!) – «предательство школы, родителей и в первую очередь самого себя».

– Великолепное место ты выбрал, милый! – вынесла вердикт мама. – Это же Вест-Энд! Если пройдешь парк насквозь, окажешься на Оксфорд-стрит. Перейдешь Серпентайн – и ты уже в Кенгсингтонском саду. С другой стороны – театральный квартал. И, главное, ты буквально в шаге от Найтсбриджа, поэтому, если у тебя вдруг закончатся продукты, всегда можно заглянуть в Harrods.

Отыскав в студенческом общежитии мою весьма пристойного размера комнату, мы принялись перетаскивать туда привезенные вещи. Потом достали новый электрический чайник и старый заварочный, сделали чаю, помыли посуду в маленькой раковине у кровати и сошлись во мнении, что родителям сейчас самое время отправиться обратно в Уимблдон. Я проводил их до машины, поцеловал на прощание, помахал вслед, пока они выезжали, познакомился с двумя женщинами, которым предстояло каждый день застилать мою постель и убирать в комнате (они говорили на кокни и отнеслись ко мне по-матерински), а потом вернулся в комнату.

Остановившись у стола и глядя в окно на сады внизу, я не смог сдержать широкой улыбки. Я сбежал… Больше никаких бесконечных условностей, узких взглядов и необходимости «держать лицо», присущих верхушке среднего класса, населяющей пригороды. Я улизнул от привилегий и жестокости школы, которую когда-то любил, от всей системы Истеблишмента, которую возненавидел. От родителей, от множества родственников, презиравших таких, как я, не знавших самого главного обо мне – и потому уверяющих в своей любви. Детство и воспитание подарили мне возможности, за которые я был бесконечно благодарен. Мне никогда и в голову бы не пришло это отрицать. Но какой ценой? Чего стоят возможности, условием реализации которых служит отказ от самого себя, от того, кем ты рожден?

Мой восторг вырвался наружу в громком радостном крике. Потом я отвернулся от окна и, подгоняемый эйфорией, отправился в кампус.

Свободен!

Наплевать!

– Как минимум одно я точно понял: если тебе когда-нибудь придется умирать от болезни, выбирай болезнь двигательного нейрона…

Элен, с которой мы дружили уже почти тридцать лет – еще с тех давних пор, когда я работал на Беркли-сквер, а она была секретаршей моего врача, – рассмеялась, потом задумалась, шучу ли я. Потом рассмеялась снова, отпила еще латте и подняла брови, призывая меня продолжать.

– Я серьезно! Никаких хронических болей, никакой тошноты, и к тому же, в отличие от тех, кто пострадал в аварии или обнаружил у себя опухоль, я еще успею уладить все дела – времени полно. Но главное, – тут я выдержал эффектную паузу, – похоже, что ее летальность, – снова пауза: я никак не мог решить, на какую характеристику люди будут реагировать лучше, – можно оспорить. Это личное дело каждого.

Мы сидели в ресторанчике при Лондонском учебном госпитале, ожидая моей встречи с главой клиники болезней двигательного нейрона. Это должен был быть первый раз, когда мой собственноручно поставленный диагноз подтверждал специалист при личной встрече (на самом деле он уже подтвердил его неофициально, когда я связался с ним, чтобы предупредить о результатах исследования и весьма очевидных выводах из них).

– Погоди, но его же называют самой жестокой болезнью в мире, разве нет? – Элен я обожал за смелость: она не боялась пойти туда, куда и ангелы страшились ступить.

– Называют, но я до сих пор не понял, почему. Если выбирать между боковым амиотрофическим склерозом и опухолью мозга, я выберу первое. Или между ним и хронической болью. Или между ним и постоянной тошнотой. Или между ним и потерей рассудка. Или между ним и огромным количеством других ужасных способов умереть.

– С этим не спорю, но не зря же его так назвали.

– Не знаю! Да, все это ужасно, и я не сомневаюсь – больные действительно страдают, и их близкие тоже. Но мне кажется, могло быть намного хуже. Человек, с которым я сегодня встречаюсь, станет, надеюсь, моим ключом к тому, чтобы опережать на шаг впереди проблемы, когда мое тело начнет постепенно отключаться.

Оглядываясь назад, я понимаю: Элен тогда решила, что это стадия отрицания.

– Все на это надеются. Думаю, он даст тебе брошюру или что-то вроде того. У Национальной службы здравоохранения отличные брошюры.

– Я отказываюсь иметь с этим дело!

Первые пять минут наша беседа была исключительно дружеской и невинной, но сейчас моего врача явно охватывал жар, не имевший никакого отношения к качеству работы кондиционера в комнате.

– Но почему? Я уже говорил, что хочу играть на опережение в обеспечении медицинской поддержки. Хотелось бы все время опережать на шаг впереди проблемы…

– А я уже говорил, что отказываюсь иметь с этим дело, – отчеканил он, окатывая меня волнами гнева. – Болезни двигательного нейрона не подчиняются никаким правилам. С ними нельзя «играть на опережение». С ними можно только ждать!

Мне хотелось обозвать его полным придурком, но вместо этого оставалось только вежливо заметить, что высказанная им точка зрения, безусловно, интересна, однако неужели я не могу обратиться к его бесценному опыту хотя бы в попытке оценить вероятность возможных сценариев развития событий и подготовиться к ним?

– Конечно же, нет! – возмутился он. Следующая фраза многое объяснила: – Если мы поступим так в вашем случае, придется сделать то же для остальных.

А ведь это был бы интересный эксперимент: лечение и медицинская помощь, подобранные индивидуально. Стиснув зубы в кривоватой улыбке, я придерживался выбранной стратегии и продолжал дипломатические переговоры. Но это была пустая трата времени и сил. Двадцать пять минут спустя я с сожалением констатировал: самый опытный в сфере заболеваний двигательных нейронов врач, оставаясь непревзойденным диагностом, был совершенно лишен исследовательского азарта. Для него существовал только статус-кво. Поколебать эту незыблемую величину я не мог. Не стоило и пытаться.

Он не просто яростно возражал против идеи играть на опережение: он вынес вердикт насчет ухудшения состояния моих ног (клонус – быстрые мышечные сокращения – затрагивал уже обе конечности, и они начинали неконтролируемо дрожать): «Вы совершенно не лечитесь!» После этого мне выписали рецепт на самую большую дозу миорелаксанта баклофена, которую можно было получить за пределами больницы. Трогательная забота. Мне, правда, показалось не слишком логичным расслаблять мышцы человека, который и так с трудом заставляет их работать.

Опершись на верную трость, я заковылял из кабинета к главному выходу. Вот, значит, как. Ждать и наблюдать. Смириться с неизбежным и подстроиться под существующий протокол. Принять как данность, что для бокового амиотрофического склероза не существует эффективного лечения и он приведет к смерти. Когда я добрался до стеклянных дверей и они с шипением разъехались в разные стороны, а холодный воздух отвесил мне ощутимую пощечину, я услышал собственный голос, вслух озвучивавший мое отношение к проблеме:

– Да наплевать!

Менять мир пациентов с болезнями двигательного нейрона, а уж тем более менять представление о том, что такое быть человеком, будет непросто.

– Это будет геморрой, – сообщил я Франсису, коротко введя его в курс своей беседы с врачом.

– Не сомневаюсь! Медиками управляют те же неписаные правила, что и прочими.

– Пожалуй, даже в большей степени, чем большинством корпораций. Помнится, мы анализировали национальную систему здравоохранения и целый ряд больниц в США, и…

– Я о том и говорю! Ты же ведь главный специалист по неписаным правилам. Понимаешь, как они управляют будущим. Ты знаешь, как это работает. А если не знаешь, то хотя бы располагаешь способами узнать. Раз ты такой умный, используй свои навыки и разберись, как переписать будущее этой чертовой болезни. Ты ведь предлагаешь клиентам именно это? Так докажи, что сможешь и теперь. Делай все как обычно, но на сей раз – для себя. И для всех, кому от этого станет легче.

Франсис был прав. На протяжении своей карьеры я неоднократно разбирался в том, как расшифровать и в перспективе изменить скрытые внутренние процессы во всем, от организаций до мировых систем, даже написал несколько книг на эту тему. Такой открытый вызов собственной профессиональной гордости я упустить не мог – и с радостью его принял. Вежливо расставшись с консультантом в Лондоне, я снова отправился на поиски более дружелюбных помощников в Девоне и постепенно начал осознавать преимущества жизни вдали от учебных госпиталей необъятной метрополии, где работники так долго почивали на лаврах, охраняя свою репутацию, что лавры эти в конце концов увяли. Вопреки здравому смыслу, я рассчитывал найти в графствах к западу от Лондона врачей, более склонных к экспериментам.

Руководствуясь этим соображением, мы с Франсисом пригласили в гости милую даму – главную медсестру со специализацией на боковом амиотрофическом склерозе, координатора сети медицинского обслуживания на Юго-Западном полуострове. Потратив пять минут нашего знакомства на чтение ее визитки, я решил переходить напрямую к сути вопроса.

– Трейси, я очень рад встрече. Давайте я введу вас в курс дела, чтобы сэкономить время.

Она чуть наклонилась, взяла с тарелки очередное печенье, снова откинулась назад и выжидающе улыбнулась.

– Вам прекрасно известно, что при этой болезни через двадцать четыре месяца мне конец. Так утверждает статистика, – я встретился с Трейси взглядом в тот самый момент, когда она откусила кусочек печенья. Даже несмотря на обилие шоколадных крошек, лицо ее выражало подобающее ситуации соболезнование. – Знаю, мы незнакомы, но присмотритесь получше. Что скажете как профессионал: похож я на человека, который поверит статистике, ляжет и умрет?

Трейси продемонстрировала несогласие, энергично покачав головой и промычав что-то.

– И мы оба знаем, что надежды на волшебное исцеление немного несбыточны.

Она неопределенно приподняла брови, поэтому я решил переходить прямо к делу.

– Благотворительные сборы и бесконечные ведра ледяной воды, опрокинутые на головы знаменитостей[8], преследуют только одну цель: собрать как можно больше денег и спонсировать медицинские исследования, которые помогут найти лекарство. Спустя полвека этих исследований, однако, был разработан всего один препарат – рилузол, способный в лучшем случае добавить больному пару месяцев жизни. И, как бы ни старались фонды и исследователи, на горизонте исследований пока нет ни одного средства, которое уже сейчас могло бы помочь тем, кому поставлен этот диагноз.

– Вы же знаете, что проводятся различные испытания?

– Да, конечно. Но даже лучшие из тестируемых препаратов максимум замедлят развитие болезни. И в течение ближайших пяти лет ни один из них не будет готов, верно? К тому моменту 90 % сегодняшних больных, и я в их числе, уже умрут. А лекарства, достаточно сильного, чтобы повернуть вспять все разрушения, вызванные заболеванием, и восстановить мышцы, двигательные нейроны и двигательную кору мозга, не появится еще несколько десятилетий.

Трейси поджала губы и медленно кивнула.

– Поэтому вполне естественно, что я избрал другой путь. На нем мне понадобится ваша помощь в установке гастростомы в желудок и подключении искусственной вентиляции к дыхательным путям, чтобы обеспечить поддержку жизненно важных функций. Мои родители оба могут похвастаться отличным здоровьем и дожили до девяноста лет. Поэтому нам стоит планировать медицинское обеспечение с расчетом, что я окажусь заперт в себе на долгие годы.

Трейси собиралась было откусить печенье, но на полпути остановилась и несколько секунд задумчиво высасывала оттуда крошки шоколада.

– Я защитил докторскую по робототехнике, поэтому, как, возможно, и вы сейчас, думаю о том, какая это блестящая возможность для серьезного исследования!

Лицо Трейси окаменело. Я тешил себя надеждой, что виной тому не скука, но на всякий случай добавил в голос энтузиазма:

– Я собираюсь задействовать огромное количество современных технологий и сделать свое пребывание внутри себя максимально увлекательным. Для меня это станет буквально трудом всей жизни!

Я улыбнулся. Она – нет.

– Так что надеюсь на наше с вами очень долгое и плодотворное сотрудничество.

Думаю, все, кого встречала Трейси, сначала примерно так и говорили. Интересно, однако, что она совершенно не торопилась с ответом. Более того, внимательно изучая ее лицо, я заподозрил в ней отличного игрока в покер.

А потом она изрекла незабываемое:

– Что ж… это было очень любопытно.

Мы беседовали еще примерно час, и все шло гладко, пока тема обсуждения не сместилась в сторону естественных отправлений. Примерно тогда же Трейси впервые употребила обороты, которые, как я обнаружил позже, любой специалист по медицинскому уходу почти наверняка ввернет в разговоре с человеком, у которого недавно диагностировали боковой амиотрофический склероз.

– Хорошая новость заключается в том, что все время болезни вы с большой вероятностью сможете контролировать функции тазовых органов.

Она произнесла эту фразу так, будто новость была и впрямь хорошей, хотя на самом деле лишь подводила меня к старому, как мир, противопоставлению:

– Другая хорошая новость, доктор Скотт-Морган, – то, что вы всегда сможете сходить в туалет. Плохая заключается в том, что в скором времени вы уже не сможете до этого туалета дойти.

Я уже и сам осознал эту перспективу примерно неделю назад, поэтому пришел на встречу с несколькими идеями. Однако Трейси, похоже, чувствовала себя очень комфортно, поскольку диалог свернул на территорию, которую она считала своей. Я предоставил ей управлять нашей беседой. К тому же в любом случае с этой проблемой сталкивался каждый больной с моим диагнозом, и мне было интересно, как ее решали.

– Все ясно. И как же медицинские работники справляются с тем, что парализованные пациенты не могут воспользоваться туалетом?

– Сиделки, – пояснила она.

– Хорошо, но что именно они делают?

– Они справляют вашу нужду, – ответила Трейси, как будто это был самый естественный процесс в мире.

Вы, наверное, сейчас тоже задумались, можно ли справить нужду за кого-то другого. Я же по какой-то совершенно иррациональной причине совершенно не проникся восторгом от такого плана развития событий. Несмотря на это, следующий вопрос показался мне абсолютно логичным уточнением, и я его задал:

– Ладно. Но когда я неизбежно заболею пневмонией, которую будут лечить сильными антибиотиками, и заработаю диарею в качестве побочного эффекта, как поступит моя сиделка?

Трейси так и лучилась удовольствием: у нее был готов ответ.

– Для этого и существуют подгузники!

Похоже, настал момент поделиться с ней моими заготовленными идеями.

– Могу я предложить немного другой порядок действий?

Быть бессмертным

– Я там чуть не обделался! Нет, серьезно, у меня с тех пор клаустрофобия. Значит, представьте: лежу я в очень узком пещерном тоннеле, в котором передвигаться можно только ползком на локтях, шлемом потолок царапаю, и тут этот засранец, – я отсалютовал бокалом пива Нику, который в ответ улыбнулся и немедленно стал невообразимо похож на Коннора, – кричит: «Надо возвращаться! Тут слишком узко!» Я, конечно, пытаюсь последовать его совету – и тут понимаю, что не могу двигаться назад, только вперед!

Буквально бурля радостью и восторгом человека, который пережил нечто по-настоящему страшное и теперь может рассказать свою историю, я вещал перед друзьями в баре Студенческого союза. Мне было девятнадцать, и я жил на всю катушку: длинные, до плеч, волосы за долгие летние и осенние дни, проведенные на свежем воздухе, выгорели, кожа покрылась загаром. На встречу я пришел в белой футболке и обтягивающих, как вторая кожа, джинсах, заправленных в ковбойские сапоги (их четверо моих друзей оценили бы, загляни кто под стол). Образ в духе Джеймса Дина – вот только на самом деле я вдохновлялся моим «ковбоем из автобуса», Брэдом.

– Но Ник-то почему не застрял? – спросил Джон, опередивший нас на целую пинту. Часть лета мы провели вместе, готовясь к получению лицензии на безмоторные полеты на аэродроме Лашама.

– Потому что он размером с чертова крота, идиот, – вмешался Бастер. Он был на год меня старше, доучивался на инженера-электрика и, кажется, решил отметить приближение выпускных экзаменов тем, что в каждое предложение вворачивал ругательства. Как-то раз мы с ним выбрались после целого дня тренировок на крыло легкого самолета, спрыгнули и начали, как и полагается, громко отсчитывать пять секунд, чтобы понять, понадобится ли в этом прыжке болтавшийся на груди запасной парашют. Бастер, единственный из всех, орал: «На хрен раз, на хрен два…», пока на «на хрен пять», к облегчению собравшихся внизу зрителей, его парашют не раскрылся.

– Да пошел ты! – отмахнулся Ник, снова расплываясь в милейшей улыбке.

– Ты не забывай, я тогда еще и замерз страшно, потому что нам пришлось плыть через зумпф.

– Это еще что?

– Затопленный тоннель. Делаешь глубокий вдох, переплываешь и вылезаешь на другой стороне, – объяснил Ник, опытный спелеолог. – Вода там ледяная в любое время года.

– Так как вы выбрались? – Джону явно было интересно, хотя интерес этот во многом был обусловлен количеством выпитого.

– К счастью, в тот самый миг юный Ник испустил мощную струю метана.

Все вокруг немедленно разразились безудержным детским смехом.

– Это от беспокойства за тебя, вдруг ты застрял, – немедленно внес ясность Ник.

– Тут-то и я забеспокоился, ведь ты превратился в потенциально взрывоопасное устройство! Одна искра – и на нас обрушился бы весь тоннель.

– Так а выбрались-то вы как? – переспросил Джон.

– Перед лицом явной и несомненной опасности я просто задержал дыхание и поспешно эвакуировался к черту!

Все рассмеялись и сделали еще по глотку пива, хотя заключительный аккорд моей истории был целиком и полностью фальшивым. За бравадой мне удалось скрыть, как я чувствовал себя на самом деле. А реальность была такова: застряв в практически полной темноте под тоннами камня, перегораживая Нику путь к спасению и понимая, что никто не вытянет меня сзади за ноги, я окаменел. Впервые в жизни на меня навалилась клаустрофобия и я почувствовал непреодолимый животный страх, впервые в жизни ощутил, как поднимается внутри волна паники. Казалось, будто мне в череп залили кипящую воду. Я стремительно терял контроль над ситуацией.

Но мое рацио боролось за свои права. Положение серьезное. Если поддаться панике, оно станет опасным. За несколько лет до этого инцидента я едва не погиб от удара током. Тогда я остался в школе один – все уже разошлись, а обе мои руки из-за неисправной проводки оказались прикованы напрямую к центральной электросети Лондона. Пошевелиться я не мог – и не столько боялся неминуемой смерти, сколько был удивлен ее приходом. Зрение мое уже схлопывалось до инопланетного черного туннеля, а в голове вертелась только одна мысль: меня убьет попытка поменять лампочку. Я вложил последние силы в то, чтобы заставить светильник раскачиваться все сильнее, стараясь вывести его из равновесия. Он начал падать в момент, когда я все-таки потерял сознание.

Итак, в тот раз я выкрутился, верно? Сейчас тоже смогу. Спустя пару мгновений мне стало спокойнее. «Отнесись к этому как к обычной задаче, – приказал я себе. – Успокойся. Выброси из головы все лишнее. Запрячь панику поглубже». Я должен был придумать способ выбраться из западни. Помню, как начал концентрироваться на проблеме. К сожалению, именно в тот момент, когда я почти достиг своей цели, Ник достаточно громко пустил ветры. Сказалось ли то, что он пытался пятиться, или просто туннель буквально давил со всех сторон, я не знал. Но эта часть истории была правдива до боли. Не буду врать, будто от его газов содрогнулся весь подземный лабиринт, но в могильной тишине нашего каменного гроба звук показался очень громким.

– Прости!

Я вернулся к попыткам сосредоточиться. Попытался извиваться. Не помогло. Попытался вытолкнуть себя назад локтями. Тоже не вышло. В отчаянии я прибег к сложной комбинации из трех движений сразу: отталкивался локтями, тянулся носками ботинок и изгибался всем телом, – и наконец слегка сдвинулся с места. Сработало! Облегчение, надежда. После этого задача состояла только в том, чтобы повторить нужное упражнение примерно пару сотен раз, – и клаустрофобия уступила место свободе.

– Однако, – сказал Ник, выбираясь из прохода за мной. – Это оказалось проще, чем я думал.

Стряхнув воспоминание, я вернулся мыслями в бар.

– Но, если серьезно, – в кои-то веки Бастер и правда не шутил, – это было охренительно опасно! Вы, черт подери, могли умереть!

– Не, не могли, – отмахнулся красавчик Тафф. Это была его первая реплика в нашем разговоре, и он, со своим валлийским акцентом, практически пропел ее. Тафф был на два года старше меня, работал над магистерской по геологии – это впечатляло, особенно если принять во внимание, что он единственный во всей своей семье вообще добрался до университета. Мы отлично ладили.

– Я уже видел, как Питер пытается умереть, – продолжил тем временем Тафф. – У него и тогда не вышло. Понимаете, он просто не может проникнуться необходимым настроением. Вечно настаивает на том, чтобы встать и идти дальше.

Он уже рассказывал эту историю, но я не могу вспомнить, присутствовал ли при этом кто-то из сидящих за столом.

– Ты про случай во Франции? – уточнил Джон.

– Ага. Мы катались на лыжах во французских Пиренеях (снега там почти не было, но это уже другая история) и решили сходить в дневной поход к горному перевалу. Высоко-высоко над долиной, – слово «долина» в его исполнении звучало чрезвычайно сексуально, – мы остановились насладиться видом. И тут Питер решил продемонстрировать свои таланты в глиссировании.

– Что за чертовщина это ваше глиссирование? – поинтересовался Бастер с несвойственным ему исследовательским любопытством.

– Способ быстро скатываться по склону. Я обычно наклоняюсь, переношу вес на одну ногу и использую ее как лыжу, – пояснил я, помогая ему сориентироваться.

– По-моему, исключительно идиотское решение, но ты давай дальше, – Бастер перевел взгляд на Таффа, и тот продолжил:

– Итак, Питер скатывается вниз, глиссирование ему и правда удается неплохо. Я наблюдаю за ним и думаю: «Склон чуть крутоват, да ну и пофиг». Постепенно он ускоряется, и я уже думаю: «Чуть быстровато катит, да ну и пофиг». А потом Питер вылетает на участок снега, который выглядит слишком уж блестящим, его закручивает, и мы понимаем, что это лед. И я думаю: «Все, приехали!»

Кругом все захихикали: Тафф держал в напряжении даже нас с Джоном, хотя мы-то уж знали, чем все закончилось.

– И вот представьте: Питер катится вниз, все быстрее и быстрее, совершенно не по своей воле, а я впервые осознаю, что несет его напрямик к обрыву. Мы находились на хорошем таком утесе, падать пришлось бы несколько километров. Так что мысли мои в тот момент были уже совершенно нецензурными. И вот следом меня посещает еще одно озарение: можно не волноваться, что Питер грохнется, он размозжит голову о скалу на краю обрыва за несколько секунд до того, как полетит вниз.

– Да уж, хренотень хреновей некуда! – бормочет Бастер.

– Прошла еще секунда, – продолжал Тафф, – и, клянусь, его голова встретилась со скалой на полном ходу, а это была настоящая скала, а не какой-нибудь камешек. Итак, его голову, и тело с ней, подбросило в воздух и развернуло на девяносто градусов, так что он еще пару секунд скользил боком до края утеса, на котором, как в чертовом кино, просто взял и остановился. Зуб даю, его от края отделяло метра полтора. И я подумал: «Какая ирония, он же все равно уже умер от удара». И тут Питер, мать его, встал на ноги и мне помахал!

Двое слушателей отнеслись к истории с недоверием, еще двое встретили финал понимающими улыбками, поэтому Таффу пришлось объяснить, как мне удалось обмануть смерть. В тот день я сам, понятия не имея, что чуть не раскрошил себе череп, вздохнул с облегчением – меня все-таки не вынесло с утеса куда-нибудь в космос, – а потом принялся карабкаться обратно, вверх по склону, к друзьям. Они, в свою очередь, устремились вниз: мне это показалось странным, но очень милым порывом.

Встретились мы, когда я едва преодолел четверть маршрута. Меня обругали на чем свет стоит, обняли, пожали руку, заставили развернуться обратно и отправиться исследовать место, где я умер.

Точнее, не умер, причем благодаря простейшим законам физики. И удаче, конечно. Если смотреть сбоку, вдоль края скалы можно было разглядеть нанесенный ветром сугроб – небольшой, создавший идеальный лыжный скат. Когда я вылетел на край головой вперед, меня вынесло на этот участок и подбросило в воздух – сначала голову, а потом все остальное. Я только и почувствовал, что пару лишних ухабов.

– Тебе очень повезло, иначе врачам пришлось бы собирать нового тебя: более сильного, более быстрого… – Ник попытался произнести фразу из «Человека на шесть миллионов долларов» с американским акцентом.

– У нас для этого есть чертовы технологии! – завершил цитату Бастер.

– Кстати, о технологиях, – я хотел задать этот вопрос с тех самых пор, как мы вышли со «Звездных войн» еще в прошлом году, – только я ломаю голову над тем, как Дарт Вейдер ест, пьет и ходит в туалет?

Дружное «Да!» было мне ответом.

– Просто это правда непростая инженерная задачка, если подумать. Ему, наверное, «заменили трубы».

– Вот спасибо, – проворчал Бастер. – Непременно подумаю об этом, если решу превратиться в сраного Дарта Вейдера.

Пациент с фантазией

– Похоже, у меня будут те же проблемы, что у Дарта Вейдера.

Эта метафора явно не достигла цели, и мне пришлось пояснить:

– Нужно как-то есть, пить и ходить в туалет. Это ведь не медицинские задачи, а технические. И решения у них тоже должны быть технические. К тому же довольно простые. Несмотря на это, они обещают свободу.

Теперь Трейси слушала меня внимательнее.

– Предлагаю заменить мне трубы.

Она обратилась в слух.

– Три операции в одной: выведем трубку напрямую в желудок для еды и питья, для всех «входящих», потом поставим трубку в мочевой пузырь для отвода мочи – это «выходное отверстие № 1», и еще одну – в толстую кишку, для вывода фекалий, это «выходное отверстие № 2», – при таком объяснении все и правда выглядело очень просто. – Получается, гастростомия, цистостомия и колостомия, – добавил я на случай, если Трейси сочла бы идею слишком уж простой.

– Ага-а-а…

– Конечно, – я сказал «конечно», потому что Трейси получила образование медсестры и прекрасно понимала, о чем речь, – мне понадобится не стандартная колостомия: такая бы оставила мне лишних тридцать сантиметров толстой кишки и необходимость опорожняться раз в несколько дней из-за выделения анальной слизи. Следовательно, придется сделать резекцию этих тридцати сантиметров, просто убрать лишние «трубы», оставшиеся в «подвале».

Я взглянул на Трейси с таким видом, будто выложил перед ней флеш-рояль. Ничего. Снова то же каменное лицо. Наконец она заговорила:

– Что ж, очень полезно.

Отличное начало.

– Но…

Черт!

А потом она очень мягко объяснила, что скорее все, кто отвечает за финансирование в Национальной службе здравоохранения, промчатся мимо меня в закат под свист собравшихся на горе раков после дождичка в четверг, чем хотя бы один хирург на планете согласится выполнить мою просьбу. Потому что мой мочевой пузырь и прямая кишка абсолютно здоровы и таковыми останутся. Так зачем калечить здоровые органы?

Надо отдать ей должное – после этой речи она добавила:

– Однако давайте попытаемся.

Оставалось только решить скользкий вопрос с дыханием. Мышцы, которые управляли моими легкими, должны были отказать через пару лет. И мне хотелось быть уверенным, что местный эксперт по дыхательной системе, сопровождающий меня от лица национальной медицины, разделяет мои взгляды, поэтому при первой же возможности я решил с ним познакомиться. Пока мне было известно, что этот человек, Джон, обладает безупречной репутацией, – так что встречи я ждал с еще бóльшим интересом.

Когда мы с Франсисом вошли в кабинет, я сразу обратил внимание на стайку других врачей, окружавших Джона. Сначала мне польстило, что столько специалистов собралось обсудить мой случай. Но довольно скоро я понял: Трейси, скорее всего, уже рассказала обо мне Джону и тот призвал коллег как группу поддержки. У меня родилось подозрение, что Трейси – вполне объяснимо – делилась с окружающими историями о том, как за время болезни я превратился в «пациента с фантазией».

После необходимого обмена любезностями я решил сэкономить время и сразу перейти к обсуждению взглядов на обеспечение кислородом с моими новообретенными лучшими друзьями. Это должно было снять напряжение.

– Думаю, Трейси вам уже все рассказала и не нужно объяснять, почему я хочу поставить трахеостому[9] как можно раньше. Однако вы можете не осознавать: по столь же очевидным причинам я воспринимаю неумолимое движение к полной беспомощности как уникальную возможность провести передовые исследования в области развития кибернетики.

Внимательно изучая все это время лица Джона и его коллег, я пришел к выводу, что в покер они с Трейси играли вместе. Наконец Джон выразил общее мнение:

– Спасибо за ваши идеи. Разумеется, у вас достаточно времени, чтобы передумать насчет своей трахеи.

– Ага-а-а, – сказал я. – Похоже, вы пока еще плохо меня знаете.

Спустя примерно полчаса Джон и его команда уже знали меня очень даже хорошо.

– Так, давайте разберемся, – начал Франсис, интонацией демонстрируя, Как Это Важно. – Вы не оспариваете предположение, что, выбери мы путь трахеостомии и не окажись жертвами неудачного стечения обстоятельств, Питер сможет дышать без посторонней помощи?

– Да. Действительно, случается, что люди неожиданно умирают и мы не в силах понять причину. Действительно, пневмония может создать определенные проблемы. Но в целом – да, мы сможем дать Питеру возможность дышать.

– Тогда от чего он умрет?

Джон пожал плечами.

– Проблемы с сердцем? Рак? Как знать. Но, если все пройдет хорошо и по вашему плану, он умрет не от бокового амиотрофического склероза.

Я продолжил морально разлагаться, потянувшись за высоким бокалом ледяного пива (и это в одиннадцать утра). Потом перевел взгляд с барного столика на белоснежный пляж, поблескивающий в лучах карибского солнца, минуту понаблюдал за собакой, которая в одиночестве гуляла вдоль края бирюзового моря, и обнаружил, что сидевший подле меня Франсис счастливо погрузился в созерцание людей.

Спина у меня все еще болела: накануне я перевернулся в инвалидном кресле, амбициозно попытавшись проигнорировать существование высокого бордюра, мешавшего мне пересечь улицу. Каким-то чудом моя голова не треснула от столкновения с тротуаром. А вот спине досталось.

Похоже, на Карибах никогда не слышали о концепции доступной среды, а то и вообще о здоровье и безопасности граждан. Ну, или здесь совершенно не было инвалидов. В любом случае, будучи прикованным к креслу, я вполне мог скатиться вниз по пандусу на оживленную дорогу, перебраться на другую сторону и обнаружить, что там нет никакой возможности въехать на тротуар.

Этот инцидент стал своего рода тревожным звоночком. Незадолго до нашей поездки я понял, что должен поставить страховую компанию в известность о своем новообретенном диагнозе. Последние десять лет мы заключали годовые контракты, покрывавшие все наши путешествия, с компанией Lloyd’s, и уже больше тридцати лет у меня был счет в их банке. Наш разговор с агентом занял целый час и состоял по большей части из моих вдумчивых объяснений. Да, сейчас моя единственная проблема – неспособность ходить. Да, мой лечащий врач всячески поддерживает наше стремление путешествовать. Нет, никто из команды ведущих мою болезнь медиков не ожидает в ближайшее время ухудшений. Ну да, технически это смертельное заболевание, но умирать необязательно.

Спустя пару дней, перед самым отъездом, я получил стандартное письмо с отказом в страховании поездки. Если точнее, оно предлагало покрыть мои расходы как здорового человека, не учитывая все, что хотя бы в малейшей степени могло относиться к состояниям, вызванным БАС. Я-то ожидал максимум безосновательного увеличения суммы страхования. Могу только вообразить, каким ударом подобный отказ мог бы стать для любого, кому только что поставили диагноз, именно тогда, когда человек еще с трудом держится на плаву. Это было жестокое и нелогичное решение. Я был потрясен. И не застрахован.

Но мы все равно рискнули. Времени найти другую компанию не оставалось, к тому же мы не знали, как ее искать и существует ли она вообще. В конце концов, у меня всего лишь не слушались ноги. Обычно об этом даже не нужно никого информировать. На данном этапе не было причин не только отказывать мне в страховании, но и даже повышать сумму взноса. Впрочем, мы с Франсисом за все время путешествий ни разу не воспользовались страховкой и решили, что эта поездка не станет исключением. А если и станет, БАС будет ни при чем.

И тут я перевернулся вместе с коляской. Разбей я при падении голову, как бы мы поступили? Можно было бы вполне аргументированно доказать, что этот несчастный случай был следствием передвижения в инвалидном кресле и мог произойти абсолютно с каждым, но в кресле я оказался вследствие прогрессирующего бокового амиотрофического склероза, и с этим было бессмысленно спорить. Если бы меня пришлось самолетом перевозить в специальную больницу (на территории США, естественно), а потом оплачивать огромные счета за лечение и после вывозить из страны медицинским рейсом, я не смог бы вернуть эти деньги по страховке – и мы бы обанкротились.

Эти мысли я заливал ледяным пивом. Несмотря на глубокий полумрак в баре, я едва различал экран ноутбука. Попытка написать далеким друзьям письмо с сообщением о моем диагнозе и заверениями, что, за исключением БАС, я чувствую себя превосходно, закончилась практически манифестом:

Если смотреть со стороны, новость о недавно диагностированном у меня боковом амиотрофическом склерозе может показаться ужасной: в течение следующих нескольких лет мое тело – но не мозг – будет постепенно отключаться, пока я не потеряю способность дышать – или, если воспользуюсь искусственной вентиляцией легких, не окажусь заперт в себе, как в клетке.

Но мне кажется, это неверная перспектива. Давайте взглянем на ситуацию с позиции моего мозга. Представьте необыкновенное путешествие, которое может совершить постепенно теряющий физическую оболочку разум со мной (его сознанием) на борту.

Если не случится ничего непредвиденного, мой мозг продолжит полноценно функционировать все это время, но само путешествие обещает быть очень странным и все более одиноким. Мы отправимся в Бездну, из которой нет возврата, враждебную ко всему живому. Оттуда очень трудно передавать данные обратно во внешний мир, а весь поток входящих данных (поступающий через глаза и уши, по-прежнему выполняющие свои функции) напоминает трансляцию камеры наблюдения, направленной в одну точку. Если я выберу тот же путь, что и остальные, мне предстоит созерцать больничный потолок. Согласитесь, это довольно скучно.

Поэтому слава небесам, что на дворе двадцать первый век! Если мы с мозгом вынуждены отправиться в Бездну, поглощающую людей, как принято считать, с незапамятных времен, пусть это будет настоящее Путешествие, полное Открытий. Давайте выберем путь НАУКИ.

В этот вояж я хочу взять все доступные новейшие достижение техники: мне не нужно выживать там, я хочу ПРОЦВЕТАТЬ!

Да, я немного бунтарь; сейчас, как и всегда, я верю в свой девиз: «НАРУШАЙ ПРАВИЛА!»

В этом – смысл моей революции. И, прежде чем я окажусь слишком далеко, нужно обеспечить по-настоящему надежное искусственное жизнеобеспечение: дыхание и отправление других физиологических потребностей – вопрос технических приспособлений, а не лечения. Я ищу лучшие способы коммуникации в Бездне и за ее пределами. Мне понадобятся новые высокотехнологичные чувства и моторы, которые заменят отказавшие человеческие, – и они должны быть такими, чтобы мозг мог работать на полную мощность, которая (как и у большинства людей) все еще превосходит самые лучшие компьютеры.

А еще я хочу привнести свет в эту тьму, оттолкнуть Ничто и заселить Бездну – с помощью киберпространства, виртуальной и дополненной реальности и искусственного интеллекта. Учитывая уровень развития современных технологий, мне совершенно не обязательно оставаться в изоляции, становиться одиноким и безжизненным.

Всю свою жизнь я писал книги, обожал музыку и рисование – и сейчас хочу открыть эти виды творчества в новых измерениях. Оказавшись в идеальной смирительной рубашке, я не вижу смысла просто стимулировать мириады клеток скучающего мозга, сочиняя статьи, речи и мелодии или создавая иллюстрации, передающие сложные переживания человека, заточенного в чуждой параллельной реальности. Я мечтаю написать книгу о том, как попал туда, сочинить «Симфонию Бездны», нарисовать картину под названием «Метаморфозы».

А потом отправить их вам.

Если нам хватит сообразительности, мое безумное путешествие без обратного билета в одиночную камеру может закончиться в месте, поразительно напоминающем дом. Да, он будет виртуальным, но, возможно, это сделает его удобнее, чем тот, в котором я сейчас вынужден жить. Новый дом будет приносить больше удовлетворения, окажется более безопасным, в нем станет проще ориентироваться.

Но главное – в этом путешествии, как и в любом другом хорошо продуманном научном эксперименте, я надеюсь раздвинуть границы нашего знания – и, если все будет сделано правильно, помочь миллионам, миллиардам людей во всем мире.

Некоторые сопутствующие открытия моего исследования очевидны уже сейчас: мы подберем способы усовершенствовать жизнь всех парализованных в результате травмы или болезни. Вместе с тем не стоит забывать, что серьезные ограничения дееспособности и одиночество – спутники банального старения. В этой области мы также сможем наметить множество улучшений.

Есть и другие, менее очевидные, преимущества. Пока искусственный интеллект продолжает активно развиваться и совершенствоваться, людям нужно найти способ легко слиться с ним, выясняя, как с его помощью расширить собственные возможности. Или, например, компенсировать деменцию. В противном случае мы как вид останемся далеко позади.

Существенным плюсом в копилку возможных достижений служит то, что все высокотехнологичные системы, с которыми я планирую работать, основаны на применении компьютерной техники. При сегодняшних темпах развития производства любой невообразимо дорогой комплект стоимостью сто тысяч фунтов через десять лет обойдется уже в три тысячи. Значит, он станет доступен большинству. И лично для меня именно это – награда, способная сделать путешествие в Бездну не просто сносным, а стóящим.

Что же в результате? Я не окажусь в изоляции.

Что же с мотивацией? У меня ее будет в избытке.

Есть и еще одна весьма заманчивая мысль, которая то и дело посещает мою голову, пока я готовлюсь нырнуть в Бездну в рамках величайшего в своей жизни эксперимента. Забавно ведь получится, если в результате постоянного круглосуточного наблюдения за здоровьем и работы систем жизнеобеспечения я проживу дольше и получу больше возможностей, чем если бы никогда не заболел боковым амиотрофическим склерозом?

Второй закон вселенной Питера

ЛЮДИ важны, потому что НАРУШАЮТ ПРАВИЛА

Я перехватываю инициативу

Ответы на этот революционный манифест сложностью и полярностью напоминали наши впечатления от путешествия по Карибским островам. Среди них были и великолепные, и откровенно отвратительные. Большинство начинались с выражения сочувствия. В некоторых вспомнили, что сочувствия достоин и Франсис. Но на этом сходство заканчивалось.

Некоторые далекие и малознакомые люди изо всех сил старались поддержать нас и предложить какое-нибудь решение. Некоторые близкие (как я думал) друзья нашли информацию о моем диагнозе неприятной и сообщали об этом в таком тоне, что становилось ясно: я должен был получше подумать, прежде чем писать им об этом. Некоторые бывшие коллеги прислали длинные ответные письма, в которых просто пересказывали прочитанное своими словами.

Нашлись и те, кто, быстро пробежавшись по моему выстраданному тексту, рассказывал в ответ о чем-то другом и никогда больше не возвращался к обсуждению проблемы. С этим я уже сталкивался в Торки.

К моменту постановки диагноза мы близко дружили с Винни уже лет двадцать. Он внимательно слушал, как мы с Франсисом рассказываем новости, объясняем, что теперь будет, и просим его не беспокоиться. Потом поморщился и произнес первые за все это время слова:

– Иногда у меня покалывает руки и ноги.

– Прости?

– Руки иногда слегка немеют.

Мы с Франсисом в недоумении переглянулись. Винни истолковал это как сигнал продолжать:

– А иногда я засыпаю, а потом резко просыпаюсь.

Тут Франсис почувствовал необходимость вмешаться.

– Ты услышал хоть слово из того, что мы тебе сейчас говорили?

– Конечно. Но я боюсь, что со мной что-то не так!

В общении с Винни это было обычное дело: он обладал множеством прекрасных качеств, но время от времени вел себя как тот еще эгоист. Когда у Франсиса умерла мама и мы попытались сообщить об этом Винни, тот немедленно ответил:

– У меня в последнее время часто голова болит…

Особенно ярко на его фоне выделялись те немногие друзья, кто предлагал практические действия, а не слова. Энтони, все еще управлявший миром оперы напрямую из Чикаго, передал мне контакты специалистов по музыкотерапии. Мой давний друг Свен (мы познакомились, когда он еще работал консультантом по вопросам управления) теперь стал членом правления Sanofi (фармацевтической компании, производившей рилузол, препарат, который я принимал) и заказал для меня обзор всех мировых исследований, имевших хоть какое-то отношение к тому, что я собирался сделать. Мишель, с которой я дружил с тех пор, как сам работал консультантом по вопросам управления, решила сосредоточиться на поисках помощников – и проехала сотню километров, чтобы обсудить это поподробнее.

– Нужно заговорить о тебе как можно громче! Если ты собираешься вдохновлять кого-то начать исследования, способные навсегда изменить представление о полной потере дееспособности, этот кто-то сначала должен о тебе узнать.

– Беда в том, что мои старые контакты уже слишком стары. И никто из тех, с кем я работал, не может подсказать новых.

– Ладно. Если ты не знаешь, кто нам нужен, значит, нужно заставить их связаться с тобой, а не наоборот.

Давным-давно, еще до того, как мы впервые встретились пятнадцать лет назад (меня тогда пригласил председатель правления ВВС, чтобы проанализировать неписаные правила компании), Мишель отвечала за шестьдесят часов новостных выпусков в день. Поэтому я даже не сомневался: она знает, кого спрашивать.

– Понятия не имею, кому позвонить. Дай подумать. До связи.

Спустя несколько дней она, как и обещала, прислала мне письмо с предложением связаться с колумнисткой The Times Magazine Мелани Рид. Много лет назад она получила травму во время занятия верховой ездой и оказалась почти полностью парализована. Теперь она вела колонку «Позвоночный столб(ец)», снискавшую ей популярность и награды. Прямых контактов Мелани у Мишель не было, но они были в редакции, а значит, стоило попытаться. Сама Мишель собиралась переговорить с кем-то по имени Пат. Этот человек раньше работал под ее началом на ВВС, а теперь руководил успешной телекомпанией Sugar Films. Возможно, он тоже сможет что-то предложить – или даже заинтересуется и подключится к нашей работе. В конце письма Мишель подытоживала: надо выходить в социальные сети.

У меня ушла примерно вечность на попытку сформулировать относительно краткое, но убедительное обращение, описывающее мой взгляд на перспективы счастливой жизни с БАС. Потом я дозвонился-таки до редакции The Times Magazine и получил – после ожидаемо долгого разговора – адрес электронной почты госпожи Рид. Отправил ей письмо. Оно вернулось. Два дня спустя Мишель нашла альтернативный вариант. Я попытался написать туда. Мне не ответили.

Уже минуло две недели, когда я получил неожиданное оповещение о входящем письме от Мелани. Оно было исполнено поддержки. Так завязался диалог в лучших традициях двадцать первого века: искренний, дружелюбный, информативный, познавательный, ободряющий и полностью беззвучный. Незадолго до моего дня рождения, спустя месяц с того дня, как мы начали общаться, 14 апреля 2018 года в The Times Magazine вышла колонка Мелани обо мне. Быстро введя читателя в курс дела, дальше она писала:

Отношение Питера Скотта-Моргана к проблеме завораживает. Он изучал робототехнику, писал книги и исследовал организационные системы, те неписаные правила игры, которые управляют обществом. Вольнодумец, постоянно испытывающий на прочность правила (в 2005 году он и его партнер стали первой гей-парой, зарегистрировавшей свой брак и сыгравшей настоящую свадьбу), Питер готов принять свою прогрессирующую болезнь с распростертыми объятиями и согласен на роль подопытного, чтобы продемонстрировать, насколько лучше мы могли бы справляться с подобными трудностями.

Я бы сказала, что это отважно. Он говорит, что это логично…

Она рассказывала о моей теории еще целую страницу и завершила статью так:

Нам жизненно необходимы такие первопроходцы, чтобы добиться перемен.

И нас услышали. За следующие несколько дней я получил предложения от трех телекомпаний. В их числе была и Sugar Films, принадлежавшая другу Мишель. Я подписал контракт именно с ними: из трех предложенных только их фильм должен был сконцентрироваться на истории, которую я хотел рассказать. Остальные обещали стать просто очередной эмоциональной гипертрофированной «историей обычного человека» о том, как ужасен боковой амиотрофический склероз и какие мы с Франсисом храбрецы. Довольно быстро Sugar Films получили от Channel 4 (одной из крупнейших телевещательных компаний Великобритании) заказ на документальный фильм обо мне и моих идеях, подходящий для проката в прайм-тайм. Он должен был выйти в эфир через год или, может быть, два, – и вот тогда-то нас точно должны были услышать.

И это здорово. Но я не мог себе позволить ждать так долго. Грядущий фильм мог стать рычагом, который позволит заинтересовать в необходимых мне исследованиях несколько компаний. Однако требовались и другие площадки, на которых меня готовы слушать сейчас, а не через некоторое время.

– А почему ты не пойдешь на выборы в правление Ассоциации болезней двигательных нейронов? Помнишь, тебе предлагала та дама?

Предложение прозвучало настолько неожиданно, что я несколько секунд был уверен: Франсис шутит. «Та дама» позвонила мне от лица Ассоциации БДН и действительно предлагала стать кандидатом на грядущих выборах. Я, мягко говоря, уклонился от однозначного ответа.

– Ну, во-первых, из пяти тысяч членов Ассоциации ни один обо мне не знает, поэтому ничего не выйдет. Во-вторых, с ее слов я понял, что почти все свободные места в правлении займут уже избранные представители, которых просто переизберут. Значит, шанс примерно один к пяти, и поэтому тоже ничего не выйдет. В-третьих, они там все исключительно надеются найти когда-нибудь несуществующее лекарство. На сайте ни слова о технологическом решении проблем. Поэтому Ассоциация не имеет никакого отношения к моим целям: ничего не выйдет, да я бы и не хотел. В-четвертых…

– Так, погоди. Возможно, они сейчас не думают о технологиях, но это же не означает, что это им не нужно. Кто, как не ты, расскажет им о потенциале такого подхода? Выдвигайся и ратуй за современные исследования, позволяющие вести нормальную жизнь при БДН. Если попадешь в правление, сможешь помочь Ассоциации или Ассоциация – тебе. А если и после этого они не проникнутся идеей, сложишь полномочия.

Мы еще немного поспорили. Я капитулировал перед доводами Франсиса, сделал выжимку тезисов из своего манифеста, переработал их в предвыборную программу, бросил шляпу в круг и начал выстраивать свое представительство в социальных сетях.

Примерно в это время консультант по проблемам кишечника из местной больницы связался со мной, чтобы обсудить перспективы замены моих внутренностей.

Это был прорыв. Мы договорились о встрече. Спустя несколько недель, чудесным весенним деньком, я вкатился на кресле к нему в кабинет.

– Вы, наверное, Питер? – он протянул мне руку. – Наслышан о вас и ваших идеях.

Я тоже успел поинтересоваться его послужным списком. Похоже, мой новый знакомый обладал исключительными знаниями как раз в той области, что была необходима для реализации моего плана. Он сумел бы отстоять свое мнение в любом учебном госпитале на этой планете.

– Ник! Я так рад вас видеть!

Я очень хотел с ним подружиться. Более того, ему необходимо было проникнуться идеей не меньше, чем ею проникся я, иначе он не смог бы выслушать и понять мои предложения, ставившие в тупик многих его коллег. И я инстинктивно попытался задать соответствующий тон разговору, обращаясь к нему как ученый к ученому.

