Сергей Ковальчук

Рай и ад. Рассказы перенесших клиническую смерть

Книга вторая

Предисловие

«Нечисты мы — Господь белей снегов,

Темны душой — Господь светлее света,

Мы злобствуем — Господь Сама Любовь,

Его дыханьем сущее согрето.

Так матерь не относится к сынам,

Ему же подобает Честь и Слава!

Ужели мало для блаженства нам,

Что есть Всемилосердый и Всеправый!»

Иеромонах Роман (Матюшин)

Здравствуйте, мои возлюбленные читатели! Перед вами вторая книга серии «Жизнь после смерти». О чем она: опять об аде и о рае? Естественно, да. Но не только. Обещаю, что ее чтение станет для вас занятием захватывающим. Почему? Потому что, помимо «традиционных» наблюдений умиравших, в книге рассказывается о природе греха (страсти, порока). Как он зарождается, откуда берется. И это касается не только гнева, блуда, сребролюбия и других смертных грехов, но и, к примеру, лени.

Один из рассказчиков подробнейшим образом описывает, откуда берутся… души людей. Приоткрывает тайну создания человеческой души Господом, а также рассказывает, кто и каким образом сопровождает ее в наш мир. Почему, порой, бесплодные становятся способными к деторождению и наоборот. Как на духовном уровне происходит сопровождение таинства зачатия нового человека.

Другой рассказчик уникален не только тем, что был мертв 72 часа (трое суток), что подтверждено всеми необходимыми медицинскими документами, и воскрес. С этим человеком происходили поистине великие чудеса. При разрыве зрительных нервов после неудачной операции после инсульта, и семи лет полной слепоты, он прозрел на молитве в Храме. Сейчас у человека практически стопроцентное зрение. И это, несмотря на преклонный возраст. О том, какие еще чудеса произошли с рассказчиком, повествует эта книга.

В ней так же, как и в первой книге, приведены рассказы пяти человек (все они русскоязычные и верующие христиане), которые перенесли клиническую смерть. То, что они видели, когда душа покинула тело.

Как и в первой книге, я старался записывать за ними дословно. Со всеми словами-паразитами, со многими ошибками в падежах, наклонениях и т. п. Чтобы вы, читатель, могли отличить стиль повествования каждого. Я исключил лишь повторения и явные ошибки, ставя на их месте многоточия.

С Божией помощью, я пишу третью книгу серии. Надеюсь, вы, мои дорогие, ее тоже вскоре сможете прочитать. Как и все остальные. Ищите и найдете! На сайте ЛитРес.

А выводы делать только вам. Ну, с Богом!

Рассказ первый (шестой с начала серии)

Татьяна, 71 год

(Украина, г. Одесса)

«Родилась я в сорок седьмом году. Отец мой военнослужащий, фронтовик, полный кавалер ордена Славы. Естественно, дочку свою он хотел видеть бойцом передового фронта. Поэтому, к семнадцати годам, когда мне в Кремле вручили книжку кандидата в члены коммунистической партии, я уже была кандидатом в мастера спорта по баскетболу, и по мотокроссу. Закончила медучилище с красным дипломом, и училась в мединституте, на повышенную стипендию. Жизнь складывалась так, как хотелось папе, и я была, в принципе, счастливым ребенком. Пока однажды, в апреле, это был шестьдесят седьмой год, меня не позвали в партком, и, собственно, я получила приказ — написать статью о том, что Бога нет.

— Ну, если Его нет, зачем о Нем писать? — сказала я секретарю парткома. А он говорит:

— Рассуждать — это не твое дело, ты пиши. Ты напиши, что Его нет.

Ну нет, так и нет. Я самонадеянно села писать. Но я не знаю, о чем писать.

Я обратилась к папе:

— Папа, а какой первоисточник? На что опереться?

Папа меня всегда учил, что, если я пишу статью, значит, я должна опираться на первоисточники. Когда я писала научно-публицистические статьи, я опиралась на научные книги. Когда партийные — Ленин, Маркс, Энгельс. Это все понятно. А какой первоисточник о Боге? И папа сказал:

— Библия.

Но здесь случилось то, чего я никак не ожидала. Мой папа ростом два метра пятнадцать сантиметров, очень высокий, сильный человек, он поставил меня перед собой и заплакал. Он сказал:

— Доченька, откажись! Откажись, если это возможно. С Богом не шутят!

Я удивленно посмотрела на папу, и говорю:

— Папа, как же так? Ты меня учил не отступать. Ты мне помоги, я обратилась к тебе за помощью, а ты меня расхолаживаешь.

— Хорошо, — сказал папа. — Но Библия, ты ее можешь взять в православной церкви или в библиотеке.

Хорошо, я побежала в православную церковь. Конечно, батюшка не дал мне Библию. Он долго объяснял, что это очень особенная книга, непосвященным нельзя к ней прикасаться… Короче, не дал. А папа достал мне пропуск в библиотеку имени Горького. Это центральная детская библиотека, где мне из запасника выдали Библию. Пропуск был подписан первым секретарем обкома партии. Сегодня вот моя Библия (показывает). Она везде и всюду со мной. А тогда надо было подпись первого секретаря обкома партии.