Иными словами, это была беседа не обо мне, но о боковом амиотрофическом склерозе, о качестве жизни, о более всеобъемлющем взгляде на поддержание жизнедеятельности. Все это должно было подвести нас к убедительному выводу:

– Поэтому эта ситуация кажется мне отличной возможностью сделать первые шаги в плановой хирургии при БАС, в области, где раньше не было выбора и надежды: ввести понятие триостомии.

Это понятие я изобрел накануне – моим идеям нужно было подходящее научное название. К тому же «триостомия» звучит лучше, чем «замена труб».

Ник задал несколько уточняющих вопросов, закивал, потом неожиданно расплылся в широкой улыбке:

– Это же идеально! Система здравоохранения обязана предлагать что-то подобное. Я соберу бригаду, и мы проведем операцию как можно скорее.

Разумеется, собственные идеи вмешательства при боковом амиотрофическом склерозе всегда казались мне исключительно логичными. И все же каждый раз я приятно удивлялся, стоило профессионалам-медикам согласиться их опробовать на практике. Слова Ника не расходились с делом: он пригласил лучшего анестезиолога, хирурга, специализирующегося на верхних отделах желудочно-кишечного тракта, и консультанта по урологии. Уже само это оказалось огромным достижением: хирурги разных специальностей редко даже встречаются в стенах одной больницы, что и говорить об общении. Вместо того чтобы просто совместить три небольшие операции, они составили изобретательный план и заодно минимизировали некоторые риски (впрочем, их все равно осталось немало). А в качестве основного метода выбрали хирургию минимального вмешательства. Весьма впечатляюще. Впрочем, вскоре выяснилось, что самой оригинальной частью процесса должна была стать анестезия.

Оказалось, существует очень мало данных о специфике обезболивания людей с БАС, а особенно – при серьезных операциях вроде необходимой мне. Причина проста: их просто не проводили. Похоже, врачи обычно говорили: «В другой ситуации мы бы сделали ему коронарное шунтирование, но он же все равно умирает, зачем мучить». И шунт не устанавливали.

Поразительно, но, когда дело дошло до поиска наилучшего способа провести придуманную мной триостомию, наш анестезиолог Мари вынуждена была возвращаться к основам и придумывать новые способы, не имея возможности найти готовые решения. Некоторые стандартные протоколы могли ускорить течение БАС, и от них пришлось отказаться. Миорелаксанты тоже нельзя было использовать: из-за болезни невозможно было предсказать их действие. Но самой большой проблемой было то, что после операции я мог навсегда потерять способность дышать самостоятельно.

Поэтому Мари пригласила нас с Франсисом к себе для серьезного разговора.

– Существует вероятность, что вы, скорее раньше, чем позже, будете вынуждены постоянно дышать с помощью аппарата искусственной вентиляции легких.

Я уже давно продумал этот вариант, а потому твердо стоял на своем. Как и Франсис.

– Я намереваюсь провести в одиночной камере собственного тела гораздо больше времени – к тому моменту дыхательные мышцы уже откажут. Поэтому давайте просто сосредоточимся на качестве моей жизни в долгосрочной перспективе. Не стоит зацикливаться на попытках понять, как скоро я не смогу дышать сам. При неблагоприятном прогнозе – после триостомии. Что ж, тогда просто увезите меня обратно в операционную и поставьте еще и трахеостому. Тогда я смогу попасть в Книгу рекордов Гиннесса как человек, которому за день установили максимальное количество трубок. Видите, как ни крути, ситуация выигрышная.

Тот, кого я люблю

Оглядываясь назад, я понимаю, что три самых главных решения в своей жизни принял в одном и том же году. Все ситуации, в которых мне приходилось эти решения принимать, казались совершенно невероятными, и каждый выбор в итоге привел к таким же невероятным, но очень ощутимым последствиям. Если бы не они, я никогда не стал бы киборгом. Не будь я до мозга костей ученым – я назвал бы этот год судьбоносным. Однако скажу иначе: он был практически невозможным. Речь о 1979-м.

Третье по счету важное решение того периода было не просто невероятным – случайным. Тогда, неимоверно унылым февральским днем, я обнаружил телефонный номер. Я, так и не лишившийся девственности, решил повысить ставки и начать поиски романтического идеала, лорда Авалона. Но где его найти? Согласно неписаным правилам сообщества, мне следовало направиться в один из двух гей-пабов Лондона, где, на мой взгляд, можно было обрести только партнера для секса. Поэтому меня туда не тянуло: я мечтал об истинной любви на всю жизнь. А найти ее можно, только проведя с кем-то достаточно времени – и на трезвую голову.

В отчаянии я обратился к содержимому одного из ящиков в спальне, где в совершенно невинном на вид конверте хранились совершенно невинные на вид вырезки из старой газеты, которая на самом деле была истинным сокровищем – единственным экземпляром Gay News, попавшим мне в руки. Благодарить за нее стоило моего бывшего учителя музыки и ужин с выпивкой, куда меня пригласили. Газета выходила раз в месяц и была единственным спасательным кругом гей-сообщества Великобритании. Но попавшие ко мне статьи оказались очень старыми и совершенно не помогли. Ни одного совета, как и где найти любовь. Ничего. Абсолютно. Впрочем, на обороте одной из вырезок обнаружился обрывок объявления: «Оте… “Д… уте…”». И надпись «Торки» мелким шрифтом. За названием города шло пять цифр, которые могли быть только телефонным номером. Вот она, тончайшая ниточка, связывавшая меня с миром геев. Третьим по важности решением в моей жизни было позвонить по этому номеру.

– Простите, но вы ошиблись. Это ресторан.

Я извинился и уже готов был повесить трубку, когда вдруг осознал: человек на том конце провода понятия не имеет, кто я и откуда звоню, а значит, можно узнать у него все, не подвергая себя опасности. Поэтому я рассказал ему, где нашел номер.

– Той рекламе уже много лет, мой милый. Вы, наверное, ищете отель Алана «Дом на утесе». Сейчас там принимают только геев. Подождите, я найду телефон.

Отель только для геев! Я никогда ни о чем подобном не слышал. Находился он на живописном побережье в Девоншире – довольно далеко. Я сверился с ежедневником, обнаружил, что в конце марта нас ждет несколько выходных дней подряд, позвонил по полученному номеру и немного поболтал с дружелюбным младшим администратором. Да, там принимали только геев – больше в стране таких отелей не было. Да, они могли поселить меня на три ночи. Да, он уверен, что мне понравится, и лично покажет территорию. И да, это обещание…

«Дом на утесе» оказался большой белоснежной викторианской виллой, которая так и сияла на фоне голубых вод залива Торбей. Она выглядела идеальной декорацией для моей истории – во всяком случае, пока я шел к распашным дверям по подъездной дорожке. На лице моем блуждала улыбка, а шаг был легок.

Внутри никого не оказалось. Я немного подождал, изучая высокий потолок и интерьер в зеленых тонах. Потом дал понять, что я здесь. В комнате тут же возник пожилой мужчина лет пятидесяти, одетый в тон обстановке. Это и был Алан, владелец отеля. Нет, сказал он, младшего администратора сейчас нет на месте, но он, разумеется, покажет мне территорию, если уж пообещал. Да, нас представят, когда он вернется. Нет, большинство гостей еще не заехало. Да, на время моего пребывания все комнаты заняты. Нет, среди постояльцев вряд ли будут мои ровесники.

В этот момент из большой гостиной справа от меня вышли, хихикая, четверо мужчин, пожилых и довольно-таки женоподобных. Алан немедленно включился в их обмен шутками – это впечатляло, поскольку он не мог знать, что так рассмешило гостей, – а потом пожелал им хорошего дня, когда они, все еще хихикая, будто школьницы, стайкой направились к бухте. Тут-то меня и озарило: все это – одна большая ошибка. О чем я только думал?

Мне досталась комната на втором этаже, в крыле, которое раньше, видимо, было конюшней. Окно выходило на двор, который я и созерцал следующие двадцать минут, оплакивая свою судьбу. Итак, я проведу выходные в доме престарелых! Проторчу здесь до понедельника. До понедельника! А сегодня только пятница. Да и младший администратор, обещавший помочь мне освоиться, наверное, такой же старый пень, как и остальные. От него мне теперь тоже никуда не деться.

И тут мне явился Авалон.

Он спускался по длинному лестничному пролету, который вел от практически незаметной двери в высокой стене к внутреннему двору. Эта лестница напоминала выход из тайного хода в замке, а человек на ней – юного лорда. Его длинные, золотисто-рыжие волосы падали на плечи, усиливая сходство с моим Авалоном, каким он был до того, как потерял отца и стал принцем. Подтянутый и стройный, он казался, насколько я мог судить с этого расстояния, моим сверстником. Но он мелькнул, как видение, – и исчез за углом главного здания.

Начал накрапывать дождь, а я все стоял и смотрел в окно, пока на стекле собирались и стекали вниз капли, оставляя мокрые дорожки. Смущение? Нет, в глубине души я имел смелость надеяться. Возможно, Авалон – тоже гость. Возможно, нам удастся познакомиться. Возможно…

Тут включилась часть мозга, отвечавшая за анализ. Постоялец отеля не мог знать о тайной двери. К тому же Авалон шел как человек, имеющий конкретную цель, и не оглядывался по сторонам. Он мог доставлять или забирать что-то. Мог вообще не быть связан с отелем. Мог не быть геем. Все как обычно.

Прямо перед собой я видел большие окна первого этажа, за которыми, похоже, была кухня. За все время моего вынужденного бдения там так никто и не появился. Но вдруг за стеклом я снова увидел его. Даже со спины я сразу узнал своего Авалона. Его волосы. Его стать.

Сердце у меня бешено колотилось, хотя причин тому не было. И все же я чувствовал восторг. Радость. Плевать, насколько неоправданные. Предмет моих наблюдений повернулся – оказывается, в руках у него был чайник – и сделал несколько шагов в мою сторону, точнее по направлению к раковине возле одного из окон. Потом открыл кран и, ожидая, взглянул вверх.

На секунду я подумал, будто его взгляд устремлен на меня, но, еще не успев даже улыбнуться, осознал: он смотрит в сторону и меня не видит. Застыв на месте, я, как маньяк, наблюдал за каждым его движением. Он был великолепен. Я впервые разглядел его лицо. За те несколько секунд, что наполнялся чайник, я успел влюбиться. Потом Авалон опустил взгляд, закрыл кран, повернулся ко мне спиной и ушел куда-то за пределы видимости.

Что же делать? Я выждал, надеясь увидеть его снова. Но прошло пять минут, а Авалон так и не вышел. Он наверняка все еще в отеле. Нужно попытаться найти его. Только сначала стоит переодеться: я все еще был в дорожном костюме. Я подошел к шкафу, где уже развесил содержимое чемодана, поразмыслил немного и выбрал в меру цепляющий наряд: чрезвычайно узкие красные брюки, белоснежную обтягивающую футболку и серебристую легкую куртку, какую мог бы носить астронавт из будущего. Для конца семидесятых я был поистине неотразим.

Я медленно шел по длинному коридору, соединявшему двор и гостиную, под первые проникновенные аккорды песни «Bright Eyes» Арта Гарфанкела, зазвучавшей из динамиков, как только я вошел. В те дни я просто обожал эту песню. Была ли она добрым предзнаменованием? Я уже заглянул в столовую, в комнату отдыха, на стойку приема гостей и в холл у входа, надеясь найти там Авалона. Его не было. Оставалась только огромная гостиная. Я заглянул в дверь, но никого не увидел. Потом шагнул внутрь – и он был там.

Он сидел спиной ко мне, напротив Алана, за маленьким столиком, уставленным чашками, в дальнем углу у стрельчатых дверей: золотисто-рыжие волосы рассыпались по плечам, золотистый лабрадор у ног. Музыка здесь звучала громче.

Завидев меня, Алан поднялся со стула, подошел ближе, указал (заговорщицки!) на моего лорда и одними губами произнес: «Это наш младший администратор Франсис». Потом отошел в сторону, будто ожидая, что сейчас начнется представление. Я тоже замер, благодарно улыбаясь ему и собираясь с силами в надежде произвести лучшее первое впечатление в своей жизни. А затем – направился прямо к воплощению всех романтических идеалов и чаяний своего отрочества. Занавес поднялся.

Не подходить слишком близко – иначе испугаю его. Не говорить слишком громко. Спокойно. Дружелюбно. Тепло. Нежно.

– Привет! Я надеюсь, ты сдержишь свое обещание…

Может, я подсознательно планировал свое появление так, чтобы оно попало в такт с музыкой. А может, это было просто совпадение. Но, когда он обернулся и взглянул на меня, из динамиков зазвучал мощный финальный хор, поющий о сияющих глазах. Они-то и зацепили меня с первых секунд. Сияющие голубые глаза. Я взглянул в них – и утонул навсегда. Потом Франсис улыбнулся, и где-то на краю моего сознания мелькнула мысль: я ведь никогда не задумывался по-настоящему, как улыбается Авалон Рейлану.

Алан объяснил, кто я. Франсис вспомнил наш разговор и весь остаток дня посвятил исполнению своего обещания. То был один из немногих эпизодов моей жизни, когда я чувствовал себя актером в тщательно отрепетированной пьесе: все складывалось как нельзя лучше. Франсис оставил школу в шестнадцать (мать сочла, что он уже «достаточно вымахал»), – это отличало нас. Но он продолжал мечтать о большем – и в этом мы были схожи. Еще он, выросший в небогатой рабочей семье, знал жизнь и умел выживать на улицах, и это отличало нас. Но он не скрывал, что он гей, – и в этом мы были схожи. Франсис уже давно расстался с девственностью, хотя был всего на два года старше меня, – это отличало нас. Но он искал истинной любви – и в этом мы были схожи. А мне большего и не нужно было.

Прошло меньше часа с момента нашего знакомства, а Франсис уже спросил:

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

Ответ был абсолютно очевиден:

– Конечно!

Спустя несколько секунд он протянул руку, обнял меня за талию, притянул к себе и поцеловал. И продолжал целовать…

Следующие три дня я стремительно наверстывал все, чего был лишен в годы одиночества и невинности. Со всегдашним энтузиазмом я впитывал знания, теперь – о человеке, в которого влюбился.

По сути мы оказались очень похожи: оба – геи, поклонники фильмов о Джеймсе Бонде, атеисты, амбициозные, ищущие свою любовь. Но больше ничего общего у нас не было. Для начала я с немалым удивлением обнаружил, что Франсис в школе не изучал латынь. Вообще не изучал. Ни дня. И никто из его друзей не слыхал о ней. Очевидно, в мире Франсиса это было нормально.

У меня будто глаза открылись. Без сомнения, Франсис был очень умен: если мы беседовали на знакомую обоим тему, я чувствовал в нем равного. Но по мере того, как мы с любовью открывали друг другу все больше о себе, я начинал понимать: это первый человек в моей жизни, наделенный от природы высоким интеллектом, но не получивший никакого формального образования. А когда я сообщил, что обожаю драться на шпагах, он и вовсе решил, что это эвфемизм.

Очень во многих областях, которые я считал понятными априори, Франсис не знал ничего и с интересом ждал, когда я заполню эти пробелы. И вместе с этим пришлось признать, что во многом сам я оказался неучем, хотя даже не подозревал об этом. Каким-то чудом (и меня это совершенно не смутило) Франсис обрел глубокие познания в широком спектре неакадемических наук, в которых я совершенно не ориентировался, – например, в искусстве Жизни в Реальном Мире. Не отдавая себе в том отчета, я был во многом отрезан от общества. Возможно, именно поэтому открывшиеся мне новые области знаний выглядели восхитительно необычными. И позволяли сбросить оковы.

Оковы эти, как вскоре выяснилось, не сдерживали и большинство гостей, заполнявших отель по мере приближения долгих выходных. Да, эти люди по моим меркам были мумиями (большинство годилось мне в отцы, остальные – в деды), зато охотно высказывались на мой счет.

– М-м-м! Мальчик из частной школы, как сексуально! – они почти всегда говорили обо мне, а не со мной. – Одна проблема с этими школами: из них выходят исключительно умные маленькие засранцы.

Справедливости ради, в этом они были правы.

– Ого-о, – пропел слегка жеманный мужчина-дива. Если бы я не знал, подумал бы, что он красит ресницы. – А у этой детки и внешность, и мозги! – обращался он, конечно, к Франсису, но указывал на меня. – Лично мне кажется, такого не стоит упускать, дорогуша, – заключил он вполголоса.

– И не упущу!

Три дня я жил в раю – и влюблялся все больше и больше, но пришло время возвращаться к прежней жизни. Было очень больно расставаться с родственной душой, и боль эту удалось приглушить только обещанием вернуться как можно скорее, которое я дал Франсису. Вернуться – и жить с ним. В ближайшее время. Точнее, после моего двадцать первого дня рождения. То есть через три недели. Оставалось лишь устранить незначительные сложности: признаться во всем родителям и убедить руководство Имперского колледжа позволить мне отложить получение степени на неопределенный срок.

Я доехал до Паддингтона, там пересел на метро и добрался до Уимблдона, бодро прошагал вверх по холму к Риджвей, высоко подняв чемодан, – и вот, не дойдя примерно километр до станции, оказался у дверей квартиры родителей (где собирался провести всю следующую неделю). Сдержав слово, я сразу позвонил Франсису из спальни. Мы разговаривали примерно час. Потом мама заглянула в дверь и прошептала, что папа вернулся с работы. Я почувствовал, что пора заканчивать.

Оказалось, это непросто. Наконец, мы оба произнесли: «До встречи!», но ни один не повесил трубку.

Тишину нарушил Франсис:

– Ты еще здесь?

– Я всегда здесь, – ответил я, как отвечаю всю оставшуюся жизнь. – Я всегда твой.

Развилка

– И как, интересно, с этим справляются обычные люди? – неожиданно спросил Франсис, пристраивая наш «Рейндж-Ровер» на идеально расположенной инвалидной парковке прямо на набережной Торки-Харбор. За десятилетия совместной жизни мы поистине научились читать мысли друг друга, но сейчас вопрос был настолько неоднозначным, что я не нашелся с ответом.

– Прости?

– Да получают право на инвалидную парковку же! – он помахал моим парковочным удостоверением, а потом положил его под лобовое стекло. – Большинство людей не смогли бы их убедить так, как ты. Они там действительно начали гораздо строже относиться к выдаче разрешений. Сейчас их почти невозможно получить. Мне неловко было даже опросник читать, что уж говорить о его заполнении. Сколько там страниц?

– Шесть, по-моему.

– Точно! А сколько страниц мелким шрифтом ты отправил им в ответ?

– Двадцать, что ли…

Для меня это была всего лишь одна из многих анкет, которые пришлось заполнить после того, как специалист по генетике буднично описал меня как «уже серьезно ограниченного в возможностях».

– Я об этом и говорю! Ты привык держать идею в голове, структурировать ее и записывать в такой форме, что оспорить твои аргументы почти невозможно. Я бы так не смог. Держу пари, большинство тех, кому нужна инвалидная парковка, просто не в силах собрать все документы, какие требуются. Без тебя я стал бы одним из них.

Он выбрался из машины, вытащил из багажника кресло-коляску активного типа, которое стоило целое состояние (Национальная система здравоохранения приняла в этой покупке весьма символическое участие), подкатил ее к пассажирской двери и помог мне пересесть. Было раннее утро, туристы еще не заполонили пляж, доедая свой традиционный английский завтрак в отелях, гостевых домах и хостелах; но солнце уже светило ярко, легкий морской ветерок дышал теплом, а пальмы шелестели листьями.

– Давай сначала пойдем на пирс? – предложил я. Маршрут у нас всегда был один и тот же: либо сначала пирс, потом бухта, либо наоборот. Еще два лета назад этот круг отнимал у нас двадцать минут, теперь же я передвигался настолько медленно, что на все уходило около часа. – Может, увидим еще парочку медуз-корнеротов.

Корнероты, медузы размером с мусорную корзину, в последние несколько лет завели привычку отдыхать, лениво болтаясь в прибрежных водах Торки.

– А пособие на личную независимость? – продолжал Франсис, вспомнив о новом типе пособия по инвалидности. – Там сколько страниц в опроснике было?

– О, там кошмар, страниц двадцать, мне кажется!

– А твои ответы?

– Больше сорока.

Мы прошли Принцесс-Гарденс насквозь и теперь направлялись к набережной.

– Вот видишь. Большинство людей не в состоянии столько заполнить – это же небольшая книга!

– По-моему, самый сложный документ из всех, которые я заполнял в своей жизни. И на все вопросы я отвечал исходя из предположения, что система призвана усложнить получение пособия. Поэтому приложил к нему все доказательства своего состояния, какие смог выпросить у медиков. И все равно это был сущий ад.

– И при этом множество людей, оказавшихся с тобой в одной лодке, не заполнят этот опросник – потому что у них нет времени, сил или просто умения так четко излагать свои мысли. Ужасно звучит, – Франсис на минуту умолк, пока мы обходили одинокого старичка с палками, медленно ковыляющего по променаду. – Нам ведь очень повезло.

– Очень повезло, – эхом отозвался я, пока в сознании складывалась и пробивалась наружу непроверенная, не до конца продуманная мысль. – Послушай, мне тут в голову пришло… Всю жизнь мы были вдвоем против целого мира. Как на острове. Мы не нуждались в остальных, а они не принимали нас. Но сейчас, возможно, настал момент, когда им без нас не обойтись…

Напротив нас возвышался театр «Принцесс», впереди тянулся старый викторианский пирс. Мы свернули чуть левее и ступили на его дощатый настил, под щелями которого плескалось море.

– Ты о чем?

– Я о том, что… да знаю, звучит отвратительно пафосно! – у нас сейчас есть шанс за два года сделать больше добрых дел, чем за всю прошедшую жизнь.

– Смотри! Вон там, возле голубой лодки.

Прямо у поверхности моря в толще воды парили две гигантские полупрозрачные медузы. Следующие пять минут мы посвятили их созерцанию.

– Так, теперь объясни: ты решил внезапно податься в благотворительность?

– Нет! Точно нет!

– Ага, значит, мы на этой твоей идее заработаем, уже лучше.

– Тоже нет, но это все правда очень важно. Думаю, мы с тобой можем изменить кое-что. Ход событий. Мир.

– Или просто насладиться летом, этим и любым другим, пока ты еще будешь относительно неплохо себя чувствовать! Это время нам никогда не вернуть. Не хочу, чтобы ты тратил свою энергию и наше общее время на широкие жесты. Тебя же опять увлечет очередная идея, потом она подчинит себе наши жизни, и за это тебе никто спасибо не скажет.

Я еще толком не понимал, о чем именно прошу, но все равно немного расстроился, что не смогу этого получить.

– Знаю. Возможно, это ужасно глупо. Но тут повторяется ситуация с нашей свадьбой. Помнишь, мы хотели как можно скромнее, а потом поняли, как много людей зависит от нас, – посторонних людей, которым повезло гораздо меньше, которые оказались не настолько сильными. Мы с тобой могли послать систему и статус-кво, и так и сделали, и гордились. Сейчас, кажется, можно это повторить.

Мы дошли до ступеней, ведущих на вторую секцию пирса. Обычно там стояли рыбаки (несколько человек, всегда – одни мужчины), закинув удочки в море и с отсутствующим видом наблюдая, как уходят за границу бухты тонкие линии лесок. Сколько мы с Франсисом были вместе, столько лет ходили до самого конца пирса, увенчанного маяком! Теперь это осталось в прошлом. Франсис наклонился и прикоснулся к моей руке:

– Слушай, я не имел в виду, что нам не стоит воплощать твою идею. Просто не хочу с головой окунаться в нее, не поразмыслив как следует вначале. Если мы собираемся что-то делать, нужно сделать это правильно.

Я вдруг понял: он согласится, хотя мы оба не понимаем пока, на что именно. Франсис снова выпрямился:

– Так как мы, по-твоему, должны спасать мир?

Я обожал этот его настрой: решительность вопреки осторожности, храбрость, лишенная бравады.

– Помнишь, в 1984-м в последней главе «Промышленных роботов» я писал: на нашем веку человечество придет к своеобразной развилке? И то, какую дорогу мы выберем, изменит абсолютно все?

– Да, тебя еще пытались заставить вырезать эту главу.

– И не смогли, слава богам. Итак. В первом варианте будущего – наиболее вероятном, будущем по умолчанию, – искусственный интеллект развивается автономно, становится все более продвинутым, а люди постепенно приобретают статус то ли домашних питомцев, то ли паразитов.

– Именно эту чушь нам и показывает Голливуд.

– Точно. Второй вариант – альтернативное будущее: искусственный интеллект становится частью человека, расширяя его возможности. Так мы получим способности, о которых и мечтать не могли и которые роботам недоступны тоже. Они доступны только новой форме жизни, слиянию человека и технологии.

– И сейчас ты предлагаешь этот вариант как решение для людей, страдающих болезнями двигательного нейрона, обездвиженных почему-то еще или просто очень старых.

– Да! Потому что вот она, эта развилка. Здесь и сейчас! Обычные люди не понимают этого. Политики не понимают. А работники ИТ-индустрии, которые понимают, просто никому не говорят. Не хотят привлекать внимание к тому, что происходит.

– А что происходит-то?

– Мы начали двигаться по пути развития независимого искусственного интеллекта. С нами никто это не обсуждал, мы не соглашались на такое – это просто началось, и все! Никто даже не задумался, что есть альтернативный путь, другое будущее, которое теперь отдаляется. Еще немного, и человечество проскочит свой съезд, как на скоростном шоссе, – а развернуться будет уже негде. Второй раз нам такой возможности не представится.

– Ого.

– Второй вариант будущего уже становится не таким доступным. Но я, по-моему, придумал, как свернуть с этого маршрута на путь, при котором у нас хотя бы будет выбор в пользу совмещенного искусственного интеллекта вместо независимого, – если кому-то этого захочется.

– Звучит как сюжет блокбастера.

– Такого нарочно не сочинить. Суть в том, что весь последний год я работал над развитием некоторых идей, и они могут стать идеальной отправной точкой для исследования и пропаганды совмещенного ИИ, доступного каждому. Только подумай: разве будут люди возражать против новых возможностей помочь инвалидам или пожилым? Кто будет против их процветания?

– Никто. Разве что те, кто вечно советует ученым перестать играть в Бога.

– Немного похоже на смелые взгляды, которые высказывал Кеннеди, – что мы высадимся на Луну через десять лет. Боковой амиотрофический склероз ведь тоже отличное поле для исследований – именно потому, что с ним все так сложно. А теперь посмотри на мою биографию и знания – я же идеальный подопытный кролик! И думаю, многие корпорации, на которые работают лучшие умы, заинтересуются этим экспериментом. А дальше изменится абсолютно все.

– Это понятно, но почему именно мы с тобой должны пожертвовать временем, которое могли бы провести вместе? Его и так осталось мало. Может, пусть всем занимаются те, кому за это платят?

– Полагаю, в мире просто больше нет людей с нашими возможностями. Не в последнюю очередь – потому, что больше никто, а из больных БАС уж точно никто, не пытается сделать то, что я предлагаю. Напротив, статус-кво непоколебим. Будущее по умолчанию, которое надо бы стремиться переписать, – с самого начала сказка с неправильным концом. У нас есть шанс это исправить. Показать совершенно новый маршрут, безопасный и более комфортный.

Роскошная яхта медленно оторвалась от своего причала и направилась во внешнюю гавань; огромный белый парус сантиметр за сантиметром полз все выше по огромной мачте. Мы проводили взглядом палубу, на которой суетились члены команды, а потом Франсис снова повернулся ко мне:

– Тогда пора начинать, – улыбнулся он. – Новое будущее само себя не создаст.

Неожиданно я почувствовал небывалый подъем. Мы двинулись по пирсу вперед, стараясь не отставать от яхты, пока она не свернула направо, к открытой бухте, а мы – налево, к пляжу.

– Пожалуйста, объясни поточнее, каким это будущее видится тебе. Каким оно будет для нас. Забудь на минуту об остальном мире: я знаю, ты можешь говорить об этом бесконечно. Сейчас я хочу знать только, что ждет нас. Понять наше с тобой новое будущее.

Набережная вела нас дальше: справа финиковые пальмы, слева – лазурное море.

– Ну, как ты мог заметить, я серьезно намереваюсь стать киборгом.

– Серьезно? То есть да, ты это повторяешь с тех пор, как мы впервые встретились. Но если ты будешь сообщать людям о своих намерениях, многие из них отвернутся от тебя. Тебе самому эта идея нравится. Однако большинству сама мысль кажется страшной, неестественной, чем-то из области научной фантастики.

– Но это же возможно! Если нам удастся воплотить в жизнь хотя бы часть этих возможностей, я стану первым полноценным киборгом в истории человечества.

– Не ты ли мне говорил, что люди с протезами себя уже много лет так называют?

– Знаю-знаю, все зависит от формулировок. Так-то и человек с кардиостимулятором может считаться «кибернетическим организмом». Но я планирую переделать всего себя. Почти все части меня подвергнутся необратимым изменениям – и тело, и мозг.

– Смотри, кафе открывается. Кофе будешь?

Мы перешли дорогу, обогнули столики на веранде и оказались внутри, за распашными дверями. Длинный зал был оформлен в стиле нью-йоркского лофта: потертые стены, трубы кондиционеров на виду, коллекция разномастных картин, зеркал и мебели. Одинаковых столов тут было не найти. Два из них уже заняли, остальные – пока нет, и мы выбрали свой любимый – в центре, возле огромного окна, выходящего на залив. Официант выглядел под стать заведению – этакий хипстер, с бородой как у дровосека, юный и поджарый. Он принял у нас заказ на два латте с двойным эспрессо и исчез, а я продолжил:

– Само собой разумеется, все мое взаимодействие с миром будет осуществляться с помощью технологий. Естественно, это дополнит те пять чувств, что есть у меня сейчас.

– Естественно!

– Но куда важнее, что часть моего мозга и все тело станут электронными, полностью синтетическими.

– Все, я перестал тебя понимать.

– Это значит, никакой старой версии Питера больше не будет, вместо нее появится Питер 2.0. У него будет почти весь мой старый мозг (области, отвечающие за движение, и так выйдут из строя) и разные кибернетические дополнения. Но тело – кроме глаз, разумеется, – останется лишь системой обеспечения для мозга.

– Значит, ты превратишься в мозг на тарелочке на лабораторном столе, как всегда и предполагал.

– В целом да. Бóльшую часть времени я буду взаимодействовать с миром именно так: удаленно через интернет, с помощью дистанционно управляемого робота или чего-то вроде.

– Но я-то хочу взаимодействовать с тобой! Плевать мне, как ты будешь общаться с миром. Мне нужен человек, на котором я женился, а не робот.

– Давай я скажу иначе. В будущем я – настоящий я – частично превращусь в робота. Частично – потому что во мне соединятся жилы и провода, аналоговые и цифровые элементы. Иного способа остаться собой я сейчас придумать не могу. Если я хочу продолжать болтать, шутить, улыбаться, корчить рожи, если хочу сохранить свою личность, сохранить себя, – мне придется измениться, милый. Ты сможешь взаимодействовать только с роботом и мозгом, которые останутся снаружи, но зато внутри, за всем этим, буду все тот же я.

К счастью, в этот несомненно глубоко философский и обескураживающе эмоциональный момент нам принесли два латте в высоких стаканах с маленькими ручками. Не сомневаюсь, задай мы соответствующий вопрос, официант тут же рассказал бы, откуда привезли зерно. Но мы просто поблагодарили его, а потом молча перемешивали длинными ложками напиток и потягивали густую пенку. Это дало немного времени на размышление, и я вдруг понял: нам еще предстоит осмыслить грандиозность описанного только что замысла, который я впервые озвучил – а по сути, впервые и сформулировал.

– Ну ладно, – произнес Франсис, как бы перезапуская беседу. – Так посвятишь меня в детали своего плана или нет?

Варианты будущего

– Помнишь, когда мы были на ВВС, один из боссов рассказывал, как Мэгги Тэтчер давала интервью? Как ей через наушник специальная команда подсказывала все подряд – от данных статистики до подходящих шуток?

– Ага. Наушник в правом ухе, которого не видно было в кадре.

– Вот так я и хочу прожить всю жизнь! Представь – искусственный интеллект внимательно прислушивается ко всему вокруг и снабжает меня, как навигатор в машине, например, тремя вариантами ответа, соответствующими разным критериям. И воспроизводящий их синтезатор будет говорить моим голосом.

– Ого. Я-то думал, ты будешь разговаривать как Стивен Хокинг.

– Между прочим, Стивен Хокинг давным-давно мог обзавестись более новой версией голоса, но все узнавали его по привычному звучанию, вот он ничего и не менял. Пока у меня еще все в порядке со связками, я хочу собрать голосовой банк самого высокого качества: запишу все возможные комбинации звуков, чтобы потом суметь использовать все нововведения грядущих десятилетий.

– Все еще не понимаю, как ты планируешь заставить искусственный интеллект озвучивать новые реплики, которые будет произносить твоя биологическая часть.

– Я подумал, что синтезатор сможет отвечать какими-то заготовленными фразами, пока я глазами буду набирать текст…

– В смысле – набирать текст глазами?

– Я тебе рассказывал: есть технология отслеживания движения глаз. Паралич их не коснется, поэтому я смогу смотреть на клавиатуру, а компьютер определит, на какую именно клавишу. У него для этого есть умные программы.

– Ладно, понял.

– Так вот, я запущу синтезатор, чтобы он озвучил одну из предложенных искусственным интеллектом фраз, и воспользуюсь отслеживанием движения глаз для набора следующей подходящей реплики. Если применить технологию прогнозирования текста…

– Как Т9?

– Похожую, но гораздо более продвинутую. Адаптированную к тому, где я нахожусь, и к тому, что происходит вокруг. Сохраняющую мой стиль речи. А еще представь искусственный интеллект, способный не только выбрать фразу, но и определить подходящую синтезированную эмоцию, с которой я мог бы произнести эти слова: буднично, страстно, «только для нас двоих» и так далее.

– Погоди! Так слова Питера 2.0 будут не твоими, а искусственного интеллекта?

– Это неизбежно. Увы, только так у меня останется шанс на быстрый ответ. В противном случае тебе пришлось бы ждать около минуты, пока я напечатаю взглядом несколько слов. Даже с самыми передовыми технологиями это слишком медленно.

– И я никогда не узнаю, ты ли говоришь со мной.

– Но это всегда буду я! Пусть иногда мне придется изображать режиссера фильма, вынужденного подсказывать импровизирующему актеру, – фильм-то все равно мой!

Я хотел сказать ему: «Когда ты услышишь “Я люблю тебя”, то поймешь: это все еще мои слова», но почувствовал, как к глазам подступают слезы.

В последнее время это случалось все чаще. Примерно так же я чувствовал себя, потеряв за три месяца обоих родителей. И тогда, и сейчас – я прекрасно понимал это – причиной в первую очередь был стресс. Однако теперь я внимательно прислушивался к себе в поисках знаков эмоциональной неустойчивости – неконтролируемых и неподходящих ситуации эмоциональных откликов вроде смеха от грусти. Иногда БАС вызывает разновидность деменции, для которой характерны такие реакции.

До сих пор, к счастью, мои высшие психические функции все еще были в норме. Трогательные моменты в фильмах могли заставить меня прослезиться, но так было всегда. И, главное, я над ними не смеялся. Поэтому я скрыл слезы, опустив взгляд на содержимое бокала и, сделав еще глоток, почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы снова посмотреть на Франсиса и продолжить разговор.

– Конечно, ответ, который сможет воспроизвести искусственный интеллект, вряд ли будет обладать той же экспрессией или даже в точности тем же смыслом, что мой собственный. Я понимаю. Но это не страшно. Особенно если благодаря такому посредничеству я буду выглядеть умнее, остроумнее или памятливее, чем раньше. Главное, все это будет настоящим. Я уже говорил и повторю еще раз: перед тобой будет настоящий Питер, просто версия 2.0.

Я старался произнести все это небрежно-шутливым тоном, прекрасно понимая: реакция Франсиса на мои слова сейчас важна, как ничто другое. Потому что все это время речь шла не только обо мне. Я говорил о нас обоих. О наших отношениях. О нашем будущем. Было бы нечестно позволить Питеру присвоить себе право усовершенствовать себя, превратившись в версию 2.0 и оставив Франсиса стареть в одиночестве. Всю жизнь, с момента встречи, мы были единым целым, неделимой сущностью, любящей парой, в которой двое стали одним. В приступе энтузиазма я рисковал пошатнуть эту конструкцию, краеугольный камень нашего бытия. Франсис влюбился в человека из плоти и крови, не в киборга. Возможно, он предпочел бы ничего не менять.

– Станешь умнее? Хм, неплохо. И веселее? Еще лучше!

– Вместо быстрых реплик – повышение интеллекта!

– И остроумия. Хорошо!

Похоже, мы с легкостью миновали первое препятствие. Неплохой старт: по моим расчетам, их оставалось еще шесть. Семь, если у меня хватит времени и мозгов подробнее посвятить Франсиса в идею изменить мир.

– Тогда мое второе предложение тебе тоже понравится. Я хочу сохранить способность смеяться, улыбаться и пользоваться языком тела, чтобы оставаться личностью и человеком. И в этом мне поможет аватар.

– Как в «Аватаре»?

– Именно. Только он – по крайней мере, голова – будет похож на меня. На меня три года назад, когда еще все мышцы работали. И это будет не мультяшная картинка. Все твои чувства будут говорить: перед тобой живой человек, и это я. Понадобятся технологии и компьютерные программы, которые позволят транслировать мои эмоции аватару в режиме реального времени. Даже если у нас не получится разработать такую модель для повседневных нужд, всегда можно начать использовать ее хотя бы для особых случаев.

– Например, когда тебе нужно произнести речь или выступить где-то?

– Да! Все остальное время разрешение аватара будет ниже, зато реакции он сможет передавать сразу же.

– Мне нравится эта идея. Здорово, что я смогу видеть, как ты улыбаешься. Мы могли бы закрепить у тебя на груди экран с полноразмерным изображением – как печатают лица на футболках, знаешь. Только твое будет двигаться.

– Гениально!

Это и правда было отлично придумано. Я представлял себе конструкцию, частично закрывавшую мое лицо, но предложение Франсиса позволило бы сделать «интерфейс» более понятным и удобным.

– Рано или поздно у нас получится так, чтобы интонация и мимика хорошо сочетались. Но я хотел бы еще и получить проекцию эмоций – сгенерированный искусственным интеллектом язык тела, основанный не только на ходе текущей беседы и всяких случайных шумах. Мне нужно, чтобы программа не просто слушала, но и наблюдала за происходящим, определяла и интерпретировала движения, узнавала людей и все такое.

– А окружающие не будут нервничать, зная, что твой ИИ постоянно за ними наблюдает и прислушивается?

– Это все равно что Alexa, Google Home или Siri. Они-то слушают нас всегда. Так искусственный интеллект учится. И эту технологию использует все больше устройств. Мою систему будет оправдывать хотя бы то, что без постоянной слежки я не смогу даже симулировать немедленную реакцию.

– Если начнешь цитировать мне мои же фразы из беседы недельной давности, я тебя выключу.

– Обещаю обойтись без этого. Представляешь, насколько лучше станет моя жизнь! Я смогу выступать на открытии конференции – и на экран будет проецироваться не изображение моего практически парализованного и безгласного тела, а подвижный аватар. Смогу звонить по Skype, записывать подкасты – и люди будут видеть не меня, а Питера 2.0. Смогу, наконец, просто разговаривать с людьми, которые рано или поздно начнут полноценно взаимодействовать с программой, а не с моим бренным телом.

– Звучит обнадеживающе. Мы уже знаем: ты потеряешь способность говорить. И выражать эмоции сможешь разве что движением глаз. Но если сделать как ты придумал, ничего этого не случится.

– Никто раньше не делал ничего подобного. Но через пару лет я пересеку невидимую грань, за которой единственным окошком к моей истинной сущности останется технология.

Франсис рассмеялся.

– Я только что понял: сейчас я смотрю на тебя, а вижу прототип, – пояснил он.

– И, в отличие от прототипа, аватар не состарится.

– Все лучше и лучше… Кстати! Ты вообще думал об этом? Если ты умрешь, что будет с аватаром?

О да, я об этом думал. И немало. Были в этом вопросе кое-какие сложности, которые необходимо было доработать. Сам того не ожидая, я довольно близко подобрался к решению Проблемы Загрузки Данных – мы обсуждали ее с Энтони, путешествуя по стране автобусом больше сорока лет назад. Но тогда я не вдавался в подробности.

– Полагаю, однажды мой искусственный интеллект станет настолько умен, что я неожиданно умру – и никто и не заметит. Спустя пару дней ты спросишь меня: «Чувствуешь какой-то запах?», а он ответит: «Ничего не чувствую», и это будет чистая правда…

Заплатив за кофе, мы вернулись на набережную.

– Знаешь, если ты однажды умрешь… – снова начал Франсис. – То есть если ты однажды умрешь, а я буду еще жив…

– Это было бы ужасно! – Я всегда надеялся пережить его на несколько тяжелых, исполненных боли дней, чтобы спасти от этого ужасного опыта.

– Само собой. Но я хочу сказать, что, будь у меня при этом твой аватар, с которым можно поговорить, вспомнить что-то, – и который умеет настраивать телевизор! – я бы чувствовал себя лучше.

– Ты уверен?

Слова Франсиса меня обрадовали – будто камень с души упал. Я часто думал о том, что случится, – ладно, давайте начистоту: что могло бы случиться, если мне невообразимо повезет, – проживи я достаточно долго, чтобы сопровождающий меня искусственный интеллект обучился всему, чему, я знаю, он может обучиться до того, как тело окончательно погибнет. Невероятный сценарий, но, окажись он возможным, желание Франсиса решило бы все.

– Думаешь, захочешь все равно жить со мной, даже когда я умру?

– Потерять тебя – или часть тебя – все равно будет тяжело. Но если ты умрешь и как бы не умрешь, моя жизнь будет во много раз менее невыносимой, чем совсем без тебя. Просто хочу, чтобы ты знал об этом.

Сперва я решил, что Франсис, незнакомый – к счастью! – с дискуссиями об этичности такого существования, – ступил на минное поле морали, не зная об этом. Однако почти сразу я понял: он прекрасно осознает важность своих слов и именно поэтому так ненавязчиво подводит разговор к этой теме, фактически разрешая мне нарушить миллионы древних запретов и вмешаться в заведенный Смертью порядок. Похоже, следовало сразу закрепить наше соглашение:

– В таком случае я приложу все усилия, чтобы стать нежитью!

– Да уж, пожалуйста.

Возле пляжа народу было побольше, некоторые ранние пташки даже шаркали шлепанцами по набережной в сторону моря. Мы перешли дорогу, отделявшую нас от променада, и повернули налево, повторяя пройденный маршрут к пирсу. С другого ракурса бухта каждый раз выглядела совершенно иначе.

– Теперь представь все то же самое, но в виртуальной реальности.

– А надо ли? Я думал, технологий хватит.

– О нет, возможностей намного больше. И это очень здорово, – день разгорался все ярче, а с ним – и моя фантазия. – Только подумай: даже просто совместив эти три идеи: синтезатор голоса, аватар и виртуальную реальность, – я получу возможность контролировать все движениями глаз!

– А иначе не получится?

– Когда-нибудь нейрокомпьютерные интерфейсы будут работать очень быстро. Но ждать этого еще лет десять. Поэтому захват движений глаз – самый быстрый способ. Стивен Хокинг вообще использовал мышцу щеки, так еще медленнее. Но я-то хочу поставить на себе эксперимент и не только управлять речью, а сделать то, чего еще никто не пробовал! Но тут есть проблема. Даже если остановиться на том, о чем я говорю, нужно будет справляться с речью, эмоциями, языком тела и движением – в виртуальном мире. И все это одновременно.

– Так не бывает?

– И бывает тоже. Я планирую обучить ИИ тому, чем в совершенстве владеет мой мозг: делегированию. Мне понадобится такой умный помощник, чтобы ему хватало команды сознания – например, «иди туда», а дальше он все делал бы сам. Ты ведь сейчас тоже двигаешься на автопилоте.

– А ты говоришь не думая…

– Если так рассуждать, все говорят не думая – в частности, о том, за счет каких мышц говорить. Но Питеру 2.0 делегирование обеспечит достаточно свободы, чтобы телепортироваться в любую точку планеты и встретиться там с кем-нибудь – виртуально.

– Сэкономим на отелях.

– Бери выше: встречу можно будет организовать на любой планете в виртуальной вселенной.

– Это я понял. Но пока не понял, как делегировать движение. Как объяснить аватару, что он должен сделать, не показав ему этого?

– Так же. Я уже говорил, что речь и эмоции будут работать по принципу навигатора, который прогнозирует разные варианты. Физические перемещения в пространстве мы построим так же – на основании наиболее вероятных движений, которые я мог бы совершить в виртуальной реальности, основываясь на происходящем вокруг.

В этот момент мы миновали пирс и вышли на «Банджо» – большую площадку в форме кольца. От нее вниз вели ступеньки к променаду на самом краю моря, дававшему возможность почувствовать себя на палубе океанского лайнера. Даже до того, как площадку отреставрировали, мы с Франсисом исправно сворачивали направо, к этим ступенькам. Но сегодня, впервые в жизни, мы повернули налево. Нам не пришлось даже обсуждать это. Еще одна дверь, тихо затворившаяся прямо передо мной.

К счастью, в городе как раз открывался фермерский рынок, и продавцы, возившиеся с палатками, на время отвлекли мой взгляд от любимого и недостижимого теперь моря. «Сосредоточься, – приказал я себе. – Думай о том, что можешь сделать, а не о разрастающемся списке того, что тебе теперь не по силам».

Мы обогнули залежи сыра, мягких игрушек, окаменелостей и товаров ручной работы, сделали полукруг – и снова оказались у воды, совсем близко к океанским катерам, пришвартованным в этой части бухты. Потом повернули налево, в молчании устремив взгляды на гладкие корпуса лодок. Мы мечтали об одной из них со дня первой встречи, но только в прошлом году дошли наконец до того, чтобы почти купить ее. И только недавно, после отчаянных и все более безумных попыток вместить эту мечту в нашу новую реальность, позволили ей умереть. Думай о том, что можешь сделать. Ради Франсиса и самого себя я должен был демонстрировать веру и оптимизм – впрочем, я их и правда чувствовал, ибо только так мог провести нас обоих через испытания, ожидавшие впереди.

Миновав офис капитана порта, мы почувствовали солоноватый рыбный запах от ловушек для омаров и сетей, которые складывали в лодки местные рыбаки перед началом нового дня. Бодрящий букет портовых ароматов нравился мне всегда. Когда потребуется инвазивная ИВЛ, я навсегда потеряю способность его чувствовать. Сосредоточься. Слушай крики чаек. Чаек ты всегда сможешь слышать.

Пытаясь противостоять нахлынувшим чувствам, я собрался с мыслями:

– Помнишь горки в Диснейленде? Я смогу каждый день переживать нечто подобное. Представь виртуальную реальность, которая позволяет чувствовать себя как в симуляторе полетов или на горке в парке развлечений, а не просто показывает компьютерный мир, даже если такой, как в играх Дэвида.

– Чьих?

– Дэвида. Моего племянника. Он приносил нам компьютерные игры…

– Ах, те! Да, они потрясающие! Та акула выглядела невероятно.

– И полет над Парижем… В конце концов, я ведь окажусь прикованным к креслу, напичканному самими передовыми технологиями. Если мы захотим симулировать силу тяготения, его можно будет просто наклонить. А шлем виртуальной реальности оставляет открытой только нижнюю часть лица. Так что ощущение вроде солнечного тепла или легкого ветерка будет легко изобразить – и заодно расширить границы доступного этой технологии. Думаю, некоторых производителей игр это может заинтересовать. Хочется однажды сделать возможным виртуальный мир, в котором любой, с инвалидностью или без, сможет жить наравне с другими. – Я помолчал, припоминая давнюю детскую мечту. – И мы с тобой сможем тогда вместе прогуляться по Салании…

– Ты мне это обещаешь с первой нашей встречи, когда заявил, будто я – живое воплощение Авалона.

Впереди уже виднелась Старая бухта, но обзор преграждала группка людей, столпившихся у ограждения. Они указывали на что-то внизу, в воде, почти все держали в руках телефоны с включенными камерами. Я повернулся к Франсису:

– Я мечтаю о том прекрасном дне, когда мы с тобой сможем пройти по высокогорному плато в Салании. Над нашими головами будут петь фениксы, впереди откроется великолепный вид, как на картинах Максфилда Пэрриша. Мы дойдем с тобой до самого края обрыва, возьмемся за руки – и будем просто стоять и смотреть на расстилающийся перед нами пейзаж далекой-далекой галактики. А потом легко перелетим на соседний пик, чтобы понаблюдать, как над бирюзовым океаном восходит двойное солнце, рисуя невероятный, идеальный рассвет. Вот тогда-то мы и будем свободны…

Франсис не ответил, только устало улыбнулся и поцеловал меня.

– На что они там смотрят? – спросил наконец я. Он на минуту отошел, протиснулся через толпу у ограждения, перегнулся через него на пару секунд и вернулся ко мне.

– Всего-навсего на парочку медуз. Они прямо у стены гавани, тебе не разглядеть. Но мы-то уже таких видели!

Франсис мог провести весь день, наблюдая за медузами-корнеротами, и я – тоже. Но сейчас мы не сговариваясь обогнули толпу зевак, миновали разложенные для просушки сети и перешли на другую сторону бухты по совершенно не вписывающемуся в обстановку, однако все равно прекрасному Мосту Тысячелетия, стальные башенки которого сияли в лучах утреннего солнца. Впереди маячил паром на Бриксхэм, готовый сдать назад в водах внешней гавани.

– Большинство рассматривает виртуальную реальность как побег от жизни, – я бросил быстрый взгляд на оставшуюся позади толпу счастливчиков, все еще завороженных зрелищем, доступным им одним, и сощурился, пытаясь разглядеть в воде хотя бы что-то. Увы, не при таком свете. Я снова взглянул на Франсиса. Он ничего не заметил. И смотрел только вперед.

– Но для меня виртуальная реальность – способ вернуть себе возможность жить.

И снова выбор

Проигрыватель в моей старой спальне теперь крутил на повторе одну и ту же песню Арта Гарфанкела. Спустя три минуты пятьдесят семь секунд после того, как она начиналась, иголка отрывалась от поверхности, переползала к началу под шипение и потрескивание из динамика, опускалась на край пластинки и комнату снова заполняли звуки гобоя из вступления к «Bright Eyes».

Этот сингл (и великолепную фотографию Франсиса) я получил в утро возвращения домой. Он купил диск и отправил почтой сразу после нашего расставания на станции в Торки, которое прошло под аккомпанемент отчаянного свиста смотрителя. Тот все дул и дул в свисток, надеясь как можно быстрее избавиться хотя бы от одного из двух еретиков, так грубо нарушавших общественное спокойствие беспрестанным обменом воздушными поцелуями через окно постепенно набиравшего скорость поезда.

Фотографию Франсиса я поставил около проигрывателя на видном месте, объяснив матери, что горячий парень с обнаженной грудью на фото и есть отправитель пластинки, которая все крутилась и крутилась у меня в комнате. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание. К тому же теперь каждый день два или три часа у меня уходило на телефонные разговоры все с тем же прекрасным золотоволосым юношей со снимка, и я старательно каждый раз это подчеркивал. По-моему, намеки яснее и представить сложно…

По моим расчетам, подобное поведение должно было дать маме понять: происходит нечто необычное, нужно разобраться. Однако, хотя мы много беседовали, она предпочитала об этом молчать.

К счастью, мама продержалась не слишком долго. Спустя три дня бесконечного истязания слуха Гарфанкелом она сдалась под натиском любопытства. Зная лишь один способ его удовлетворить, она подслушала один из наших с Франсисом телефонных разговоров.

Телефонов в доме было два: один в гостиной, второй – в комнате родителей. Я, как всегда, воспользовался им, чтобы беседа была хотя бы относительно уединенной. Мама, наверное, в тот момент сидела на длинном диване в гостиной, разрываясь от желания снять вторую трубку, – и в конце концов так и сделала, стараясь действовать очень тихо. Я тут же услышал на линии небольшое эхо, но, несмотря на это, продолжил ворковать с Франсисом – тактика не хуже и не лучше любой другой. Так продолжалось еще минут десять, потом мама отточенным движением положила трубку на рычаг и качество звука снова вернулось к стандартам, которые могли бы послужить предметом гордости телефонной компании. Спустя еще полчаса трубку наконец повесил и я. И отправился на бой.

Но мама ничего не сказала.

Она молчала почти сутки. А потом напала внезапно, когда мы были на кухне:

– Так это все значит, что теперь ты стал геем?

Бесчисленным детям, готовым раскрыть любящим родителям свой самый главный секрет, очень повезло: слово «гей» невозможно выкрикнуть с обвиняющей интонацией – мешает положение губ и нёба. Однако моя мама все же предприняла достойную попытку, которая исчерпала все ее силы, и мы замерли в молчании – ее лицо бледно, губы слегка разомкнуты, их уголки немного приподняты – еще минут на пять, пока я спокойно объяснял ситуацию. Я ждал этого момента, готовился к нему. Важно было, чтобы она поняла, и я вложил в старания всю душу.

Короткое «ясно» было мне ответом.

Я не верил, что она поняла все, поэтому говорил еще минут десять: о том, через что мне на самом деле пришлось пройти в подростковом возрасте, о том, какой – надеюсь! – станет моя жизнь в будущем.

– Ясно, – в этот раз ее голос звучал более уверенно, как всегда, когда она разбиралась, наконец, в чем-то. – Что ж, очевидно, ты просто очень запутался.

Меня это заявление не столько расстроило, сколько привело в замешательство.

– Нет! Поверь, я не запутался.

– Конечно, запутался, – она покровительственно мне улыбнулась, но получилось очень натянуто. – В твоем возрасте так трудно понять, чего на самом деле хочешь.

– Неужели? Ты в моем возрасте сомневалась, что тебе нравятся парни?

Она слегка напряглась, но буквально на пару секунд.

– Я даже и не думала ни о чем таком!

Довольно смелое заявление: я как-то подсчитал, что примерно в мои годы она как раз собиралась выйти за отца. Однако я решил пропустить это мимо ушей.

– Я уже в тринадцать ни в чем не сомневался.

– Чушь! Этот омерзительный мужчина просто сбил тебя с пути. Отвратительно. И, конечно, он старше?

Вопрос прозвучал неискренне: мама наверняка успела уже изучить лицо Франсиса едва ли не под микроскопом.

– Он старше меня на два года, шесть месяцев и четырнадцать дней.

Услышав это, она склонила голову и слегка фыркнула, как будто возраст неожиданно перестал быть одним из аргументов.

– Неважно. Ты еще говорил – он работает в отеле?

Слово «отель» тоже довольно трудно произнести уничижительным тоном, но маме снова удалось.

– И отлично работает. Отель к тому же прекрасный.

– Ты сказал – там останавливаются исключительно геи!

– Так и задумано! – я начал выходить из себя. – Это и есть отель для геев. Убежище для людей вроде меня, где мы можем укрыться от фанатизма, ненависти и узости взглядов, которые ты демонстрируешь прямо сейчас!

Она дернулась так, будто я дал ей пощечину, ноздри затрепетали. Потом глубоко вдохнула и медленно произнесла, тщательно себя контролируя:

– Твое поведение мне претит.

Еще неделю назад этот удар стал бы решающим. Но теперь он лишь отскочил от щита, которым закрыла меня любовь. Я едва почувствовал его – и лишь мысленно пожал плечами. Битва была проиграна, по крайней мере сегодня. И мой ответ на этот выпад прозвучал еще спокойнее:

– Что ж, а твое сегодняшнее поведение в высшей степени претит мне.

Произнеся это, я развернулся и ушел в свою комнату.

Следующие три дня мы с мамой вели себя как два одноименных полюса магнита – отталкивались друг от друга при каждой встрече. Не разговаривали. Завидев друг друга, расходились в стороны. С отцом мы иногда обменивались парой слов, но всегда – незначительных.

– Питер! – окликнула меня мама. Я заметил ее в столовой, когда проходил мимо в свою комнату. Обычно она не обращалась ко мне по имени, но в данном случае важен был сам факт: мое существование признали. Не ответить было бы грубостью. Поэтому я изменил маршрут и заглянул в дверь.

– Питер, я решила, что лучше постараюсь понять тебя, чем превращусь в озлобленную старуху, – речь она точно готовила заранее, но мы хотя бы разговаривали. – Скажи спасибо своему отцу. Он сказал: «Это все еще наш Питер». Конечно, так и есть. Вот почему эта новость шокировала меня. Ни я, ни твой папа не хотим, чтобы ты, как в школе, чувствовал себя отвергнутым и лишенным поддержки. Мы хотим помочь.

Я ощутил неожиданное облегчение – раньше я не понимал, насколько важно для меня мамино одобрение. Ее голос теперь мягко баюкал меня:

– Но для этого ты должен помочь нам. Пожалуйста, прекрати все эти глупости. Каковы бы ни были твои… склонности… мы поможем тебе с ними справиться. Но нельзя позволять себе выставлять их напоказ. Если хотя бы один человек заподозрит что-то предосудительное, против тебя ополчится не только семья, но и весь мир. Тогда мы с папой уже не сможем тебя защитить. Поэтому ты должен пойти нам навстречу, бросить этого Франсиса и продолжать жить нормальной жизнью. Другого выхода нет.

– Что?

– Это единственный возможный выбор.

– Я никогда его не брошу!

– Всего лишь детская влюбленность. Вы знакомы пару дней, но ради него ты уже готов разрушить свою жизнь, отказаться от всего, ради чего трудился, что считал положенным тебе по праву. Мир вокруг жесток, очень жесток. Нельзя настраивать его против себя. Ты потеряешь абсолютно все. А нам с папой останется только беспомощно смотреть на это.

Помню свое потрясение – а этот разговор меня потряс. Не знаю почему, но я был уверен: мама, узнав правду обо мне, как всегда, поддержит и окружит любовью, а вот отец откажется принять. Но оба решили нажать на красную кнопку – и были уверены в капитуляции противника.

Помню и то, как на мгновение попытался представить реакцию деда, маминого отца, будь он еще жив. Я обожал дедушку. Он был атеистом. Его отец работал на угольной шахте, сына воспитывал в жестких викторианских традициях, не гнушаясь побоев. Но дед был так умен и так хотел вырваться, что в конце концов осуществил свою мечту, получил степень по геологии и завоевал сердце красавицы из хорошей семьи – моей будущей бабушки. Ей, в свою очередь, хватило силы воли по любви выйти замуж за человека, стоявшего намного ниже на социальной лестнице. Увы, дедушкино свободомыслие давно кануло в Лету. И мне пришлось очень тщательно выбирать слова.

– Давай говорить открыто.

Неудачное начало, при том что меня просили о скрытности, но тут уже ничего не поделать.

– Итак, по-вашему, я должен отказаться либо от Франсиса, либо от своей семьи, привычного мироустройства и всех перспектив?

– Разве ты сам не понимаешь, милый? Знаю, это может показаться немного жестоким, но другого выхода нет. Будь умницей, откажись от него.

Она, конечно, была права. Альтернатив у меня не было.

– Будущее с Франсисом или все мое прошлое? – я притворился, будто подсчитываю выгоду от сделки. – Я выбираю будущее.

Мама не попыталась переубедить меня, даже не удивилась. Стоило мне закончить, как на ее лице отразились пренебрежение и разочарование.

– Ты такой же упрямец, как и твой дедушка, – впервые с начала нашего поединка воли она отвела глаза. Потом снова посмотрела на меня и нанесла последний удар: – Ты же отказываешься от всего!

Я сумел даже улыбнуться, понимая: выстрел ушел в «молоко».

– Он того стоит!

По сравнению с усилиями, затраченными на попытки убедить родителей оказать мне поддержку, убедить Имперский колледж дать мне академический отпуск перед получением степени оказалось просто. Прежде чем выбрать специальность последнего курса, мне нужно подробнее изучить выбранный карьерный путь и проверить, этого ли я хочу на самом деле, – таковы были мои доводы. Единственная сложность состояла в том, чтобы найти подходящую отрасль, достаточно заманчивую и внушающую доверие, но при этом необычную настолько, что узнать о ней можно только самостоятельно, поучившись в любой точке страны. Например, в Девоне.

Так я пришел ко второму по важности решению в своей жизни. Столь же неожиданное и маловероятное, как и третье, оно было принято во многом благодаря доктору Айзеку Азимову. Дорогу до Девона – а затем и обратную, до Лондона, – мне скрасил его научно-фантастический роман «Я, робот». Это был чистый восторг. Что немаловажно, робототехника выглядела вполне вероятным направлением для развития карьеры (роботам требовалось программное обеспечение), но при этом оставалась настолько размытой областью, что в Имперском колледже даже не было соответствующего факультета. Идеально. Спустя две недели, в день совершеннолетия, мне удалось договориться об академическом отпуске с открытой датой окончания – «для изучения робототехники».

Тогда я, окруженный друзьями, стоял на Вестминстерском мосту с большим чемоданом и слушал, как Биг-Бен отбивает полночь. Когда все стихло, мы открыли бутылку шампанского и выпили за мое вступление во взрослую жизнь и за то, что теперь я наконец мог вступить в связь с другим мужчиной, не нарушая при этом закона. Опустошив еще одну бутылку, мы отправились к метро, где и распрощались. Я дождался ночного поезда, доехал до Паддингтона, там сел на утренний пригородный и в конце концов добрался – с пересадкой в Ньютон-Эббот – до Торки и до Франсиса, готового ввести меня в новую жизнь.

В конце весны и начале лета Девон – само совершенство. По крайней мере был прекрасен в 1979-м. Кругом царила идиллия. Мы с Франсисом наслаждались эйфорией ранней и глубокой влюбленности, поэтому от тех четырех месяцев у меня осталось больше приятных воспоминаний, чем от любых других четырех месяцев. Море, утесы и пляжи пьянили меня. Пьянил и сам Дартмур, и возможность просто расстелить на залитой солнцем вершине холма плед и наслаждаться покоем – его только изредка нарушали дикие пони, пасущиеся неподалеку. Пьянила экзотичность богемы, собравшейся в «Доме на утесе», и первая в моей жизни возможность оказаться в кругу только тех людей, которые отлично меня понимают. Но главное – меня пьянило то, что однажды, сидя за роскошным чайным столом в особняке, который потом переименуют в Бови-Кастл, я поделился с Франсисом своими идеями превращения людей в киборгов еще на нашем веку, идеями превращения научной фантастики в науку, а он с восторгом добавил: «В таком случае мы сможем быть вместе вечно!» Его присутствие тоже опьяняло. И, когда он предложил познакомить меня с матерью, я очень хотел произвести приятное первое впечатление.

– Дравбуд млчик будем срться до кооп скоро.

Выдав эту тираду, она ободряюще мне улыбнулась. Я улыбнулся в ответ:

– Здорово!

Стоило ей выйти на кухню искать ключ, предварительно обругав подвернувшегося под ноги джек-рассел-терьера, я повернулся к Франсису в надежде, что он переведет.

– Ты скоро начнешь ее понимать. Это девонширский диалект, значит, ты ей понравился. Иначе она начала бы «говорить как богачи». Мама сказала: «Здрав будь, мальчик!», то есть «Привет, юноша», а потом – «Мы собираемся скоро поехать в “Ко-оп”».

– Что такое «Ко-оп»?

– «Общество оптовых закупок», – пояснил Франсис и, видя мой полный удивления взгляд, добавил: – Это такие магазины.

К августу дни слились в одно сплошное солнечное утро, сад около отеля кипел от множества цветов, а учеба казалась невообразимо далекой. Я и правда изучал робототехнику – изучал с восторгом. В других обстоятельствах я бы действительно выбрал эту специальность. Но не теперь. Не в этой жизни.

Теперь я решил отказаться от получения степени и забыть про кандидатскую. Мне хотелось просто быть с Франсисом. Он обожал свой мирок, вращавшийся вокруг «Дома на утесе». И я тоже. Мы должны были остаться в Девоне, вместе и навсегда. Только это имело значение – пока однажды Франсис не разбил мою мечту, сказав, когда мы вместе сидели на кровати:

– Прости, мне правда жаль, но я больше этого не вынесу. Тебе надо уехать и вернуться в Лондон.

Contra Mundum[10]

Я так растерялся, услышав это, что первые несколько секунд был не в состоянии осознать прозвучавшие дальше слова его явно подготовленной речи:

– Среди моих знакомых нет людей с кандидатской степенью. Я даже не знал, что это вообще значит. Не понимал, какие возможности это открывает. Но теперь-то я знаю. И знаю тебя. Ты будешь великолепным ученым. Ты же создан для этого. И я люблю тебя слишком сильно, чтобы этому препятствовать. Ты должен вернуться и получить степень магистра, а потом – кандидата наук.

Я попытался возразить, но Франсис приложил к моим губам палец и продолжил:

– Мы будем жить в бедности пять или шесть лет – пока ты не закончишь… И я не уверен в том, где именно мы поселимся, – мы? Мы будем жить в бедности? Жить вместе? – Но ничего, выкрутимся. Я найду какую-нибудь работу. И мы пройдем этот путь вместе.

Конечно. «Мы». В этом сомнений не было. Мой мозг, наконец, сумел послать импульс голосовым связкам.

– Но, милый, как мы можем уехать отсюда? Ведь здесь твой мир. И единственная работа, которая тебе нравится.

– Я люблю свою работу, но тебя люблю намного больше. Ты был готов отказаться ради меня от всего, теперь мой черед, – он умолк и встревоженно взглянул на меня. – Ты же хочешь прожить со мной жизнь, правда?

Мне не удалось до конца скрыть остатки недоверия в голосе, хотя я попытался замаскировать их – и свой главный страх – шуткой:

– Я уж думал, ты не попросишь…

Спустя месяц лето начало переходить в осень, а мы с Франсисом отправились кочевать по квартирам наших «счастливых» друзей, которые жили в Лондоне: пара дней в свободной комнате у одного, ночь на диванах у второго, и так до бесконечности. Думаю, не нужно уточнять, что нам оказались недоступны и пустующие спальни в слишком больших домах моих родственников, и моя собственная спальня в Уимблдоне. Проведя особенно бессонную ночь на исключительно неудобной кушетке, я все же решил проверить, пустят ли меня. Оказалось, не стоило даже тратить деньги на звонок.

Каждое утро мы рано вставали, бежали к ближайшему киоску за лондонской газетой, пестревшей объявлениями о сдаче жилья, просматривали их за завтраком, забирали свой пакет с монетками и шли к свободной телефонной будке, где запирались, пока не дозванивались по каждому из выбранных номеров. В большинстве случаев разговор сводился к короткой фразе: «Извините, вас опередили».

Иногда нам удавалось договориться о просмотре. Но на месте всегда оказывалось, что жилье не такое, как в описании, находится не там, где указано, сдается дороже или владелец просто не хочет, чтобы квартирантами были двое мужчин.

Удача улыбнулась нам наконец, когда гостеприимство всех готовых приютить нас избранных друзей и знакомых было практически исчерпано: мы нашли комнату, которую могли себе позволить, в паре километров от Имперского колледжа – я мог дойти до него пешком и не платить за билет на метро. Это была мансарда, чердачное помещение пятиэтажного викторианского дома с маленькими окошками, выходившими на лондонские крыши, увенчанные каминными трубами. Невероятно романтичное место!

И невероятно холодное, как выяснилось, когда осень начала вступать в свои права. К моменту, когда по вечерам мы уже буквально дрожали в своей каморке, я восстановился в колледже, а Франсис нашел работу – ухаживал за взрослыми с серьезной задержкой в развитии. Он вырос в доме, где часто бывало холодно, но для меня это оказался совершенно новый опыт, и я быстро заключил, что мог бы обойтись и без него. Поэтому мы купили большой рулон скотча и заклеили оконные рамы в попытке обуздать дыхание зимы, прорывающееся к нам сквозь щели.

Так мы «герметично запечатали» себя в маленькой комнате, служившей одновременно спальней, столовой, кухней, гостиной, чуланом и кладовкой. Центром притяжения была газовая плитка, у которой мы сидели, воображая, как станет тепло, когда мы ее зажжем. В день можно было потратить газа только на шиллинг – благодаря такому ограничению можно было протянуть двадцать дней на фунт.

Единственная проблема заключалась в том, что, даже израсходовав минимум газа на приготовление ужина, мы все равно могли позволить себе только пару часов тепла. К тому моменту почти весь кислород в нашей каморке заканчивался, у нас начинались головные боли и единственно верным решением казалось возвращаться в ледяную постель, которую мы пока что были способны согреть теплом своих тел. Так проходил каждый наш вечер.

Но, пока плитка шипела, пламя отдавало свое тепло, а наши пальцы медленно оттаивали, можно было и поговорить. Почти каждая беседа сводилась к планам на будущее и мечтам о нем. Стоит мне только получить кандидатскую степень – возможно, уже через пять лет, – как мы сможем поехать в X. Или в Y. Или и туда и туда. А потом – в Z. Куда бы мы ни отправились, там будет чудесно.

По необходимости наш разговор возвращался иногда к испытаниям и злоключениям настоящего. Мы оказались – это стало очевидно – предоставлены сами себе. Как и предсказывала мать, многочисленная родня быстро и безжалостно обрезала все ниточки, связывающие ее с белой (точнее, радужной) вороной.

Тогда я понял, что часть меня жила надеждой: не могут же все до единого так неумолимо и жестоко подвергнуть члена семьи остракизму! Я ошибался. Больно было осознавать это, но еще больнее было родителям. Им пришлось терпеть жалость окружающих.

– Не поняли, что потеряли, – подытожил Франсис.

– Они любили того, кого не знали. Не меня. И заботились не обо мне. Так что я ничего не потерял. К тому же папа и мама ведут себя цивилизованно.

– Они были очень милы. Особенно учитывая…

Спустя некоторое время мы возобновили дипломатические отношения с родителями: нас с Франсисом осторожно пригласили на чай в Уимблдон. Все прошло очень культурно, мама поставила на стол прекрасный чайный сервиз из китайского фарфора, георгианский чайник и капкейки (не знаю, понимала ли она иронию)[11]. За фасадом крайней вежливости мои родители скрывали бездну неловкости, но долг требовал хотя бы попытаться. Так что у нас оставалась надежда.

– Теперь мы против всего мира, – заключил я. – Franciscus Petrusque contra mundum!

Так звучала первая часть нашей мантры: «Франсис и Питер против всего мира».

– И миру лучше бы поостеречься!

– Coniuncti vincemus! – провозгласил я. Наш боевой клич – «Вместе мы победим».

Одним из ключевых преимуществ нашей мансарды было ее расположение: мы жили в нищете, зато в самом центре Лондона. Оттуда можно было дойти куда угодно. Так и вышло, что в новогоднюю ночь мы шли по Риджентс-стрит к толпе, собирающейся на Трафальгарской площади отметить наступление не просто нового года, а нового десятилетия. Настроение у нас обоих было великолепное. И шли мы держась за руки. Невиданное зрелище: нам мужчины, держащиеся за руки, не встречались, поэтому такой способ вступить в восьмидесятые выглядел довольно революционным.

Вместе с толпой мы ждали, когда пробьет полночь. Я тщательно настроил часы, ориентируясь на сигнал перед шестичасовыми новостями, и, если верить им, до начала следующего десятилетия оставалась еще минута. Компания гуляк неподалеку уже начала выкрикивать поздравления. Но я знал: они ошибаются. Время еще есть.

Мне казалось очень важным облечь в слова ощущение, которое росло внутри последние девять месяцев. К моменту встречи с Франсисом я сражался один так долго, что уверовал – хотя бы ради поддержания боевого духа – в то, что могу всего достичь сам. С шестнадцати лет я гордился тем, что могу завоевать кого угодно. Что угодно. Один.

Но по мере того, как Франсис сглаживал острые углы моего характера и заполнял самые вопиющие пробелы в моих житейских познаниях, я начинал понимать, насколько ограниченным было мое взаимодействие с миром. Осознание того, насколько слаб, беспомощен и предвзят я был на самом деле, стало моим главным переживанием за последние полгода. В некотором роде с этим озарением я терял один из слоев защиты. Но, когда оно укоренилось у меня внутри, глубинный смысл дальнейшего существования вышел на поверхность. И это было самое ненаучное, самое человечное, самое важное решение в моей жизни.

Речь больше не шла просто о том, чтобы быть с Франсисом, признав его родственной душой и понимая: он стоит любых жертв. Даже не просто о том, чтобы избавиться от впечатляющих защитных механизмов, которые я строил с самого детства, добровольно стать уязвимым, открытым к переменам. Нет, мое жизненно важное решение заключалось прежде всего в том, чтобы охотно изменить себя и слиться с Франсисом как с равным, частью меня и частью его. Стать бóльшим, чем просто двое. Стать единым целым.

От года, когда мы встретились, оставалось всего несколько секунд, и я попытался вложить всю эту логическую цепочку в обращенные к Франсису слова:

– Всегда помни: один я – ничто. Но, что бы ни уготовила нам Вселенная, вместе мы непобедимы!

Дартмур

Сначала у меня чуть-чуть запершило в горле, неожиданно, безо всякой причины. О таких вещах даже не задумываешься: покашляешь и пройдет. Мы как раз миновали Хейтор-Рокс и теперь медленно ехали вниз по склону, мимо редких пасущихся пони. Прямо до горизонта расстилались просторы Дартмура: зеленые пустоши с редкими желтыми всполохами цветов дрока, фиолетовыми – вереска и островками папоротника, укрытые куполом сияющего голубизной безоблачного неба. Я прокашлялся.

Першение никуда не делось. Интересно, там, впереди, пять коров или пять пони? Я прокашлялся. Все-таки пони: уже отсюда можно различить шеи. Я прокашлялся. Ого, даже новорожденный жеребенок! Я прокашлялся. В горле все еще першило – наверное, слюна попала или что-то вроде. В попытке исправить положение я воспользовался проверенным веками способом – прочистил горло со звуком, которым почтительные слуги пытались привлечь внимание хозяев. Но и это не помогло.

Не прошло и минуты, а я уже бесконтрольно покашливал каждые несколько секунд.

– Ты в порядке? – в голосе Франсиса удивления было больше, чем беспокойства.

– Я не могу…

Попытавшись ответить, я совершил чудовищную ошибку. До этого момента мне хватало нескольких секунд между приступами кашля, чтобы вдохнуть и закашляться снова. Это поддерживало хрупкий баланс. Но слова израсходовали драгоценное время между спазмами, а я потратил больше воздуха, чем у меня было. А потом, не успев вздохнуть, снова закашлялся. Каждый раз – по два «кхе-кхе», контролировать невозможно. Но в легких у меня и так уже было пусто. Инстинкты взяли верх: я попытался глотнуть еще немного кислорода. Не вышло.

Что-то частично заблокировало мои дыхательные пути. Как будто меня душили. Я судорожно втянул воздух со звуком, который вы наверняка слышали в фильмах: персонаж издает его, если слишком долго находился под водой, но вырвался наконец на поверхность и может сделать победный вдох. На языке медиков это называется «стридор». В Голливуде хватает одного такого болезненно-задыхающегося звука, чтобы показать, насколько опасной была ситуация, а после герой дышит как обычно. Не мой случай. Я снова закашлялся. И, что гораздо хуже, еще не успел набрать достаточно воздуха для этого. Я отчаянно вдохнул снова. Закашлялся слишком рано. Вдох. Кашель. Вдох. Кашель. Вдох. Механизмы, встроенные в мою ДНК, отдали приказ паниковать.

Франсис круто свернул на обочину и резко затормозил. Кашель. Вдох. Мой стридор уже заметно ухудшился – теперь это были короткие болезненные стоны. Кашель. Франсис вытянул правую руку и потянулся к бардачку за бутылкой воды. Вдох. Открутил крышку. Кашель. Повернулся ко мне и схватил левой рукой за волосы. Вдох. Оттянул голову назад. Кашель. Подождал, пока я кое-как вдохну, силой просунул мне в рот горлышко бутылки и, стоило мне слабо кашлянуть (воздуха оставалось только на жалкое шипение), влил в горло немного воды. Большая ее часть оказалась у меня на коленях, оставив неприятное ощущение – будто я обмочился.

Но несколько капель мне все же удалось проглотить. Так, в первый раз за последние две минуты, я смог сделать чуть более глубокий вдох. Я все еще задыхался, но легкие уже не разрывало от боли, огонь в груди уже не жег с такой силой. Франсис влил мне в рот еще немного воды. Я с трудом различал его успокаивающее бормотание. Бесконтрольные приступы кашля стали контролируемыми сразу, как только я смог сделать достаточно большой глоток. Стридор продержался чуть дольше, постепенно превратившись из судорожного хрипа в болезненные стоны, а затем – просто в порывистые вздохи.

Первый раз с момента, когда поставили диагноз, я почувствовал растерянность. Клинический шок. Мне было холодно, страшно, по спине ползли струйки липкого пота. А если бы Франсиса не оказалось рядом? Если бы мы были дома и он сидел на первом этаже, а я не смог бы даже его позвать? Если бы у нас в машине не было бутылки с водой?

– Что это было?

В его голосе звучала забота. Сострадание. Беспокойство.

– Я не мог дышать!

– Это я заметил. Но почему?

Хороший вопрос. Хороший вопрос для исследования. Обдумывая ответ, я почувствовал, как успокаиваюсь.

– Знаешь, в глубине горла есть мембрана, которая перекрывает трахею, чтобы пища не попала в дыхательные пути? Она называется надгортанник. Так вот, я почувствовал на нем что-то: капельку слюны, или хлебную крошку, которая отклеилась от зуба, или еще какую-то мелочь – неважно. Я почувствовал, как она раздражает горло, и не мог перестать кашлять, не мог избавиться от нее и дышать тоже не мог.

– Мы знали, что это рано или поздно случится.

Он сказал это спокойно, констатируя факт. Без иллюзий.

– Да, но я не думал, что все начнется так скоро и начнется так. Дисфагия обычно начинается с проблем с глотанием или потерей контроля над рвотным рефлексом.

– Ну, с контролем рвотного рефлекса у тебя никогда проблем не было. Предлагаю вернуться и продолжить поездку завтра. Ты выглядишь бледным.

– Если ты не против.

Он тут же нажал кнопку зажигания:

– Конечно!

Пока Франсис разворачивал машину, пытаясь мягко убедить собравшихся на другой стороне дороги овец слегка посторониться, я задумался о том, насколько чаще в последнее время говорю «извини» и «спасибо». Мы ехали через Дартмур обратно, на поверхности моря впереди играли солнечные блики, а я все гадал: как кого-то может возбуждать удушение?..

– Давай попытаемся еще раз!

Этот разговор состоялся на следующий день. На полпути с крутого холма Франсис осторожно съехал с дороги на относительно ровный участок, объехал особо угрожающий валун и остановил машину так, чтобы перед нами открылся вид на долину: пасущиеся неподалеку пони, стадо коров в холмах примерно в километре от нас. Внизу виднелась деревушка Уидеком-ин-те-Мур, над которой возвышался шпиль церкви Святого Панкратия, до нелепого высокой и при этом прекрасной. Выключив двигатель, Франсис открыл все окна, и несколько минут мы просто сидели и слушали, что происходит вокруг. Звук трактора в отдалении. Редкое мычание. Блеяние. Нарастающее, а потом затихающее жужжание пролетевшей мимо пчелы. Спокойствие.

– Итак, ты будешь разговаривать как робот…

– Как киборг, вообще-то.

– Ладно. Итак, ты будешь разговаривать как киборг, создашь кибернетический аватар, освоишь виртуальную реальность и будешь использовать искусственный интеллект, чтобы управляться с предметами. Но как именно, за вычетом этого, ты собираешься изменить мир?

К счастью, теперь у меня было уже достаточно времени и я привел мысли в порядок.

– Смотри, то, о чем мы уже говорили, раскладывается для меня на три очевидных направления исследования: возможность быстрой устной реакции, сохранение личности и, за неимением лучшего термина, виртуальная свобода. Думаю, есть еще четыре…

– Четыре?!

– Они очень простые. Важно то, чем они различаются. Во-первых, так называемая механическая мобильность – это довольно очевидный шаг.

– Ты станешь роботом.

– Не совсем. Роботом станет ЧАРЛИ.

До приезда недавно заказанного инвалидного кресла оставалось еще несколько месяцев, но я уже окрестил его именем ЧАРЛИ – аббревиатурой его назначения[12]. ЧАРЛИ должен был стать моим кибернетическим экзоскелетом, призванным улучшать жизнь и перемещать меня с помощью кибернетики и достижений робототехники. Основой служила вертикальная электрическая инвалидная коляска, но я убедил компанию-производителя Permobil помочь нам превратить ее в нечто совершенно потрясающее. В моих мечтах ЧАРЛИ должен был стать однажды механическим телом Питера 2.0.

– Рано или поздно у меня откажут руки, я и сейчас уже чувствую, как постепенно теряю чувствительность в мизинце. Будем реалистами: спустя примерно год я уже не смогу управлять ЧАРЛИ через джойстик. Значит, ему придется взять на себя куда больше ответственности. Но тут, как и в случае с тремя остальными направлениями исследования, основное препятствие – скорость системы отслеживания движений глаз. Именно поэтому ЧАРЛИ придется наделить огромным запасом автономности в перевозке меня с места на место – автономности, которой раньше обладало мое тело.

– Да, ты говорил недавно что-то про делегирование: как твой мозг делегирует задачу при ходьбе.

– Точно. Я говорил о том, как использовать искусственный интеллект для перемещения моего аватара в виртуальной реальности. Но ты абсолютно прав. В нашей реальности все будет точно так же. И обеим системам для правильного функционирования понадобится очень много программного обеспечения. Механическая мобильность – испытание искусственного интеллекта на колесах.

– Ты же уже начал готовить озвучку?

– На всякий случай.

– Никогда не знаешь…

Он всегда умел поддержать меня.

– Например, если я буду не дома, а на борту нашего АПИК…

– Напомни, что за АПИК?

– Нашего микроавтобуса. Мы его усовершенствовали, поэтому теперь логично называть его автомобилем для перевозки инвалида-колясочника – АПИК. Так вот, когда я на борту и еду куда-то, мне нужно, чтобы я мог просто показать глазами на кнопку «спальня» – и дальше двигаться автоматически. Программа доставит меня до дома, провезет во входную дверь, погрузит на подъемник и транспортирует в нашу комнату.

Боковой амиотрофический склероз оказался очень дорогой болезнью, и никто нас об этом не предупредил. Благодаря потрясающе удачному стечению обстоятельств за год до постановки диагноза мы с Франсисом купили дом по соседству с домом моего племянника Эндрю, брата Дэвида. Он уже вернулся из армии и занимался VIP-рейсами до аэропорта Эксетера на частных самолетах. С Эндрю жили и все его близкие: жена Лора, мой внучатый племянник Олли, которому скоро должно было исполниться три, и еще один внучатый племянник (или племянница), который только собирался родиться.

Условия для жизни были потрясающие. Минус оказался всего один: наша квартира занимала три этажа, сад – два. По мере того, как я постепенно терял способность ходить и вынужден был – исключительно дома, когда никто не видит – пользоваться ходунками, Франсис взялся устанавливать подъемник, который мог бы поднять наверх полноразмерное инвалидное кресло и сопровождающего. Эта масштабная затея лишила нас двух спален и потребовала трех месяцев и тридцати тысяч фунтов на воплощение.

А ведь был еще АПИК. Мы и не задумывались о том, что рано или поздно я больше не смогу пересаживаться с коляски в машину, а значит, потребуется автомобиль, способный вместить и кресло, и меня. Опомнившись, мы начали искать варианты и выяснили: большинство таких транспортных средств напоминают либо коробку на колесах, либо катафалк. В итоге наш выбор остановился на прекрасном микроавтобусе. Но его пришлось усовершенствовать, добавив боковой подъемник. На эту сложную доработку ушло еще тридцать тысяч фунтов. Наши сбережения на черный день были исчерпаны. А иллюзии все продолжали таять.

– Но это и правда важно! Будет здорово, если ты сможешь сам передвигаться по дому или садиться в АПИК и выходить из него. Но как быть с местами, где ты никогда не бывал?

– Мне хотелось бы иметь возможность передвигаться быстро и без риска даже на незнакомой местности, а для этого нужна умная система избегания столкновений – такая же, как в машинах. В идеальном мире я смогу быстро проехать через полосу препятствий или аккуратно маневрировать в комнате, где выставлены фарфоровые вазы…

– Даже не мечтай о гонках по магазину компании Dartington Crystal!

– Это же мысленный эксперимент! Просто представь: я еду через полосу препятствий или магазин фарфора (пусть даже не Dartington), а глаза у меня закрыты VR-очками. И я вижу через них дополненную реальность: усилители интеллекта работают на полной мощности.

– Погоди-погоди, дай мне уложить все это в голове. На тебе очки дополненной реальности, но мир вокруг – настоящий?

– Да, для меня обе реальности будут удивительно похожи. И вся сложная работа все равно выпадет на долю искусственного интеллекта: я-то просто укажу, куда мне нужно попасть, и все.

– Понял! Неважно, смотришь ты через очки или своими глазами, ведь не ты управляешь движением?

– Именно так. Представь еще ситуацию, в которой эта система позволит мне перенестись на встречу в реальном мире (не на рандеву через VR-очки на другой планете) благодаря роботу удаленного присутствия.

– Все, я потерял нить…

– Это будет обычный радиоуправляемый робот. Я буду видеть и слышать все так, будто я в комнате, а мои собеседники будут видеть и слышать мой аватар. Я даже смогу объезжать препятствия или следовать за людьми по коридору: Олли проделывает этот трюк со своими машинками на дистанционном управлении. Или представь: я телепортируюсь на дрон, пролетающий над бухтой Торки, и смогу посмотреть на нас с тобой с помощью своего внеземного тела…

– Знаешь, я бы не стал использовать слова «телепортация» и «внеземное тело» в присутствии других людей, ты их только распугаешь. Остановимся на «дистанционном управлении». Чем проще, тем лучше.

– На самом деле я думаю, – надеюсь! – что некоторым эта идея придется по душе. Тем более на уме у меня нечто более продвинутое, чем просто дистанционное управление. Вообрази себе ЧАРЛИ, который, как обычно, передвигается по дому. Вот только я сижу в спальне, но все чувствую и вижу через VR-очки так, будто еду сам. Понимаешь? Если все сделать правильно, само наше представление о реальности изменится…

– Слава богам, что у тебя мозг к таким вещам приспособлен – для меня это стало бы пыткой! Ты же знаешь, я не справился бы с этими технологиями.

– И это одна из многих причин, по которым я рад, что БАС достался мне, а не тебе!

– Не главная. Главная – то, что ты бы нам вкусный ужин не приготовил.

В моем мозгу неожиданно всколыхнулась целая волна идей, которыми требовалось поделиться с Франсисом, но я не хотел менять направление разговора. Слишком много всего.

– Но ты же понимаешь: технологии будут становиться все проще и проще в использовании. Еще лет через десять – станут совсем простыми и очень мощными.

– Знаю. Но я не ты. Мне достаточно будет смущать общество тем, как я безобразно старею рядом с лишенным возраста супругом-роботом.

– Киборга. А как тебе такая мысль: что, если все это сработает?

– В каком смысле?

– Я не хочу получать все больше и больше свободы, наблюдая при этом, как ты теряешь ее. Если я смогу летать над бухтой, я хочу летать с тобой!

– Ты же знаешь, что я боюсь высоты.

– Это метафора.

Мы почтили эту глубокую мысль несколькими минутами тишины, наслаждаясь звуками трактора, блеянием и жужжанием пчел, пока Франсис не включил зажигание и не направил машину обратно на дорогу. Я думал: не последний ли это раз, когда мы смогли позволить себе съехать на обочину?

Спустя пять минут позади осталась старая таверна, и дорога повела нас прочь из Уидекома, вниз по однополосной трассе. Миновав еще несколько местечек, мы должны были скоро очутиться на развилке у каменных джунглей Хаунд-Тор.

– И что входит в следующий набор твоих безумных идей?

Безумные идеи

– Думаю, мне понадобится частичный экзоскелет…

– Ну вот, опять! Ты всех распугаешь, если будешь так говорить. Люди решат, что мы обсуждаем научную фантастику. Или просто почувствуют себя неловко.

– Но речь же не о фантастике! Или, если тебе угодно, о том, что не должно оставаться фантастикой. Нужно найти способ передвигать мои конечности, потому что шевелиться сами они не смогут. И, самое страшное, я уже не смогу ничего ощупать. Не смогу ни к чему прикоснуться. Значит, мне нужны усиленные экзоскелетом руки и перчатки с прорезями для пальцев и ладоней, которые позволят ощупывать поверхности и различать текстуры. Это же ужасно – сохранить осязание, но не смочь им воспользоваться! А я хочу иметь возможность осязать предметы. Возможность протянуть руку и прикоснуться к тебе!

– Только с ног меня не сбей в процессе!

– Люди больше не прикасаются ко мне, ты заметил?

– Я прикасаюсь!

– Ты – конечно. Но большинство – нет. Пожимают тебе руку, иногда обнимают, а потом поворачиваются ко мне и смущенно машут.

– Думаю, они просто не представляют, как поступить. Насколько тактично вторгаться в твое пространство. В школах не учат, как прикасаться к людям на инвалидной коляске. Особенно когда они не в состоянии пошевелиться… – он умолк на секунду, но не отвел глаз, – …как будет с тобой.

– Я об этом и говорю: одна из причин иметь возможность двигаться – протянуть руку, дать знак, что я готов к рукопожатию. Заодно понадобится шея экзоскелета, способная удерживать и поворачивать голову: так я смогу оглядеться по сторонам. Представь, как раздражает все время смотреть только вперед!

– Как остальные больные с боковым амиотрофическим склерозом?

– И остальные парализованные. Но – кажется, мы об этом уже говорили? – даже для работы частичного экзоскелета мне все равно потребуется продвинутый искусственный интеллект, позволяющий давать указания только с помощью глаз. Поэтому я сразу представляю, что у меня будет выбор, такой же, как при погружении в виртуальную реальность. Собственно, – видишь, к чему я клоню? – никакого отличия от киберпространства и не будет, выбор такой же. Почему вообще реальный мир должен чем-то отличаться от виртуального?

– Потому что он реальный!

– Знаю, но смотри: если мне нужно повернуть дверную ручку или скоординировать движения рук, протянутых к тому, кого я люблю, в киберреальности это потребует тех же действий, что и в жизни. Видишь? Они сольются и станут моей расширенной реальностью.

– Могила Джей!

Франсис сбросил скорость так, что мы едва ползли, но я все равно чуть не пропустил могилу Китти Джей – со стороны водителя, на перекрестке, выбранном жителями так давно и старательно, чтобы призрак не нашел дорогу в родную деревню. Древнее захоронение располагалось на неосвященной земле: такая участь ждала любого самоубийцу, а Китти повесилась. На холмике лежали свежие желтые цветы, как и всегда, когда мы бывали тут, с той самой первой недели, когда познакомились и я переселился к Франсису. Легенда гласила, что цветы веками оставляет здесь чья-то «неведомая рука».

– Желтые цветы, – заметил Франсис.

– Желтые цветы, – подтвердил я.

Франсис снова прибавил газу.

– Конечно, я понимаю, почему тебе так важно прикасаться к предметам окружающего мира собственными пальцами.

– Тут-то и начинается самое интересное.

– Наконец-то!

Впрочем, Франсису не удалось сохранить запланированную невозмутимость. Он рассмеялся, и я улыбнулся в ответ, хотя он следил за дорогой и не мог этого видеть.

– Большинство предположит, что основная функция экзоскелета – обеспечивать взаимодействие с окружающим миром. Но в моем случае у него будет и еще одна, не менее важная, задача, и это отличная идея…

– Сказал тот, кто ее придумал.

– …потому что таким образом я получу возможность чувствовать взаимодействие с окружающим миром. Мои органические мышцы потеряют подвижность, но это означает только одно: мои ощущения, возникающие, когда экзоскелет двигает моими руками, испытывает сопротивление, ударяется обо что-то, сгибается под тяжестью или отскакивает назад, будут идентичны в обеих реальностях. Со стороны будет казаться, будто на мне какой-то безобидный экзоскелетик, но на деле я облачусь в идеальный киберкостюм, которому сможет позавидовать любой VR-геймер из будущего.

– А я? Что делать мне, пока ты проводишь время в виртуальной реальности?

– Ты будешь там вместе со мной!

– Ну уж нет! Мне нравится реальный мир. Не хочу в киберпространство.

– Там будет Брэд Питт.

– Брэд Питт, говоришь? Как сейчас или как в двадцать лет?

– Как пожелаешь.

– Тогда обоих, пожалуйста. Одновременно. Отличная идея, запишите меня!

– Вот и замечательно, потому что следующее направление исследований строится именно на этом: мы создадим пропуск с полным доступом к киберпространству.

– От тебя все разбегутся, если ты это скажешь.

– Может быть, но суть не поменяется: это будет не требующий дополнительных подключений доступ к любому электронному устройству, дополненный интуитивно понятной навигацией по всему киберпространству.

– В смысле, по всему интернету?

– И по множеству устройств и систем, которые в ближайшем будущем к нему подключат.

– Тот самый интернет вещей, о котором ты мне все уши прожужжал?

– Да! И я хочу стать такой вещью! Только представь: если подключить напрямую к ЧАРЛИ всевозможные приборы, которые помогут мне видеть, слышать, чувствовать, даже ощущать запахи, я смогу надеяться, что со временем мое безграничное погружение в кибервселенную станет сродни невероятно огромному телу.

– Киберожирение.

Я рассмеялся:

– Если все сделать правильно, части интернета и вещи, к нему подключенные, в конце концов заменят мне парализованное биологическое тело. Вместо бесконечного сопряжения с окружающим миром я постепенно начну сам становиться им.

– Не об этом ли ты писал в «Промышленных роботах»?

– Да, я всегда в это верил. Все очевидно. Благодаря пластичности мозга киберпространство – и любая часть реального мира, доступная посредством киберпространства, – через некоторое время станет восприниматься как я. Отправить электронное письмо, вызвать лифт, поднять палец или брови – эти действия будут ощущаться одинаково.

– И ты освободишься от оков парализованного тела.

– Не просто освобожусь – меня в нем и не будет. Мое новое тело теоретически сможет существовать где угодно, не только в физической вселенной, но и в бесконечном количестве возможных виртуальных миров. Понимаешь?

– Я не понимаю даже, как договориться с тостером. Но ты-то, конечно, будешь в этом как рыба в воде.

– И уничтожу границы между искусственным интеллектом и человеческим разумом. Мы перестанем соревноваться, а вместо этого – сольемся в одно целое.

– Как ты и твердишь всегда… Но кто тогда будет записывать телепередачи? Мне бы все это больше нравилось, знай я, что ты продолжишь отвечать за нашу вечернюю развлекательную программу.

– А как иначе? В привычной среде, особенно дома, где все хорошо знаю, я смогу взглядом контролировать все, что раньше делал руками, и буду не просто управлять телевизором, но и справляться с работой по дому.

– Сейчас ты не торопишься с ней справляться!

– Предположим, но возможность у меня будет. Если понадобится, я вызову лифт или открою дверь. К тому же на этом этапе я получу полный доступ к функции машинного перевода и не вижу, что могло бы мне помешать вести необходимые переговоры на китайском.

– Ты же не знаешь китайского!

– Не знаю! Сейчас – не знаю, а моей версии 2.0 ничто не помешает вести беседу в Skype через аватар, на китайском и японском одновременно.

Франсис слегка сбросил скорость, повернул налево и въехал на длинную парковку перед Хаунд-Тором, известным в первую очередь по «Собаке Баскервилей». В прошлом мы бы вышли из машины и пошли по ухабам прямо к Тору. Забрались бы, как иногда это делали, на гранитный выступ – в дождливую погоду это могло быть довольно опасно, – поднялись на самый верх и остановились там, созерцая необъятные просторы Дартмура, расстилавшиеся кругом. Однажды, летом, которое давно минуло, мы даже провели на вершине весьма страстные десять минут.

Но теперь мы просто сидели, открыв окна, и наблюдали за пожилой парой, которая выбралась из машины и медленно устремилась к камням впереди, поддерживая друг друга. Очень хотелось повернуться к Франсису и сказать: «Мне так жаль». Но я знал: он это понимает.

– Даже те старички могут дойти до нашей скалы. А я не могу.

– Так, заканчивай эти разговоры. Мы договорились концентрироваться на будущем, а не на прошлом, на позитивном, а…

– Знаю, знаю, я не это имел в виду. Эти двое – они как символ того, насколько необходимо еще одно направление исследований: изучение возможности полного доступа к физической реальности.

– Мне нравится название. Было бы здорово однажды снова подняться вверх по Нилу. И в Китае, и на Дальнем Востоке мы с тобой вместе не были. И в Сиднейской бухте. В Штаты уже сколько лет собираемся. И…

– Да-да, в мире столько мест, где мы еще не были или где хотели бы снова побывать. О том и речь. Ради этого все и затевается. Но тут мои идеи звучат немного замысловато.

– Что такого уж замысловатого в обеспечении условий для колясочников здесь, на пустошах, или на борту самолетов?

– Да, тут всё просто. Кажется простым, на деле это очень сложно. Но концептуально тут все ясно. И я правда считаю, что нужно еще очень много сделать для создания безбарьерной среды.

– Главная причина, по которой мы не можем никуда полететь, – то, что ЧАРЛИ нельзя взять в салон. Безумие какое-то.

– И то, что с него придется снять батареи, если сдавать в багаж. Даже если я переживу отключение от систем физической и психической поддержки в дальнем перелете, статистика неумолима: скорее всего, к моменту нашего воссоединения ЧАРЛИ будет уже сломан.

– Слушай, а киборгов тоже надо переводить в режим полета?

– Никогда не задумывался. Говорить я не смогу. Не смогу дать знать, если что-то пойдет не так. Ну и, кстати, вилами на воде писано, вправду ли на борту опасно включать смартфоны и ноутбуки. Просто авиакомпаниям так удобнее. Но вот так запереть меня в собственном теле – значит нарушить мои права человека! Дискриминация киборгов!..

– Давай, пожалуйста, не будем начинать кампанию в защиту прав киборгов!

– Кажется, нам от этого никуда не деться. Потому что я предвижу неизбежную обыденную, легальную и часто непреднамеренную дискриминацию – так же было с геями в семидесятых и восьмидесятых…

– И в девяностых, и в нулевых…

– Точно! Законы сильно отстают от технологий.

– Великолепно, – энтузиазма в его голосе я не услышал. Если подумать, я и сам был не в восторге. Но заняться этим все равно пришлось бы.

– Ладно, вернемся к делу: я хотел бы с легкостью передвигаться по городу, который обычно не приспособлен для инвалидов, ездить на деревенские прогулки с Эндрю и его семьей, без риска для жизни подниматься и спускаться по лестницам, кататься на лодках, пересекать заснеженные или покрытые льдом местности…

– Да, ради этого стоит поработать.

– Но я не понимаю… вот сейчас ты, конечно, решишь, что это уже слишком, хотя это не так и это правда важно сделать. Так вот, я не понимаю, зачем мне при этом привязывать себя к биологическому телу и таскать его везде с собой?

– Началось!

– Нет, послушай, это важно. По моим прогнозам, рано или поздно перестанет иметь значение, где я – в физическом мире, в дополненной реальности или полностью в виртуале. Нам ведь неважно, смотрим мы фильм в кинотеатре, в прямом эфире по телевизору или в записи с ноутбука?

– Но разница немалая…

– Однако, по сути, важны впечатления от фильма, не формат. Так же неважно, в физическом я или в виртуальном мире: важен только полученный при этом опыт. И меня вполне устроит неопределенная реальность.

– Ты часто повторяешь, что мы и сейчас не можем доказать, живем ли в реальном мире или в компьютерной симуляции. А раз нельзя почувствовать разницу, не так и важно, в какой именно ты реальности.

– Точно! Но подумай, насколько свободнее я тогда стану. В этой неопределенной реальности мы снова сможем рука об руку стоять на вершине скалы, моей кожи будет касаться легкий летний ветерок и первые лучи утреннего солнца, но вот это тело будет лежать дома в Торки в полной безопасности, а рядом с тобой окажется ЧАРЛИ, мой двойник, транслирующий меня на вершину горы и вершину горы – мне.

– То есть я там буду, а ты нет?

– Возможно. Возможно, и я буду, но на четвероногой самоходной машине. Или машина – другой мой двойник, а тело останется в Торки. Или ты возьмешь с собой компактное переносное реле, дрона, следующего за тобой на уровне глаз и позволяющего мне думать, будто я рядом. Или мы оба останемся в Торки…

Ответом мне была тишина: Франсис обдумывал услышанное. Пожилая пара добралась-таки до Тора и торжествующе уселась на вершине, оглядываясь по сторонам.

– И до всего этого нам еще далеко?

– Необязательно. Решение может быть за первым поворотом. Технологии способны на это уже сейчас. Никто просто не пытался. И я хочу подтолкнуть прогресс в нужном направлении. Как-то убедить всех сосредоточиться на использовании искусственного интеллекта, роботов, телекоммуникаций ради избавления от ограничений физического тела. Так мы изменим представление о том, что значит быть человеком.

– Ты, как всегда, хочешь получить максимум. Разумеется, порыв прекрасный, и ты уж точно своего добьешься, но будь готов к тому, что для большинства это и правда слишком.

– Ты, наверное, прав. Поэтому самые безумные свои идеи я озвучивать не буду.

– То есть это не все?

– Видишь ли, я хотел бы превратить ЧАРЛИ в машину времени…

– Да что ж такое! – на лице Франсиса появилось знакомое мне выражение: «Спасите, не понимаю».

– Но это было бы здорово! Приложив немного усилий, я получу возможность возвращаться во времени – внутри неопределенной реальности. Все будет записываться, а любую запись можно перемотать, и я не почувствую разницы. Может, когда нечто произошло в первый раз, я там был. Может, нет – но я переживу этот эпизод, как если бы был. Более того, стоит только захотеть, и можно изменить оригинал, улучшить его, превратить в идеальное переживание. Переписать историю, вырезав скучные куски.

Франсис закатил глаза, и я интуитивно добавил в голос энтузиазма, пытаясь завоевать его расположение:

– Или даже еще лучше! Если первые впечатления я получил в VR, то смогу, как в «Докторе Кто», вернуться в прошлое и изменить его. И моя неопределенная реальность не просто станет смешением физического и виртуального мира без четких границ, не только вместит в себя прошлое и настоящее, но и сделает доступными альтернативные версии развития событий!

– Вот теперь ты просто ерунду говоришь, – подытожил Франсис, включая зажигание. Сдав назад, он выехал с парковки и продолжил: – Но если в мире и есть человек, способный это сделать…

Мы ехали домой через пустошь.

– Есть кое-что еще…

Франсис никак не отреагировал, и я решил расценивать это как максимум интереса, на который можно сейчас рассчитывать.

– Просто в рамках мысленного эксперимента…. Представь: в ближайшем будущем, может быть даже всего через несколько лет, я заканчиваю речь в Нью-Йорке и иду на личное интервью с журналисткой. Пожимаю ей руку. Параллельно я только что закончил такую же свою речь на ту же тему, только на китайском, в Пекине. Меня представляют организатору конференции – он говорит только по-китайски, – и я собираюсь пожать ему руку. И все это время мой биологический мозг остается в Торки. Где в таком случае Питер 2.0?

– В Торки, конечно, ты же сам это сказал!

– И да, и нет. Не думаю, что все так просто. В этом мысленном эксперименте Питер 2.0 справляется со всеми задачами не потому, что он – двойник под управлением биологического тела. Мой голос и аватар личности, с которыми имеет дело журналистка в Нью-Йорке, переживают опыт в реальном времени в Нью-Йорке. Из Торки туда не поступает ничего, кроме пары указаний высокой приоритетности: так удаленно работающий режиссер кричит «Мотор!» актеру, который импровизирует.

– Хочешь сказать, часть тебя будет в Нью-Йорке?

– Верно. Но это справедливо и для Пекина, разве что машинный перевод осуществляется с помощью облака.

– Но ты-то сам знаешь, что ты в Торки.

– Предположим, однако важнее другое. Чувствами я – в Пекине и Нью-Йорке. Как раз в Торки, по ощущениям, меня нет. Для людей в Пекине и Нью-Йорке я тоже не в Торки, даже если им известно, что там мой биологический мозг.

– И где в таком случае настоящий ты?

– Видимо, став Питером 2.0, я иногда смогу быть в нескольких местах одновременно, – Франсис недовольно заворчал, и я постарался добавить убедительности, – потому что разные части моей личности, которые ты назвал бы мной по совокупности черт, пребывают в разных местах.

Это заявление он принял без возражений: хороший знак.

– В таких случаях я стану истинным воплощением распределенного интеллекта. Меня больше не будет определять биологический мозг и убогое биологическое тело.

Суровая правда.

Франсис промолчал, сосредоточившись на том, чтобы разминуться с дремавшим на обочине дартмурским пони.

– Я не умираю, милый, я трансформируюсь. Поразительно даже то, что в моем мысленном эксперименте нет мгновенного и очевидного решения. Это знак грандиозной смены парадигмы, сигнал глобальных перемен, когда под сомнение ставятся все данные, принятые за верные по умолчанию. И это случится уже очень скоро. Изменив значение словосочетания «болезнь двигательного нейрона», мы изменим и значение словосочетания «быть человеком».

– В твоем исполнении вся история звучит как рассказ о шансе, выпадающем раз в жизни.

– О, это не просто выпадающий раз в жизни шанс, – такого не выпадало 13,8 миллиарда лет!

– Ты готов к завтрашнему дню?

Выбор посторонней темы явно свидетельствовал о том, что мы исчерпали потенциал обсуждения безумных идей.

– Конечно! Отличный будет отпуск!

– Только ты мог назвать необходимость ложиться на серьезную операцию отпуском.

– Почему нет? Мне предстоит пару недель понежиться в кровати.

– Просто помни – ты будешь чувствовать себя паршиво, а кто-то будет совать тебе в лицо камеру и спрашивать: «Как самочувствие?» И конечно же, ты немедленно переключишься в режим звезды, как всегда, стоит тебе увидеть аудиторию, и начнешь выкладываться по полной. Но это отнимает энергию, а она понадобится для восстановления. Меня это совершенно не радует.

– Все будет хорошо. Ведь ты со мной. Ты с ними и поговоришь.

– И что, скажи на милость, скажу им я, если беседовать они хотят с тобой?

– То же, что всегда, когда защищаешь от людей, пытающихся подойти слишком близко: «Идите к черту!»

Триостомия

Подготовка кишечника – процесс гораздо менее приятный, чем я предполагал. Возможно, виной моему оптимизму было безобидное название. В школьные годы подготовка к чему бы то ни было, будь то латынь или биология, занимала у меня не меньше двух часов каждый вечер, поэтому мой мозг, очевидно, отнес грядущее мероприятие к той же категории. «В качестве подготовки кишечника прочитайте сегодня вечером главу 5 книги “Занимательная проктология”».

Как показала реальность, на самом деле это процесс, в ходе которого хирург-проктолог укрепляет вас в решении сделать колостомию, приложив все усилия, чтобы вы вообще никогда больше не захотели сходить в туалет привычным способом. Справедливости ради, не встречал более буквального воплощения фразы «эффектное прощание».

Начиналось, впрочем, все довольно гуманно. Около полудня мы с Франсисом и съемочной группой документального фильма прибыли к главному входу больницы в Торбей. Там нас встретил специалист по связям с общественностью, любезно предоставленный руководством. В сопровождении растущей свиты мы поднялись на нужный этаж и в конце концов подошли к входу в палату. Потом – подошли к нему еще раз, чтобы съемочная группа сделала крупный план. Только с третьего подхода (снятого с другого ракурса) мне разрешили все-таки осмотреть мои новые покои.

И все тут же пошло не по плану. Нас с Франсисом перехватила и увела женщина, которая отвечала за работу своей коллеги (мы думали, что это она там главная). Неловкость ситуации усугублялась тем, что она настаивала на встрече in camera. В переводе с латыни это означает «наедине», но с нами была съемочная группа, которая на слово «камера» реагировала соответствующим образом, так что момент и слова новая знакомая выбрала не самые подходящие. Однако сама встреча in camera без камеры оказалась довольно короткой и состояла в основном из попыток убедить нас: операция слишком рискованная, ее не стоит проводить.

– Я видела, как даже одна операция полностью разрушала жизнь людей с БАС, а вы планируете три одновременно. Мы поддержим вас в решении провести их, несмотря на это предупреждение, но вы должны понимать: путь к восстановлению будет очень долгим. И, возможно, полного восстановления так и не случится.

Но мы с Франсисом отлично понимали, на какой риск идем. Как и в других случаях, затрагивающих ключевые для нас вопросы, мы обсудили все перспективы, включая смерть, и придерживались одинаковых взглядов, – а поэтому пошли в совместную контратаку, успешно отбили неожиданное нападение неприятеля кратким, но емким объяснением смысла словосочетания «среднее качество жизни в долгосрочной перспективе», поблагодарили за беспокойство и предложили закрыть тему несколько раньше, чем рассчитывал оппонент.

Я вернулся к своей свите, пополнившейся за это время еще одной женщиной, похоже руководившей процессом, – и мы дружно направились в одну из небольших палат в стороне от главной. Именно там мне предстояло провести «отпуск» после того, как врачи переведут меня из отделения интенсивной терапии. Улучшением жилищных условий я был обязан, как выяснилось, не прибытию съемочной группы (палату для меня готовили до того, как стало известно о «дополнительном багаже»), а отметке в компьютерной базе. В ней напротив моей фамилии значилось: «золотой стандарт». Некоторое время я неоправданно гордился этим – видимо, сыграло роль уимблдонское воспитание. Однако вскоре выяснилось, что на самом деле так обозначают уход за терминальными больными.

Спустя еще пару часов я закончил давать предварительные интервью («да, я правда чувствую себя хорошо, нет, я спокойно отношусь к больницам»), съемочная группа уехала, а Франсис помог мне облачиться в весьма вызывающий больничный халат, сопроводил в уборную, где его попросили меня оставить, поцеловал на прощание и ушел. Заняться было нечем, и я читал новости с телефона.

– Меня попросили подготовить ваш кишечник.

Медсестра оказалась очень приятной женщиной. С ободряющей улыбкой она поставила на стол рядом со мной большой пластиковый кувшин слегка подкрашенной воды. На следующий день меня ждала колостомия, перед которой требовалось полностью вычистить прямую кишку, так что я ожидал клизмы. Возможность вместо промывания просто выпить раствор казалась куда более привлекательной.

– Что именно от меня требуется?

– Сейчас я вылью из вашего стакана воду и попрошу отпить немного вот из этого кувшина…

На вкус жидкость оказалась немного странной. Медсестра предложила мне сделать еще глоток. Вкус не изменился. Тогда она велела допить весь стакан. Где-то на его половине я решил, что вкус у раствора совершенно отвратительный, а раз так, не стоит растягивать пытку, делая маленькие глотки, – и выпил остаток залпом.

– Довольно гадкий привкус, да? – я поставил опустевший (наконец-то!) стакан обратно на стол.

– Боюсь, вы правы. Если удастся выпить весь раствор в течение получаса, процесс начнется примерно через час.

Она улыбнулась и ушла, оставив меня наедине с кувшином.

Спустя полчаса я выполнил ее просьбу, борясь с нарастающей тошнотой. Чувствовал я себя довольно плохо, но не мог не радоваться, что кувшин пуст.

– Отлично! Вы его одолели, – медсестра вернулась в срок, улыбнулась мне, убрала кувшин и заменила его точно таким же, но полным до краев. – Теперь осталось только прикончить этот, а потом можно расслабиться.

Однако расслабиться не удалось. Спустя еще час я с трудом влил в себя содержимое второго кувшина. И принялся ждать. Ждать. И ждать. Но ничего не поменялось. Разве что меня начало подташнивать сильнее. Пришла женщина, которая должна была наметить на моем животе место выхода прямой кишки после операции, и спросила, готов ли я уделить ей время. Напрочь забыв, что уже просил ее зайти позже, я снова взмолился об отсрочке – возможно, довольно скомканно. Она пообещала зайти на следующее утро.

Представление, наконец, началось. Сначала тонкий ручеек. Потом – Ниагарский водопад. Потом – перерыв. Мне оставалось только сидеть и ждать. Примерно тогда я понял, почему медики всегда говорят об «эвакуации содержимого кишечника»: это была именно эвакуация. Снова водопад. Перерыв. Поток. Звонок мобильного. Я посмотрел на экран. Звонил председатель Ассоциации БДН: он обещал сообщить, выберут ли меня ее представителем. Позывы на время прекратились, поэтому я решил рискнуть и ответил.

Это было довольно-таки спорное решение. С одной стороны, к моему величайшему удивлению, расширенный состав Ассоциации отдал предпочтение не кому-то из хорошо известных кандидатов, а совершенно постороннему человеку – мне, опираясь только на обещание добиться лучшей жизни с помощью технологий. Это была хорошая новость. Плохая заключалась в том, что Алан, готовый вот-вот оставить председательское кресло, решительно намеревался меня поздравить, ведь я оказался выше обстоятельств и предлагал нечто революционное. Конечно, ему хотелось это обсудить. Поделиться мудростью. Узнать, какие у меня планы. Спросить о Франсисе. Поговорить о себе.

Это было очень мило со стороны Алана. Я действительно проникся к нему симпатией и не хотел слишком быстро сворачивать разговор или вести себя бесцеремонно. Но в моем телефоне очень чувствительный микрофон. Этикет требовал избегать странных звуков на заднем плане во время беседы, но делать это становилось все сложнее, а мой голос с каждой минутой звучал все более сдавленно, хотя тому не было очевидного объяснения. Я повесил трубку ровно в тот момент, когда окончательно потерял возможность контролировать позывы кишечника.

Рано утром на моем животе нарисовали, наконец, маркером точку выхода номер 2 и попросили снять все украшения. На мне были только часы, обручальное кольцо и золотой анкх, древнеегипетский символ жизни, на тонкой золотой же цепочке вокруг шеи. Такой выиграл Рейлан на Играх чародеев, а мне его подарил на двадцать пятую годовщину Франсис. Ни кольцо, ни анкх я не снимал ни разу.

Пускай с точки зрения науки это было глупо (хотя с точки зрения любви – логично), мне не хотелось расставаться с ними и сейчас. Неважно, чему я учился и во что верил или не верил: некая примитивная часть моего мозга наделяла эти знаки истинной любви каким-то древним могуществом. Может, это была та часть меня, что навечно осталась с Авалоном в Салании, где не было ни одного чародея, по силе равного Рейлану. Так или иначе, но я не хотел их снимать.

Мне пришлось собраться с духом, напомнить себе, что я все-таки ученый, – и только тогда я передал врачу анкх. А потом соврал, что кольцо слишком узкое и снять его с пальца не получится.

– Тогда придется его заклеить, – сказал врач.

И мы заклеили.

Съемочная группа взяла у меня еще одно интервью – о готовящейся операции. Я особо подчеркнул: даже если что-то пойдет не так (это маловероятно, но возможно), наука все равно окажется в выигрыше. В таких ситуациях важно полученное ценой совершённой ошибки знание; весь процесс исследований построен на этой идее. Потом они сняли наш с Франсисом поцелуй, и меня увезли в операционную. Пока Мари, анестезиолог, ставила мне на запястье артериальный катетер, мы чудесно поболтали о результатах предоперационного обследования (работает всего 76 % легких, но в остальном – никаких сюрпризов). Я еще раз напомнил всем, что продолжать операцию следует в любом случае, а потом Мари без лишнего шума меня вырубила.

Франсис ждал, как ждут все любимые: ничего не делал, просто ждал. Потом ему позвонили. Меня перевели в отделение интенсивной терапии. Он оказался в палате почти одновременно со мной. Мари составила план, отличавшийся от стандартного для таких операций протокола: меня продолжали обезболивать профоролом и ремифентанилом, отменяя их по очереди на случай, если придется срочно возвращаться в операционную и делать трахеостомию.

Действие профорола закончилось. Врачи ждали, пока он полностью выведется из организма. Потом остановили подачу ремифентанила. От него пациент должен оправиться в течение примерно десяти минут. Теперь в мою маску поступал только воздух. Начался обратный отсчет. Почти ровно к десятой минуте я очнулся. Если верить словам медсестры, она еще никогда не видела, чтобы пациент так быстро приходил в себя. Но всех вокруг, и в первую очередь Франсиса, интересовало другое. Смогу ли я снова дышать сам?

Помню, первым, что я увидел после пробуждения, было лицо Франсиса. Кто-то сказал мне: «Операция прошла удачно». Хорошо освещенная, очень современная палата. Люди вокруг. На мне большая маска, чем-то напоминающая противогаз: так же охватывает голову. Она мешала мне дышать в собственном ритме. Помню, я решил поэкспериментировать и снять ее.

Именно в этот момент Франсис почему-то счел, что стоит начать снимать все происходящее на телефон. Представители руководства больницы по каким-то неясным соображениям предпочли ему не мешать. Так и вышло, что он запечатлел для истории момент, когда я снял маску.

И сделал глубокий вдох – полностью самостоятельно.

В середине ночи молодая сиделка, наблюдавшая за моим состоянием с восьми вечера, когда началась ее смена, принесла мне лекарства. Мы уже много часов беседовали то о моей триостомии, то о боковом амиотрофическом склерозе, то об эпизоде с удушьем из-за крошки на надгортаннике, то о моих планах на полноценную жизнь, то об отношениях с Франсисом. Спать мне не хотелось совершенно. Почти все лекарства, которые нужно было принять, оказались таблетками. Я закидывал их по очереди в рот и запивал водой, радуясь, что на способность глотать операция никак не повлияла. Последний препарат фармацевт выписал в сиропе: это имело смысл, ведь таблетками я мог подавиться. Я отпил из одноразовой мензурки. Стоило мне глотнуть, как горло начало слегка покалывать.

Ощущение становилось все сильнее. Я зашелся в приступе неконтролируемого кашля. Очень быстро, гораздо быстрее, чем тогда в Дартмуре, начался стридор. Я с сипением втягивал воздух, быстро откашливался, снова сипел. Слишком мало времени на вдох. Я чувствовал подступающее удушье. Несмотря на обезболивающие, мои легкие горели. Им нужен был воздух. Сиделку вся эта ситуация застала врасплох. Поперхнулся? Или это аллергия?

В отчаянии я выдавил, казалось, последние крупицы воздуха вместе с торопливой подсказкой:

– Надгортанник!

Две недели спустя я нянчил новорожденного внучатого племянника Эдди, который любезно решил оставаться в утробе матери, пока меня не отпустят домой. Эдди уже тоже отпустили, и теперь он со всей своей свитой посетил наше скромное жилище.

– И сиделка поняла, что ты имеешь в виду? – поспешно переспросила одна из моих родственниц, будто от этого вопроса зависело, останусь ли я в живых.

– Замешкалась на пару секунд, явно растерявшись, а потом вспомнила мой рассказ. Думаю, слово «надгортанник» она уже слышала в тот день именно от меня, поэтому быстро сообразила, что к чему, схватила стакан с водой, напоила меня, и все обошлось!

– Могло закончиться трагедией!

– Могло, но, поверь, если уж задыхаться, то в отделении интенсивной терапии.

– И что же получается – ты проложил новый путь, и теперь остальные тоже смогут провести эту твою трио-что-то-там за счет государственной страховки?

– Конечно! Разумеется, это все еще рискованно. Мне повезло отделаться легко, но мы успешно доказали: для больных БАС это решение возможно.

– Расскажи им про Трейси, – напомнил Франсис.

– Ах да. Вы же помните нашу подругу Трейси, которая отвечает за координацию медицинских услуг пациентам с боковым амиотрофическим склерозом на Юго-Западе, верно? Так вот, она обычно старается навестить всех, кому ставят этот диагноз впервые. Недавно она посещала одну милую пожилую леди, и та, стоило перейти к сути дела после знакомства, сказала: «Теперь скажи мне, милочка, слышала ли ты о Питере Скотте-Моргане?» Трейси всегда начеку, поэтому она ответила: «Припоминаю такого…» «Замечательно, – продолжила старушка. – Тогда вот что: помимо трубки для кормления, мне нужно еще что-то вроде катетера над лобком». Трейси очень ею гордится!

Беркли-Сквер

Я бросил взгляд на циферблат новеньких Cartier – Франсис подарил мне эти часы недавно, на тридцатилетие. Была уже почти половина восьмого. Я застегнул пуговицы на пиджаке темно-синего костюма-тройки, посмотрелся в зеркало, подхватил портфель, положил в него контейнер с только что приготовленными бутербродами, поцеловал Франсиса, который мне их передал, и бодрым шагом двинулся на улицу, к станции «Остерли». Все шло четко по расписанию, и я даже предположить не мог, что мои планы вот-вот полетят под откос.

Как оказалось, район Остерли для моего образа жизни подходит идеально. От станции метро можно было одинаково быстро доехать и на восток в Мейфэр, где находился мой офис, и на запад в Хитроу. Бывали недели, когда я одинаково часто ездил в обе стороны. Жизнь в сорока пяти минутах от центра Лондона давала и еще одно преимущество: если я спускался в метро достаточно рано, мне почти всегда удавалось сесть. Те, кто входил на пару станций ближе к центру, вынуждены были стоять.

В тот день я ехал на восток и всю дорогу проверял доклад. Спустя примерно час я вошел в роскошные двери Беркли-сквер-хаус, вызвал один из облицованных мрамором лифтов и нажал кнопку девятого этажа, где обретались неудачники вроде меня.

Волею оригинального поворота судьбы лондонские офисы международной компании ADL (Артура Д. Литтла), специализировавшейся на технологиях и консультировании по вопросам управления, занимали на Беркли-сквер два этажа: шестой и девятый. Шестой был огромен и потому являлся средоточием силы. Девятый же представлял собой небольшую мансарду, возведенную на крыше предприимчивым арендодателем, когда спрос на офисные помещения резко подскочил. Из панорамных окон наверху открывался отличный вид на весь центр Лондона, а в крошечных комнатках шестого этажа не было даже кондиционеров, но ни один из коллег оттуда не поменялся бы со мной местами: там, внизу они оставались совсем рядом с Коридором Власти, ведущим к угловому кабинету. Его занимал Майкл (корпоративная культура предполагала, что к нам обращаются только по имени), управляющий лондонским офисом. Впрочем, я был счастлив на своем месте и не слишком-то хотел его менять.

«Банда с девятого» наслаждалась положением революционеров и изгоев. Уже то, что у нас были собственные кабинеты, причем удобные, показывало: компания отлично на нас зарабатывает, а потому желает, чтобы мы трудились дальше. И заботится о нашем добром расположении духа, просто не подпускает слишком близко. На своем этаже я был самым младшим и самым неопытным, потому что работал на ADL всего четыре года. Политика компании строилась так: большинство работников задерживалось здесь всего на два года, после чего их тактично подталкивали найти другое место. С моим стажем меня должны были как минимум считать «сотрудником с потенциалом». Возможно, играло роль и то, что только у меня была кандидатская степень.

Заметив через наполовину застекленную дверь кабинета Роберта, я прокричал: «Привет!» Роберт был лет на двадцать старше меня, дымил как паровоз и мог претендовать на звание самого странного обитателя этажа. О нем рассказывали множество историй – почти во всех фигурировали женщины, алкоголь, наркотики или безумное сочетание всех этих трех составляющих. Но клиенты любили его. Любило и руководство ADL, как любит беспутного племянника всепрощающий забывчивый дядюшка, снова привечая после очередного необдуманного поступка.

А еще его любили некоторые наши секретарши. И делали это часто. Как минимум за один случай я мог поручиться. Примерно год назад, возвращаясь в кабинет, у двери Роберта я столкнулся с коллегой, который, завидев меня, подозвал поближе:

– Он трахается с новенькой секретаршей с шестого этажа! Я видел, как они закрылись внутри десять минут назад.

Его предположение подтверждали доносившиеся из кабинета звуки. Но проверить мы не могли: стекло на двери было закрыто большим листом белоснежной бумаги. Я поинтересовался, что мешает зрелищу.

– Да тот плакат, который на стене обычно висит. Он снял его и прилепил скотчем, чтобы никто не подсматривал.

Мы уже собирались расходиться, когда заметили кое-что. Каким бы хорошим ни был скотч, он теряет в клейкости, когда долго приклеен к стене и иссушен постоянными потоками кондиционированного воздуха. Роберта подвело именно это: один из верхних углов плаката отклеился. На наших глазах то же произошло со вторым. Как в замедленной съемке, бумажная шторка постепенно сползала вниз, пока та же участь не постигла и нижние уголки. Плакат соскользнул на пол, открывая нашим глазам именно ту сцену, которую только что предположил мой коллега. Звуки вполне соответствовали процессу. Падающий плакат привлек внимание Роберта: он поднял взгляд и заметил нас. А потом, верный себе, продолжил делать свое дело, нимало не смутившись, а на появление публики отреагировал только улыбкой и тем, что поднял вверх большой палец.

В конце восьмидесятых ADL была передовой компанией. Там плотно занимались технологиями, но при этом уделяли огромное внимание инновациям, тому, как привести технологические компании к успеху, как управлять ими и использовать новейшие достижения, чтобы навсегда изменить привычный ход вещей. Одного этого мне хватило, чтобы увлечься здешней идеологией сразу после приема на работу, да и стиль жизни консультанта пришелся по душе. Вскоре я обнаружил и еще один плюс: мне повезло стать частью корпоративной культуры, внутри которой, при должном отношении, я мог раскрыться.

У ADL были долгие, протяженностью почти сто лет, отношения со свободомыслящими персонажами всех мастей: начать хотя бы с ее основателя, доктора Артура Д. Литтла. В этой компании применяли знания в области химического синтеза, чтобы в прямом смысле сделать шелковый кошелек (два кошелька) из свиного уха (из целой тележки свиных ушей, если точнее). А потом, не останавливаясь на достигнутом, запустили в небо свинцовый шар, да так удачно, что в аэропорту Логана в Бостоне из-за этого объявили воздушную тревогу. Именно здесь разработали настолько продвинутый способ распознавания запахов, что Эрнест Крокер, человек с «носом на миллион долларов», смог спасти жизнь ребенку, просто унюхав, что не так в его организме, когда врачи уже отчаялись поставить диагноз. Наконец, в этой компании, как я надеялся, оказали бы достаточно поддержки и моей идее, чтобы я сумел ее развить.

Бутерброды я съел прямо перед обеденным перерывом. Все, кого я здесь знал, покупали еду в многочисленных лавках неподалеку, но мы с Франсисом все подсчитали и знали, сколько сэкономим, если я буду брать обед с собой. В наших умах еще живы были воспоминания о днях бедности, и повторять этот опыт нам не хотелось. Все мои коллеги жили по средствам, но мы откладывали, сколько могли, продолжая выплачивать ипотеку.

В тот день меня ждало немыслимое количество бутербродов в зале для совещаний на шестом этаже. Но, поскольку совещание было посвящено ежемесячной презентации, а мне предстояло выступить с докладом, я не сомневался: к тому моменту, как я освобожусь, на тарелках вряд ли останется хотя бы что-то стоящее (и хотя бы что-то, что не схватили по несколько раз руками).

Еда закончилась на сороковой минуте доклада. Я заметил это по тому, как коллеги, не имея возможности занять рты беконом, авокадо, креветками, лососем или сыром, начали задавать вопросы. В конце концов слово взял Патрис из брюссельского офиса, вице-президент компании и один из старожилов ADL. Он возглавлял отделение инновационных практик в мировых технологиях, а потому мог считаться моим главным начальником. В Лондон Патрис прилетел всего на один день. Чтобы задать вопрос, он почему-то поднялся с места (остальные говорили сидя). Очень высокий, он носил аккуратную бородку, так гармонировавшую с бельгийским акцентом.

– Питер, поясните: ваша техника неписаных правил игры фактически позволяет декодировать особенности корпоративной культуры?

– Это скорее побочный эффект. На самом деле я предлагаю способ декодировать очень сложные системы, даже организации, где работают десятки тысяч людей. Так мы сможем объяснить происходящие внутри процессы.

– Да-да, но вы сфокусированы на культуре мягкого общения, верно?

– На самом деле нет. Весь анализ построен на внедрении жесткой логики на каждом его этапе. Вы правы в том, что в процессе появляется возможность также объяснить аспекты, которые в любом другом случае отсеиваются как относящиеся к «мягкой» культуре, но это скорее дополнительный бонус. Главное – с помощью этой техники мы можем, наконец, установить, как и почему некоторые из наших Великих Идей не реализуются. Благодаря этому их можно будет перевести в форму, подходящую выбранной организации, а не просто пытаться навязать.

– Именно это, мой друг, и называется культурой мягкого общения. Я боялся, что все это время вы говорили о ней, и оказался прав.

Словно престижный адвокат, оценивающий присяжных, он обвел взглядом аудиторию. Все шло не так.

– Но послушайте: техника неписаных правил, по сути, не имеет отношения к корпоративной культуре! Она нацелена на определение будущих возможностей. На устранение скрытых преград переменам. Можно сказать, речь о том, как изменить будущее. А наши клиенты обращаются за помощью именно потому, что хотят его изменить, пусть и облекают свое намерение в другие слова!

– Будущее, но не корпоративную культуру! – похоже, он меня не слушал. – Она никого из наших клиентов не интересует.

– Это не так! Мы упорно предоставляем им очень изящные интеллектуальные решения, которые не работают в реальном мире. Вы ведь прекрасно помните, как я придумал эту технику: мне нужно было проанализировать, почему некоторые наши рекомендации не подошли Philips Electronics.

Не самый стратегически верный ход: в конце концов, те рекомендации давал именно Патрис.

– Им не нужен «аудит культуры», или, как его еще называют, «индекс климата». Простите, но вы, похоже, пытаетесь подстелить себе даже не соломку, а сахарную вату.

Он снова «обратился к суду присяжных»:

– Для меня в первую очередь важно даже не то, работают или не работают ваши неписаные правила. Важно, что наша компания не должна этим заниматься.

Сказав это, Патрис снова сел. Встал Майкл, наш управляющий. Он поблагодарил меня – «нашего местного безумца» – за «вдохновляющий» доклад, и встреча закончилась. Я собрал слайды, подготовленные для проектора, и уже собирался подняться обратно на девятый этаж, когда вошел Брюс, мой наставник. Он тоже был старожилом компании, вице-президентом, фактически директором-распорядителем, хотя его должность называлась иначе. Неизменно вспыльчивый педант и перфекционист, он ненавидел тексты без структуры, жил с грозной дамой, первой в истории женщиной, ставшей партнером в престижной консалтинговой компании McKinsey, и готовился к выходу на пенсию. Я очень любил и уважал его.

– Обсудим твое выступление? – негромко предложил он.

Пока мы шли в кабинет Брюса, я пытался подстроиться под его медленный широкий шаг, чтобы не казаться слишком суетливым рядом с ним. Потом он махнул рукой, указывая на одно из кресел, а сам занял второе.

– Не придавай словам Патриса особого значения. Он гений, но никак не может поверить, что есть люди настолько же гениальные или вовсе способные затмить его интеллектом.

– Но я ведь из его отдела, а неписаные правила только усилят доверие к нашей работе.

– Видишь ли, это пришло в голову не ему. Поэтому он и не считает твою идею достойной внимания.

– Простите, но, если все так и есть, это смешно. Он меня унижает, и я перед таким человеком не склонюсь.

– Успокойся, успокойся, не нужно сразу палить из всех орудий. Попробуй лучше продать эту идею кому-нибудь из клиентов. Нет ничего более убедительного, чем деньги, которые ты можешь принести компании!

– Но он не дает мне общаться со своими клиентами!

– Так поищи их сам, где-нибудь еще. Тебя ведь уже позвали в British Petroleum. Как продвигаются дела?

– Никак. Прошло уже много времени. Мой контакт говорит, что этот вариант все еще рассматривается, но они «обсуждают возможности», а разрешений требуется очень много.

– Возможно, твой контакт осторожно спускает все на тормозах, но пока рано судить. Однажды ты проведешь большую сделку. А это повлияет на твое положение в компании. Перестанешь быть «изобретательным безумцем», – Брюс улыбнулся, цитируя слова Майкла обо мне, но и отмежевываться от них не стал. – И станешь потенциальным младшим партнером.

Несколькими неделями ранее мы уже обсуждали наедине, что я и Джарвис, еще один сотрудник немного постарше, стали кандидатами на рассмотрение при ежегодном голосовании, которое должно было состояться через пару месяцев. Шансы у меня даже при благоприятном стечении обстоятельств оставались ничтожными.

– Я особенно на это не рассчитываю.

– А я уже говорил и повторю еще раз: если выиграешь этот раунд, станешь самым юным младшим партнером в истории компании, так что не стоит слишком увлекаться. И я все же предложил твою кандидатуру только потому, что уверен: у тебя есть шанс.

– Очень благодарен вам за это.

– Моя работа – следить, чтобы повышение получали подходящие старшие консультанты. – Он умолк, а когда заговорил снова, очень тщательно выбирал слова; и то и другое было для него нехарактерно. – Именно поэтому меня печалят слухи о твоей личной жизни.

Неписаные правила

Я будто снова вернулся к тому приснопамятному «небольшому разговору» с директором школы. Мы с Брюсом никогда не обсуждали мою личную жизнь. С другой стороны, сейчас я гораздо более открыто, чем в школе, говорил о своем выборе, прямо отвечая, что я гей, любому из коллег, кто задавал этот вопрос. Брюс просто не спрашивал. Не спрашивал и Майкл. При этом я дружил с их секретаршами (особенно с Хелен, личной помощницей Майкла) и обе они были вполне посвящены в подробности моей личной жизни. Поэтому я предполагал, что о ней знают и их руководители – из кратких пересказов, о которых просто предпочитают не упоминать. До того дня я был уверен: ни Брюс, ни Майкл не имеют ничего против.

– Пускай этот разговор останется между нами. Я не хочу, чтобы ты что-то менял. Но и игнорировать то, какие беседы Джарвис ведет с партнерами о твоей кандидатуре на повышение, не могу.

– Что?

Брюс добродушно отмахнулся, призывая меня успокоиться.

– Похоже, он вбил себе в голову, что должность младшего партнера может получить только один из вас и это будешь не ты.

Меня это даже не удивило. Джарвис всегда производил впечатление навязчивого уличного торговца, который прошел курс ораторского мастерства и превратился в не менее навязчивого трейдера на Лондонской фондовой бирже.

– И что именно он говорит о моей личной жизни?

– Ничего плохого. Ничего конкретного. Только намеки. Подозрения. Думаю, ты и сам понимаешь.

– Нет, не понимаю.

На самом деле я догадывался.

– Например, такое: «Понимаю, в данном случае проблема во мне, а не в Питере, но как же меня беспокоит его образ жизни. Знаю, это его личное дело и к работе отношения не имеет. К тому же он невероятно талантлив и очень помогает фирме. Но я не могу не думать о том, как отреагируют на это наши клиенты. Неважно, как мы относимся к Питеру и его жизненному выбору: на первом месте должно стоять отношение клиентов». Для Джарвиса это довольно продуманный ход, – Брюс был невысокого мнения об уме Джарвиса. – Получается, он изображает из себя мать Терезу, пока исподтишка вонзает тебе в спину отравленный кинжал.

Умно. Мы с Брюсом сошлись на том, что я ничего не смогу с этим поделать, разве только продолжу преуспевать в работе. На этом наше совещание закончилось, и я вернулся на девятый этаж, особенно отчетливо осознавая: кабинет Джарвиса – на шестом.

Чувствуя себя опустошенным, я все же погрузился в презентацию, которую должен был делать на следующий день в Дублине для клиента, и пару часов доводил ее до ума. Потом в дверь заглянула секретарша. Сложив в мою папку несколько документов, она сообщила:

– Только что звонили с факса, сказали, что им передали для вас письмо. Наверное, срочное. Но посыльный убежал за бумагой, она как раз закончилась. Вам еще повезло: мне сказали, аппарат начал пищать сразу после того, как распечатал ваше письмо. Ну да не важно. Оно внизу, но никто не может принести его, тогда у аппарата никого не останется. Мне сходить или это может подождать? Просто я сейчас заканчиваю вносить ваши финальные правки, а меньше чем через час уже уйду, у меня снова встреча с тем итальянцем, а на сборы дома мне понадобится не меньше получаса, и…

– Вы знаете, от кого письмо?

– Да, конечно. От British Petrolеum.

Уже вскочив на ноги и проскользнув мимо нее, я заверил:

– Заберу сам, не беспокойтесь.

Устремившись было к лифту, я быстро сменил курс и скатился по запасной лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и ворвался на стойку регистрации шестого этажа.

– Какой занятой юноша! – прочирикала одна из идеально ухоженных девушек.

– Герой выполняет миссию, – пропела вторая.

Обернувшись, я улыбнулся им и перешел с бега на быстрый шаг. За угол в главный коридор, потом в короткий боковой – и вот она, маленькая комнатка с телекс-принтером, ксероксом и двумя аппаратами для приема факсов, которыми заправляла дама средних лет.

– Говорят, мне пришел факс?

– Да, дорогой, держи.

Я забрал у нее листы белоснежной бумаги, уже обрезанные до двух примерно одинаковых по размеру страниц, соответствовавших страницам исходного письма. Рулон ленты закончился на этом сообщении, поэтому листы закручивались в тугую трубочку и мне приходилось читать по одному параграфу. Закончив, я положил бумагу на стол, придавил, чтобы не скручивалась, и прочитал письмо еще раз – целиком.

– Хорошие новости, милый?

Я повернулся к ней и триумфально провозгласил:

– Теперь мир принадлежит мне!

Потом схватил распечатку – и бодрым шагом направился по Коридору Власти в кабинет Брюса. Этот торжественный марш закончился бы ничем, будь дверь заперта, но, к счастью, она была широко открыта, а Брюс увидел меня и предложил войти. Мне даже шаг замедлять не пришлось. Я молча передал ему факс. Брюс быстро прочел. К концу первой страницы на губах его появилась улыбка. К концу второй он вынес вердикт:

– Это меняет все!

Поднявшись с места, Брюс двинулся к кабинету Хелен быстрее, чем когда-либо на моей памяти.

– Свободен?

– Боюсь, у него в самом разгаре совещание с Патрисом.

– Тем лучше!

Брюс небрежно постучал в дверь Майкла, но ждать разрешения не стал и ворвался в кабинет.

– Знаю, ты хотел бы это увидеть, – бросил он в качестве объяснения тому, сколь эффектно мы явились. Патрис сначала возмутился тем, что его прервали, потом успокоился, но быстро разозлился снова, заметив меня в кильватере Брюса. Майкл, напротив, улыбнулся мне с интересом:

– И в чем же дело?

Он взял распечатку, разложил ее на дорогой столешнице, прижал углы чем под руку подвернулось и принялся читать.

– Ого!

Видимо, он дошел до параграфа, где руководство компании вместо того, чтобы согласиться на анализ неписаных правил для одного из подразделений (как я рассчитывал), просило провести разбор сразу для десяти.

– Ох, ничего себе, молодчина!

Майкл поднял глаза и снова улыбнулся мне, потом вернулся к финалу письма. Видимо, он увидел, сколько British Petroleum намеревалась заплатить: цифра и радующее глаз количество нулей следом. Плюс издержки.

Патрис больше не мог сдерживать любопытство:

– Могу я узнать, что за новости?

Брюс, конечно, не упустил возможность поглумиться:

– Должен сообщить тебе, что юный Питер нашел очень известных – и богатых – клиентов, которые, пользуясь твоими же сегодняшними метафорами, предпочитают бельгийскому шоколаду сахарную вату.

Патрис удивленно уставился на него, а Брюс добавил:

– Очень много сахарной ваты.

Несколько недель спустя мы с Франсисом подняли бокалы шампанского.

– За самого молодого в истории компании младшего партнера! – провозгласил Франсис.

– Меня переводят на следующей неделе на шестой этаж, буду сидеть через четыре кабинета от Майкла.

Франсис изобразил подобающее восхищение.

– Так совпало, там просто освободилось помещение, так что это ничего не значит. Но кабинет Джарвиса-то от моего – дальше некуда!

– Отлично! – он сделал еще глоток. – А как все это повлияет на твою идею неписаных правил? В целом?

– Для начала люди начнут воспринимать меня серьезнее. Пока работа приносит деньги, у меня она будет. К тому же теперь я младший партнер, а значит, смогу чуть больше заниматься тем, что интересно мне.

– Да ты всегда занимаешься тем, что интересно тебе.

Следующие два года принесли нам еще два повода для празднования. Официальное разрешение сменить, наконец, фамилию выпало на нашу двенадцатую годовщину знакомства. Теперь мы стали четой Скоттов-Морганов, и не было на свете людей счастливее. Я беспокоился о том, как примут эту новость родители, но они и бровью не повели. Мама даже сказала, что мы должны гордиться достигнутым в борьбе с узколобостью, и это стало отличной иллюстрацией тому, насколько они с отцом продвинулись в принятии моих отношений с Франсисом. Именно ему, а не мне, мама призналась: она чувствует себя виноватой за то, как вела себя с нами прежде, но рада, что мы оказались такими отважными, а встреча с Франсисом – определенно лучшее, что могло со мной случиться. В этом я был с ней полностью согласен.

Второй повод тоже оказался запоминающимся: он означал смену места и образа жизни. Меня пригласили в штаб-квартиру ADL в Бостоне, чтобы рассказать всем интересующимся о неписаных правилах. Естественно, я согласился. Все прошло хорошо, и я рассчитывал на большее, пока на итоговой встрече в конце недели генеральный директор североамериканского сектора управленческого консалтинга не заметила непринужденно:

– Я хотела бы на полгода отправить команду в Лондон, чтобы научить анализу неписаных правил.

Этого я не ожидал. Но решение, изменившее наши жизни, родилось в мозгу за секунду. С самого начала оно казалось настолько правильным, что я не стал тратить время на дополнительное обдумывание и немедленно возразил:

– Нет-нет, гораздо продуктивнее получится, если я сам приеду на шесть месяцев в США. Так я смогу обучить всех, кого надо.

Она сразу же согласилась.

Франсис, которому я позвонил поделиться новостями, тоже не раздумывая одобрил этот шаг – с очевидным условием, что отправится со мной. Когда я вернулся домой, мы подробнее обсудили ситуацию, и он высказался достаточно однозначно:

– Это отличная возможность, и мы должны выжать из нее максимум. Лондонский офис – дополнительный, твоя идея здесь никогда не выстрелит. Но кто знает, как все обернется в Штатах? Мы же не хотим потом всю жизнь сидеть и думать: «Вот если бы мы тогда…» Вот он, шанс, и его нужно использовать!

Итак, Франсис уволился, дом был выставлен на продажу, двое наших шелти отправились жить к родителям, а мы начали готовиться к переезду в Бостон, штат Массачусетс, надеясь разбогатеть в Америке и остаться там жить: оба мечтали об этом.

Реальность же пока выглядела так: Франсис никогда не бывал в Бостоне, визу получал только для поездки в отпуск, а в ADL не сомневались, что мой перевод – временный. В письме о переезде, которое я получил от компании, было очень четко прописано: максимум на шесть месяцев.

Американская мечта

В Массачусетс мы с Франсисом прибыли, когда там было объявлено чрезвычайное положение: все завалило снегом. Это неудачное стечение обстоятельств нас не смутило: мы попросили таксиста высадить нас «где-нибудь в центре Бостона», а потом поплелись по заснеженным улицам прочь от такого же заснеженного купола здания парламента. По другому стечению обстоятельств, на сей раз удачному, в первом же многоквартирном доме по нашем пути недавно освободилась студия на одном из верхних этажей, с великолепным видом на город. Ее мы и сняли. В результате на поиск жилья в новом городе у нас ушло меньше часа – и меньше ста шагов отделяло нашу квартиру от парламента. Вот и приехали.

Оказалось, в центре Бостона очень приятно жить. Довольно быстро мы начали обдумывать идею купить там дом, поскольку все равно не собирались возвращаться в Великобританию. Именно ради этого я усердно боролся, пытаясь переломить ситуацию и увеличить срок своего пребывания в Штатах, установленный ADL. Ситуация менялась, но постепенно.

Несмотря на то, что приехали мы на условиях срочного контракта, в компании меня почти сразу же представили как «Питера, который будет работать с нами весь год». Когда спустя несколько месяцев пришли официальные документы о переводе, в них значился уже новый срок: «Минимум два года, продление возможно по обоюдному согласию».

Так и вышло, что через полгода воплощенной «американской мечты» передо мной открылись тысячи возможностей и примерно столько же новых чаяний, а сам я оказался в роскошном офисе руководителя отдела корпоративного маркетинга штаб-квартиры ADL.

– Входите же, входите. – Он выглядел лет на сорок, акцент выдавал хорошо образованного выходца с Восточного побережья, а костюм подтверждал эту догадку. – Вы закончили, да?

Опустившись в неудобное дизайнерское кресло, стоявшее у разделявшего нас чайного столика, я оценил вид из окна кабинета на кампус Акорн-Парка. Отсюда можно было различить офисы, лаборатории, вертолетную площадку и озеро, где жили канадские гуси. (В помещении, отведенном мне, окно было чисто символическое.) Еще я оценил кондиционер, благодаря которому в комнате было свежо, как в Новой Англии зимой. В тот день на улице было очень жарко и невероятно влажно.

– Питер? Вы ведь закончили с президентскими ужинами и хотите подвести итоги, верно?

Президентские ужины, всего восемь, проходили в самых крупных городах США и имели огромное значение. Наша компания принимала в них участие только раз в год, и допускались туда только руководители высшего звена. В 1993 году на них был единственный докладчик – я, и мой сорокаминутный доклад, стратегически запланированный между главным блюдом и десертом, описывал все «неписаные правила игры». Важность мероприятия можно было оценить уже исходя из того, что ADL не вызвала меня из отпуска, а отправила, несмотря на сильнейший февральский снегопад, двух сотрудников в Ки-Уэст, где мы с Франсисом отдыхали, чтобы помочь мне подготовить выступление. Так мы и готовились – лежа в футболках возле бассейна.

– Не совсем. У меня есть идея, как закрепить успех президентских ужинов.

– В этом году они стали нашей самой крупной маркетинговой инвестицией, поэтому чем активнее мы их используем, тем лучше. Что вы предлагаете?

– Я хочу написать книгу.

Он окаменел. Не слишком хороший знак.

– Вот оно что. – Еще хуже. – Я не уверен, что это хорошая мысль. – Точно, совсем плохо. – Понимаете, есть идеи, которые отлично смотрятся в журнальной статье или звучат в подготовленном докладе вроде вашего, но…

Сочетание повисшего в воздухе «но» и последовавшей паузы (он подбирал слова) было просто устрашающе плохим знаком.

– …если те же идеи растянуть на целую книгу, получится очень тонкий слой.

Следующие полчаса я пытался доказать: я знаю, как написать отличную книгу.

– Мне просто понадобится время, чтобы поработать над ней, – добавил я в заключение, устремив на него пристальный взгляд и надеясь, что сейчас он скажет: «Да, вы меня убедили».

– К несчастью, вы меня не убедили. Боюсь, мы не сможем вас поддержать. Проблема в том, что я не вижу, какое отношение эта книга имеет к компании. Мне жаль.

Спустя пару минут я уже шел по переходу, соединявшему отдел корпоративного маркетинга с отделом североамериканского сектора управленческого консалтинга. Стены здесь были выложены из крашеных шлакоблоков: предполагалось, что это придаст зданию сходство с соседним Массачусетским технологическим институтом.

– Привет, пионер НПИ! – крикнул мне один из менеджеров высшего звена. Продажи у него всегда были в порядке. А еще он хихикал каждый раз, когда видел меня, потому что считал, что я подходящий объект для насмешек. При нашей первой встрече он непринужденно повернулся к одному из коллег и сообщил: «Он любит прикурить[13]». Я удивился, но не растерялся: «На самом деле не курю, но уверен, что смогу найти тебе сигаретку, если так уж необходимо». Он в ответ улыбнулся, и я почувствовал, что прошел своего рода испытание.

– Привет! – я пропустил мимо ушей то, что в его исполнении это сокращение «неписаных правил игры» прозвучало как «не пей». Зато он назвал меня «пионером» – это было лестно. Спускаясь по лестнице, я размышлял о своем пути – от безумца до первооткрывателя новой теории.

Миновав еще несколько коридоров, я добрался до помещения, которое, не иначе как в шутку, называлось моим кабинетом. Его отвели мне, еще когда предполагалось, что я проведу в штаб-квартире всего несколько месяцев. По размерам эта комната напоминала кладовую уборщика, а единственное крохотное окно выходило на парковку. Расположение кабинета тоже было поводом для смеха. Представляя меня новым коллегам, начальник отдела пошутил:

– Мы в курсе предпочтений Питера, поэтому отвели ему офис рядом с туалетом, – он рассмеялся собственному остроумию и повернулся ко мне: – Уверен, он это оценит.

Только спустя месяцы работы я выяснил: среди моих коллег бытовало убеждение, будто геи проводят все свободное время в туалете. Но тогда, не зная этого, я просто ответил:

– Несмотря на расположение кабинета, я рад работать с вами!

Стоило мне опуститься за помятый стол с металлической столешницей (когда я садился, в комнату было уже не втиснуться), на пороге, как по волшебству, возникла Элейн, моя верная секретарша. Войти у нее все равно не получилось бы. Она собиралась уходить: я легко догадался об этом, заметив на ее ногах кроссовки вместо привычных элегантных туфель.

– Как все прошло? – спросила Элейн и, выслушав краткое содержание беседы, заговорщицки ко мне наклонилась. За годы – не один десяток лет – работы в Акорн-Парке она стала неиссякаемым источником сплетен и знала все, что происходило в компании с шестидесятых годов и по сей день. – Ничего удивительного. На прошлой его работе говорили: «Хорошие идеи в его кабинете умирают». Но мой Питер что-нибудь придумает…

Еще спустя час я забрал выданный мне древний ноутбук и портфель, вышел из офиса и, несмотря на жару и влажность, отправился быстрым шагом до ближайшей станции метро. Сел в поезд, вышел возле здания парламента – и через несколько минут уже рассказывал Франсису о результатах встречи. За окнами расстилался типичный американский городской пейзаж, и даже спустя полгода я все еще ожидал увидеть пролетающего мимо Супермена.

– Ты все равно должен ее написать!

– Когда?

– На выходных.

Я так и поступил. Пять недель без выходных – это были долгие недели! – и на столе у управляющего лежала практически финальная версия рукописи «Неписаных правил игры». Я скомпоновал ее из всех своих докладов, учебных курсов и смутных идей за предшествующие несколько лет. И, будучи уверенным, что теперь эти материалы разберут по косточкам несколько редакторов, писал так же, как обычно говорил.

Подозреваю, никто так и не прочитал мою книгу до отправки в печать: каждому казалось, что это уже сделал кто-то другой. Вряд ли мы узнаем когда-нибудь, прав ли я, но факт остается фактом: к весне 1994 года, когда печатная версия вышла в издательстве McGraw Hill и стала бестселлером, в тексте поменялось всего пять слов. Два из них были словом «хрен». Его убрали.

Я начинал как безумец и поднялся до первооткрывателя, чтобы в 1994-м взлететь еще выше, практически в стратосферу. СМИ (и компании, готовые платить немалые деньги) объявили меня гуру. Со мной заключило контракт международное бюро докладчиков, а компания повысила до партнера. Неожиданно для самого себя я стал человеком, который приносит деньги. Коллеги, не успевшие прочитать мою книгу, все равно прочитали ее – после моего выступления на Всемирном экономическом форуме в Давосе. А потом – приглашали в разные филиалы (офисы ADL можно было найти практически везде), только чтобы узнать: все мои поездки уже распланированы до конца года и я могу заглянуть к ним примерно в июне следующего… да и то если захочу.

Мы с Франсисом отметили эти перемены тем, что купили маслкар и бальную залу эпохи Людовика XIV. Если точнее – взяли огромную ипотеку, потому что влюбились в большую квартиру, находившуюся в особняке 1860-х годов, сложенном из коричневого песчаника. Дом стоял на проспекте Содружества – зеленой улице рядом с парком Бостон-Коммон в самом сердце города. Главной в этой квартире была огромная бальная зала в стиле рококо, отделанная привезенными из Франции панелями с витиеватой резьбой. Полагаю, с нашей стороны это была очередная попытка вытеснить слишком яркие воспоминания о нашем первом жилище и заклеенных скотчем рамах.

Наша вторая покупка оказалась более продуманной. Мы оба знали, какой автомобиль хотим приобрести, но не знали, как он называется. За помощью я обратился к старшему консультанту в Акорн-Парке. Тот оказался настоящим экспертом в автомобильной промышленности США и, выслушав мои требования, вынес вердикт:

– Так это же маслкар!

Он назвал мне несколько марок, мы достали каталоги и остановились в итоге на Pontiac Firebird. После этого Франсис позвонил продавцу в Большом Бостоне.

– Да, с откидным верхом, пожалуйста. Да, ярко-красный. Нет, тест-драйв не нужен. Нет, мы на таких не ездили, мы их и не видели никогда, мне кажется. Да, в каталоге отличное фото. И я уверен, что в комплект входит двигатель.

Мы ехали по проспекту Содружества – крыша откинута, из динамиков ревет музыка, плеер автоматически меняет диски, панорамные очки закрывают глаза от яркого летнего солнца – и праздновали небольшую победу над правилами иммиграции в США.

Все время, что мы провели в Америке, Франсис рисковал получить отказ во въезде. Меня перевели сюда по работе, он же по документам приехал в отпуск. По закону не состоящий в браке партнер сотрудника, переведенного в Штаты из другой страны, имел право беспрепятственно покидать страну и въезжать в нее снова неограниченное количество раз, но Франсиса отказывались признавать моим партнером. Это казалось несправедливым. Мы обратились к юристу по вопросам иммиграции и в конце концов получили официальную бумагу о том, что «гендерная принадлежность не имеет значения», если речь о партнере. После этого Франсис отправился в аэропорт Логана, закрепив за собой новообретенное право вернуться. Так мы создали прецедент, о котором поставили в известность все иммиграционные службы страны. Дело было сделано.

Внутри компании началось негласное соревнование. Представители различных филиалов пытались заманить меня именно к себе, отделения ADL по всему миру конкурировали, стремясь превзойти друг друга в изобретательности способов привлечь клиентов (а также меня и зачастую Франсиса, если страна его интересовала) к участию в феерии неписаных правил.

Прошло еще несколько месяцев, и это превратилось в рутину. Увлекательную, но утомительную. Все вокруг были уверены, что имеют дело с экстравертом-трудоголиком, который оказался наконец в своей стихии. На самом деле я даже не проверял голосовую и электронную почту, если нам с Франсисом удавалось урвать несколько дней отдыха. Да, я усердно трудился, но именно этому меня и учили в школе. Мой психологический портрет, сколько бы их ни было, всегда был портретом интроверта, который научился отлично притворяться. При малейшей возможности я ссылался на занятость, уклоняясь от ужина с коллегами, сбегал в отель и заказывал еду в номер. И работал.

Спустя два года я начал осваивать неписаные правила бесконечной беготни по кругу. А еще – вымотался. Однажды мне пришлось совершить кругосветное путешествие за восемь дней, причем маршрут был построен с запада на восток, то есть адаптация к смене часовых поясов оказалась просто чудовищной. За эти восемь дней я успел выступить с семью докладами и последний перелет провел не столько в самолете, сколько на автопилоте. О Дальнем Востоке и вовсе помню только диалог с журналисткой. Я сказал ей, что я Питер Скотт-Морган, а она с разочарованным видом спросила:

– Он не смог прилететь?

Пришлось объяснить, что я и есть он и он, то есть я, прилетел. Она расплылась в улыбке:

– Надо же, а я думала, вы старый и толстый.

В остальном волшебный Восток слился для меня в одно размытое пятно. По мнению Франсиса, это был бы достойный обмен, получи мы с него хоть что-то. Увы, все выплаты с продаж книги и гонорары за выступления уходили ADL. К тому же в компанию пришел новый управляющий, который придерживался неумолимо универсального подхода к работе с сотрудниками, и даже в самых смелых фантазиях я в этот подход не вписывался. Впрочем, при таком начальстве мне и не хотелось. Франсис, как всегда, поддержал меня в этом бунте.

– Я ухожу из компании, – сообщил я управляющему.

– У вас ничего не получится, Питер. У вас другой склад характера. Вам нужно теплое место, а снаружи холодно.

– Чудесно, – заявил я, не желая затягивать этот диалог. – Мне с отрочества грозят адским пламенем, так что немного прохлады не помешает.

Потом я встал и, не дожидаясь ответа, отправился навстречу неизвестности.

Дарт и я

– Доктор Айлетт!

– Доктор Скотт-Морган!

До этого мы только переписывались по электронной почте, но такое приветствие в начале видеозвонка по Skype было не лучше и не хуже любого другого.

– Рад, что могу поговорить о синтезе речи именно с вами…

Эта фраза звучала чуточку слишком экзальтированно, но при этом полностью соответствовала истине. Я изучил работу всех компаний, работавших над технологиями воспроизведения голоса, то есть обучавших компьютер имитировать речь конкретного человека и воспроизводить ее. Мне нужен был компьютер, который говорит как я. Похоже, лучше всего для этого подходила компания из Эдинбурга под названием CereProc (сокращение от cerebral – умственный и processing – обработка). Уже одно это позволяло составить представление о ходе мысли ее создателей. Мне удалось договориться о звонке с главным директором по науке (название должности вполне подошло бы кому-нибудь из команды корабля «Энтерпрайз», и я счел это хорошим знаком).

Мое намерение изменить мир предполагало поиск актуальных исследований и новых технологий по всему миру. Некоторые, относительно доступные, разрабатывались в США, некоторые, более недоступные лично мне, – в Японии, некоторые (кстати) – в Европе и даже (очень кстати) в Великобритании. Но для начала мне в любом случае нужна была визитка. И я записал короткое видео, в котором рассказывал, чего хочу добиться и как пытаюсь собрать свой Союз повстанцев, вместе с которым смогу переломить статус-кво. Так я впервые оказался на просторах социальных сетей. К тому же в моем распоряжении все еще оставалась съемочная группа Channel 4, чем я совершенно беззастенчиво и пользовался. Прямо сейчас несколько человек из нее находились в Шотландии и снимали моего собеседника.

– Расскажите о вашем исследовании подробнее, Мэттью!

Он пустился с энтузиазмом описывать ультрасовременные разработки, которыми сейчас занималась компания. Подсознательно я решил, что Мэттью примерно на десять лет старше меня, потом вспомнил, сколько мне лет на самом деле, и скорректировал оценку: он, вероятно, был лет на десять – двадцать моложе. Но эта энергия и отсутствие почтения покорили меня; через час я уже обожал его. Возможно, некоторую – незначительную – роль сыграло и то, что он согласился синтезировать для меня самый лучший голос.

Через несколько недель наша с Франсисом машина уже взбиралась по крутому склону к звукозаписывающей студии на краю окруженной полями загородной усадьбы. Съемочная группа уже ждала на позиции. Несколько обязательных дублей (мы записывали, как специальный лифт спускает меня из переоборудованной машины) – и мы уже внутри, знакомимся со звукорежиссером Оуэном. Он оказался отличным профессионалом и очень заботливым человеком.

Первая сессия длилась пять часов, и мы записали очень много материала. В перечне фраз, подготовленном CereProc для меня, использовались все возможные сочетания звуков, которые могли пригодиться в будущем. Такие же наборы готовили для коммерческих систем, например навигаторов. Помимо этого, у меня была своя подборка – реплики, которые я мог использовать целиком. Именно из-за них процесс и длился так долго.

– Если я правильно помню, наиболее полно это описывает просторечный термин… – далее следовал перечень подходящих окончаний фразы: от «провала» и «бардака» к «полной фигне» и «эпичной хрени», по мере ухудшения ситуации.

– Простите, у меня на записи посторонний звук. Не могли бы вы повторить еще раз? – попросил кто-то за кадром.

– У меня звук чистый, – возразил Оуэн.

– Это все из-за меня, – я узнал голос Мэтта, режиссера и продюсера фильма. Он звучал очень виновато. – Я рассмеялся.

Студия Pinewood, расположенная на окраине Лондона, известна как место съемок «Звездных войн» и фильмов о Джеймсе Бонде. Именно там Channel 4 снимала, как мы с Франсисом едем по Голдфингер-авеню. И именно там мое лицо должны были законсервировать и превратить потом в аватар высокого разрешения.

Аманда, директор Optimize3D, одной из бесчисленного множества тамошних компаний, приложила немало усилий, чтобы привлечь к сотрудничеству множество узкоспециализированных фирм. Объединив усилия и технические достижения, каждая в своей области, они могли создать для меня такой же аватар, какой создали для принцессы Леи после смерти Кэрри Фишер. Я умирать не собирался, чего нельзя было сказать о моих лицевых мышцах.

На студии есть огромный павильон, оборудованный для использования технологии захвата движения. В нем высокие потолки и хорошее освещение, но нет абсолютно ничего другого. И не нужно – все, что вы увидите потом в кадре, добавят на компьютере позже, даже если актеры превратятся в животных, инопланетян или инопланетных животных. Здесь записывают только то, как человек двигается. В моем случае потребовалась только направленная прямо в лицо камера. Она фиксировала движение точек – их было больше тридцати. Получились высокотехнологичные веснушки.

На то, чтобы нарисовать их на моем лице, ушло около часа. Занимался этим довольно крупный парень, один из лучших в мире специалистов (как сообщал надежный источник) по раскрашиванию лиц знаменитостей. Наверняка за этот шаманский ритуал ему платили невообразимые суммы. Выглядел процесс следующим образом: вооружившись маленьким тюбиком туши Max Factor (по его мнению, она подходила для этих целей лучше всего), он сверялся с детальной схемой на компьютере, включавшей все требуемые элементы, обмакивал кисточку в тушь, медленно подносил руку к моему лицу и с величайшей аккуратностью ставил точку. И так – больше тридцати раз.

Потом мне пришлось гримасничать, воспроизводя все выражения лица, известные человечеству, повторять бесчисленные фразы, выведенные на экран, и выполнять все приказания бестелесного голоса за кадром, принадлежавшего режиссеру. Когда все закончилось, мою боевую раскраску смыли, а меня перевели в кабину для фото в другом павильоне.

Снимок для паспорта – привычное дело, но меня ждал его апогей. Внутри кабины я оказался в шаре из направленных в одну точку камер – всего их было более пятидесяти, – делающих фотографии высокого разрешения. Специалист по мимике пробирался внутрь, инструктировал меня, как сделать то или иное выражение лица, и снова выходил. Потом все прожекторы гасли, начинался обратный отсчет, а потом включалась ярчайшая вспышка, после которой я на несколько секунд слеп. После процесс повторялся. И опять. И снова. И так тридцать с чем-то раз.

Конечно, спокойствие, наполнившее меня с осознанием того, что я наконец сохранил свою мимику – свою личность, – должно было бы стать главным воспоминанием о том дне в студии. Но оно прочно обосновалось на втором месте. Первое оказалось занято секундой, когда я, сам того не ожидая, смог взять в руки блестящий черный шлем Дарта Вейдера, хранившийся в кабинете одного из режиссеров. Тот самый, настоящий шлем: Дэвид Проуз надевал его на съемках пятого эпизода, «Империя наносит ответный удар». Это было невероятно.

Когда мы заехали на территорию Имперского колледжа и в поле зрения появилась Королевская башня, возвышавшаяся, как и положено башне, над всем кампусом, я почувствовал укол тоски по потерянным возможностям и по пути, на который я так и не ступил. Мне нравились академические знания. В каком-то другом мире я остался бы учиться там, никогда не стал бы мечущимся по всему земному шару консультантом, разменявшим науку на интеллектуальную проституцию. Получил бы вместо этого степень профессора робототехники и постоянную работу в университете, писал бы статьи в рецензируемые журналы, выстраивал репутацию в научных кругах – в общем, был бы настоящим ученым.

– Каково это – вернуться в университет, где вы когда-то учились?

Мэтт обратился ко мне, как всегда прячась за видоискателем камеры, закрывавшим большую часть лица. Видимо, ему нужен был крупный план. Я послушно перевел глаза на край камеры (Мэтт просил никогда не смотреть в объектив) и сказал ему правду.

– Я не был здесь больше тридцати лет, и как же здорово вернуться!

Теперь по всему кампусу были разбросаны робототехнические лаборатории; в две из них нам и предстояло заехать. В первой к моей руке должны были прицепить робота-сборщика, а потом включить его. Такое нельзя делать дома. На фабрике, впрочем, тоже нельзя: есть определенные правила безопасности, регулирующие это. Но мы направлялись в научно-исследовательскую лабораторию, а в лаборатории запретов не было.

Фиксирующие ремни оказались довольно тугими, поэтому, пока их затягивали, у меня возникло ощущение подготовки к некоему наказанию. Или к казни. Я заискивающе улыбнулся двум аспирантам, привязывавшим меня к довольно серьезному сложносоставному устройству. Они ответили мне тем же – а потом продолжили затягивать вокруг моей кисти тяжелую перчатку.

– Мы еще ни на ком, кроме себя, не пробовали, – сообщил один из аспирантов.

– Но это должно быть безопасно, – заверил второй.

Нас ждал довольно хитрый эксперимент. Камера следила за моим взглядом, направленным на стоящий передо мной стол. Смотреть мне предлагалось на апельсин, лежащий в произвольном месте. Компьютер должен был понять, куда я смотрю, запустить робота, переместить с его помощью мою руку, привязанную к нему, и сомкнуть на апельсине пальцы, запустив движение перчатки. Потом я должен был перевести взгляд на стоящую в случайном месте миску, а робот подносил к ней мою руку и разжимал перчатку, заставляя пальцы выпустить апельсин. Что могло пойти не так?

Для начала мое плечо вполне могло вырвать из сустава. Именно эта идея беспокоила меня, пока я гадал, длиннее у моих помощников руки или нет. Мне обещали, что робота в таком случае тут же выключат, но один из аспирантов все же внес необходимые корректировки в компьютерную программу. Вопреки всему, после примерно дюжины попыток, занявших с час времени, все начало работать идеально. По крайней мере апельсин оказался в миске. Победителями себя в тот момент чувствовали абсолютно все, но я еще чувствовал, как болит рука.

Несмотря на травму, я хотел провести еще один эксперимент. Мы перепрограммировали робота так, чтобы он подносил мою руку к руке Франсиса и хватал ее. Впервые за три месяца я смог наконец это сделать. И именно в момент контакта понял, насколько важно дотянуться до тех, кого любишь, и прикоснуться к ним.

Во второй лаборатории я надеялся получить роботизированное кресло. Оно функционировало по тому же принципу, что и беспилотные автомобили. Мэтт пришел в восторг: это могло стать отличным материалом для фильма. Нас должно было, однако, насторожить абсолютно будничное замечание разработчика: кресло еще не до конца испытано, и пользоваться им я могу исключительно на свой страх и риск.

– Людей с ограниченными возможностями мы в него еще не сажали, – с энтузиазмом сообщил профессор.

– Но обычно оно ведет себя хорошо, – добавил работавший с ним аспирант.

Кресло и правда вело себя хорошо, хотя двигалось рывками и периодически забывало дорогу, как древняя бабушка с тремором. И даже успешно обогнуло экран, отделявший его от точки назначения. Все шло просто отлично. Я уже представлял, как ликует за камерой Мэтт, предвкушая, сколько будут стоить эти кадры. А потом бортовой компьютер растерялся. Проблема заключалась в том, что, растерявшись, он входил в режим поиска, а в нем кресло начинало очень быстро раскручиваться. Вместе со мной.

Хорошая новость: специально на такой случай моего обезумевшего «скакуна» снабдили кнопкой отключения питания, способной моментально его остановить. Плохая новость: кнопка была на правом подлокотнике, а правая моя рука уже была парализована.

Заметив эту проблему (насколько ему позволял бешеный ритм движения кресла), лаборант попытался нажать заветную кнопку вместо меня. Но к тому моменту мы с креслом набрали уже приличную скорость, и он промахнулся. В отличие от кресла, которое его боднуло. Потрясенный физическим сопротивлением со стороны созданного им же самим компьютерного обеспечения, лаборант отступил. Собраться с силами и предпринять вторую попытку он смог только еще через несколько оборотов. Оглядываясь назад и проигрывая ситуацию в памяти, я понимаю: противоречивые указания профессора тоже совершенно не помогали.

И все же он сделал еще один выпад – неудачно. Кресло ответило ему другим выпадом – удачным. Для меня комната снова закружилась юлой. Происходящее начинало напоминать кошмарное противостояние человека и машины. И в эпицентре его оказался я. И я вращался. Очень быстро. В нашей метафорической пляске смерти отважный лаборант оказался матадором, пытающимся нанести решающий удар. Он делал попытку – и промахивался. Отпрыгивал с дороги. Снова выходил на арену. И снова терпел поражение. Все это сопровождалось все более громкими криками одобрения со стороны публики, то есть профессора, и продолжалось, по ощущениям, несколько лет.

В конце концов кто-то каким-то чудом все же выключил кресло. Или у него просто сели батареи. Так или иначе, оно остановилось. Комната, однако, продолжала вращаться; мне потребовалось несколько секунд, прежде чем я смог заговорить, не рискуя тут же расстаться с содержимым желудка. Все вокруг спрашивали, как я себя чувствую. Я обдумал положение. С точки зрения космического баланса мы с несчастным лаборантом прекрасно уравновешивали друг друга: он был смущен до полуобморочного состояния, а я чувствовал себя на грани обморока и оттого смущался. Профессор явно не выглядел довольным и ждал, как лягут карты дальше.

– Что ж, это было весело! Очень воодушевляющая разработка. Так держать!

Ускорение

– На меня снизошло откровение, – признался я, когда мы с Франсисом шли по набережной Фуншала. С корабля мы спустились первыми, и солнце Мадейры еще окутывало теплом, а не пугало жарой. Я с силой толкал джойстик ЧАРЛИ не только для того, чтобы подстроиться под довольно быстрый шаг спутника, но и ради освежающего ветерка, который на скорости дул в лицо.

– Молодец, возьми печеньку…

Широкий променад Фуншала выложен небольшими плитками и выглядит великолепно. Мне запомнилось, как здорово было гулять по нему, но, проезжая здесь в инвалидном кресле, я чувствовал себя так, будто сижу верхом на стреляющем пулемете. Голос мой из-за этого напоминал голос далека[14] и Стивена Хокинга одновременно.

– Я понял, что для меня было бы большой ошибкой оставаться в науке.

– Это же очевидно!

– С одной стороны, да. С другой – до недавнего времени часть меня мечтала никогда не бунтовать против системы, не выбирать Имперский колледж, а вместо этого наслаждаться видами на шпили Оксфорда, редактировать статьи, катаясь на плоскодонке, стать преподавателем и жить в относительной изоляции, в башне из слоновой кости, отгородившись от мира стеной собственного интеллекта и заботясь только о том, как раздвинуть границы познания…

– Это в тебе говорит уимблдонский мальчик! Ты так и не забыл, каково это – быть частью сообщества, жить в сердце Истеблишмента. Мне это незнакомо. Но часть тебя всегда жалела, что пришлось от этого уйти.

– Сбежать! Я сбежал! И я уже не хочу этого.

– Чего не хочешь?

– Не хочу жизни, в которой я поступил бы в Оксфорд и стал ученым. Сейчас – точно нет.

– Ты тогда не нашел бы меня.

Мы остановились на оживленном перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора.

– Я в любом случае тебя бы нашел. Но речь не о том. Просто в последние месяцы я особенно четко понял, насколько медленны и узки все научные изыскания в интересных мне областях. Любой проект держится только на парочке аспирантов, работающих над ним по три года. Они, конечно, очень изобретательны, но очень неопытны. И денег у них нет. Никакого сравнения с тем, что, как я теперь знаю, происходит в исследовательских лабораториях международных мегакорпораций.

На светофоре мигнул и загорелся зеленый человечек, и писк оповестил нас о начале обратного отсчета. Я осторожно съехал с набережной по крутому склону, и мы перешли на другую сторону. Как раз вовремя: за нашими спинами тут же снова заревели двигатели.

– Ты про тот визит в лабораторию? Когда ты телепортировался?

Я действительно телепортировался: Мэтт и его операторы находились в Бостоне, в лаборатории Дрейпера, а я присоединился к ним, оставаясь при этом дома, в Торки, где дежурила вторая съемочная группа. Это стало возможным благодаря устройству телеприсутствия: широкополосное соединение дало мне возможность видеть и слышать все происходящее, смотреть по сторонам и перемещаться в выбранном направлении, как будто я сам находился в лаборатории. А потом мы даже прошлись по длинному коридору, увлеченные беседой. И это выглядело вполне естественно.

– Да! Ее сотрудники – удивительные люди! – Я первый раз услышал о лаборатории Дрейпера еще в детстве: именно там разработали навигационные приборы, которые помогли астронавтам добраться до Луны и вернуться обратно. – Но даже они не работают над исследованиями, необходимыми, чтобы изменить представление о человеке. Мне нужно как-то достучаться до мегакорпораций. Если мы хотим изменить все, совершить прорыв, нужно найти тех, кто действует гораздо быстрее и амбициознее, чем любой научный сотрудник.

Мы свернули на круто взбирающуюся вверх боковую дорогу. Путь нам то и дело преграждали столики кафе, пешеходы и даже случайные грузовики служб доставки.

– Но чем ты их привлечешь? Это коммерческие организации, какая им выгода?

– Не знаю. Знаю только, что пора поднимать ставки. Нужно найти способ рассказать о моих идеях и увлечь ими лучшие умы, работающие на передовые корпорации. Увлечь и привести в наш Союз повстанцев. Я попробую воспользоваться для этого своей последней речью. Посмотрим, как разойдутся от нее круги на воде – и воспримет ли меня кто-нибудь всерьез.

– Думаешь, это разумно? Это же медицинская конференция. Ты делаешь основной доклад. Трейси ведь просила, чтобы ты «оставил их в приподнятом настроении». И к тому же этот доклад будут слушать медики – ты сам прекрасно знаешь, насколько они могут быть консервативны. Тема искусственного интеллекта, роботов и аватаров – не для них. Если ты зайдешь слишком далеко – а ты, бывает, заходишь, – то отпугнешь их. И получишь враждебность вместо поддержки. Твое последнее большое выступление должно стать триумфом, а не вызвать возмущение. Если оно покажется слишком уж научно-фантастическим, над тобой посмеются. Или освищут.

– Вот и проверим!

Позади нас пристроился белый грузовик, который теперь полз за мной следом. Водитель, очевидно, считал, что улица, предназначенная в первую очередь для пешеходов, для инвалидного кресла не годится. Или ему просто не нравились люди с ограниченными возможностями. Поэтому за моей спиной то и дело взрыкивал двигатель и раздавался довольно писклявый гудок. Франсис нырнул куда-то между столами, освобождая грузовику дорогу. Мне это показалось, с учетом обстоятельств, проявлением излишней вежливости, поэтому я сворачивать не стал. Только переключил рычаг и четыре раза нажал на кнопку.

Получив технические требования к ЧАРЛИ, в компании Permobil спросили, какая мне нужна максимальная скорость. «Пускай ездит настолько быстро, насколько возможно», – попросил я. Когда кресло привезли, я поинтересовался, какую скорость оно сможет развивать. В ответ меня просто предупредили: так разгоняться можно только на частной территории, максимальная скорость кресла в два раза превышает официальное ограничение. Меня это вполне устраивало.

Под давлением навязчивого сигнала преграждавшая грузовику дорогу толпа пешеходов начала рассеиваться, предоставляя мне возможность протестировать возможности ЧАРЛИ. В конце концов, эта дорога вполне могла бы быть частной. Да и правила дорожного движения на Мадейре, несомненно, отличались от британских. Плитка под колесами тоже выглядела довольно гладкой.

Я дождался очередного гудка за спиной и оттолкнул от себя джойстик, управлявший ЧАРЛИ, настолько далеко вперед, насколько было возможно. В ту же секунду сложная система линейного регулирования послала ведущим колесам команду ускорить вращение. Шины скользнули по плитке, и я рванул вперед, будто снаряд, выпущенный из катапульты.

Постепенно набирая скорость, я мчался через просвет в толпе, с удовольствием обнаружив, что даже спустя три секунды ЧАРЛИ еще не разогнался до максимума. За мягким урчанием электромотора был едва различим гортанный рокот двигателя моего преследователя и обидчика.

Похоже, двигатель грузовичка не справлялся с задачей. К тому же выбранный мной путь спасения оказался слишком узким для соперника: пока я легко ехал дальше, раздраженные сигналы клаксона все отдалялись, постепенно и вовсе перестав быть различимыми. ЧАРЛИ, напротив, только начинал набирать обороты и ускорялся все больше по мере того, как мы с ним забирались выше по крутому откосу. Я отпустил джойстик, система включила динамическое торможение, и мы (я – под защитой ремня безопасности и боковых опор) выполнили идеальную аварийную остановку, даже без заноса. В полном соответствии с критериями тестовых испытаний это можно было считать успехом.

Радуги и призраки

Всю жизнь мы пытаемся поймать радугу и убежать от призраков.

Или мне всегда так казалось. У меня даже есть теория того, почему все устроено именно так. Насколько я вижу, истоки механизма – в неписаных правилах того, как быть человеком. Рассуждаю я так: пускай мы всю жизнь пытаемся поймать радугу и убежать от призраков (это нормально, у всех нас есть свои мечты и свои страхи), они-то и делают нас людьми. Но надежды и кошмары – не самая важная часть этого. Нас определяет то, как мы реагируем на них, – и это же определяет, что значит быть человеком на самом деле.

Рассуждая о призраках и радугах, важно помнить: каждый может бояться, но каждый может быть сильнее, чем можно даже предположить. Каждый мечтает о невозможном, но эти мечты могут вдохновить других гораздо сильнее, чем мы способны вообразить. Наконец, каждый иногда оказывается в ситуации, когда требуется просто выжить, но каждый может принять решение не выживать, а процветать.

Призраки неизбежно будут догонять нас, и когда это происходит, следует распахнуть объятия и принять их; так они потеряют возможность унижать и оскорблять нас. Радугу неизбежно будут то и дело закрывать тучи, но именно тогда надо зажечь маяк, направить его луч в самое сердце бури и – создать собственную радугу.

Главное – всегда помнить: если при столкновении наших надежд со страхами мы сознательно выбираем нарушать правила и статус-кво, выбираем идти наперекор судьбе, у нас иногда появляется совершенно невероятный шанс изменить мир.

В одиночку никому из нас не достичь такой грандиозной цели. Но, общаясь с такими же вольнодумцами, создавая растущий Союз повстанцев, освобождаясь от прошлого и выковывая новую судьбу, каждый из нас может переписать будущее.

Только людям это под силу – во всяком случае в нашем уголке Галактики. Другие высшие приматы могут знать грамматику, врать, страдать депрессией, пользоваться инструментами, проявлять способности к обучению и даже строить долгосрочные планы. Но только мы сознательно нарушаем правила – или выбираем их не нарушать. Это и делает нас непокорными.

Готовность нарушать правила – удивительная особенность, более других повлиявшая на восход цивилизаций. В ней заключен уникальный, доступный только человеку баланс между эгоистичным творчеством и альтруистичной сдержанностью, рискованными предположениями и интуитивной оценкой риска. Такова отличительная черта, определяющая нас и как вид, и как сообщество: сознательно нарушая правила, мы становимся людьми, а выбирая, какие правила нарушать не стоит, – становимся людьми цивилизованными.

Я говорил уже полчаса, и голос мой звучал устало, несмотря на микрофон и динамики. Для меня это было абсолютно чуждое ощущение: я всегда гордился умением говорить без специальных средств поддержки по много часов подряд перед множеством людей, не чувствуя усталости. Но теперь мне оставалось еще десять минут, и я понимал: мне очень повезет, если удастся добраться до финала, не прервавшись на приступ кашля. Что ж, на такой случай в первом ряду сидел Франсис со стаканом воды.

В аудитории яблоку было негде упасть. Плакаты на стенах лишний раз подтверждали, что все мы – на медицинской конференции (на случай, если кто-то из 150 присутствующих вдруг забудет, зачем он здесь). Пока мои зрители были великолепны. Они смеялись, когда я на это надеялся, и сохраняли серьезные лица, слушая жесткое и честное описание моего текущего состояния. Естественно, мне все больше хотелось повысить ставки и выдать «финал номер два».

Оба варианта я помнил наизусть, как и всю остальную речь: за две недели до выступления мои руки парализовало настолько, что даже держать ими карточки с подсказками было невозможно. Впрочем, эта речь должна была стать последним моим большим выступлением, а значит, оно того стоило. Но готовы ли мои зрители услышать настоящий призыв к бунту? Решу после следующей части, в которой я снова описывал свой любимый образ. Им я поделился с Франсисом, когда он спросил о моих безумных идеях. И это была проверка.

– Представьте, как я буду жить через несколько лет. Ожидая, пока от моей болезни изобретут лекарство, я смогу снова пройтись по поросшему травой горному плато. Доберусь до обрывистого края на невероятной высоте под перекличку птиц в лазурном небе – и буду стоять там рука об руку с Франсисом, оставаясь вечно молодым и глядя на прекрасный пейзаж в далекой-далекой галактике. А потом мы сможем без усилий перелететь на следующую вершину и наблюдать, как встают над бирюзовым океаном солнца-близнецы, – какой невообразимо прекрасный рассвет! В эти минуты… – я сделал небольшую паузу – вот она, проверка, – мы будем свободны.

Теперь они уже не просто внимательно меня слушали. Я прекрасно понимал, что сейчас, даже не имея возможности взмахнуть исхудавшими руками, пытаюсь вложить в свои слова много страсти; голос мой дрожал, как у древнего старика, и был еле слышен. И все же, несмотря на это, зрители внимали каждому слову. У некоторых были слегка приоткрыты рты, у многих в глазах стояли слезы, кто-то улыбался и едва не плакал одновременно. Они прошли испытание. Они были готовы к «финалу номер два». И я плавно начал.

– Мое будущее выглядит не так уж и плохо…

Пора обозначить, что доклад подходит к завершению.

– И его образом я хотел бы подвести финальную черту. В том числе и потому, что, как вы уже могли заметить, я и так еле дышу.

Так и было.

– Поэтому позвольте мне поделиться с вами самой яркой картинкой возможного будущего… Видите ли, свой первый большой доклад я сделал на симпозиуме специалистов по робототехнике в Чикаго, в далеком 1983 году. Тогда я был аспирантом и настроен был оптимистичнее некуда. До сих пор помню то чувство: казалось, меня ждет нечто совершенно необыкновенное. Я верил: если человечество проявит достаточно смекалки и отваги, а потом обратится к достаточно передовой технологии, мы сможем переписать будущее и изменить мир, какая бы участь ни была нам уготована. Я держался уверенно.

Я помнил тот день так, будто это было год назад. Другой зал, гораздо больше. Другой мир.

– Прошло тридцать пять лет, и сегодня я почти закончил свой последний доклад перед слушателями – последний, в который я вкладываю некоторые усилия. В голливудском блокбастере это была бы кульминация. Сценарий складывается идеально: вот он, бедный, когда-то непобедимый Питер, вынужденный наконец смириться. Жертва, готовая лишиться всего, чем она обладала, утратившая и голос, и способность выражать эмоции, и саму себя, и возможность протянуть руку и прикоснуться к любимому. Никогда больше нашему герою не придется держаться уверенно.

Впервые за все это время я задел их за живое. Люди в аудитории выглядели так, будто я дал каждому из них пощечину.

Отлично.

– Именно такой образ мы все априори готовы принять. Мы не задаем вопросов. В конце концов, для всех предыдущих поколений больных боковым амиотрофическим склерозом диагноз означал медленное путешествие во тьму.

В аудитории стояла гробовая тишина. Я позволил ей нависать над нами, отсчитывая пять секунд. Это было болезненно.

– Но…

И снова пауза. Потом я сменил интонацию и заговорил так громко, как только мог, придав голосу веселую игривость:

– Но мы-то – новое поколение. И перед нами рассвет новой эры. Я и сейчас чувствую, что стою на пороге невероятного будущего. Я все еще верю: если человечество проявит достаточно смекалки и отваги и обратится к достаточно передовой технологии, то, какая бы участь ни была нам уготована…

Пауза, позволяющая слушателям провести ассоциацию с моим предсказанием.

– …мы все еще можем переписать будущее и изменить мир.

Мне искренне не хотелось произносить то, что следовало дальше, при Франсисе, но я обрисовал ему суть в общих чертах, и он мне разрешил. Всем, кто собрался в аудитории, необходимо было услышать горькую правду.

– Так и есть, через год мне, скорее всего, понадобится трахеостомия. В день, когда ее проведут, я произнесу свои последние слова – и умолкну. И да, через несколько лет я, вероятно, буду уже полностью парализован, но мой мозг будет работать как прежде. И да, конечно, не такое будущее я бы выбрал, особенно – для своего любимого мужа.

Часть наиболее сочувствующих мне зрителей уже ощущала себя как под пыткой. Но мне нужно было заставить их всех почувствовать эту боль.

– Но я не собираюсь отводить взгляд и делать вид, будто всего этого не случится. И тем более не собираюсь оглядываться назад и переживать о том, чего никогда не смогу сделать снова. Но и бояться я не собираюсь! Взгляните на ситуацию как на школьную травлю. БАС пугает нас, как и любой хулиган, перспективой унижения. В случае с болезнью меня должна выбить из колеи старая история: если я решу прожить достаточно долго, то все это мучительное время мой мозг будет прикован к телу…

Следующие шесть слов прозвучали медленными ударами барабанных палочек, сопровождающими приговоренного к смерти.

– …к живому трупу, которым я стану.

Нужно было показать зрителям орудия пытки – и только потом предлагать спасение. Я вынужденно позволил им страдать еще несколько секунд, а после разрушил собственноручно созданный абсурдный образ.

– Это что, шутка, что ли? Мы живем в двадцать первом веке. У нас есть высокие технологии. Простите, это вам не готический ужастик какой-нибудь.

Волна облегчения: люди поняли, что их одурачили. Впервые с момента, когда я начал закручивать гайки, в аудитории раздался смех. Негромкий. Понимающий.

– В этот раз БАС выбрал не того парня.

Смех стал громче и звучал дольше. Кто-то даже выкрикнул что-то одобрительное.

– Мне никогда не нравились хулиганы.

Люди смеялись, но я продолжил говорить, несмотря на это. Взрыв хохота. Я сделал короткую паузу и продолжил:

– Очевидно же, что я не собираюсь следовать устаревшим мелодраматическим сценариям, пришедшим чуть ли не из Средневековья и основанным на страхе попасть в ловушку и остаться беспомощным.

Смех снова стих, но все улыбались. Я говорил таким тоном, будто объяснял им, как мне удалось украсть драгоценности короны:

– Я не собираюсь бороться, пока меня загоняют в ловушку. Но, раз уж меня в нее загоняют, я намерен протащить в нее больше высокотехнологичных штуковин, чем стоит на защите Белого дома. И буду постоянно пополнять их запасы. Вы смотрите сейчас на прототип Питера 2.0, но у меня запланировано больше обновлений, чем у Microsoft.

Снова смех.

– Я не умираю, я трансформируюсь.

Снова одобрительные возгласы.

– Довольно скоро все станет еще хуже. Но сразу после трахеостомии качество моей жизни начнет постепенно улучшаться. Потом – станет великолепным.

Они были готовы к финалу.

– Это смертельное заболевание, но такого подхода к нему вы еще не видели. «Ну, кто кого?!» – говорю я болезни. Но пока что ей не удалось заставить меня смириться. Давайте я покажу вам, почему даже полностью парализованным все равно смогу держаться уверенно…

Умолкнув, я обвел аудиторию торжествующим взглядом. И тут снова раздался мой голос. Он заполнял собой пространство. Мой голос, пусть и немного механический, но чистый. Сильный. Снова молодой. Однако я не шевелил губами; ЧАРЛИ медленно пришел в движение – казалось, будто я сам поднимаюсь с кресла.

– Все потому, что благодаря высоким технологиям я снова смогу говорить. Смогу выражать эмоции и самого себя. Смогу протянуть руку и прикоснуться к тем, кого люблю. И, знаете, я буду не единственным. Пройдет время, и все больше людей встанет со мной бок о бок.

Все больше зрителей понимало, что ЧАРЛИ разворачивается в полностью вертикальное положение. Их улыбки стали шире.

– И мы сможем встать прямо. И держаться уверенно. Никто не заставит нас склониться. Мы будем стоять так много-много-много лет, потому что отказываемся просто выживать.

Теперь ЧАРЛИ полностью выпрямился. Я нажал на джойстик, двинулся вперед и остановился у края сцены, возвышаясь над первым рядом.

– Мы выбираем процветание!

Я немало удивился, но тот доклад закончился первой в моей жизни стоячей овацией.

Третий закон вселенной Питера

ЛЮБОВЬ рано или поздно ПОБЕЖДАЕТ

Исторический максимум

Спустя тридцать лет и десять месяцев после школьного бунта, исключения из рядов Истеблишмента и вечного (как я тогда был уверен) изгнания, меня внезапно снова пригласили с мороза в дом. Из-за этого я ужасно нервничал. Делать предложение руки и сердца мне еще не доводилось.

Оставалось девять месяцев до изменения закона. До момента, когда впервые в истории Великобритании двоим мужчинам или двум женщинам позволили зарегистрироваться как гражданским партнерам с теми же правами, что у супругов. Это был поистине исторический момент. Помимо очевидной символичности бракосочетания, нам становились доступны практические стороны супружества: право на пособия, на посещения в больнице, на возможность передавать друг другу деньги или собственность без необходимости платить налог за эту привилегию.

К тому же я был уверен: это только первый шаг на пути, который неизбежно приведет к однополым бракам без условностей и оговорок, без различий даже в названии. Тогда извечная битва наконец закончится. Мне хотелось быть на гребне этой зарождающейся волны вместе с Франсисом. И я готовился сделать ему предложение. Но одна мысль заставляла меня очень сильно беспокоиться.

Вдруг он скажет «нет»?

Была двадцать шестая годовщина дня, когда мой мир изменился. Двадцать пятую мы отметили долгим путешествием вверх по Нилу, посетив все памятники Древнего Египта, какие только смогли. Год спустя – просто отдыхали на окраине Торки, в нашем доме на утесе. Я только что вернулся из Италии, с озера Лугано, куда ездил с командой по организации мероприятий. Франсис в этот раз отказался меня сопровождать, решив, что погода слишком холодная. Мы же искали место для частной ежегодной встречи руководителей высшего звена. Прошлой осенью я принимал их в Венеции, по которой мы передвигались вереницей из десяти гондол (и в конце концов заблокировали все движение вокруг собора Санта-Мария делла Салюте по дороге на обед в палаццо с видом на Большой канал, где должен был петь современный «кастрат»). Теперь мне предстояло придумать нечто еще более впечатляющее. Но гораздо важнее сейчас было, чтобы Франсис согласился за меня выйти.

Я отставил в сторону фужер шампанского и не спеша поднялся из-за обеденного стола. Когда негромко игравшая песня закончилась, я запустил заранее выбранную композицию – медленную инструментальную версию «All Times High». Ее первая версия звучала в фильме о Джеймсе Бонде, и в ней были слова «мы изменим все, что было раньше, мы не просто влюбились – мы сделали гораздо больше… и мы завоюем мир и победим». Для нас сейчас это была самая трогательная и личная песня на свете. Лучший выбор из возможных. Потом я достал из кармана золотое кольцо – такое же, как кольцо аволинского золота, подаренное Рейланом Авалону на помолвку. На внутренней его части было выгравировано: «All Times High».

Что делать дальше, я точно знал. Я представлял себе эту сцену много раз, когда был подростком. Рейлан опустился на одно колено перед Авалоном и произнес:

– Ты выйдешь за меня?

Франсис промолчал. Он молчал целую вечность. Или мне просто так показалось. Потом на его лице отразилось замешательство. Потом он увидел кольцо. Потом на глазах у него выступили слезы.

Потом он, наконец набравшись сил, произнес:

– Да! Конечно!

Мы оба сочли само собой разумеющимся, что свадьба будет тихой. К официальному заключению союза нашей паре почти сравнялось бы двадцать семь лет, поэтому бракосочетание вряд ли можно было счесть новостью для друзей или родственников. К тому же поправки в закон должны были вступить в силу 21 декабря 2005 года (а мы сошлись на идее пожениться в первый же день, если будет такая возможность). Погода наверняка будет ужасной, всех вокруг поглотит предрождественская лихорадка. Поэтому мы просто заедем в отдел регистрации актов гражданского состояния в компании единственного свидетеля, подпишем документы – и через несколько минут уже будем пить чай дома.

Затем выступавший по местному телевидению священник отпустил несколько пренебрежительных комментариев о гражданских партнерствах. Франсис, посмотрев вечерние новости, отпустил несколько не менее пренебрежительных комментариев о самом священнике. Но даже тогда наше намерение пожениться тихо не пошатнулось бы, если бы не последующие (и транслируемые государственными каналами) яростные нападки других служителей церкви на саму идею приравнять однополые браки к традиционной женитьбе да и в целом на попытку признать их законными.

– Остался всего один пережиток Истеблишмента, выступающий против нас, и это церковь! – объяснял Франсис нашему другу Винни. Накануне он сказал мне буквально то же самое.

– А ты точно все правильно понял? Помнишь, как у меня вышло с той девушкой: я-то не сомневался, что она меня хочет.

– Тебе еще повезло, что она в суд не подала!

– Но это несправедливо! Каждый раз, когда мы виделись, она мне улыбалась, смотрела на меня и спрашивала, как дела. Легко ошибиться.

– Винни, она тебе зубы лечила! Она стоматолог!

– Ну и что…

К тому моменту мы были знакомы с Винни уже несколько лет, и он все больше и больше напоминал бродячего кота. Приходил в гости, напрашивался на чашку чая, а потом, как правило, засыпал на диване. Потом, выспавшись, вставал и уходил. Винни гулял сам по себе. Самое глубокое наше знакомство с его характером выпало на вечер, когда мы узнали, что он хотел бы быть роботом и жить уединенно в центре Дартмура. Музыка, которая ему нравилась, напоминала вопли раздираемой на части гиены.

– Видишь ли, Винни, – вмешался я, – у церковников пара тысячелетий практики в преследовании геев, поэтому сейчас они вряд ли откажутся от дела, с которым так хорошо справляются. Теперь их загнали в угол, они теряют власть над людьми и становятся еще опаснее.

Я следил за тем, что происходило в последние несколько месяцев, и с каждым днем вероятность принятия поправок росла. Но мне не нравилось то, что я видел. Казалось, церковь пытается затравить государство. Я попытался объяснить ее действия.

– Церковь действует расчетливо. Сейчас она пытается вызвать протест против гражданских союзов, потому что отчаялась остановить признание однополых браков. Именно поэтому многие священники позволяют себе переходить на личности и гнусно отзываться о таких, как мы с Франсисом. Мы, сами того не желая, стали символом. Если общество однажды позволит геям законно использовать термин «брак», как традиционным парам, – значит, мерзость победила, мы стали частью Истеблишмента, а все эти злобные религиозные фанатики впервые окажутся по другую сторону. Они должны остановить нас.

– Я уже говорил, что у меня до сих пор синяк?

– Что?

– Он почернел. И я не знаю, идти ли к врачу.

– Ты три дня назад споткнулся. Синяки чернеют, это нормально.

– Ну и что…

После того, как он ушел, мы провели инвентаризацию фактов. Франсиса никогда не привлекало внимание публики. Не привлекало и сейчас. Однако его нежелание выступать в роли смиренной жертвы оказалось сильнее стремления остаться незамеченным. Скотты-Морганы не склоняются перед теми, кто пытается их запугать. Так было всегда. Он хотел бороться.

– Речь уже не только о нас. Это касается всех пар, которым повезло меньше, которые не настолько сильны, которые не чувствуют в себе достаточно уверенности, чтобы противостоять нападкам. Мы должны стать символом. Должны показать: надежда есть. Создать резонанс!

Однако потенциальный резонанс события резко увеличился в тот момент, когда нас выбрали первыми в первый день. Потом прекрасные люди в местном отделе регистрации гражданских состояний предложили изменить правила и провести церемонию в огромной бальной зале в особняке, построенном по образу Версаля. Как следствие, нам срочно понадобилась минимум сотня гостей, иначе какой смысл в такой громадине. Энтони не мог приехать – получил должность директора оперного театра в Америке (жаль, но мы не удивились: он всегда твердил, что займется именно этим), однако все больше друзей и родственников обещало прийти.

Потом избранный мэр Торки предложил себя на роль одного из свидетелей. Церемониальный мэр, в полном церемониальном облачении, – на роль второго (он к тому же хотел привести супругу). Председательница совета Торбей тоже изъявила желание быть свидетельницей. Главный регистратор согласился, с учетом обстоятельств, изменить протокол и разрешить присутствие троих свидетелей, а не регламентированных двоих. Тут в дело включилась местная пресса. Потом – радио ВВС. Потом – ITV News. Потом – BBC Television News.

В этот момент меня посетило острое желание в общих чертах записать ход ожидавшей нас церемонии, которая все сильнее усложнялась с каждым днем. Десять страниц с одинарным интервалом приблизили меня к ее началу. Оставалась одна нерешенная проблема: как мы с Франсисом попадем в зал.

– Я не пойду жениться в присутствии всех этих людей!

Он уже пару месяцев отказывался наотрез. И еще целый месяц был непоколебим. А потом, выбирая песни, которые могли бы звучать в начале, я поставил ему «Love Changes Everything» Майкла Болла.

– Ну наконец-то нашлось под что идти с тобой под венец!

В приглашениях было ясно сказано: «Ваше присутствие – лучший подарок», но вечером накануне торжества друзья устроили нам чудесный ужин в «Гранд Отеле», где когда-то провела медовый месяц Агата Кристи. Они пригласили нас выйти на террасу с видом на бухту и посчитать от десяти до нуля. Стоило отсчету закончиться, как в небе вспыхнуло разом множество фейерверков, озаривших все вокруг. Салют продолжался десять минут и навсегда остался в моей памяти.

На следующее утро больше семидесяти наших друзей со всего мира заняли свои места на торжестве ровно в восемь утра. К ним присоединилось более тридцати человек родственников – четыре поколения, старших и младших представителей которых разделяло почти восемьдесят лет.

Единственными представителями моей семьи в большом зале особняка Олдуэй были родители. Впрочем, я никого больше и не приглашал. За эти годы мама прошла путь от яростно верующей до яростной атеистки (в разные периоды она последовательно успела побывать частично верующей, гуманисткой и частично атеисткой) и теперь придерживалась взглядов, прямо противоположных тем, которые высказывала в начале наших отношений с Франсисом.

– Мы с папой просто лопаемся от гордости за ваши достижения, милый! Никогда бы не подумала, что нам выпадет увидеть такое. Мы так гордимся вами обоими. Это восхитительно!

И вот уже на нас направлены камеры, Майкл Болл поет на разрыв, мы с Франсисом, оба во фраках, идем по длинному проходу, а за нами тянется торжественная процессия шаферов (трое племянников и один внучатый племянник, все – в визитках). За ними следует очень юный внучатый племянник (тоже в визитке) с подушкой, на которой лежат наши кольца, и две внучатые племянницы с цветами, укутанные в облака шифона. Казалось, все идет по моему плану. А потом все изменилось.

Гости поднялись со своих мест и встретили нас аплодисментами. Что гораздо символичнее, хлопали нам и со сцены – оба мэра, первая леди города, председательница совета и главный регистратор.

Истеблишмент.

Этот образ все еще стоял у меня в голове, когда мы с Франсисом поднялись к ним и началась официальная часть церемонии.

– Сегодня Франсис и Питер заявят о своей любви и публично засвидетельствуют преданность друг другу. И сегодня, впервые в истории, я как главный регистратор смогу провозгласить этот союз признанным и защищенным законом Великобритании. Есть нечто знаменательное в том, что это событие выпало на 21 декабря: сегодня зимнее солнцестояние, самый короткий день в году. Каждый последующий день будет длиться дольше и принесет больше света. С незапамятных времен зимнее солнцестояние символизировало конец старого и начало нового. Итак, сегодня…

Мы обменялись клятвами и получили кольца, свидетели – все трое – расписались везде, где положено. Церемония приближалась к кульминации. Главный регистратор продолжил:

– Через минуту вы станете законными партнерами. В другой день я бы просто говорил дальше. Но сегодня необычный день; необычен был и ваш путь к алтарю. В знак признания этого я разрешаю вам самим выбрать момент, который станет ознаменованием вашей новой жизни. Вы отметите конец прежнего партнерства тем же знаком, который стал символом его начала так давно, – поцелуем. И я объявляю этот же момент началом отсчета для вашей пары как для законных партнеров.

Франсис Скотт-Морган и Питер Скотт-Морган. Вот-вот начнется ваша жизнь в качестве законных супругов. Отправляйтесь навстречу ей с улыбкой, ведь ваш долгий путь к официальному признанию теперь окончен. С полного разрешения закона и при абсолютной поддержке всех присутствующих я прошу вас совершить последний шаг в новую жизнь.

Я всегда так и представлял себе это: на глазах у всего двора Рейлан и Авалон скрепили свой союз поцелуем.

В новостях по телевидению о нас рассказывали под заголовком «Скрепили поцелуем», поверх нашей фотографии шла надпись «Первая гей-свадьба». Все сюжеты были очень поддерживающими и добрыми. Истеблишмент изменился. Но для меня самой важной оказалась статья Джинни Уэр, журналистки из местной газеты Herald Express. Как-то утром она появилась в наших жизнях, а потом снова исчезла, оставив после себя сокровище.

Наблюдать за тем, как Франсис и Питер Скотты-Морганы получают тот же статус, права и защиту закона, что и гетеросексуальные пары, – это привилегия.

Весь прошлый год они провели, планируя бракосочетание: тихая свадьба, несколько гостей, никакой прессы. Франсису, который ведет гораздо более тихую жизнь, чем Питер, решение придать этому событию широкую огласку далось нелегко. Свою роль сыграла трагедия: близкий друг умер от СПИДа, а партнер умершего не смог получить наследство. Именно это заставило Франсиса громко и с гордостью объявить о своем союзе с Питером.

В тот день оба решили воспользоваться шансом и сделать бракосочетание, ставшее финалом их долгого пути к признанию любящей семьей, открытым для всего мира, даже если он отнесется к этому событию с подозрением или осуждением.

Открывшись любопытным взглядам прессы и камер телевидения, они схватили за горло гомофобные предрассудки и задушили их.

По словам Питера, раса, пол или религия не имеют значения. Важна лишь любовь. Мужчины произнесли свои клятвы уверенно и достойно – и громко заявили присутствующим, что любят друг друга.

Друзья и родственники преодолели немалое расстояние по суше и по морю, чтобы поддержать их, хотя сама церемония проходила в неприлично ранний час буднего дня.

Но, я уверена, гости подтвердят: для них было честью засвидетельствовать преданность, которую Франсис и Питер проявляли друг к другу последние двадцать семь лет.

Они вместе взращивали эти отношения, укрепляли их и стремились к взаимному уважению, достигнув того, о чем мечтают все пары, – искренней и крепкой любви и дружбы, способных выдержать испытание временем.

И они правы: все прочее не имеет значения.

Минутка Мэтта

У нас с Мэттом, нашим режиссером и продюсером, была любимая шутка.

– Мы оба знаем, что для идеальной минутки Мэтта мне придется расплакаться!

– Мне совершенно не нужно, чтобы ты плакал! – он напускал на себя подобающую ситуации скромность и улыбался той полуулыбкой, к которой мы привыкли за полгода совместной работы. – Но если ты вдруг заплачешь, картинка будет идеальная.

– Это жестоко! Ну, значит, тебе придется применить свою суперсилу и обойтись обычной для минутки Мэтта картинкой.

За шесть месяцев стремительно прогрессирующей дружбы мы обнаружили систему: для идеальной картинки, к которой стремился Мэтт, необходимо было, чтобы скупые слезы катились хотя бы по моему лицу (а лучше – еще и по лицу Франсиса). Если мы при этом выглядим удрученными и разбитыми, тем лучше. Но вместо этого на пленке оставались моменты, которых никогда не было бы, не нацель он на нас свою камеру.

Особенно ясно это проявилось несколько месяцев назад. К тому времени руки у меня практически отказали, легкие работали вдвое хуже, чем в момент начала съемок, а голова начала заваливаться набок. Врачи благородно заключили, что мне необходим поддерживающий уход, и выделили пару личных помощников, тративших по три часа каждое утро, чтобы поднять меня с кровати, и по два вечером – чтобы уложить в нее обратно. Мэтт, естественно, спросил, нельзя ли снять целиком оба этих ритуала. Дважды. Чтобы потом использовать несколько секунд из этой съемки.

– Я же не знаю, какие именно секунды понадобятся!

– Ты ведь понимаешь, что я буду голый?

– Это не страшно. Я могу использовать крупный план, а лишнее замажем. К тому же фильм пойдет в эфир после прайм-тайма…

Мэтт приехал в половине шестого утра, открыл дверь ключом, который мы дали ему специально, чтобы он мог тихо просочиться наверх и снять, как звенит будильник. Потом наш режиссер остался в комнате и продолжал тихо снимать еще полтора часа, а потом – неожиданно попросил: «Вы не могли бы повторить? Мне нужно объектив поменять». Можно подумать, для помощников это было весомым аргументом немедленно снять кофту с длинным рукавом, в которую они только что меня упаковали.

Вскоре после этого фраза про идеальную картинку и стала бессмертной. Стоило перейти на крупный план, как я застрял в кофте. Мои помощники прекрасно знали, что их снимают, а потому героически продолжали бороться. Мэтт под шумок подобрался еще ближе. Происходящее все больше увлекало его, и, решив поддержать нас в неравной битве, он сказал: «Не беспокойтесь, картинка отличная!»

Забыв, что это не прямой эфир, мои помощники старались держаться как можно естественнее – и, очевидно, пытаясь сохранить лицо, инстинктивно начали тянуть сильнее. Намного сильнее. Рукав, запутавшийся где-то между моей левой подмышкой и лопаткой, завязался в невозможный узел. Невозможный – потому что зацепиться там было абсолютно не за что. Такого никогда не было раньше. И после этого не случалось ни разу – только в день съемки.

Точнее, во время третьего дубля. Именно тогда я впервые озвучил очевидную истину: Мэтт обладал особым влиянием на мироздание. Вооружившись камерой, он становился силой, способной одолеть закон Мёрфи и даже закон Сода[15]. Стоило ему начать запись, как статистические вероятности скручивались в воронку, а рутинные действия немедленно превращались в увлекательно запутанные сцены. Мы называли такие моменты «минутками Мэтта».

Еще через пару месяцев я обнаружил: ему даже необязательно присутствовать при таких эпизодах. Похоже, он изменил наши жизни навсегда и «минутки Мэтта» продолжали то и дело повторяться. Я подозревал, что со временем ничего уже не изменится. Оставалось надеяться, что вместо раздражения или отчаяния я буду в такие моменты спокойно улыбаться, вспоминая одобрительное: «Не беспокойтесь, картинка отличная!»

А потом Мэтт погиб. Это случилось между Рождеством и Новым годом. Дурацкий несчастный случай: он поскользнулся и упал с крыши. Мэтту тогда едва исполнилось сорок, и вся его семья была раздавлена случившимся. Мы понимали, как сильно нам его будет не хватать. Именно Мэтту, его ободрению и его продюсерскому таланту мы были обязаны тем, что съемка документального фильма стала настолько приятным опытом.

Волею некоего космического совпадения он еще раз вышел с нами на связь – то ли из комы, то ли уже из небытия. Не прошло и нескольких минут с момента его смерти, как в дверь позвонили и почтальон протянул нам небольшую посылку. Внутри оказалась книга про киборгов – его подарок нам на Рождество. На первой странице было написано:

Рождество-2018

Дорогие Питер и Франсис, я так рад знакомству с вами. Ну и путешествие мы проделали! Вперед, в будущее!

С любовью, целую, Мэтт

Теперь я работал по семь дней в неделю, усерднее и дольше, чем на любом этапе своей карьеры, думая: у меня еще будет время отдохнуть, время, когда я только и смогу, что отдыхать. Но это не помогало. После смерти Мэтта все планы начали рушиться как карточный домик.

Все началось с синтезатора речи. Я провел тридцать часов в студии, и эти записи должны были идеально подойти для будущей технологии создания эмоциональных реплик (именно поэтому мы и выбрали «глубокую нейросеть»), однако, как решили мы с представителями CereProc, был еще один способ, который в краткосрочной перспективе мог дать мне голос получше.

Проблема заключалась в том, что способ «отдельных элементов» потребовал бы еще тридцати часов записи, но я постепенно терял голос, а Оуэн неожиданно сообщил: студии придется закрыться, поскольку здание и участок проданы разработчикам, и до этого момента нам никак не найти свободного времени. Ну и вишенка на торте: компания, программное обеспечение которой я собирался использовать для отслеживания движений глаз, необходимых для записи слов в синтезатор речи, отказалась от небольшого обновления системы, без которого я не смог бы выражать эмоции. «Для этой услуги нет подходящего рынка», – пояснили они. Я увидел в этом оправдании самосбывающееся пророчество.

А ведь были еще и симптомы бокового амиотрофического склероза. Даже Винни уже не мог оспаривать мое медленное разрушение. Я печатал вслепую с одиннадцати лет, но теперь терял по пальцу в неделю: сначала правый мизинец, потом – остальные пальцы, до большого. Оставалось только колотить по клавиатуре несколькими нечувствительными придатками на левой руке. Есть сам я больше не мог, и почетная обязанность кормить меня легла на Франсиса. Прекрасный дыхательный аппарат с ротовым мундштуком, который Джон получил для меня у Национальной системы здравоохранения, стал не так уж и хорош, когда оказалось, что мои мышцы отказывают в немного необычном порядке. Франсис чувствовал все больше ответственности: он должен был обеспечить мне достойный уход, но не мог найти подходящих кандидатов в сиделки.

А потом я простудился. Это нельзя было даже назвать простудой. Когда-то я бы проглотил пару таблеток парацетамола, выступил с большим докладом и понял, что болен, только заслышав в собственном голосе легкую соблазнительную хрипотцу, порожденную осевшей на связках мокротой. Сейчас болезнь едва не убила меня. Причем неоднократно.

В первый раз я проснулся от глубокого сна, уже чувствуя нарастающую панику и не в силах сделать вдох. На мне была неинвазивная кислородная маска, которая по ночам помогала вталкивать воздух в легкие и выталкивать его оттуда. Теперь она работала против меня. Ощущения были такие же, как и в прошлые эпизоды удушья, только теперь я никак не мог между приступами кашля втянуть хоть немного воздуха: маска в этот момент вытягивала его. Вместо судорожных вдохов, сопровождающих стридор, у меня в горле вымученно клокотало, как у человека, которого душат. Руки уже не слушались, и сорвать маску я не мог. Не мог и схватить кувшин с водой. Постепенно я начал отключаться.

Франсис проснулся, услышав мои мучения, и спас меня. И так повторялось снова и снова – около двадцати раз за следующие две недели. Печальный период в жизни, но именно он заставил меня задуматься. В Великобритании трахеостомию с целью продлить жизнь делает только 1 % больных БАС. При этом самая распространенная причина их смерти – аспирационная пневмония: слюна или остатки пищи попадают в трахею и приводят к потенциально летальному воспалению. Так почему бы не изолировать мою трахею от задней стенки горла, чтобы в легкие уже никогда не попало ничего лишнего? Такая операция называется полной ларингэктомией, обычно ее делают пациентам с раком горла. Она подразумевает извлечение дыхательного горла (голосового аппарата), так что я уже не смогу говорить без синтезатора. Но, если мои рассуждения верны, потеряв голос, я смогу повысить свои шансы на долгую жизнь как киборга. Проблемой было убедить хирурга провести операцию на здоровой гортани.

После этого я впервые с момента смерти Мэтта почувствовал в себе силы противостоять судьбе. Так и вышло: на нашу с Франсисом сороковую годовщину вместе я устроил себе первый за три месяца выходной, мы провели чудесный день с семьей и друзьями, а карточный домик перестал рассыпаться и начал складываться снова. Наш племянник Эндрю, который жил в соседнем доме, решил бросить работу в аэропорту, отказаться от VIP-клиентов и вместо этого посвятить себя нелегкому делу присмотра за потенциальным Питером 2.0. Я не тянул на VIP-клиента, но оказалось, что Эндрю справляется отлично, и вскоре он стал незаменимым протезом для моих отказывающих конечностей.

– Я планирую написать книгу о том, как пришел к такой жизни, – сообщил я племяннику вскоре после того, как он приступил к новым обязанностям. К тому моменту идея уже была горячо одобрена Франсисом.

– А про меня там будет?

– Только если ты будешь печатать под мою диктовку…

С автобиографиями всегда одна и та же проблема: если ты пока не знаменитость, убедить издательство опубликовать тебя может только очень хороший агент. Значит, мне нужен был агент. Вот только с ними была та же проблема: если ты не знаменитость, никто не рвется стать твоим представителем – разве что издательство уже выпустило книгу.

С попытками убедить мегакорпорации включиться в разработку моих идей вышла та же история. Уловка-22: они (вполне логично) больше интересовались работой с филантропическими организациями, а не с отдельным человеком, но ни одна из известных мне подобных организаций не интересовалась ни моими предложениями, ни тем более работой с мегакорпорациями.

Но тут у меня хотя бы был способ сломать эту стену. Как представитель Ассоциации БДН, я постоянно твердил о возможности процветать благодаря высоким технологиям. Меня – возможно, в надежде заставить умолкнуть – пригласили возглавить консультационную группу по этому вопросу. Вместо этого я предложил создать аналитический центр и попытаться заинтересовать в моих идеях несколько элитных IТ-корпораций. Мы отправились с визитом к одной фирме-производителю, и мне удалось заразить своим энтузиазмом их директора по информационным технологиям. С его благословения парень по имени Рэй из отдела инноваций предложил представить меня некоторым своим знакомым в IТ. Теперь только от меня зависело, удастся ли увлечь их предложением новых путей разработки.

Рассказывая об этом Франсису, я чувствовал подъем.

– Осторожнее, – предупредил он, – если что-то идет слишком хорошо, чтобы быть правдой…

– …оно часто хорошо идет и дальше! – закончили мы хором.

Тем временем удача улыбнулась нам: Оуэн, звукорежиссер, жил, как выяснилось, в паре улиц от нас. Его кот часто гулял в нашем саду. Пользуясь этой близостью, Оуэн устроил у нас в гостиной временную студию, и мы возобновили запись. Удача улыбнулась нам снова, когда Найджел, другой наш сосед, согласился присоединиться к команде личных помощников и помочь справляться с растущим списком моих потребностей. Жизнь снова наладилась. Чтобы это отпраздновать, я устроил выходной в честь своего шестьдесят первого дня рождения. Мы снова провели прекрасный день с семьей и друзьями. Винни не пришел – второй год подряд.

– Самовлюбленный идиот! Мог бы хотя бы написать и поздравить с днем рождения, – заметил на следующий день Франсис.

– Да, но вдруг в этот раз с ним действительно что-то случилось?

– Поверь, если бы он палец уколол, мы и то бы первыми об этом узнали.

Дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Благодаря нескольким ознакомительным главам и вопреки здравому смыслу я получил великолепного агента – Розмари. А потом чудесный консультант по имени Филипп, лучший хирург-отоларинголог в госпитале Торбей, принял меня, осмотрел, выслушал аргументы, согласился с ними и решился провести частичную ларингэктомию. На общей встрече в присутствии Франсиса, Эндрю, Мари (моего ангела-анестезиолога) и Джона (специалиста по дыханию) мы выбрали дату: как можно позже (чтобы я мог воспользоваться силой технологий и передать им право голоса), но задолго до прихода зимы (чтобы избежать новых простуд). Сверившись с ежедневниками, мы назначили операцию на четверг, 10 октября 2019 года. Ровно через пять с половиной месяцев.

– Не хочу, чтобы моими последними с точки зрения анатомии словами стали «десять, девять, восемь…» обратного отсчета перед наркозом, – сказал я Мари.

– Конечно. Вы можете кивать или мотать головой на все вопросы, которые прозвучат после ваших последних слов, – заверила она меня привычным тоном. «Все возможно», – звучало в нем в такие минуты. – Вы уже знаете, что это будут за слова?

Этот вопрос она задала уже с интонацией школьницы, готовой к новым сплетням.

– Уже год как знаю.

Идеальная минутка Мэтта

– Он не хочет нас больше видеть? В каком это смысле?

– Он сам так сказал. Я писал ему, спрашивал, все ли в порядке, и спустя три недели получил, наконец, ответ: ему тяжело в твоем обществе.

– Но он же всегда говорил, что мы его лучшие друзья!

– Говорил. А мы думали, он – один из наших самых близких людей. Выходит, все не так.

В голосе Франсиса я слышал то же уныние, которое чувствовал сам. Мы знали Винни не один десяток лет и часто описывали другим как человека, достойного доверия. Преданного.

– Ты ему написал после этого?

– Да. Сказал – раз он такой жестокий и самовлюбленный, пускай идет к черту.

– А он?

– Он не ответил.

Почему-то эта новость оказалась значительно болезненнее, чем известие о моем диагнозе. Следующие несколько дней мы чувствовали себя шариками, из которых выпустили весь воздух. Преданы. Брошены. Казалось, испытанное нами разочарование породило целую волну задержек и новых потрясений.

Я все яснее понимал, что запланированные обновления ЧАРЛИ не подойдут для разработок, которые, я надеялся, предложат найденные Рэем компании. Но это было меньшим из зол. Возможно, у меня просто начиналась паранойя. Я ведь все это время спал на два часа меньше, чем привык во взрослой жизни. И все же на рабочем фронте намечались странные перемены. Теперь, когда я смог разжечь интерес к своим исследованиям, Рэй, похоже, вытеснял меня из упряжки. Он проводил дополнительные переговоры с Ассоциацией, обсуждал мои идеи, представлялся посредником при общении с другими компаниями. Потом кто-то сообщил СМИ, что он – единственный человек, координирующий деятельность аналитического центра. Со мной все, как и прежде, вели себя по-дружески. Но я все равно мучился подозрениями.

Потом до меня донеслись разговоры о том, что исследования центра можно монетизировать. Но это были мои исследования. Не поймите превратно: я не против чужого заработка. Но чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что в данном случае все результаты должны быть в открытом доступе. Рассуждения о деньгах меня расстраивали и заставляли чувствовать неловкость.

Дома тоже не складывалось. Найджел, парень, который предложил присоединиться к нашей команде, сообщил, что передумал. На плечи Франсиса легла дополнительная нагрузка: искать замену. Сообщение от Найджела пришло в тяжелый день. Мы как раз обсуждали, отправляться ли в круиз по Карибскому морю, запланированный на январь 2020 года. Это могло быть наше последнее путешествие, мы забронировали тур заранее. Но теперь на октябрь 2019-го была назначена ларингэктомия, и нам пришлось с неохотой признать: разумнее всего отказаться от поездки и потерять предоплату. Я знал, как для Франсиса был важен этот отпуск, и чувствовал огромный груз вины. К тому же один из помощников в тот вечер предупредил, что не сможет помочь уложить меня в кровать. Теперь и это предстояло делать Франсису.

– Ты только посмотри… – мою электронную почту проверял Эндрю, поскольку я не мог уже пользоваться даже тачпадом ноутбука. – Это же неправильно.

«Неправильным» оказалось письменное подтверждение того, что аналитический центр Ассоциации БДН отныне отказывается принимать какое-либо участие в моих исследованиях, за исключением узкоспециализированной работы над синтезатором речи. Письмо было направлено всем компаниям, с которыми я общался по этому вопросу.

Эндрю выразил мой гнев:

– Почему-то они забыли упомянуть, как несколько недель назад чертова кучка председателей выставила тебя с заседания, «чтобы поговорить свободно»! А поскольку там никто, кроме тебя, не понимал толком, о чем говорить, все быстро сдали назад, перепугались и прекратили почти все исследования!

– Такая у них работа. Им нужно представить себя защитниками всех членов Ассоциации.

– Пускай, но ведь часть этих защитников – полные придурки! А Рэй? Он вообще затаился. Пока ты был ему нужен, всячески изображал дружелюбие, а теперь неделями не отвечает на письма. А помнишь того идиота, который ни разу не улыбнулся тебе при встрече?

– Он мне за весь прошлый год ни разу не улыбнулся. Думаю, просто гомофоб. Да и неважно, я ведь сложил полномочия. Меня выбрали из-за программы, в которой я обещал обеспечить процветание за счет высоких технологий. Если это невозможно внутри Ассоциации – буду работать с компаниями вне ее. И все равно сделаю так, чтобы результатами сотрудничества мог воспользоваться каждый. Возможно, нам всем так будет проще.

Да, я пытался сохранять позитивный настрой, но чувствовал, что мне разбили сердце.

А потом наконец пришло письмо от Рэя. Очень сухое, без тени сожаления. Никакого дружеского приветствия. Никакого дружеского прощания. Просто сообщение о том, что он и его компания не будут работать с частным лицом – и, соответственно, не планируют продолжать сотрудничество со мной. От остальных организаций, вовлеченных в деятельность аналитического центра, он ожидал такого же решения. Это означало, что сам центр продолжит существовать, но вести будет не предложенные мной исследования – и вообще обойдется без меня. Я же мог продолжать развивать любые идеи, но не имел права обратиться с ними в компании, которые до этого ими интересовались.

Эндрю уже ушел домой, но Франсис оставался со мной.

– Они могут так поступить? – робко спросил он, заранее готовясь услышать очевидный ответ.

– Уже поступили.

– Но это несправедливо! Ты без отдыха работал ради возможности осуществить эти идеи – и единственный не получал за это денег.

Обычно при столкновении с подобной вопиющей несправедливостью он быстро закипал. Но сейчас я слышал в его голосе только усталость.

– И мы потеряли столько времени! Могли вместо этого наслаждаться жизнью. Могли поехать в отпуск, пока ты еще мог самостоятельно есть. Могли хоть немного развлечься, черт побери! Все и так достаточно плохо, а мы потратили огромное количество времени на неблагодарных ублюдков, которые не заслуживают этих жертв.

Теперь он разозлился. Но это было лишь проявлением отчаяния и опустошенности.

– Чтоб им провалиться! Они того не стоят. Давай устроим отпуск на все лето, попытаемся расслабиться, посмотреть мир, в последний раз развеемся.

– Мне нужно написать книгу. Я ведь только начал. Даже если забыть о работе аналитического центра, на это уйдет все лето.

– Черт тебя побери, Питер! Не заставляй меня злиться на тебя и твой проклятый БАС еще сильнее!

Знаю, мы оба в тот момент были измучены хронической усталостью и переживаниями. В глубине души я понимал: он по-прежнему меня любит. Но в эту самую минуту любви не было. И я сломался.

Не помню, когда в последний раз плакал в присутствии Франсиса, – возможно, лет в двадцать. С тех пор я стал сильнее. Научился сопротивляться и защищаться. Поэтому первая слеза оказалась для меня неожиданностью. Вторая скользнула по другой щеке и удивила не меньше. Но их появление, похоже, изменило правила игры. Прошлое больше не имело значения. Всем было наплевать. Мне – в первую очередь. И тогда я просто позволил себе плакать.

Какая-то часть моего сознания отдавала себе отчет в том, что это несколько жалкое зрелище: мужчина шестидесяти одного года от роду, всхлипывающий от жалости к себе, заходящийся рыданиями, будто маленький ребенок. Никакого чувства собственного достоинства, никакого самоконтроля. Ни гордости, ни стойкости. Развалина.

– Твою мать! Ты чего?

До меня эти слова донеслись лишь глухим отзвуком из другого измерения. Они казались нереальными. Значение имела только черная дыра отчаяния, затягивающая меня обратно. Я ведь смутно помнил прошлые встречи с ней: в детстве, еще не нацепив доспех самоуверенности, я всегда был тем, кого последним выбирали в команду, единственным, кого не приглашали на день рождения. Никогда не был частью сообщества – но всегда оставался предметом насмешек. Всегда по другую сторону, всегда один. Я совершенно забыл это чувство. Но в тот день моими первыми слезами смыло все выстроенные за полвека стены, и оно вернулось.

Я рыдал в голос. Короткие жалкие всхлипывания казались совершенно инопланетными звуками еще и потому, что мне не хватало воздуха. Вот они – бренные, брызжущие слюной останки когда-то гордого человека…

– Да перестань ты, мы так не делаем!

Я пытался объяснить. Пытался заговорить. Но воздуха не хватало. Даже этого я не мог сделать. Я проиграл. И дальше будет только хуже. Гораздо хуже.

– Не надо так. Мы должны быть сильными.

В голосе Франсиса больше не было отзвуков гнева и раздражения, только напряжение человека, пытающегося сдержать слезы.

– Наша сила друг в друге, – он все-таки начал всхлипывать. – Я не выдержу, если ты сдашься…

Мы вцепились друг в друга, как одинокие изгои, брошенные на враждебной планете. Мы против всего мира. Навсегда. До горького финала. Мы обнялись, содрогаясь в конвульсивных рыданиях, – два старика, раздавленные бедой, неспособные больше бороться, готовые наконец сдаться.

Мы держались друг за друга целую вечность.

– Так, надо собраться, – Франсис первым вырвался из объятий черной дыры. – Мы найдем выход.

Я попытался ответить, но на это не хватило ни воздуха, ни слов, чтобы объяснить: выходов больше не осталось, времени слишком мало. Если мы не придумаем что-то, пока у меня еще есть голос, – вероятнее всего, будет уже слишком поздно придумывать новое. Неожиданно на меня накатила вселенская усталость. Физическая. Психологическая. Эмоциональная. Все кончено, я официально готов признаться самому себе, что сдался. И груз этого поражения, груз ожиданий перед теми, кто мне поверил, оказался слишком велик. К тому же я подвел и Франсиса.

– Я люблю тебя, – продолжая всхлипывать, сказал он.

– А-ар-р-уа, – выдавил я между неконтролируемыми рыданиями.

– Знаю, – ответил он и снова заплакал. Мы держались друг за друга, раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь утешить.

И Франсис заставил себя быть сильным – ради нас обоих.

– Так, нам и правда нужно собраться! Мы это переживем. Ты и я. Как и всегда.

Он держал меня очень крепко.

Далеко к западу, в Аволи, Рейлану недавно исполнилось восемнадцать. Теперь он мог участвовать в Играх и как раз готовился к всенощному бдению, медитации на вершине обелиска, установленного на возвышавшемся над лесом кургане. Его окутывало бледно-голубое Пламя Аналакса, которое вечно плясало на мраморной поверхности обелиска, а на востоке небо все еще освещал свет недавно зашедших солнц. Глаза юноши были закрыты, но Пламя давало возможность чувствовать все происходящее, поэтому Рейлан знал о приходе Авалона еще до того, как молодой воитель поднялся по склону и остановился на краю плато, с изумлением разглядывая юношу. Пламя показывало три возможных следствия этого визита: одиночество, смерть и любовь.

Рейлан чувствовал, как Авалон подходит ближе, и почти видел его голубой кожаный килт, свободную тонкую рубашку, золотисто-рыжие волосы, спадающие на плечи, красивое лицо и ясные голубые глаза. Вот он уже почти на расстоянии вытянутой руки, на самом краю рва, окружающего обелиск. Авалон прочитал надписи на всех его сторонах:

Войди один, и Пламя озарит,

Что будущее для тебя таит.

Вошедшие вдвоем – его поймут,

Вернутся как один – иль не уйдут.

В молчании он стоял там, изучая лицо Рейлана, а небо становилось все темнее, и вот уже на нем перемигивались первые звезды. Пламя, казалось, разгорелось ярче и стало синéе; три луны одна за другой поднялись над горизонтом, а Авалон все стоял не шевелясь. Лишь незадолго до первого проблеска зари он улыбнулся и вытянул вперед правую руку, почти коснувшись пальцами Пламени. И тут же одиночество стало невозможным. Остались только смерть и любовь.

Не открывая глаз, Рейлан улыбнулся и протянул руку из Пламени. Их пальцы соприкоснулись. Авалон подался вперед, наклонившись надо рвом, и они смогли взяться за руки. Пламя заструилось по протянутой руке Рейлана, достигло Авалона и заключило его в кокон. Так началось Откровение: оба открывались друг другу. Всё или ничего. Последнее испытание. Оба знали: выжить в Пламени Аналакса можно, только если пройдешь его.

Когда первый луч первого из двух солнц рассек алые небеса на западе, Рейлан впервые за это время открыл глаза и с любовью посмотрел на Авалона. Перед ними все еще лежало два будущих. Оттолкнувшись от обелиска, он качнулся вперед, доверяя Авалону перетащить себя через ров. И Пламя оставило обоих в ту секунду, как обнаженная грудь Рейлана коснулась тела Авалона, который тут же обхватил его рукой, не давая упасть назад. Так они и стояли, вглядываясь в глаза друг другу, пока Авалон не заговорил наконец. Его голос звучал в морозном утреннем воздухе немного хрипло, но после этих слов еще одно будущее растаяло в небытии.

– Я всегда твой.

Откуда приходит завтра

Пока я лежал без сна ночью, мое подсознание решило вызвать к жизни совершенно не имеющий отношения к происходящему факт: почти 13,8 миллиарда лет Вселенная была умопомрачительно скучна. Великолепна. Но скучна до потери сознания.

Я же хорошо знал, что происходило. Так зачем тратить время на эти мысли? Да, все началось с Большого взрыва, да, потом был очень впечатляющий перерыв, а потом на дальних рубежах одной совершенно непримечательной спиральной галактики, настолько далекой от места основных событий, насколько возможно, возле звезды среднего возраста образовалась некая планета. Она была просто огромным куском камня: одним из 100 000 000 000 таких же кусков в этой галактике, одной из 170 000 000 000 ей подобных.

Мое сознание, как и всегда, отозвалось на образ необъятных просторов космоса и того, насколько незначительно при сопоставлении с ним человечество. Увлеченный наукой, описывающей их, мой мозг не мог не завершить историю. Пока на небесах кто-то играл планетами в бильярд, в наш с вами каменный шар что-то врезалось. Так появилась Луна. Вулканы породили воду, вода – простейшие организмы, кислород, а потом – сложные формы жизни. Вы, возможно, ожидаете, что на этом куске космической скалы их ожидает интереснейшее будущее. Вы ошибаетесь.

Вот оно! Вот к чему шла эта цепочка размышлений! Я начал понимать, почему проснулся посреди ночи и начал думать о Вселенной, а не о собственном мире, который разваливался на части. Теперь такой ход мысли уже казался многообещающим. И я позволил мозгу делать свое дело. Несмотря на безудержное празднество жизни, запустившее эволюцию и давшее начало разумным существам, обстоятельства были сильнее. Примерно шестьдесят шесть миллионов лет назад динозаврам не удалось избежать вымирания из-за врезавшегося в Землю астероида, а семьдесят шесть тысяч лет назад люди ничего не смогли поделать с супервулканом, который едва их не уничтожил.

Да! Вот он, ключ! Беспомощность. И для первых, и для вторых будущее просто наступало. По сей день эта модель неумолимого и неизбежного грядущего, которое лишь иногда меняется непредсказуемо, остается традиционной для всего нашего необъятного космоса. Если очень кратко и мягко описать место, откуда приходит завтра, можно сказать, что там невероятно, мучительно скучно. Так было всегда – за исключением одного случая примерно пять тысяч лет назад. В тот день произошло одно из редчайших событий во вселенной – произошло на Земле.

Это был момент, когда наша незначительность в масштабах Вселенной впервые оказалась под вопросом, как и незначительность каждого отдельного индивида. Мы называем его рассветом цивилизации. Но все гораздо серьезнее: в ту минуту будущее вдруг стало увлекательным, потому что впервые в истории человечество восстало против судьбы и победило. Пещерные люди могли попытаться повлиять на свои жизни. Но они не в силах были изменить ход истории для всего человечества, как это сделали, например, древние египтяне.

Так вот что нужно! Положиться на силу, которую приносит знание. Вспомни, те первые цивилизации показали: один человек может случайно изменить все – и перемены повлияют на тех, кто придет следом. С того великого исторического поворота каждый человек от рождения получал право изменить мир.

На минуту я снова почувствовал, как меня наполняет сила. Я снова позволил себе поверить: перемены возможны. К своему шестидесятому дню рождения я в целом понял, чтó для этого необходимо, и идея все еще нравилась мне не меньше, чем в шестнадцать.

Однако, на мгновение вспыхнув в холодной ночи, тлеющие угли моей веры в себя снова погасли и все рассуждения снова стали выглядеть неуместно для человека, лежащего в постели в два часа ночи. Сна у меня было ни в одном глазу. И все же спустя всего несколько часов после того, как я разрыдался перед Франсисом, жалость к себе уже не захлестывала меня волнами (хотя я определенно чувствовал ее пальцами ног и готов был в любую минуту соскользнуть обратно в пучину при малейшем напоминании, а мозг исполнительно подсказывал, что сейчас самое время оставить всякую надежду).

Следующие девяносто минут пронеслись быстрее, чем обычно, хотя я, возможно, просто несколько раз засыпал и просыпался. В любом случае к половине четвертого утра в моем мозгу роились абсолютно неуместные в этой ситуации позитивные мысли. Причиной им был зародыш идеи, которая, вопреки попыткам отмести ее как абсурдную, непрактичную и неосуществимую, упорно пыталась пробить себе дорогу.

Незадолго до пяти утра рассвело, а я проснулся настолько, что засыпать обратно было бессмысленно. К тому же столько всего нужно было успеть! Мой мозг к тому моменту уже кипел от мыслей; время для жалости закончилось, настал черед планирования.

– Ты проснулся? – осторожно спросил я. Справедливости ради, Франсис не храпел, только что перевернулся, а последние несколько недель вставал очень рано. Не получив внятного ответа, я принялся ждать. Но потом он совершил ошибку и широко зевнул, так что я повторил, на сей раз громче:

– Ты проснулся?

– Нет.

– Прекрасно! Я не спал всю ночь.

Франсис сел в кровати и попытался изобразить беспокойство, хотя мышцы его лица явно еще недостаточно пробудились для этого.

– Ты в порядке?

– Да! Все хорошо. Я просто всю ночь думал…

– О господи, опять! Я же просил тебя забыть об этом. Они того не стоят. Ты попытался. Не сработало. Забудь!

– В том и суть. Я придумал, как сделать так, чтобы сработало. У меня есть идея. Сейчас объясню…

– Нет уж, сначала я выпью кофе!

Он выбрался из кровати и вернулся снова десять минут спустя, одолев лестницу с двумя чашками идеального маккиато. Только опустошив свою, Франсис позволил нашему разговору состояться.

– Так что за мысль тебя посетила?

– Думаю, мы с тобой должны создать благотворительную организацию. Фонд Скотта-Моргана, исключительно филантропическое объединение, которое будет исследовать мои идеи.

– Так это очевидно!

– Очевидно?

– Если Ассоциация БДН со своей задачей не справилась, справишься ты. Мы давным-давно об этом говорили…

– Но тогда это было неактуально.

– А теперь актуально. И, если ты не создашь свой фонд очень быстро, все рассыплется. Нужно сегодня же разобраться.

– Сегодня воскресенье! Никто не работает.

– Так и отлично. Вчера, уже засыпая, я подумал, что именно это даст тебе возможность привести свои соображения в порядок и разослать множество писем, чтобы оказаться на шаг впереди к утру понедельника, когда все придут на работу.

– Что?

– Вчера, уже засыпая…

– Вчера ты ничего не знал о фонде!

– Нет, но знал: ты что-нибудь придумаешь.

– А если бы не придумал?

– Пришлось бы сварить тебе еще кофе…

Чашка кофе оказалась очень кстати, как и вторая, уже днем. Но вскоре после нее я сформулировал свои идеи и написал письма всем, к кому пытался обратиться в прошлые месяцы. В них я сообщал: мы с Франсисом начинаем процесс оформления полностью независимой исследовательской организации, а значит, все, что мы обсуждали ранее, может получить развитие. Еще не нажав кнопку «Отправить», я зачитал текст Франсису.

– Ты же пишешь в компании, которые, по словам Рэя, будут работать только с ним и Ассоциацией БДН!

– Верно. Но логикой тут и не пахнет с тех пор, как совет Ассоциации решил выйти из процесса. К тому же наш фонд, по закону, организация самостоятельная и управляемая независимым советом директоров. Ни одной из этих компаний не придется работать со мной лично.

– Это я понял. Вопрос в том, согласятся ли они к нам присоединиться.

Франсис, как всегда, без особых усилий инстинктивно нашел дыру в моем плане.

– Не знаю… Возможно. Очень на это надеюсь. Нам не нужно много мегакорпораций. Одной хватит. Если нам удастся привлечь ее и несколько важных, но более мелких компаний и экспертов, постепенно к нам начнет присоединяться все больше крупных организаций. А чем успешнее окажется работа фонда, тем больше людей захочет в него вступить.

– Значит, все зависит от того, сможешь ли ты за пару дней собрать костяк команды, готовой изменить мир! – Франсису не нужно было говорить, что он поддержит меня в этом, так что он просто добавил: – Плевое дело… Сколько примерно человек должно быть в совете директоров?

– Восемь.

– Ровно восемь?

– Я прикинул задачи, которыми им придется заниматься, чтобы дело выгорело. Когда работа пойдет, понадобится еще несколько человек, но пока должно быть шесть. Плюс мы. Я стану главным научным сотрудником, а ты – заведующим отделом ухода…

– Ты легко найдешь на эту роль кого-нибудь получше!

– Не говори глупостей! Ты же двенадцать лет ухаживал за взрослыми. А в уходе за человеком с серьезной инвалидностью у тебя непосредственного опыта не меньше, чем у многих. К тому же ты сооснователь фонда.

– Ладно, я подумаю.

– Теперь пройдемся по нашей Великолепной восьмерке…

– Так мы будем Великолепными?

– Как же иначе. У нас уже есть Подопытный Кролик и Нянька. По моим расчетам, если мы собираемся нарушить правила, понадобится еще шесть главных героев. И вот что я подумал…

Великолепная восьмерка

Управляющий

Алан, тот самый, что звонил мне, когда я готовился к операции на кишечнике, не один год занимал пост председателя всемогущего совета Ассоциации БДН, но наш разговор состоялся незадолго до того, как он эту должность оставил, пробыв в ней максимально возможный срок. Мы ни разу не встречались на заседаниях. Но продолжали общаться.

Теперь Алан стал председателем филиала в Мерсисайде. На своей территории он обрел очень приземленный взгляд на жизнь, который мне импонировал. К тому же знал о тонкостях управления благотворительными организациями больше, чем любой из моих знакомых (в основном это знание сводилось к тому, кто и что может делать, не нарушая закона). Он выступал в роли моего неофициального наставника все время, которое я провел в Ассоциации, и я постепенно начал ему доверять. Алан со своими знаниями и умениями мог очень хорошо помочь Фонду. А при том что было воскресенье, он согласился на видеозвонок в течение нескольких минут.

– Я хотел узнать, не сможешь ли ты стать нашим казначеем… – он не возразил мне, так что я продолжил уже более уверенно: – …в рамках должности управляющего?

Алан улыбнулся.

– С удовольствием!

Парень из телевизора

Однажды глава корпорации ВВС дал мне неограниченный конфиденциальный доступ, чтобы я разобрался в ее внутренних процессах. Именно тогда выяснилось: на самом деле телевидением управляет тайная раса хамелеонов.

Оказывается, любой, кто добрался хотя бы до должности менеджера, должен уметь взаимодействовать не только с простыми смертными, но и с теми, кто достиг гораздо большего успеха, чем он сам, с «ценными специалистами» (мы называем их звездами). А у некоторых из этих «специалистов» эго настолько огромно, что могло бы иметь собственное гравитационное поле. И вот, подстраиваясь под них вопреки законам психики и физики, – подвиг, достойный Геракла! – лучшие менеджеры овладевают тонким и тайным искусством быть всем для каждого. Я не назову их двуличными, это оскорбительно: у любого из них с десяток личностей. В хорошие дни, возможно, и больше.

Поэтому, впервые встретив Пата – с того момента прошло уже больше года, – я был готов, что меня с первых же секунд ошеломят и очаруют. В конце концов, прежде чем стать управляющим продюсерской компанией, получившей в свое время награду, а потом вступившей в борьбу за шанс снять обо мне фильм, он был главой отдела телевидения на ВВС. Под его руководством работало более трехсот человек, а годовой бюджет производства превышал четыреста миллионов фунтов. Личин у Пата было, наверное, больше, чем граней у алмаза «Кохинор».

Постепенно я узнал его получше – и он мне понравился. Я восхищался им. Обычно Пат представал перед нами в одном и том же образе, но я не мог подобрать ему точного определения. Он в равной степени напоминал и яростного активиста, который, стоя на углу, с жаром отстаивает перед прохожими право на существование для всех форм разнообразия и инклюзивности, и капера, ведущего галеон через семь морей в поисках спрятанных сокровищ и невероятных приключений. Чего в образе Пата точно не было, так это черт Истеблишмента.

– Я подумал, что ты мог бы стать управляющим отдела медиа.

У Пата было много знакомых. Очень много.

Примерно секунду мы молчали – на полсекунды дольше, чем мне хотелось бы, – и я добавил:

– Конечно, тебе не придется присоединяться к нам, пока не будут подписаны все документы.

Молчание.

– Так мы избежим возможного конфликта интересов, – заключил я, как будто из всех приведенных причин именно эта была решающей.

– Питер, послушай. Учитывая, как хорошо я знаю вас с Франсисом, можно ли уже предполагать, что ты планируешь с помощью этого фонда заставить всех встряхнуться? Даже выдернуть кое-кому пару перьев, если надо? Если ваш фонд не окажется скучной благотворительной организацией, я готов помочь.

– Гарантирую тебе: чем бы фонд ни стал в итоге – а он может стать чем угодно неожиданным, – в списке этих неожиданностей не будет места скуке, консервативности и избеганию рисков.

Тогда я в первый раз за время разговора услышал его смешок. Глубокий басовитый смех, с неожиданными высокими теноровыми нотками, из-за которых казалось, будто смеется школьник-переросток, планирующий нарушить правила.

– В таком случае я не могу упустить свой шанс!

Дающий голос

После первого разговора по Skype мы с Мэттью часто обменивались письмами, отслеживая процесс работы над моим новым синтетическим голосом. Но гораздо важнее, что нам удалось встретиться – и он прошел тест Франсиса, представляющий собой удивительную смесь интуитивных предположений и обманчиво глубокомысленных вопросов, дающих в результате срез характера (пугающе точный, как я убедился за десятилетия).

– Очень мило с вашей стороны! – сказал Мэттью в ответ на мою попытку убедить его стать управляющим отдела синтеза голоса. – Конечно, я почту за честь присоединиться!

Решив этот вопрос, мы вернулись к более раннему обсуждению и заговорили о том, как снова дать мне возможность петь. За несколько месяцев до того мышцы моих легких и горла объединенными усилиями лишили меня этого удовольствия. А я всю жизнь пел самому себе и теперь очень скучал по тем временам. Однажды я рассказал об этом Мэттью – и спустя несколько недель он прислал мне запись «Ding Dong Merrily on High», довольно прилично исполненной моим же синтезированным голосом.

– Это всего лишь эксперимент, прототип, – настаивал он в последующем разговоре, – но почитайте текст песни «Pure Imagination». Она вам подойдет идеально. Там есть строки: «Если хочешь что-то сделать – сделай. Хочешь изменить мир? Почему бы и нет!» На что я циник, и то чуть не прослезился, когда услышал.

– Предлагаю снять на нее клип.

– Для этого сначала надо отстроить и запустить аватар. Но в целом я не против. Отличная идея!

Гик по аватарам

– И мы решили записать клип! Нужно только, чтобы аватар, который ты сделаешь, был высокого разрешения и артикулировал слова, произнесенные моим синтезированным голосом. Можно это устроить?

В Аманде и ее коллегах из студии Pinewood мне очень нравилось то, что, по моим подозрениям, в мире было не так много вещей, которые они не смогли бы устроить. А еще ей нравилось работать с Мэттью. Первые ее слова, обращенными ко мне во время встречи с ребятами из CereProc, были: «Да я в раю для гиков!»

Совсем недавно коллега Аманды Адам закончил кропотливо прорисовывать на голове моего аватара каждый волосок, ресничку и неровность кожи. Он также взял на себя смелость изменить мне стрижку. По мнению Франсиса и Эндрю, это значительно улучшило внешний вид копии в сравнении с оригиналом. Так я стал, возможно, первым человеком на планете, который подстригся и покрасил волосы ради соответствия своему компьютерному аватару. Естественно, другому коллеге Адама из другой фирмы – Ари из Embody Digital – пришлось поменять стрижку и цвет волос на другом моем цифровом изображении, более низкого качества…

– Конечно можно! Легко! Мы можем заставить версию Питера 2.0 в высоком разрешении делать что угодно, просто пока не можем демонстрировать это в режиме реального времени: анимация обрабатывается слишком долго. Но подожди еще несколько лет, и мы сможем генерировать изображение Питера в высоком разрешении все время!

Еще до созвона по видеосвязи Аманда прислала мне по электронной почте свое мнение о фонде: «Конечно! Для меня огромная часть войти в совет Союза повстанцев! Я искренне верю, что создание фонда и объединение сил вместе дадут потрясающий результат. Существует множество областей, в которых союз великих умов и упрямых, готовых к бою творцов окажется способен менять к лучшему жизни – и мир в целом».

Полагаю, в переводе это означало, что она снова попала в рай для гиков.

Дизайнер

Эстер переехала в Лондон из Мадрида, но большую часть времени проводила сейчас в Париже. В каждой из этих стран она свободно говорила на ее языке. С первой же нашей встречи у меня сложилось впечатление, что Эстер успешно сотрет с лица Земли любого, кто решится встать на пути нашей миссии, – и не перестанет при этом улыбаться. Мы сразу друг другу понравились.

Она руководила международным консалтинговым агентством в сфере дизайна и инноваций. Она всегда приходила обсудить новые идеи, хотя либо в те моменты обычно была в отпуске, либо ее звали в выходные и праздники. Возможно, это было первым знаком ее интереса к моим идеям.

– Мне действительно интересно то, что ты пытаешься сделать, Питер, – подтвердила Эстер, демонстрируя уровень энтузиазма, на который способны только испанцы. – И я с огромной радостью войду в совет твоего фонда!

Хорошая новость. Другая, еще лучше, заключалась в том, что ее энтузиазм, очевидно, был заразен. Довольно скоро Лора и Робин, двое коллег Эстер, начали все свое свободное время посвящать работе над пользовательским интерфейсом для всех систем с искусственным интеллектом, от которых мне предстояло все больше зависеть. Их философия в точности соответствовала моей: нужно создавать технологии вокруг людей, а не наоборот. К тому же они оказались очень приятны в общении.

Волшебник и искусственный интеллект

Согласно теории вероятности, мы с Джерри не могли бы не только стать хорошими друзьями: мы бы даже не встретились. Начать с того, что он жил в Сент-Луисе, в США. Я не возвращался туда с тех самых пор, как юный ковбой Брэд неторопливо вошел в автобус компании Greyhound и в мою жизнь в далеком 1976 году. Джерри тогда еще даже не родился.

Еще менее вероятной нашу встречу делало его место работы. Джерри был сотрудником одной из тех компаний, о которых в реальной жизни никто не слышал, – DXC Technology. На самом деле это одна из самых влиятельных на рынке ИТ международных консалтинговых компаний. На нее работает сто пятьдесят человек, филиалы открыты по всей планете, а оборот за прошлый год составил двадцать пять миллиардов долларов. Несмотря на это, я не имел к ней никакого отношения.

По крайней мере до того момента, как парень по имени Патрик не подошел познакомиться к нам с Франсисом и не задал абсолютно случайный, казалось бы, вопрос: «Интересуетесь ли вы искусством?» У меня было ощущение, что даже он сам не осознавал важность этой фразы: незадолго до этого я страстно рассказывал о высоких технологиях, киборгах и прочих научных штуках. Мой цифровой след ничем не давал понять, что подростком я проводил все обеденные перерывы в корпусе изящных искусств, и мне это было совершенно ясно. Патрик никак не мог знать о бездонной лакуне, оставшейся после того, как я выбрал науку. Поэтому заданный им вопрос был потрясающе странным – пока он не объяснил, что глава отдела искусственного интеллекта компании DXC предложил безумную идею: основанную на искусственном интеллекте систему, которая позволила бы мне создавать произведения искусства, даже когда паралич полностью меня обездвижит. Я заверил его, что обожаю безумные идеи.

Спустя несколько дней мне пришло письмо от того самого главы отдела – Джерри. Наш первый разговор по видеосвязи продолжался час. Через два дня мы созвонились еще раз – снова на час. Потом выделили на обсуждение два часа в неделю. Каждую неделю. На неопределенный срок. К моменту, когда я набрался смелости и предложил Джерри не просто войти в состав совета фонда, но и стать его вице-председателем, я уже успел полюбить наши беседы. Они невероятно вдохновляли меня.

Обычно один из нас бросал другому идею, тот улучшал ее и возвращал обратно – и так без конца. Основываясь на итогах обсуждения, Джерри писал новый код для искусственного интеллекта. Мы довольно быстро обнаружили, что стать настоящим художником-киборгом, то есть создавать произведения искусства, недоступные только человеку или только искусственному интеллекту, не так просто: нужно учитывать довольно широкий спектр факторов – от способов управления человекоцентричным ИИ до ключевых вопросов этики. Потом – еще интереснее! – нам пришлось экспериментировать с искусственным интеллектом, который до нас никто не пытался создать. Мы воплощали революционные идеи. И нам было весело.

Я так боялся разрушить эту атмосферу, что не рискнул поднимать тему фонда во время наших разговоров. Для себя я оправдывал это так: на обсуждение уйдет драгоценное время созидательного процесса. Поэтому я написал Джерри развернутое письмо, детально отражающее все мои идеи. Я писал, что верю: если ядром фонда станут нужные люди, наш Союз повстанцев сможет наконец нарушить правила статус-кво и навсегда изменить мир, направив усилия будущего не на самодостаточный искусственный интеллект, а на союз человека и системы. Несмотря на возможную нелепость просьбы, я просил его все же серьезно обдумать такую возможность.

С момента, когда я нажал кнопку «Отправить», прошло меньше минуты, а я уже увидел уведомление о входящем письме от Джерри.

«Я подумал (целых две секунды). И я в деле!»

Право процветать

Питер, здравствуйте!

Нам срочно нужна ваша помощь, причем в ближайшее время. Джулиан сейчас находится в больнице из-за перфорации кишечника после установки трубки для питания, и мы столкнулись с политикой Национальной системы здравоохранения, в результате которой он рискует не получить необходимого хирургического вмешательства. Нам сообщили, что больница имеет право отказать в получении лечения третьего уровня[16] в отделении интенсивной терапии – из-за возможных постоперационных осложнений. Сейчас нам предлагают подписать отказ от реанимационных мероприятий и начать думать о паллиативном уходе. Но Джулиану еще далеко до этой стадии: ему требуется только неинвазивная вентиляция легких по ночам, уровень кислорода и без дополнительных мер держится на 90 %. Нам не дают внятных ответов, отказываются обсуждать установку трахеостомы, гастростомы или ларингэктомию. Мы не знаем, что делать, и будем очень признательны, если вы сможете как-то помочь. С таким отношением и без помощи он не выживет.

Кто бы мог подумать, что обманывать смерть – полноценная работа?

И одна из главных тому причин, как я вскоре узнал, даже не сам БАС: гораздо хуже самого диагноза оказалось отношение к людям, которым его поставили, – отношение некоторых медиков, благотворительных организаций, правительств, сограждан, членов семьи и друзей – и, самое главное, товарищей по несчастью.

Я не знал об этом Джулиане ничего, кроме того, что год назад он отправил мне пару сообщений, рассказывая, как вдохновился моим постулатом о праве процветать и какую уверенность благодаря ему почувствовал. И вот его сестра пишет мне в Facebook. Время было выбрано не самое подходящее. До моей ларингэктомии оставалось меньше двух месяцев, книга была написана только наполовину, фонд еще только предстояло нормально сформировать, а технологий, способных подарить мне возможность нормально говорить после того, как я лишусь биологического голоса, пока не существовало. Моя жизнь была полна тревог. Возможно, сестра Джулиана что-то неверно поняла или слишком бурно на все реагировала. Возможно, она была права. На всякий случай я надиктовал Эндрю ряд писем для людей, которые, как мне казалось, могли помочь.

Дело в том, что по всему Соединенному Королевству – по всему миру! – множество таких «Джулианов» на самом деле умирало из-за отношения к боковому амиотрофическому склерозу. Причиной смерти становилось не отсутствие возможности сохранить жизнь, а то, что человеку просто позволяли – или предписывали – умереть.

Мне невероятно повезло практически со всеми медиками, с которыми судьба свела меня в Девоне: они оказывали огромную поддержку, а мое лечение стало образцом для подражания. Но весь предыдущий год со мной то и дело связывались люди со всего земного шара и рассказывали страшные истории об отказах в поддерживающей терапии, которая мне казалась правом человека. Когда я обратился с этим вопросом в ряд благотворительных организаций, поддерживающих больных БАС, они сообщили, что «вынуждены соблюдать осторожность», поскольку боятся «разозлить медицинское сообщество». Полностью провалиться как лидеры они, очевидно, совершенно не боялись.

Закипающее во мне разочарование подпитывалось тотальной несправедливостью этого отношения – везде, в том числе в Великобритании, – и я написал члену парламента от нашего округа Кевину Фостеру. Он предложил встретиться и обеспечить нам поддержку. Я благодарен ему, но мы оба знали: в момент, когда Вестминстер постепенно погружался в хаос брексита, это ничего не даст. И это ничего и не дало. В конце концов, так и полагается не работать неписаным правилам Истеблишмента.

Но даже после этого я не перестал возмущаться тем, как много боли причиняет устаревшее отношение к таким больным. Часть пораженческих настроений берет начало в профессиональной врачебной сфере. Многие благотворительные организации рисуют совершенно ужасающую картину БАС. Возможно, им кажется, что благодаря этому люди охотнее будут жертвовать деньги на лекарство, до появления которого определенно очень далеко. Но огромная часть проблем порождена негативным восприятием, в которое вынужденно загоняют самих больных: после постановки диагноза мы и наши любимые постоянно слышим страшные вещи, особенно если решаем обратиться к поисковым системам с запросом «БДН БАС».

Некоторые врачи умеют сообщать о диагнозе, другие ведут себя чудовищно. Мне рассказывали о докторе, который сопровождал плохую новость фразой: «Ну, вот такая фигня, бывает». Другой просто выдавал пациенту диагноз и коробку одноразовых носовых платков.

Подобное отношение разрушает. Именно из-за этого некоторые пациенты с боковым амиотрофическим склерозом, по словам многих медиков, застревают на стадии отрицания и не хотят даже слышать об установке гастростомы. Это очень грустно. Не в последнюю очередь – потому, что те же пациенты вряд ли смогут продолжать отрицать свою болезнь, когда начнут голодать, а устанавливать трубку для питания будет уже слишком поздно.

Другие, как я слышал, отказываются от любой подготовки к моменту, когда потеряют способность глотать, рассматривая установку гастростомы как первый шаг к инвалидности. Заставить себя сделать этот шаг они не способны. Их можно понять. Вот только шаг этот был сделан, когда они обнаружили первый симптом БАС, еще не зная, что это.

Нет ничего символического в принятии первой процедуры, способной сохранить жизнь, кроме, пожалуй, символического героизма человека, продолжающего держать все под контролем и бороться с судьбой. Гастростомы то и дело ставят и людям без БАС. Многие из них перестают пользоваться ими, когда пропадает необходимость; в случае с БАС нам придется жить с такой трубкой всегда, если не случится прорыва в медицине. Но считать установку гастростомы пограничным моментом – значит драматизировать ситуацию сверх меры.

Мне рассказывали о людях, выбирающих «раннюю» смерть от голода. Некоторые отказываются от вентиляции легких и предпочитают умереть, медленно задыхаясь (позвольте сразу подчеркнуть: в наше время паллиативный уход настолько хорош, что, выбирая эти способы уйти из жизни, человек не будет страдать). Если решение, принятое ими, основывалось на достаточном знании о болезни, – я ничего не имею против.

Но мне отчаянно претит то, что, возможно, один, два или несколько человек могли бы выбрать совершенно иной путь, обладай они моим знанием. Я никогда не забуду сообщение, которое получил незадолго до «триостомии»: другой пациент с БАС уже связался с клиникой, но, по его словам, «наблюдал за происходящим». Очевидно, я «дал ему надежду». Это сообщение стало для меня основным стимулом закончить эту книгу. Существует множество причин, по которым люди могут захотеть оборвать свою жизнь, но утрата надежды – самая печальная из них.

Меня не только расстраивает, но и ужасно раздражает сама мысль о том, что кто-то не справится с давлением и захочет умереть просто потому, что не видит никакой надежды. Никакой разумной альтернативы. Никакого логичного выхода. Я хочу, чтобы у людей были и надежда, и альтернатива, и выход. Хочу, чтобы у них был выбор. И искренне верю: любой их выбор – их личное дело. Я полностью поддерживаю право выбрать смерть. Но так же поддерживаю и право жить.

Выбор предполагает наличие альтернативных возможностей, каждую из которых нужно взвесить и обдумать. В противном случае мы имеем дело не с выбором, а с дешевым ритуалом принятия решений, результат которого предопределен. Я же хочу, чтобы люди чувствовали: им доступны разные пути. На практике же слишком многие сегодня чувствуют, что путь всего один.

Еще я часто слышу о том, как пациенты предпочитают отказаться от гастростомы или вентиляции легких, потому что, располагая всеми фактами, просто не хотят проходить – или продолжать идти – через муки к финалу. Возможно (и это тревожит меня), многие из них – в клинической депрессии. Эта болезнь куда хуже, чем боковой амиотрофический склероз, и в таком состоянии принимать взвешенные решения о жизни и смерти невозможно. Хотя главная причина моего беспокойства – не депрессия.

Больше всего я переживаю о том, почему эти люди впадают в депрессию. Очевидный ответ – из-за поставленного диагноза. Но, насколько я понимаю, дело не в нем самом. Истинная причина – ужасная подача прогноза течения БАС, подача, из-за которой смерть кажется благословенным избавлением от необходимости жить в мертвом теле в полном сознании, не имея возможности пошевелиться. Возможно, оставаться в таком состоянии годами.

И еще больше, чем об этом, я переживаю о невероятной ноше, которую этот диагноз возлагает на плечи любящих людей, – ноше эмоциональной и ноше заботы. И о финансовом бремени. Для многих людей, и без того напуганных тем, с чем им пришлось столкнуться, самопожертвование во имя остающихся жить кажется актом любви.

Действительно, в прошлом этот мрачный прогноз был практически оправдан. В результате слишком уж многие умерли от БАС чересчур молодыми. И слишком уж часто перед смертью им приходилось проходить через унижения, страх, уничтожение, постепенно терять достоинство, пока даже сильнейшие из них не утратили надежду, а остальные не решили перестать причинять страдания любимым. Или боялись, что не смогут позволить себе выбрать жизнь. Или подвергались давлению со стороны врачей, предлагавших «позволить природе взять свое». Или просто не получили информацию о доступных возможностях.

Как знать, в те темные времена и я сам мог сделать иной выбор. Но, заверяю вас, мы живем в новое время. На дворе XXI век. Появляются все более новые и все более мощные технологии. И больные БАС при желании способны двигаться навстречу полноценному и полному интересных открытий будущему. Мы уже можем быть частично самостоятельными. Можем быть продуктивными. Можем хорошо проводить время. А передовые достижения в области технологий позволяют сделать все это еще увлекательнее. Кто по доброй воле откажется от такого?

Конечно, одних технологий недостаточно, чтобы изменить мир. Мы потерпим неудачу, если будем просто генерировать гениальные идеи. Или просто создавать невероятные прототипы. Или делать доступными разработки, которые не привлекут людей – те не захотят ими пользоваться, или не узнают о них, или они окажутся слишком дорогими, или сами люди не доживут до этого…

Мы достигнем успеха – и навсегда изменим мир – только в одном случае: если каждый сможет при желании процветать даже с тяжелой инвалидностью.

Значит, нужно не только создавать потрясающие воображение технологические новинки, но и менять отношение к происходящему. Мы должны рассматривать исследования как часть глобальных перемен, повышать осведомленность с помощью традиционных СМИ и социальных сетей и, при необходимости, лоббировать правительства и медицинские сообщества.

Чтобы поддерживать изменения в мире, исследователям в нашей области придется постоянно переосмыслять и совершенствовать то, чтó и как они делают, постоянно раздвигать границы возможного, постоянно напоминать: это мы стоим на передовой применения высоких технологий для пациентов с БАС и тяжелыми формами инвалидности, это мы неизменно применяем закон Мура[17] и превращаем материалы исследования в инструменты, это мы стремимся дать все больше и больше поддержки каждому, кто мечтает сбросить оковы парализованного тела, в котором оказывается. Это прозвучит банально, но если не сейчас, то когда? Если не мы, то кто?

Здравствуйте, Питер.

Это мама Джулиана. Мы хотим поблагодарить вас за помощь: теперь отношение к хирургическим вмешательствам, необходимым Джулиану, кардинально изменилось.

Почти все лечащие врачи, навещавшие его в больнице, отзывались о вас с величайшим воодушевлением.

Сейчас планируется оценка и дальнейшее планирование возможной ларингэктомии или трахеостомии для Джулиана. Его хирурги собираются объединиться с коллегами из Плимута. Вероятно, его и оперировать будут там, если местные врачи не обладают достаточным опытом.

Это замечательные новости, и я очень рада, что моя дочь связалась с вами.

На мой взгляд, вам удалось разрушить препятствия на дальнейшем пути кампании за право процветать.

Я чувствую, как врачам здесь хочется принять участие в инновационном и прорывном лечении людей с БДН и, в частности, БАС. Отношение к ним как к безнадежным полностью поменялось, и я расцениваю это как огромный шаг вперед.

Не передать словами, как я благодарна вам за помощь и поддержку, без которых Джулиану осталось бы так мало времени на этой планете. Он хочет процветать, и вы способствуете этому.

Пару дней назад кто-то сказал мне: людям не разрешали умирать, но в этой ситуации им могли отказать в праве жить. По-моему, это очень важное замечание.

При мысли о тех, у кого не хватает знаний бороться с системой, у меня болит сердце. Я так рада, что нам удалось связаться с вами. Вы вдохновляете нас и даете нам надежду.

Еще раз позвольте сказать вам сердечное спасибо. Мы никогда не сможем отблагодарить вас в полной мере. Пожалуйста, сообщите, если я могу сделать что-то для развития вашей вдохновляющей идеи.

Хранители пламени

Мой биологический голос ослаб настолько, что пришлось просить всех, кто собрался в самой большой комнате центра инноваций DXC, – около тридцати человек – сесть ко мне как можно ближе. Только у сотрудников двух мегакорпораций из тех, с кем я беседовал, хватило смелости и инициативности (а может, сознательности и социальной ответственности?) прийти на встречу. Но две мегакорпорации – уже больше чем достаточно для двухдневной рабочей сессии по открытию фонда.

Конечно, там были представители DXC. Но пришли и сотрудники Intel – та же команда, что работала со Стивеном Хокингом. А еще – ребята из CereProc, коллеги Эстер, бесчисленные специалисты, занятые созданием аватара, и еще несколько важных для будущего фонда людей.

Встреча состоялась утром первого дня. Расписание мы составили плотное, работать предстояло долго – каждый день с восьми утра до восьми вечера. Я должен был запустить все процессы – и, что гораздо важнее, направить фонд по лучшему курсу из возможных в обозримом будущем.

Все участники послушно придвинулись ко мне вместе с креслами. Я посоветовал им собраться еще теснее, пока не убедился: каждый услышит даже шепот. И только тогда начал.

– Это первая встреча Фонда Скотта-Моргана! К тому же сегодня и завтра вы в последний раз услышите мой голос. Так что я решил отметить эти два знаменательных события, открыв своеобразный портал, соединяющий прошлое и будущее. В августе 1984 года, почти ровно тридцать пять лет назад, вышла моя первая книга – «Промышленные роботы: переворот в производстве». Мне пришлось сражаться с редактором (и профессором, который писал отзыв) за ее финал, в котором я предсказывал далекое будущее. Тогда я был слишком глуп, выбрал для описания время, когда буду еще жив, – и, возможно, выясню, что оказался неправ. Я прогнозировал на полвека вперед. Тогда мне казалось, будто до этого еще далеко.

Дальше я заговорил о том, что уже рассказывал Франсису: возможно – и я этого опасаюсь – человечество подошло к развилке, которую я предсказывал много лет назад, и теперь неблагоразумно выбирало неверный путь. Мы работали над самостоятельным искусственным интеллектом (принимая как неизбежность то, что сами останемся за бортом), а не над союзом ИИ и людей, благодаря которому стали бы возможны вещи, недоступные по отдельности ни человеку, ни программе.

– Мне и присниться не могло, что спустя несколько десятилетий я захочу зачитать кое-что из своих размышлений. Но, перечитывая финальный параграф, я вполне оценил космическую иронию. Тогда я непринужденно использовал фразу «наши слишком слабые тела». Забавно: сейчас я не могу даже удержать книгу, о которой говорю. Поэтому прошу Эндрю оказать мне эту честь.

Мой ответственный племянник получил свою минуту славы, прочитав следующий абзац: «Если следовать по пути “усовершенствования человека”, мы останемся на той же ветке развития, что и роботы, вместо того чтобы вынужденно наблюдать, как они уходят от нас все дальше. На этом пути человечество однажды сможет заменить наши слишком слабые тела более долговечными механизмами и использовать суперкомпьютеры в качестве усилителей интеллекта».

Я продолжил:

– Прошло тридцать пять лет, и у нас, собравшихся в этой комнате, есть шанс развернуть будущее именно в этом направлении – идеальный пример того, что Джерри назвал бы «быть на передовой зарождающихся перемен»… Такое вы и вообразить не могли! Мы – ключевые персонажи зарождающейся истории.

Но, будь это сюжет блокбастера, в нем – вы прекрасно знаете – рано или поздно должен настать день, когда двигаться вперед слишком тяжело, а ставки слишком высоки. Когда безумные разговоры, безудержное волнение, грандиозные идеи и мелкие обязательства остаются в прошлом, появляются истинные герои этой истории. Те, у кого достаточно сил, у кого есть особый талант, кто горит желанием изменить мир. Эти герои – вы. Вы и еще несколько революционеров, которые присоединятся к нам через несколько часов – во плоти или виртуально.

Мы – герои! Мы – истинное ядро Союза повстанцев.

И сейчас наступил критический момент. Наш бунт против текущих реалий, наша миссия по расширению границ человеческого, наше видение мира, в котором каждый, даже такой, как я, с помощью ИИ получит свободу процветать, – все это может кануть в небытие, если мы не преуспеем впредь. Причина проста: некому это сделать, кроме нас. Некому хотя бы попытаться осуществить то, на что мы замахнулись. Статус-кво, против которого мы выступаем, очень силен. Предопределенное будущее, которое мы пытаемся изменить, уже во многом написано, и финал у него не тот. На самом деле нам станет сейчас тяжело продвигаться вперед, а ставки взлетят до небес, потому что главные препятствия на нашем пути – не технологические, а психологические.

Каждый из вас слышал высказывания против ИИ. Масла в огонь добавляли средства массовой информации и голливудские фильмы, обеспокоенные звезды и общественность. Нам нужна альтернатива. Выход. Если позволите, новая надежда[18].

При этом, даже когда мы делали первые шаги в нужном направлении, некоторые представители Истеблишмента пугались, чувствуя себя некомфортно в присутствии технологий, которых не понимали. Мы уже видели, как отдельные корпорации хранили молчание, отступали, предпочитали не афишировать свое участие, выжидали, наблюдали. Им не нравилось отсутствие возможности все контролировать, не нравились потенциальные репутационные риски. Они не могли разглядеть свою выгоду.

Я их понимаю. Всё понимаю. Они такие, какие есть.

Но мы тоже именно такие, какие есть. Таков процесс естественного отбора: у каждого революционера в этой комнате есть то, без чего не изменить мир. Все вы откусываете кусочки бесценного времени от текущих коммерческих проектов, чтобы вложить свой бесценный талант в общее дело. А у некоторых, например у Джерри и DXC, хватило смелости и инициативности публично встать с нами бок о бок на корпоративном уровне, поддержать борьбу за свободу общества от статус-кво и доказать: что бы Вселенная ни приготовила нам, мы можем принять это, эффективно использовать, возглавить – и прийти к процветанию.

Начиная с сегодняшнего дня мы сможем попытаться показать новое направление движения – безопасное, удобное. По описанию Джерри, это «искусственный интеллект, задействованный наравне с людьми, которые могут задавать контекст, задействовать здравый смысл и творческое начало». Вот чем мы тут занимаемся на самом деле. Мы доказываем теорию. Не говорим о ней, а воплощаем ее в жизнь! Показываем. Заставляем работать.

Не меньше впечатляет и то, что сегодня мы закладываем для этого визионерского отношения основу, которая позволит ему прожить дольше, чем каждый из нас. Включаем его в структуру уникального исследовательского центра, организованного на базе благотворительной организации.

Официальная цель нашего филантропического Фонда – описать мечту, которая собрала нас здесь сегодня. Иными словами, провести исследование этичности использования искусственного интеллекта, виртуальной и дополненной реальности, роботов и прочих высоких технологий для расширения возможностей и улучшений условий жизни тех, чья подвижность ограничена возрастом, болезнью, инвалидностью или другими физическими и психическими неудобствами.

Все это задает контекст существования Фонда: он формируется с целью явно и публично использовать силу инноваций для процветания за счет изменений, даже если корень этих изменений – БДН.

Осталось всего восемь недель до момента, когда я уже не смогу говорить естественным путем и стану зависим от разработок Фонда. Но то, чем мы займемся в следующие два дня и после, не просто очень важно лично для меня: это важно для любого человека с тяжелой инвалидностью – и для всех нас.

Конечно же, Фонд станет проблеском надежды для тех, кто сейчас утратил ее. И в то же время осветит путь развития искусственного интеллекта во всем мире. И чем ярче сияет наше пламя, тем больше людей захочет присоединиться к команде и разжечь его. Никогда не забывайте: мы – хранители этого пламени. И в сердце его всегда будет человек и человечность.

Я знаю: эти два дня готовят нам множество разочарований. Знаю – мы обнаружим огромные пробелы в своем образе мыслей и придем от этого в ужас. Знаю – мы будем уставать и ошибаться. Но это нормально. Мы все – в начале удивительного путешествия. Нет необходимости сразу все делать правильно. Нужно просто отважно шагнуть в сторону лучшего будущего. Я бесконечно горжусь тем, что разделю это путешествие с вами. И позвольте от всего сердца поблагодарить вас за то, что выбрали отправиться в дорогу со мной.

– Она же потрясающая!

Мы уже вернулись в номер отеля, и восклицание Франсиса относилось к Ламе, сотруднице Intel, директору одной из их лабораторий.

– Она держала аудиторию целых два часа, и все внимали каждому слову!

– Не забывай: ее команда разработала все, чем пользовался Стивен Хокинг. Она семь лет с ним работала.

Впервые мы встретились с Ламой несколько месяцев назад: она прилетела из Калифорнии и провела с нами день в Лондоне. Уже ближе к вечеру съемочная группа Channel 4 попросила ее об интервью, на середине которого Лама начала назвать меня Стивеном. Я счел это лучшим комплиментом, какой только мог от нее услышать.

– Кстати, спасибо за катетер!

Я только что вспомнил об этом эпизоде и неожиданно забеспокоился, что высказанная днем благодарность была недостаточно выразительной. Я сидел на одном из множества бесконечных совещаний, когда почувствовал: мочевой пузырь переполнен. Предполагалось, что это невозможно. Годом раньше мы поменяли все мои «трубы», именно чтобы избежать подобных случаев. Через несколько секунд я пришел к выводу: причина – забившийся катетер, «выходное отверстие № 1».

Стечение обстоятельств было крайне неудачным. Довольно скоро оно стало и весьма болезненным: мочевой пузырь теперь мог в любую секунду лопнуть как шарик. Это будет еще более неудачно, решил я и неохотно подвел встречу к досрочному завершению, после чего отправился к Франсису посоветоваться.

Забившийся мочевой катетер – повод экстренно собираться в больницу, где доктор или медсестра, скорее всего, смогут его заменить (хотя на практике это умеют немногие). К счастью, мы предусмотрели подобные проблемы: Франсис, вопреки системе, прошел курсы и получил квалификацию, позволяющую ему менять катетер самостоятельно. Мы поспешно закрылись в туалете для инвалидов, где он воспользовался возможностью привести ЧАРЛИ в полностью горизонтальное положение и, используя мои ноги как стол, блестяще заменил катетер с помощью кое-каких инструментов из аптечки неотложной помощи, с которой мы не расставались. Спустя десять минут я уже присутствовал на следующем совещании.

– Это моя обязанность, – слегка удрученно, но твердо сказал Франсис. А потом развернул разговор в другое русло: – И Стив тоже великолепен, правда?

Со Стивом мы подружились недавно: он работал в лондонском филиале DXC и настолько увлекся моей идеей, что даже раздобыл себе где-то древний экземпляр «Промышленных роботов».

– И, мне показалось, Джерри говорил о возможностях стратегического партнерства?

– О, это было бы прекрасно! Если у Фонда появятся настоящие спонсоры, наше видение уже никто не оспорит. Мы сможем расслабиться. Если в него вложится какая-нибудь корпорация, все изменится; наши с тобой усилия и жертвы будут не напрасны. Они присоединятся к нам как хранители пламени…

– Вот черт!

– Что такое?

– Я забыл сказать совету, насколько этот самый совет получился разнообразным.

– В каком смысле?

– Ну, нас же восемь человек, так? Обычно в такой ситуации все представляют себе восемь белых гетеросексуальных мужчин. Но среди нас всего один такой! Круто же, правда? Я хотел предложить, чтобы мы в протоколах обозначали его как Талисмана…

Какими будут ваши последние слова?

– Представляешь, какая роскошь: я могу выбрать свои последние слова! – с энтузиазмом сообщил я Энтони. – У каждого должен быть такой шанс!

Ларингэктомия была уже неизбежна, поэтому мы нарушили сложившуюся за полвека традицию и решили не дожидаться личной встречи и не обходиться перепиской, а привести нашу дружбу в соответствие с реалиями XXI века и созвониться по видеосвязи в WhatsApp. Я сидел в кабинете. У Энтони в Чикаго было раннее воскресное утро, и он встречал его в своей роскошной квартире на сорок восьмом этаже. Из окон ее открывался (как я мог заметить по смазанной во время переключения картинке) умопомрачительный вид на город и озеро Мичиган вдалеке. В итоге Энтони поселился в паре кварталов от места, где мы оба останавливались в 1976-м.

– И ты уже решил, какими они будут?

– Конечно! Это довольно очевидно…

То ли это и правда было совершенно очевидно и не стоило времени на обсуждение, то ли Энтони оказался слишком тактичен, чтобы уточнять.

– «Pure Imagination» в исполнении твоего синтезированного голоса звучит отлично. Я таким его и помню: приятный, но непоставленный.

– Франсис сказал – получилось похоже на Анджелу Лэнсбери в «Красавице и чудовище»…

– Скорее на Рекса Харрисона в «Моей прекрасной леди»! Но ты лучше расскажи, как у тебя дела.

Я совершенно забыл, что в прошлый раз мы с Энтони встречались еще до появления симптомов БАС. Теперь я едва мог говорить и он видел меня прикованным к креслу, парализованным. Однако превосходное воспитание, полученное еще в Уимблдоне, не позволяло ему напрямую отметить ухудшение моего состояния.

– Должен тебе сказать, я обнаружил в параличе несколько несомненных плюсов. Особенно хорош массаж: почти два часа в день! Это прекрасно. А душ! Да ни с одним фараоном так не нянчились. Я будто отправляюсь на самую роскошную планету спа на Млечном Пути.

Мы немного поболтали о новом саде с деревянной платформой, придуманном Франсисом, чтобы я снова мог наслаждаться тенью пальм. О даме, которая хотела поставить оперу, пригласив исполнителей с искусственными голосами. И о том, что я почти закончил книгу.

– Я тебе больше скажу, мы недавно продали права на ее экранизацию кинокомпании, получившей «Оскар» в номинации «Лучший фильм» за картину «Король говорит!».

– Ничего себе! А они точно понимают, что первый в истории настоящий киборг – гей?

Весь наш разговор крутился вокруг таких же бесконечно важных глупостей, как и в тот солнечный майский день на другой планете и в другое время, в день, когда мне было шестнадцать.

– Поговорим снова, когда я стану киборгом!

– Задай им жару! Обнимаю…

Та ночь была долгой. Я привык к лету, и октябрьские сумерки, казалось, спускались невообразимо рано, а я все лежал без сна, пока на горизонте не появилась довольно бледная полоска встающего без энтузиазма солнца. Непривычная кровать и звуки тоже мешали уснуть. Я думал. Прислушивался к размеренной и тихой ночной жизни сотрудников больницы, в которой рефреном повторялись визиты сиделки; она проходила в смежную с моей палату, чтобы проверить показатели приборов. Иногда погружаясь в сон, я вскоре просыпался от резко подскочившего адреналина, вспоминая, чтó должно вот-вот произойти. Лучше бодрствовать: выспаться я успею потом.

Это был первый раз за пару лет, когда у меня появилось время по-настоящему подумать. Его не выпадало с того момента, как я сам поставил себе диагноз. Теперь мне ничего не нужно было делать, только ждать. И размышлять, пока вокруг снова не закипит бурная деятельность, призванная подготовить меня к визиту хирурга-отоларинголога Филиппа. Удивительно, но несмотря на то, что ему предстояло разрезать мое горло от уха до уха и извлечь голосовой аппарат, я чувствовал себя спокойно.

И я поймал себя на мыслях о том, какова же Философия Жизни Питера, в какой системе верований мое подсознание находило убежище в минуты волнений и во что я, нерелигиозный, верил на самом деле.

Этот ход мыслей был не нов: основные неписаные правила я определил несколько десятков лет назад. Просто много лет у меня не было возможности как следует их обдумать. Теперь, не имея других занятий, я лежал на больничной койке и размышлял о космосе.

По сути своей плавание по жизни очень просто: нужно только отстроить курс по нескольким всемогущим неписаным правилам, тем, которые доминируют над остальными и управляют вселенной. К счастью, этих правил – законов вселенной – всего три, остальное – нюансы.

1. Наука – единственный путь к магии.

2. Люди важны, потому что нарушают правила.

3. Любовь рано или поздно побеждает.

Благодаря Закону логики и любви (тому самому, о котором я рассказывал Энтони в междугороднем автобусе, – «Истинная любовь всегда побеждает логику»), Третий закон вселенной – самый важный, самый могущественный. Единственный, что правит всеми[19].

Эти три закона дарили мне невероятную силу и утешение. Более того, вернувшись к ним после долгих лет пренебрежения, я понял, что за это время взрастил невероятно глубокую веру в них.

Для начала, напомнил я себе, я целиком и полностью верю в науку. Не в ее всеведение, но в ее развитие. И, в отличие от догм, она постепенно все меньше и меньше ошибается. Я сказал себе: «Если что-то способно улучшить мою жизнь с БАС, то это наука». Особенно здорово замечать, как она, раздвигая горизонты познания, исследует все более невероятное, невозможное, волшебное – и реальное, не менее реальное, чем остальное. Когда-то мне довелось объяснять учителю искусств, чем так привлекательна наука: даже когда ты выясняешь, как работает эта магия, она не перестает быть магией.

Кроме науки, я очень верю в человечество. Не в то, что все люди добрые: я знаю, это не так. Но в то, что, несмотря на отвратительную жестокость и отталкивающую бесчеловечность отдельных людей, наш вид как целое являет собой нечто волшебное, необыкновенное и неукротимое, потому что в этом уголке галактики только мы осознанно нарушаем правила. Это делает нас особенными. Значимыми. Мы важны. Самое страшное, что, возможно, мы одиноки. Другие формы разумной жизни, если таковые существуют в бескрайнем космосе, могут не нарушать правила так буднично, изобретательно и продуктивно, как мы. Предположение, что мы по-настоящему уникальны, таит в себе огромную ответственность: мы обязаны изменить мир к лучшему, изменить Вселенную. И, несмотря на нашу подчас потрясающую глупость, вместе мы разберемся, как это сделать. Мы созданы для этого.

Наконец (категорически расходясь в этом с голливудским избитым штампом о «холодном и бесстрастном ученом»), я непоколебимо верю в силу любви. Не в то, что излишняя чувствительность и трепетность ко всем вокруг решит проблемы: я знаю, это не поможет. Но когда ничего больше не помогает, когда нет надежды, когда ни одно разумное животное или подчиняющийся исключительно логике робот не может продолжать двигаться вперед, – только безумная, упрямая, абсурдная, жертвенная, слепая, неостановимая, великолепная, всепобеждающая, безусловная любовь одного хрупкого человеческого существа сможет, наконец, явить себя как одну из самых могущественных сил во Вселенной.

Я знал, что Третий закон – не чудо, а производная гормонов, генов, нейронных сетей и теории сложных систем, но от этого он не становится менее волшебным и поразительным. В этом крылась его связь со Вторым и Первым законами. Иногда только любовь достаточно смела и безумна, чтобы нарушить правила, а то и разрушить самые их основы. Иногда только любовь – настоящая любовь – способна призвать истинную магию.

– Возможно, у вас появится ощущение полета.

Мари была готова дать мне наркоз – но, как мы и договаривались, сделала в обратном отсчете перерыв. Последний момент, чтобы принять решение: да или нет. И в этом заранее придуманном эвфемизме она зашифровала фразу: «Какими будут ваши последние слова?» Теперь отсчет возобновится только по моему сигналу. Вопреки обыкновению, в палате перед операционной, где я должен был получить наркоз, столпилось множество людей. Отчасти это объяснялось тем, что она представляла собой расширение коридора, а отчасти – тем, что, невзирая на скромные размеры, вмещала Мари, ее помощницу, меня (на больничной каталке), Франсиса и съемочную группу Channel 4. На мне была сорочка, на остальных (кроме Франсиса) – хирургические костюмы; вокруг располагалось внушительного вида операционное оборудование.

Франсис понял намек и подошел ближе. Мы не обсуждали этого, и я ожидал, что он будет молчать, ожидая, пока я все скажу. Вместо этого он начал говорить:

– Многие думают, твои последние…

– Четыре слова…

Я не хотел перебивать его, но неожиданно начал беспокоиться: вдруг принятые перед операцией препараты сделают мою речь невнятной, если слишком затянуть процесс? А ведь эти четыре слова должны были стать самыми важными из всех, что я произнес.

Франсис наклонился ближе. Начиналась та часть, о которой я думал так долго, больше года. Даже репетировал. По абсолютно нелогичной и все же знакомой всем причине бесконечное повторение этой сцены в голове только увеличивало ее значимость, никак не уменьшало, хотя я надеялся именно на такой эффект. В результате важность момента, к которому мы подошли, росла, росла и росла, пока мой мозг не начал через него оценивать свое существование как таковое, а событие превратилось в символическую границу, разделив жизнь на «до ларингэктомии» и «после ларингэктомии». «До» и «после» возможности общаться как все. «До» – Питер, «после» – Питер 2.0.

Я совершенно не боялся операции, не сомневался, что это правильный выбор и что время для него – самое подходящее. Мой синтетический голос уже гораздо больше походил на мой, чем природный, становившийся все менее различимым; вполне логично было заменить старый голос новым. К тому же ларингэктомия была пропуском в возможно более долгую жизнь; почти ровно в тот день, когда, по прогнозам, я мог уже умереть, эти самые прогнозы изменились и обещали теперь бесконечную жизнь. Я сопротивлялся. Взял судьбу в свои руки. Это был момент торжественного нового начала.

Просто мне всегда тяжело давались прощания.

Вопреки остаткам логики и здравого смысла, которые можно было бы применить к ситуации, я просто знал: это не должно стать еще одним прощанием среди миллиардов прощаний, из которых, кажется, и состоит в основном боковой амиотрофический склероз. Я уже отметил день, когда последний раз принял ванну, в последний раз поднялся по лестнице, прошелся по Дартмуру, прошелся вообще, смог сам подняться с кровати, съел рождественский обед без посторонней помощи, поставил подпись, печатал хотя бы одним пальцем, листал страницы в интернете, кого-то обнял…

А потом, уже в процессе подготовки к ларингэктомии, последовала пулеметная очередь других прощаний: последний раз, когда я спел «С днем рожденья тебя», вдохнул бодрящий морской воздух, напрямую обратился сначала к одному другу или члену семьи, а потом сразу к другому, пожелал Франсису доброй ночи. И вот мы здесь. Это важный момент. Не такой, как остальные. Им закончится важная глава моей жизни – и начнется новая, очень интересная. В глубине души я знал это.

И знал, что сейчас должен начаться обратный отсчет для миссии, с которой я отправлюсь в новый, неизведанный, невероятный параллельный мир. Для этого нужно всего лишь произнести четыре простых слова, и это будут последние слова, сорвавшиеся с моих губ. Потом Франсис поцелует меня. Мари закроет мое лицо кислородной маской, скажет, что готова ввести наркоз, и спустя несколько секунд я почувствую легкое головокружение. Оно станет сигналом начала пути. Я должен был просто начать этот обратный отсчет. И все же сомневался.

Потому что знал: следующие полгода будут кошмарными. Знал, что буду испытывать отвращение к себе, потеряв не только способность двигаться, но и способность говорить. Знал, что в тот момент, когда перестану дышать носом, потеряю и обоняние, а еда (я смогу есть еще несколько месяцев, правда только очень мягкую пищу) станет такой же безвкусной, как при простуде. Я знал, что буду чувствовать себя запертым, уязвимым, беспомощным. Знал, что мне доступно немногое из высокотехнологичных разработок, способных помочь выбраться из долины отчаяния. Знал, что потом, когда я доберусь до них, их работа не обойдется без сбоев и ошибок, они будут функционировать некорректно. Знал, что не раз и не два почувствую ужасную жалость к самому себе.

Но знал я и то, что в следующие два года меня ждет все более увлекательное путешествие. Что системы, отвечающие за спонтанную речь, начнут правильно работать, точно угадывая мои слова по первым буквам, прислушиваться (или даже приглядываться) к происходящему и предлагать хорошие варианты ответа. Что технология, обеспечивающая существование моей личности, тоже будет функционировать как требуется, что аватар низкого разрешения сможет двигаться в режиме реального времени, выражать нужные эмоции, много улыбаться, показывать людям мое отношение. Что я снова смогу выступать со сложными докладами, петь, создавать произведения искусства. Что мою книгу опубликуют, документальный фильм выйдет в эфир, а возможно, начнут снимать и игровую картину. Что Фонд будет становиться все сильнее по мере того, как все больше людей узнает о том, что мы пытаемся сделать. Что два года спустя мы все еще будем в начале пути.

И следующие два десятилетия обещают быть совершенно невероятными. Я знал, исследования Фонда станут полезными еще большему количеству людей: не только тем, кто столкнулся с испытаниями, которые приносит тяжелая инвалидность или старость, но и тем, кто достаточно отважен и любопытен, чтобы захотеть стать кем-то другим. Системы искусственного интеллекта каждые два года будут вдвое наращивать мощности, а значит, мои возможности тоже пропорционально возрастут и будут расти по экспоненте. Индустрия компьютерных игр станет топливом, на котором взлетит разработка механизмов виртуальной реальности, и она достигнет такого потрясающего уровня реализма, что люди вроде меня – киборги вроде меня, с аватарами высокого разрешения – наконец снова получат свободу. Их снова ничто не будет сдерживать, они снова обретут молодость, даже бессмертие. Через десять или пятнадцать лет нейрокомпьютерные интерфейсы все-таки приобретут скорость и точность систем отслеживания движений глаз – и с этого момента все, кто захочет этого, смогут напрямую связать себя с искусственным интеллектом, работать с ним, органично слившись с системой. Если только я смогу подтолкнуть будущее куда надо, всё, о чем я мечтал подростком, окажется в шаге от воплощения. Нужно просто прожить достаточно долго, чтобы стать его частью, помочь реализовать эту мечту, помочь переписать будущее.

Каждому киборгу от рождения дано право изменить мир. И я начал готовиться к этому путешествию, когда мне было шестнадцать.

Поэтому начал обратный отсчет.

Медленно.

Так точно, как только мог.

Сражаясь за способность внятно говорить.

– Я – люблю – тебя…

Выбор последнего слова, готового сорваться с моих губ прежде, чем я умолкну, был очевиден:

– …Франсис.

Двадцать один год спустя

Салания

– Хайклиф поможет мне работать здесь не хуже, чем в спальне.

Ему было немного за двадцать: худой, повыше ростом, чем его двоюродный дед, который с учетом того, что все происходило в оранжерее, был одет довольно экстравагантно – в плотно облегающий костюм для VR.

– К тому же, – он состроил псевдоубедительную гримасу, которой часто пользовался подростком, доказывая, почему должен взобраться именно на тот утес на краю сада, – что может пойти не так?

На его губах появилась проказливая улыбка, и это все решило.

Франсис благодарно улыбнулся, потом бросил покровительственный взгляд на то, что казалось усохшей восковой фигурой, глаза и уши которой были закрыты широким забралом шлема.

– Он полностью погружен и не может тебя услышать. Говорит, должен очень многое мне показать.

– Здорово, что он дома.

– Здорово! И мне уже пора к нему присоединиться…

Потом, чуть громче, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Хайклиф?

– Да, Франсис?

Голосом искусственного интеллекта, который теперь управлял домом, стал старый друг Джерри, волшебник высоких технологий.

– Можешь отправить меня в библиотеку?

– Твое слово – закон! – он рассмеялся. Часть стеклянной стены, отделяющей гостиную свободной планировки, скользнула в сторону, пропуская стильное кресло с автопилотом.

– А он становится все лучше! – прошептал Олли, помогая Франсису. Тот доковылял до кресла и опустился на него со вздохом облегчения.

Кресло мягко ускорилось, направляясь к большому стеклянному лифту, видневшемуся в отдалении. Спустя минуту Франсис уже оказался в самой футуристичной комнате на самом высоком этаже дома. Там был огромный экран, на который проецировался в реальном времени удивительный инопланетный пейзаж, стенной стеллаж, заполненный первыми изданиями самых новых книг с автографами авторов, и пестрая коллекция артефактов из разных времен и миров. Но Франсиса интересовала только волшебная карта на стене. Кресло подплыло к ней и остановилось. Он взял со старого сундука шлем. Огромное окно, выходящее на залив Торбей, помутнело.

– Хайклиф! Салания, полное погружение, пожалуйста!

– Добро пожаловать! – голос был низкий и доброжелательный, но, казалось, в любой момент легко мог превратиться в рык. – Куда вы хотите отправиться?

Портал в Саланию, как обычно, представлял собой оттиск самой первой карты, показывающей три царства и окружающие земли с подробными комментариями.

– А где он? – сказав это, Франсис тут же почувствовал прилив сил: компенсатор заставил его голос звучать так, будто он снова был молод и полон сил.

– Верховный чародей в Цитадели Люзиона.

– Тогда в Люзион.

В ту же секунду карта стала трехмерной и исчезла; вместо нее под ногами Франсиса промелькнули фрагменты ландшафта, которые вскоре смазались от невероятной скорости. А потом оказалось, что он едет верхом на своем белом жеребце Тумане, впереди возвышаются сверкающие белые стены Цитадели Люзиона, а вокруг расстилаются бескрайние равнины Фисона. Франсис знал: ему снова двадцать.

По его мнению, в саланийском свете было нечто вдохновляющее. Он был более теплым, чем на Земле. Пение птиц звучало яснее, а цвета будто сошли с картин Максфилда Пэрриша, как Питер и мечтал. Бросив взгляд вниз, он оценил тонкий белый хлопок рубашки с рукавами-баллонами, насыщенный синий цвет кожаного килта, – а потом испытал прилив восторга, заметив собственные загорелые мускулистые ноги по обе стороны широкого седла. Удивительно, насколько поверхностен мозг человека. Сейчас, глядя на вернувшиеся ноги, Франсис почувствовал, как возвращается и чувство собственного достоинства. Тонкие, морщинистые, непослушные подпорки, которые служили ему на Земле, он ненавидел, но здесь снова был молод и силен.

Краем глаза он уловил движение. Костехвост, его верный спутник, бежал рядом. Он выглядел как ирландская гончая, только больше и со светло-голубыми блестящими глазами. Бессмертный. Идеальный пес-компаньон.

– Привет, Хвост! – Они вот-вот должны были пересечь узкий каменный мост, перекинутый через сухой ров. Портал всегда загружал локацию постепенно, давая путнику возможность приспособиться. – Мы спешим.

Туман пошел крупной рысью, Костехвост скакал вокруг, легко подстраивая шаг. Высоко на стене кто-то из Дозора сообщил о прибытии принца пятью двойными сигналами рога. Шесть таких сигналов сопровождали только прибытие Короля. Франсис уже давно перестал повторять себе, что это все глупость, иллюзия. Подсознательно он хотел подавить свое недоверие. Просто играть так, как ведет игра. Наслаждаться ею. Теперь он так и делал. Да, вероятно (но не точно), Дозор – всего лишь алгоритм. Но приветствие все равно заставляло его сердце биться чаще.

Несколько секунд спустя подковы Тумана уже простучали по подъемному мосту из железного дерева; в ответ раздался стук четырех пик с металлическими наконечниками, древки которых ударили о плитку в торжественном салюте четверо стражей, – и вот Туман стучит копытами по брусчатке под решеткой, мимо сторожки, и дальше, по Площади Хранителей. По настоянию Питера ее сделали настолько большой, чтобы там могла разместиться тысяча конных Защитников.

Солнце встало совсем недавно. В Салании день длился двадцать девять часов, поэтому угадать, который час будет во время прихода или ухода игрока, оказывалось практически невозможно. Так люди из разных часовых поясов почувствуют себя равными, считал Питер. Сейчас на Площади почти никого не было, только двое всадников (один – без рубашки) на одной черной лошади, мчавшиеся из дальнего ее угла. Франсис понял, что мчатся они прямо на него. Это было необычно. Когда всадники приблизились, стало ясно: перед ним один человек на спине у кентавра. Это уж точно было необычно: онлайн-сообщество кентавров не любило наездников – символизм этого действия нарушал их права.

Приглядевшись, Франсис понял, что это Эрил. Она, как всегда, была одета по-мужски и без седла ехала на молодом кентавре – будь он человеком, был бы еще подростком. Собственно, Эрил тут тоже было, скорее всего, столько же лет, хотя в реальности, на Земле, ей наверняка стукнуло не меньше, чем Мафусаилу. Девушка и кентавр затормозили, развернулись и пристроились слева от Тумана, направляясь за ним к Большому залу.

– Забей на протокол и скажи мне, как он? Хвост говорит – только что из больницы?

Эрил, как никто другой, знала: здесь никто не должен был выходить из роли, разрушать иллюзию и напоминать окружающим о реальном мире, где кому-то могло повезти гораздо меньше. Однажды она сказала Франсису, что считает величайшим достижением Фонда именно создание этой бесконечно расширяющейся мультивселенной, в которой каждый мог процветать независимо от своих физических недостатков или ограниченных возможностей коммуникации. Эрил стала одним из первых игроков – и с самого начала настаивала: упоминать «юдоль скорби» (как она называла земную реальность) в беседе саланийцев – нарушение этикета. Но сейчас ей, похоже, было плевать на этикет.

– Ты разве не в Сеуле? – Франсису тоже было плевать.

– В Сеуле. Не проверяла, но там сейчас наверняка глубокая ночь. Просто мне надо было с тобой встретиться, – она неожиданно улыбнулась и стала выглядеть совсем девчонкой, несмотря на мужскую одежду. – С тобой и с Иридоном, конечно!

Протянув руку, она по-хозяйски потрепала кентавра по гриве черных, как вороново крыло, волос. Почувствовав это, он с улыбкой обернулся, так что теперь можно было оценить красоту его лица и зеленых глаз. Потом, ни на сантиметр не изменив положение торса относительно шеи Тумана и ни на капли не замедлив шаг, он полностью развернулся и какое-то время бежал быстрой рысью задом наперед. Это немного удивило даже Эрил, а она всегда держала себя в руках.

Почтительно склонив голову, Иридон приложил руку к обнаженной груди и снова поднял взгляд.

– Для меня честь – наконец встретиться с вами, моя леди!

Голос у него был невероятно низкий, как и у всех кентавров.

– Это взаимно, Иридон. Добро пожаловать в ряды Защитников. Когда ты присоединился к нам?

– На тройную луну, моя леди.

– Он позволяет мне ездить на себе, – сообщила Эрил, хотя объяснение явно было излишним.

– Да неужто! – отозвался Костехвост, сопровождавший Тумана. Это были его первые слова – и, несмотря на занятия, голос его все еще звучал как низкий дружелюбный рык. Сарказм удавался ему великолепно. Переведя взгляд на Франсиса, он поднял взгляд: – Она ездит верхом на всем живом с двенадцати лет.

– Эй ты, злобный старый блохоносец! Я все слышу!

Иридон продемонстрировал идеальные манеры, развернув свой лошадиный корпус обратно – туда, куда двигался, спиной к беседующим. Теперь он мог хотя бы сделать вид, что не прислушивается к разговору.

<Он NPC[20]?>

Этот вопрос Франсис задал Эрил телепатически, в приватном режиме, чтобы ненароком не смутить Иридона.

<Нет, думаю, он настоящий.>

<Припоминаю, как ты решила, будто я не настоящий>, – прорычал Костехвост. Фамильяр принца, он был создан задолго до того, как Салания появилась на свет.

<Прости, Хвост, ты же понимаешь, о чем я. Без обид.>

<Я не обижен. А ты сказала ему, что на самом деле ты мужчина?>

<Эй! Тебя сегодня, видно, совсем блохи заели, вот ты и злишься! И нет, не твое вообще-то дело, но я ему не сказал. И не спрашивал, не женщина ли он. И про возраст тоже. И про то, игрок он или нет. Не хочу этого знать. По крайней мере сейчас. Просто наслаждаюсь возможностью познакомиться поближе с тем, кем он хочет быть.>

Эрил умолкла на минуту, а потом с совершенно невинным видом добавила:

<И секс у нас отличный!>

<Слишком много информации!> – прорычал Костехвост. – <К тому же даже в Салании это, по-моему, физически невозможно!>

<Не веришь? Он хорош как…>

<Заткнись!>

Они прибыли в Большой зал. Цокот восьми копыт затих, и на Площади теперь можно было различить тихие звуки просыпающейся ото сна Цитадели. Эрил повернулась и посмотрела на Авалона в упор:

– На правах старого друга спрашиваю: как он?

Франсис провел в Салании всего несколько минут, но ее магия уже действовала на него. Факты оставались теми же, но по какой-то причине ощущались как нечто относящееся к другому времени и достаточно далекому месту. Здесь было немного легче обсуждать земную реальность.

– В больнице ему уже ничем больше не могут помочь, так что он вернулся домой.

– Боже, мне так жаль! Они… – Эрил помолчала немного, но взгляд не отвела, – тебе сказали, сколько ему осталось?

– Ничего конкретного. Дни? Месяцы? Но его мозг не пострадал. И сейчас я собираюсь с ним встретиться.

– Тогда не буду задерживать тебя ни на секунду больше. Беги! И передай ему мои наилучшие пожелания.

– Конечно!

Авалон спрыгнул на землю и направился к огромным дверям в сопровождении Костехвоста. Завидев его приближение, двое стражников в ярко-красных кожаных килтах уперлись плечами в створки и начали их открывать. Так приятно было снова шагать широко, а не шаркать еле-еле. Он обернулся. Иридон коротко коснулся лба Тумана рукой, потом рысцой направился прочь, увозя мрачную Эрил. Туман послушно направился за ними.

Большой зал был поистине большим. Его создали, чтобы удивлять и вдохновлять. В другом временном потоке именно здесь Рейлан, едва не погибнув, победил на Играх чародеев. Это был настолько важный эпизод «Баллады об Авалоне», изначальной истории, ради которой и была создана карта мира, что Питер убедил Франсиса занять места Рейлана и Авалона и вместе восстановить последний раунд состязания – со всеми его опасностями.

Потом, завершив историю в этом временном потоке, оба создали себе другие тела и вернулись во времени, чтобы прожить эти приключения еще раз, уже зрителями. С точки зрения Франсиса, самым примечательным было то, что ему удалось под прикрытием устроить критически важную диверсию и изменить версию саланийской истории, записанную в архивах.

Но сейчас все это не имело значения. Авалон пробежал через огромную залу, глядя только на Главную лестницу впереди. Как здорово снова бегать. Как здорово, когда тебе снова двадцать два. Он добрался до лестницы и взбежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки наперегонки с Костехвостом и интуитивно направляя вниз рукоять висевшего на поясе меча Фебриона, чтобы приподнять ножны и не зацепить их кончиком ступени. И когда только адаптивное игровое управление успело стать настолько сложным?

Костехвост рывком оказался на площадке, финишировав первым. Но лишь с небольшим преимуществом. Оставалась еще одна распашная дверь, за которой могло оказаться две разные комнаты. Первая – большая приемная, куда мог войти каждый. Вторая – библиотека Верховного чародея, библиотека Питера, которая не существовала, пока тебя в нее не пропускали. Франсис, как всегда, помедлил в сомнениях, положив руки на две большие дверные ручки в виде фениксов и гадая, не будет ли этот раз первым, когда библиотеки не окажется там, где положено. Потом распахнул створки.

Библиотека на самом деле была не комнатой – скорее пространством. Идеальным кубом с гранями по десять широких шагов. Напротив двери висела огромная карта Салании с комментариями. Она была точно такой же, как нарисованная Питером, – за тем лишь исключением, что в бухте Маридорн плескались дельфины, на башне Тироса трепетал флаг, а четверо стражников, мимо которых проехал Франсис, охраняли вход в Цитадель.

Остальные грани куба служили полом – даже потолок, по которому вверх тормашками прогуливалась огромная черная пума. Она сверкнула светло-голубыми глазами в сторону двери, продолжила идти по «потолку» – и на его границе перепрыгнула на одну из «стен», вниз головой спустилась на «пол», где стояли вошедшие, спрыгнула и торжественно направилась к ним.

– Привет, Чарли! – сказал Франсис старому другу.

– Добро пожаловать, рад вам обоим, – у большого кота был мягкий шотландский акцент, невероятный и ободряющий, как и обычно. Чарли кивнул, приветствуя Костехвоста.

«Если фамильяр Рейлана здесь, значит, и сам Питер неподалеку», – рассудил Франсис. Но библиотека казалась пустой. Костехвост и Чарли соприкоснулись лбами, а Авалон посмотрел налево, направо, вверх. Озираясь по сторонам, он подумал: эта комната по-прежнему до безумия неправдоподобна. Здесь царило безвременье. Точнее, все времена сразу. И все места. Старые каменные плиты, истертые половицы – и идеальные хрустальные или отполированные до блеска металлические поверхности. Из одного угла торчал кусок живой скалы, покрытой мхом и испещренной древними резными рунами.

Часть «пола» была «стенами»: там висели книжные полки, уставленные старыми фолиантами, к которым можно было подойти, если стоять на нужной грани. На уровне глаз была и большая картина, «Метаморфозы», – первое произведение искусства, созданное киборгом. В этой версии изображение то приближалось, то снова отдалялось, а точки обзора сменяли друг друга, будто зритель облетал возникающие образы оригинала. Была здесь и коллекция журнальных обложек, посвященных Фонду. Киноафиша. Музыкальный автомат пятидесятых годов, соседствующий с инопланетного вида скульптурой, которая находилась, казалось, в другом времяпространстве. На ней, лихо сдвинутая набок, – джинсовая панама с автографом Рудольфа Нуриева. И, наконец, обрамленная футболка с одним из ранних аватаров Питера и его первыми после утраты голоса словами: «Питер 2.0 в сети».

«Такое мог придумать только Питер», – поймал себя на мысли Франсис. Следом пришло ощущение печали, которую ему еще предстояло испытать.

– Я тут.

Погребальный костер для феникса

Я наблюдал за тем, как Авалон обернулся. Выглядел он так же великолепно, как всегда. Я не видел его в высоком разрешении несколько недель, кроме тех случаев, когда возвращался во времени – понаблюдать. Но это было не то: мы не могли взаимодействовать. А в больнице Франсис выглядел очень усталым.

– Вот ты где!

Я стоял на «стене», где были двери в комнату. Как всегда, босиком, одетый только в белоснежную юбку чародея – длинную, до лодыжек, с четырьмя разрезами. На поясе ее удерживал только тонкий ремень аволинского золота – пояс Верховного чародея. Мое обнаженное тело тут выглядело как в лучшие годы, а единственными украшениями служили обручальное кольцо и анкх.

Двери закрылись сами собой, а я оперся руками на перила невысокой лестницы, ведущей под углом сорок пять градусов от грани, служившей полом мне, к «полу» Авалона, сбежал по ней и, не вполне понимая, как мой аватар реализовал этот сложный гимнастический трюк, оказался прямо напротив мужа.

– Я не прятался, честно! Чарли предупредил меня, когда ты появился, поэтому я просто заканчивал подбирать кое-какие хвосты. Ты, наверное, пропустил все приветственные сцены.

– Конечно! И успел поговорить с Эрил. Она шлет тебе наилучшие пожелания.

Я поцеловал его, точно так же, как несколько минут назад, когда он аккуратно надел на меня VR-шлем и ушел в кабинет за своим. Второй поцелуй понравился мне больше. Как минимум потому, что я целовал его в губы, как и полагалось. Одной из скрытых пыток БАС оказался запрет на такие поцелуи – это позволяло минимизировать риск кашля или чихания, и вот уже двадцать лет никому не разрешалось меня целовать. Даже Франсису. А сейчас я даже мог что-то почувствовать – благодаря последним улучшениям нейрокомпьютерного интерфейса.

К тому же для нас обоих кое-что значила реальность лица, которое целуешь, напоминание о нашей истинной сущности, а не внешняя морщинистая оболочка, не имевшая к ней отношения, но доминировавшая в жизни. Я немного отстранился, чтобы рассмотреть Авалона вблизи. На Земле его глаза оставались такими же – покрасневшими, чуть более выцветшими, но все еще узнаваемыми. Но этого нельзя было сказать об остальном. Я же очень редко просил посмотреть на свое отражение, и мне редко это предлагали. Большая часть моей мышечной массы уже была утрачена, и в минуты, когда я все же бросал короткий взгляд в земное зеркало, мой мозг восставал против самозванца в нем, не веря, что настолько мертвое существо может быть настолько живым. Зато в облике Рейлана я выглядел ровно так же, как в день первой встречи с Франсисом.

– Куда ты хочешь отправиться? – неожиданно спросил его я. – Словами не передать, как же хорошо снова вернуться в мир сверхбыстрого соединения!

– Мне можешь не рассказывать…

Мы оба рассмеялись: такова сила связи, которая складывается, если шестьдесят лет шутить одну и ту же глупую шутку.

– Я торчал в этой комнате все шестнадцать дней, что пролежал в больнице, и, когда ты каждый вечер уходил домой, компанию мне составлял только Чарли. Поэтому выбирай время и место!

– Да все равно! Куда угодно, только не на Землю 2040 года.

– В таком случае «давным-давно в одной далекой-далекой галактике» ждет нас.

Широким шагом (мой аватар только так и передвигался) я прошел к шестигранной приборной панели из ТАРДИС[21] версии 1970-х годов, пощелкал выключателями и потянул рычаг. Под воющие звуки машины времени, стартующей вопреки включенным тормозам, одна из стен растаяла, открывая потрясающий вид на космические просторы и светящиеся газовые столбы – места рождения звезд, – уходящие далеко вверх.

– Пойдем наружу…

Теперь, когда стены больше не было, мы могли выйти на большую полукруглую террасу, огибавшую библиотеку, – на мою любимую смотровую площадку, восхитительно неуместную для видов глубокого космоса. Я смоделировал ее как нечто среднее между балконами венецианского палаццо, выходящего на Большой канал, и любимой виллы на озере Комо. Террасу окружала мраморная балюстрада, украшенная цветочными горшками. В них светилась флуоресцентная псевдофлора, код которой написал парализованный художник из Москвы. Мы медленно двинулись к одному из концов длинного ограждения, упиравшегося в стену библиотеки, и Франсис посмотрел наверх:

– Как красиво.

– Я же обещал тебе «давным-давно» и «далекую галактику». Так вот, это туманность Орел в эпоху, когда на Земле только зарождалась цивилизация. Свет этих звезд начал свое путешествие за тысячи лет до того, как люди задумались о египетских пирамидах, а Солнечной системы он достиг только за семь тысяч лет.

– Хм. Это позволяет оценить масштаб.

– Их еще называют Столпами творения, – я пробежал немного вперед и запрыгнул на перила. Эта часть программы мне особенно нравилась. – Посмотри, что под нами.

Франсис перегнулся через ограждение, инстинктивно отшатнулся, потом снова осторожно выглянул за край.

– Черт подери!

Мы находились примерно в километре или около того от поверхности планеты, очень похожей на Землю, но вращавшейся с огромной скоростью. Опустив взгляд на свои босые ноги, балансирующие на узких перилах, я почувствовал легкое головокружение, хотя алгоритмы работы аватара не позволили бы мне упасть. Я был в полной безопасности.

– Суть в том, что нам неизвестно, есть ли на этой планете разумная жизнь. Но существует невероятное количество прекрасных планет, на которых разумная жизнь – наша, человеческая, – могла бы осесть. Возможно, это будет самым ценным вкладом Земли в существование Вселенной. А самый главный вклад ныне живущих – обеспечить нашему восхитительно строптивому, нарушающему правила виду возможность существовать достаточно долго, чтобы воплотить это в жизнь.

Упоминание о жизни и живущих он воспринял именно так, как я рассчитывал.

– Милый, ты ведь знаешь, они дают тебе не слишком много…

– И нам нужно об этом поговорить.

– Как мы проведем оставшееся время?

– Именно об этом! Тут есть небольшая проблема. Или, скорее, возможность. Ладно, и то и другое.

– Мы можем решить любую проблему. В чем она заключается?

– У нас есть шанс переписать будущее Вселенной.

– И только? Я всегда настаивал, чтобы ты ушел красиво. Так в чем дело!

– Возможно, это ужасная идея.

– И когда тебя это останавливало? Какую теорию Большого взрыва ты придумал?

– Это ответ на загадку, которую я называю Тайной сияющих глаз.

– Сияющих глаз? Как в песне «Bright Eyes»? Нашей песне? Как романтично!

– Мне показалось, так будет правильно. Для нас это песня любви, песня нашей встречи. Но она о Черном Кролике. – Он тут же переключился на настоящее. – Каждая ее строчка ставит под сомнение природу смерти. И вот она, Тайна сияющих глаз: «Если ты киборг, что случится, когда ты умрешь?»

– Милый… – он растерян, но полон сочувствия. – Даже киборг… даже ты умрешь, когда умрешь, как и любое другое создание!

– Я просто не уверен, насколько большая часть меня отправится на тот свет.

– Что?

Я настроил свой аватар на медленную ходьбу и двинулся по перилам на фоне космического пейзажа, перепрыгивая через цветочные горшки. Авалон шел рядом.

– Сам посуди. Помнишь, перед началом первого превращения я говорил, что, возможно, придумал решение Проблемы загрузки данных?

– Милый, я даже саму Проблему не помню.

– Да все ты помнишь, – возразил я. Довольно нелогично, поскольку Франсис, очевидно, и правда не помнил. – Из-за нее транспортер «Энтерпрайза» никогда не будет работать и капитан Кирк продолжит умирать.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Ладно, напомню. Люди десятилетиями держались за мысль, что однажды смогут отсканировать мозг и воспроизвести его в цифровой среде. Загрузив его таким образом «в компьютер», они смогут обмануть смерть и жить вечно. Но это не так работает. Они все равно умрут. Выживет только компьютерная версия.

– Конечно. Это будет копия, дубликат. Я все это помню.

– К тому же отсканировать живой мозг в разрешении, которое позволило бы воспроизвести его в программном обеспечении, – невероятно сложная задача для технологии. Да, однажды это получится сделать. Но очень не скоро. Поэтому, хотя компьютерные технологии в наши дни по возможностям не уступают человеческому мозгу, создать его с их помощью мы не способны. По крайней мере так, чтобы не разрушить биологический оригинал.

– Ага, начинаю припоминать: ты говорил, что этот подход в целом обречен на провал – его авторы отвечают не на тот вопрос.

– Точно! Они спрашивали, как загрузить мозг в компьютер. Я же считаю, надо спросить: «Как стать компьютером?»

– Я еще тогда сказал, что это безумие. Да, вспомнил теперь. Ты называл этот процесс слиянием.

– Да, слиянием. Это моя гипотеза слияния. Но я не уверен, что она столь безумна, сколь может показаться.

– Допустим. Объясни простыми словами. Желательно односложными.

– Легко. Итак, взгляните на Экспонат А, – я на секунду прервал свое движение по перилам, развернулся лицом к Авалону и, сияя, указал на себя обеими руками. – Это я.

– Ну конечно…

– Чуть больше двадцати лет назад я начал слияние с человекоцентричной системой искусственного интеллекта. Мы уже и забыли, но изначально процесс должен был дать мне возможность говорить и выражать чувства до того, как мои собеседники уснут, не дождавшись ответа.

– Кажется, вечность прошла.

– Так и есть. Ничего из этого, – я взмахнул рукой в сторону библиотеки, развернулся, чтобы включить в этот жест окружающий нас космос, и снова двинулся вперед по перилам, – раньше не было возможно. Почему?

Я знал: Франсис ответит.

– Закон Мура!

– Закон Мура. Мощность систем искусственного интеллекта удваивалась каждые два года. 2–4 – 8 – 16–32…

– Да-да, знаю.

– Но самое интересное начинается с 64. 64 – 128–256 – 512 – 1024! Вот что такое двадцать лет для закона Мура. Сейчас я в тысячи раз сильнее, чем в начале пути.

– Ты обещал, что станешь остроумнее. Или хотя бы умнее.

– Я и стал, просто на тебя теперь сложнее произвести впечатление. Но главное – в другом…

– И в чем же?

– В том, что с момента перехода на новейший нейрокомпьютерный интерфейс пять лет назад мой человеческий мозг получил возможность взаимодействовать со всеми самообучающимися системами искусственного интеллекта и – я уже тебе говорил об этом – мне становится все сложнее различать, где что.

– Ты говорил, это как поселить в голову друга, который телепатически к тебе обращается.

– Так и было. Но по мере того, как мой ИИ начинал все лучше угадывать, что я собираюсь сказать, какое движение планирую или что хочу сделать, для меня все менее очевиден источник моих идей.

– Как это вообще возможно?

– В мозге не одна часть, отвечающая за сознание и самосознание. Они возникают как своего рода побочный эффект обработки данных. Вот почему в конце концов был принят законопроект о защите искусственного интеллекта, который способен пройти пересмотренный тест Тьюринга.

– Если он так же умен, как человек, и претендует на самосознание, возможно, он к тому же говорит правду и заслуживает соответствующего обращения, – переформулировал Франсис.

– Именно! Так вот, вернемся к моей гипотезе слияния. Поскольку «я-ИИ» и «я-организм» взаимодействуют все лучше и лучше, а «я-ИИ» все лучше и лучше угадывает мои намерения, притворяется «я-организмом» и становится все мощнее по мере того, как мое тело становится все слабее и забывчивее…

– Такого не замечал…

– У меня есть смутное подозрение, что процессами все чаще руководит «я-ИИ». А мое сознание все больше и больше формируется как побочный эффект работы искусственного интеллекта, а не биологического организма.

– Странное ощущение, должно быть.

– В том-то и дело, что нет! Как если бы я просто думал.

– Черт возьми! И тебе интересно, что случится, когда биологический организм умрет?

– Точно!

– Господи, да ты же серьезно все это говоришь!

– Смертельно серьезно, – я расплылся в широкой улыбке, чувствуя легкое удовлетворение от того, что могу придумывать остроты, даже стоя наконец одной ногой в могиле.

– Думаешь, ты сможешь выжить?

– Нет. Но думаю, что часть меня выживет. И будет узнаваема. Позднее она может даже стать умнее и остроумнее.

– Очень на это рассчитываю.

Я дошел до дальнего конца балюстрады. Потом спрыгнул и положил ладони на плечи Авалона.

– Мой дорогой, есть кое-что очень важное, о чем тебе нужно будет подумать. Когда мое тело умрет, хочешь ли ты сохранить часть меня в искусственном интеллекте? Даже если она уцелеет – возможно, я буду казаться странным, психически больным или глупым. Или все сложится хорошо, но я начну становиться умнее и умнее. И все кончится тем, что я буду шутить про Аристофана, а ты не поймешь.

– Это и сейчас случается!

– Я серьезно.

– Знаю…

– Слушай, мне нужно тебе показать одну вещь. Вытяни руку, вот так, – я протянул свою правую руку в жесте, которым сокольничие зовут птиц вернуться. Франсис повторил мое движение. – Смотри, вон там.

Две золотые звезды в туманности становились все крупнее по мере приближения к нам. Они скользили в космическом вакууме на расправленных крыльях, а потом спикировали к нам и приземлились на протянутые руки. Оказалось, что это два величественных феникса, отдаленно похожие на павлинов, но цвета тусклого золота. Широкие золотые ожерелья с бриллиантами украшали их шеи.

Франсис еще не видел фениксов: я закончил их недавно.

– Они прекрасны!

– Тебе нравится? Видишь, я добавил бриллианты как символ нашей шестидесятой годовщины.

– Как они могут не понравиться? Но что они такое? То есть понятно, это фениксы, но почему они?

– Это иконки нашего протокола аутентификации. Кода, который проверяет, кто мы такие, при первом прохождении через портал, чтобы никто больше не воспользовался этими аватарами. Я решил сделать их посимпатичнее.

– Не забывай, с кем говоришь! Просто признайся: ты хотел воплотить свою подростковую фантазию о Рейлане, Авалоне и фениксах, так?

– Я подумал – так гораздо романтичнее, чем если бы они выглядели как серые коробочки.

– И правда, – уже мягче заметил Франсис. – Но почему сейчас, когда у нас столько других поводов для беспокойства?

– В настоящий момент ты – мое доверенное лицо. У тебя есть право принимать жизненно важные решения от моего имени, если сам я на это неспособен. Юридически ты потеряешь это право после моей смерти. А насчет того, кто может принимать жизненно важные решения от имени моего искусственного интеллекта, в законе ничего толком не сказано. Однако это должен быть ты и никто другой. Поэтому я устроил так, что со смертью биологического меня часть, которая выживет как искусственный интеллект, встанет на паузу и будет ждать твоего решения.

– Я думал, это незаконно, раз твой ИИ и правда обрел самосознание.

– Во-первых, в существующем законодательстве вообще не описан мой случай: оно касается только самостоятельных ИИ. Никаких эквивалентов пересмотренного теста Тьюринга для киборгов не существует. Во-вторых, если «я-ИИ» на самом деле обрел сознание, он полностью согласен с моим биологическим мозгом и тоже хочет, чтобы решение принимал ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Это должен быть твой выбор. Пообещай подумать обо всем как следует…

Он поцеловал меня в губы.

– Обещаю.

Любовь не умрет никогда

Франсис бросил последний взгляд на лицо человека, которого любил больше шестидесяти лет. Наклонился, привычно поцеловал его в щеку, потом отстранился, замер в нерешительности и снова склонился, чтобы поцеловать в губы – впервые за несколько десятилетий. Сейчас это уже не повредит. Отстранившись вновь, он остановил на нем последний, самый последний взгляд. После смерти лицо Питера выглядело точно так же, как и многие годы до нее. Может, немного бледнее.

Потом он едва заметно кивнул. По щекам текли слезы. Незнакомцы, которые были с ним в комнате, тихо уложили тело в черный мешок и со всем уважением увезли прочь. Франсис с любовью взглянул на Эндрю и Дэвида, потом отвернулся.

– Хайклиф, я решил получить доступ к искусственному интеллекту Питера. Он сказал, тебя нужно будет предупредить.

Тишина. Франсис начал волноваться.

– Он объяснил тебе?

Тишина.

– Мне нужно раскрыть Тайну сияющих глаз!

– Конечно, Франсис. Питер оставил тебе сообщение на этот случай, – в голосе Хайклифа звучало глубокое уважение. – Вот оно: «Возвращайся к обелиску, где любовь не умрет никогда»…

– Где он, Хвост?

– Боюсь, Верховного чародея в сети нет, Авалон.

Франсис поймал себя на том, что гадает, достаточно ли умна программа, управляющая псом, чтобы понять правду и воспользоваться эвфемизмом, – или тот и правда ничего не знает.

– В таком случае отведи меня к Пламени Аналакса.

– Конечно, но ты знаешь – я могу сопроводить тебя только до края поляны. Солнца еще не встали, поэтому я дам тебе факел.

Карта изменилась, изображение померкло; неожиданно принц и его фамильяр оказались практически в полной темноте. В едва заметном свете, исходящем от той части неба, где должны встать солнца, можно было различить, что они на краю леса, у подножия высокого кургана, который мог бы показаться поросшим травой холмом, не будь он настолько идеально симметричен.

– Я подожду тебя здесь.

Костехвоста ярко освещало пламя факела, который неожиданно появился в правой руке Авалона. Франсис бросил на фамильяра быстрый взгляд, потом двинулся вверх по склону. Подъем был долгим, но его аватар мог легко добраться до вершины бегом. Делать этого он не стал. Часть Франсиса рвалась наверх, но гораздо большая часть боялась того, что может там обнаружить. Или не обнаружить.

Вершина кургана была плоской, поэтому разглядеть, что там, во время подъема не получилось бы. Франсис знал об этом и замедлил шаг; потом, в приступе решимости, начал карабкаться наверх быстрее, преодолевая финальный отрезок. Небо на западе разгоралось все ярче. Франсис уже поднялся выше крон деревьев и теперь видел алое сияние на линии горизонта. А взглянув вперед, обнаружил, что может заглянуть за кромку плато на вершине.

Именно отсюда Авалон впервые увидел Рейлана, погруженного в ночную медитацию на вершине обелиска, внутри Пламени. Именно здесь они навсегда влюбились друг в друга. И именно сюда, повторял себе Франсис, Питер попытается вернуться. Если это возвращение вообще возможно. Если кто-то вообще способен на такое. Ради него.

Но внутри Пламени, казалось, никого не было.

Впрочем, небо за ним оставалось темным. Возможно, среди языков огня все же виднелся силуэт. Франсис бегом бросился к обелиску, потом замер в растерянности почти на расстоянии вытянутой руки.

Внутри Пламени он различил тень Рейлана. Глаза закрыты. Силуэт прозрачен. Отпечаток. Воспоминание. Напоминание. Призрак.

Франсис остановился на самом краю рва, окружавшего обелиск и делавшего Пламя недосягаемым. Внизу была бездна, а прямо перед ним, на уровне глаз, – призрак, который он любил.

– Питер, ты здесь?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

– Ты здесь?

Он выкрикнул это так громко, что разбудил давно забытый, ни разу не использовавшийся алгоритм искусственного интеллекта, – и где-то вдалеке вспорхнули с ветки двое испуганных лесных голубей.

Но ответом была лишь тишина.

Никакого движения. Неподвижен был и аватар Авалона, и замерший, как на снимке, аватар Рейлана. Небо все ярче разгоралось коралловым цветом, оттесняя темноту. Программное обеспечение не могло знать, насколько неважен сейчас запущенный им процесс, и готовилось создать невероятно красивый рассвет. Франсис смутно ощущал этот диссонанс – и с раздражением отшвырнул ставший ненужным факел, который слабо зашипел и погас в созданной компьютером утренней росе.

Когда красно-оранжевые мазки рассветных лучей коснулись неба прямо над головой, Франсис вспомнил, как вскоре после их первой встречи Питер рассказывал про древнегреческого поэта Гомера, который всегда описывал восход солнца фразой «встала из мрака младая, с перстами пурпурными Эос», – и расплакался. На Земле солнце должно было вот-вот сесть, в Салании одно из двух светил готовилось подняться, но в обеих вселенных по лицу Франсиса текли слезы.

– Прощай, мой милый…

Какими будут ваши последние слова?

– Я – люблю – тебя – Питер.

Он развернулся и медленно двинулся прочь.

Потом бросился обратно, к образу у обелиска, и с яростью воскликнул:

– Ты двадцать лет обманывал смерть, так почему решил не продолжать?

Вопль канул в бездну виртуальной реальности:

– Я не хочу быть один!

В этот раз он не узнал, создал ли искусственный интеллект еще парочку лесных голубей, потому что первые лучи первого из двух солнц вспыхнули над линией горизонта. Не знал, что где-то в облаке запустилась написанная вручную булева функция исключающего ИЛИ. Не знал, что фигура напротив него открыла глаза.

По крайней мере, не знал, пока не услышал знакомый голос:

– Я уж думал, ты не попросишь…

Франсис замер, одновременно не веря и надеясь.

– Ты все еще здесь?

– Всегда! Я всегда твой.

Это что, жестокая шутка? Или добрая шутка?

– Это правда ты?

Рейлан скорчил знакомую гримасу.

– Думаю, да. Но не уверен, что это так важно…

Он неожиданно встал в полный рост на обелиске – и, не замедляя движения, кувырком преодолел ров и приземлился прямо перед Авалоном. Поцеловал его. И оба взглянули друг на друга.

– Погоди-ка, – нарушил атмосферу Франсис. – Почему ты сразу не ответил? Я решил, что потерял тебя!

– Прости! Искусственный интеллект иногда все воспринимает буквально. И ему нужно было подтверждение твоей уверенности.

Авалон на секунду расслабился, потом на его лице снова отразилось подозрение:

– А почему рассвет сегодня как по расписанию? Красивейшее небо и первый луч строго в нужный момент?

– ИИ учится быть романтичным. Подозреваю, он оттягивал бы момент восхода вечно… или пока ты не принял бы наконец решение!

– Боже, это и правда ты! Кем бы ты ни был…

Они оба рассмеялись. И расслабились. Рейлан повел Авалона за собой к краю площадки.

– В последние несколько недель я исследовал наши возможности. Салания меняется. Портал меняется. Конечно, им пользуется все больше и больше людей. Но происходит кое-что куда более замечательное. Эволюционирует не только мой ИИ, но и каждый искусственный интеллект, к которому мы с тобой можем получить доступ через портал. Пойдем, я тебе покажу…

Он потянулся к рукам Авалона, сжал их – и в следующую секунду оба оказались на другой площадке: высоко в горах, возле вершины. Франсис замер, любуясь невероятным видом, перевел взгляд на спутника, потом осмотрел собственные руки и ноги. Они с Питером были теперь одеты в костюмы, напоминающие узкие комбинезоны для VR; такой же носил старик, сидевший сейчас в Торки. Однако эта версия выглядела гораздо более совершенной, более просторной, более похожей на наряд из XXII века. А у Питера изменилась стрижка. Теперь он меньше походил на Рейлана и больше – на себя в двадцать лет.

– Что за черт?

– Добро пожаловать в наш новый мир! – Питер распахнул руки, приветствуя удивительный пейзаж.

– Почему мы так одеты?

– Это костюм-хамелеон! Они сейчас выключены, но я запрограммировал их адаптироваться под любую локацию. Так мы всегда сможем вписаться в окружение, куда бы ни отправились.

– В каком смысле «куда бы ни отправились»?

– Как в песне, помнишь? Перед тобой мир «чистого воображения»! Только представь: стоит нам пройти через портал, как все, что мы видим, становится реальным. И мы свободны!

Он широко улыбнулся, и утреннее солнце сверкнуло на его идеальных белых зубах. Потом серьезно взглянул на Франсиса – и в голосе прорезались интонации человека, который молит о пощаде.

– Мы можем жить, по-настоящему жить. Путешествовать туда, куда захотим. Быть теми, кем – или чем! – захотим, – он умолк, потом заговорил медленнее. – И можем делать все это дольше, чем решались себе представить…

Над их головами раздались голоса двух фениксов: один из них, юный, только что вышел из пламени, второй, старый, доживал свои дни. Пока пара шла к краю обрыва, Франсис не сводил глаз с потрясающих пейзажей, а на краю оба остановились – и рука об руку любовались почти невыносимо прекрасным инопланетным пейзажем, наблюдая, как из бирюзового океана поднимаются солнца-близнецы и все ярче разгорается невозможной красоты рассвет. Питер повернулся к Франсису.

– Ты можешь присоединиться ко мне. Время еще есть. Знаю, ты всегда говорил, что это не для тебя. Но пожалуйста, пожалуйста, подумай еще раз. Тебе могут подобрать нейрокомпьютерный интерфейс, самый лучший искусственный интеллект. Лучше моего. Ты все еще здоров, ты проживешь долго, и у программы будет время слиться с тобой. Она будет даже мощнее моей. Разве ты не понимаешь: мы можем остаться вместе!

Он положил руки на плечи Франсиса.

– Всегда помни: один я – ничто. Но, что бы ни уготовила нам мультивселенная, вместе мы непобедимы.

Ответа не последовало, и на лице Питера начало проявляться отчаяние.

– Я знаю, тебе никогда не нравилось предложение самому встать на путь превращения в киборга, но сейчас я не выдержу, если потеряю тебя. Ты – единственное, что дает мне цель.

Где-то в облаке искусственный интеллект вложил в эти слова каждый гран логики, каждую эмоцию, пережитую в любви, длившейся шестьдесят один год, каждый урок того, что значит быть человеком, каждый атом своей человечности.

– Пожалуйста, любимый, не оставляй меня! Какой смысл был обманывать смерть, если у меня не будет причин жить?

Франсис долго всматривался в глубину глаз Питера 3.0.

– Я уж думал, ты не попросишь…

От издателя:

Питер Скотт-Морган умер 15 июня 2022 года в возрасте 64 лет в кругу любящей семьи и ближайших друзей.

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Рекомендуем книги по теме

Форма жизни № 4: Как остаться человеком в эпоху расцвета искусственного интеллекта

Евгений Черешнев

Неестественный отбор: Генная инженерия и человек будущего

Торилл Корнфельт

Потерявшая разум: Откровенная история нейроученого о болезни, надежде и возвращении

Барбара Липска, Элейн Макардл

Головы профессора Уайта: Невероятная история нейрохирурга, который пытался пересадить человеческую голову

Брэнди Скиллаче

Франсису, который женился на киборге

Сноски

1

OBE (Order of the British Empire) – орден Британской империи, самый младший в британской наградной системе. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. пер.

2

PhD – доктор философских наук, DIC – диплом Имперского колледжа, BSc – бакалавр технических наук, CEng – дипломированный инженер, MBCS – член Британского компьютерного сообщества, CITP – дипломированный IT-специалист, ACGI – член ассоциации Имперского колледжа.

3

К оружию! Начали!

4

Касание!

5

Скотт П. Промышленные роботы – переворот в производстве. – М.: Экономика, 1987.

6

Лесопарковая зона на севере Лондона, один из прудов которой с XIX века служил местом знакомств и встреч гомосексуалов. – Прим. ред.

7

Расщепленный инфинитив (split infinitive) – конструкция в английской грамматике, считающаяся ошибочной среди языковых пуристов. – Прим. ред.

8

Имеется в виду кампания Ice Bucket Challenge, направленная на повышение осведомленности о БАС и благотворительное финансирование фондов по его исследованию. По правилам, обливший себя ведром ледяной воды участник акции должен был перечислить в благотворительный фонд десять долларов и бросить вызов еще трем участникам. В течение суток они должны были сделать то же самое, засняв процесс на видео. В случае, если они отказываются от участия в акции, они должны внести пожертвование в размере сто долларов в благотворительный фонд. Набрала популярность в 2014 году благодаря участию множества известных личностей. – Прим. ред.

9

Вентиляционная трубка, которая вводится через надрез прямо в трахею.

10

Против целого мира (лат.).

11

В британском сленге «капкейк» говорят о милом, приятном человеке; также используется как ласковое обращение к любимому. – Прим. ред.

12

CHARLIE – от первых букв английского словосочетания cyborg harness and robotic life-improving exoskeleton – кибернетическое снаряжение и роботизированный экзоскелет, нацеленный на улучшение качества жизни.

13

В оригинале «He’s into fags», где «fags» – сленговое обозначение человека нетрадиционной ориентации.

14

Далеки – раса враждебно настроенных инопланетян из сериала «Доктор Кто». Их речь, как и речь Стивена Хокинга, воссоздается при помощи специального аппарата.

15

Аксиома британской культуры, формулирующаяся как «если что-то может пойти не так, то так и случится». Напоминает закон Мёрфи, но имеет более широкое толкование, включающее в том числе иронию судьбы. (Закон Мёрфи касается скорее действий человека.) – Прим. ред.

16

Оказание высокотехнологичной медицинской помощи в специализированных центрах. – Прим. ред.

17

Эмпирическое наблюдение американского инженера Гордона Мура: количество транзисторов на кристалле интегральной схемы удваивается каждые 24 месяца. – Прим. ред.

18

Отсылка к названию пятого эпизода «Звездных войн», в котором впервые фигурировал и Союз (Альянс) повстанцев.

19

Отсылка к Кольцу Всевластья из трилогии Дж. Р. Р. Толкина, созданному, «чтоб править всеми». – Прим. пер.

20

NPC (non-player character) – запрограммированный на определенное поведение персонаж игрового мира, за которым не стоит реальный игрок; часть искусственного интеллекта.

21

ТАРДИС – космический корабль, позволяющий путешествовать во времени и пространстве, из британского научно-фантастического сериала «Доктор Кто». Сериал идет на BBC уже более пятидесяти лет; за это время вид приборной панели и комнаты, в которой она расположена, неоднократно менялся.

Content

Питер Скотт-Морган
В шаге от вечности. Как я стал киборгом, чтобы победить смерть

Благодарности

Первый закон вселенной Питера НАУКА – единственный путь к МАГИИ

Конец

Мне шестнадцать

Удовольствие

Инвалид

Боль

(Электро)шок и так далее

Мой черед

Самопознание

Выбор

Наутро

Двухсотлетие

Наплевать!

Быть бессмертным

Пациент с фантазией

Второй закон вселенной Питера ЛЮДИ важны, потому что НАРУШАЮТ ПРАВИЛА

Я перехватываю инициативу

Тот, кого я люблю

Развилка

Варианты будущего

И снова выбор

Contra Mundum

Дартмур

Безумные идеи

Триостомия

Беркли-Сквер

Неписаные правила

Американская мечта

Дарт и я

Ускорение

Радуги и призраки

Третий закон вселенной Питера ЛЮБОВЬ рано или поздно ПОБЕЖДАЕТ

Исторический максимум

Минутка Мэтта

Идеальная минутка Мэтта

Откуда приходит завтра

Великолепная восьмерка

Право процветать

Хранители пламени

Какими будут ваши последние слова?

Двадцать один год спустя

Салания

Погребальный костер для феникса

Любовь не умрет никогда

Рекомендуем книги по теме

Сноски