Ну, мне вынесли эту книгу, я ее листаю туда-сюда, и ничего не понимаю. Она еще и на старославянском. Но, так как я уже более-менее знала латынь, поэтому мне кое-что было понятно. Я прочитала так первую главу, Сотворение мира, Мм… не согласна. Не согласна, конечно. Ну, ладно, это сказка, пускай будет. А потом я читаю: «Авраам родил Исаака, Исаак Иакова…». Я думаю: «для кого они это пишут? Я дипломированная акушерка. Ни один мужчина ко мне на роды не поступал. И они хотят, чтобы я в это поверила?» Я, в раздражении, перелистнула несколько листов. Там, вообще, я запуталась. Непонятно, какие-то войны, какой-то Иисус Навин, откуда он взялся?

Время идет, я смотрю на часы, уже первый час прошел. И мне осталось еще полчаса, а я ничего не понимаю. Думаю: «тогда я поступлю, как делают студенты, когда готовятся к зачетам: читают начало, потом конец, и кое-что в середине. Вот, уже и к зачету готов. Так и я. А там еще лучше: «блаженны те, кто соблюдает Заповеди Его!».. Блаженны. Я вспомнила слово «блаженненький». В Одессе это, как нарицательное — «глупенький». Думаю: «да, хорошая книга, замечательная», и перелистываю еще несколько листов, и читаю: «Савл, Савл, доколе будешь гнать Меня?» О, за это можно зацепиться!

Савл. Кто же этот Савл? Я перелистнула еще несколько листов, думаю: «Кого он гонит?» Савл. Так он же гонит Бога. Интересно. И в это время я услышала голос. Знаете… этот голос… я замерла. Он прозвучал во мне, и извне, этот голос прозвучал. Я испугалась. Он спросил: «а ты, Татьяна, доколе будешь гнать Меня?» И я вспомнила, папа сказал: «с Богом не шутят». Началось. Началось. Я в ужасе захлопнула книгу, но руку держу в книге. И здесь я сделала то, что себе не позволяла никогда, ни с какой книгой, я очень уважала книги. Я вырвала лист. Я вырвала этот лист и положила в рукав блузки. А книгу закрыла на металлические застежки и сдала. Я еще спросила библиотекаря:

— Вы мне что-то сказали?

У меня был слабая надежда: «вдруг, это библиотекарь сказала?», а я себе уже нафантазировала. Но такой ответ можно только в Одессе получить, вопросом на вопрос. Она спросила:

— А что вы услышали?

И вот здесь мне по-настоящему стало страшно. По-настоящему! Я говорю:

— Да нет, ничего.

Я выбежала на улицу, вздохнула. Я подумала: «ой, как хорошо! Солнышко светит, люди идут радостные! Апрель месяц здесь очень красивый!» Но здесь меня опять, как морозом обдало, потому что этот голос, он прозвучал на улице. Он прозвучал точно так же: «доколе будешь гнать Меня и Мое имя, Татьяна?» Я оторопела. Я спросила: «Ты кто?» «Я — Бог твой!» Я говорю: «но я Тебя не вижу, я Тебя не знаю». А Он мне ответил: «гонишь, потому и не знаешь!» Я… как такая надежда… я не понимала, что я говорю, потому что я просто испугалась. Я говорю: «но я хочу узнать Тебя!» Не потому, что я, действительно, хотела Его узнать, а просто со страху. «Иди в Дом Мой и узнаешь!» Я говорю: «а где Ты живешь?» «В Доме молитвы нареченном». Я говорю: «это где?» «В Церковь живую!»

«О, Церковь! Ну, конечно, Церковь!» — Я так обрадовалась слову «Церковь». Я побежала по улице. Первая церковь, которая была на моем пути, это Преображенский Патриархальный Собор. Я влетела в него и огляделась: иконы, свечи. Ходит одна женщина в черном. Одни свечки гасит, другие зажигает. Я к ней подбежала, говорю:

— Помогите мне, пожалуйста, мне срочно надо узнать Бога!

Она посмотрела на меня и говорит:

— Кого?

Я говорю:

— Бога!

Она говорит:

— Стой здесь.

А сама пошла, вошла в какую-то дверку. Через некоторое время она вышла со священником. Он сразу на меня накинулся:

— Как ты смеешь немытыми устами произносить имя Бога? Я говорю:

— Я умывалась.

Ну, батюшка спросил, кто я, откуда. Конечно, я назвала фамилию и имя, и что я учусь в Одесском мединституте. Все назвала. И что я — секретарь парторганизации. Только не сказала, что мне поручена статья о том, что Бога нет. И он говорит:

— Ты должна покаяться. Ты грешница, ты должна покаяться!

— Я? Покаяться? Да я чиста, как детская слеза! У меня нет грехов.

Ну, он еще на меня покричал:

— Грешница, встань на колени!

Ну, думаю: «если ему от этого станет легче, я встану на колени». Я встала.

Он накинул на меня какую-то черную ткань, как старушка подсказала — стихарь, говорит:

— Читай молитву грешника. — Я говорю:

— Я не знаю.

— Молитву «Отче наш». Я говорю:

— Я не знаю.

— «Дево Мария, радуйся»!

Думаю: «чего бы Ей радоваться?» Я говорю:

— А что, и такая молитва есть?

Ну, батюшка не стал вступать со мной в полемику, говорит:

— Так, повторяй за мной молитву грешника. — Он начал почему-то говорить на старославянском. Я, честно, старалась повторять каждое слово. Я повторяла, я говорила: «Господи, ну вот, я пришла Тебя узнать. И что, теперь я должна бормотать какие-то непонятные мне слова. Господи, когда это кончится? Я задыхаюсь под этой тряпкой, она так неприятно пахнет». Я роптала, говорила… Потом говорю: «Господи, прости меня! Прости! Раз Ты заговорил со мной, наверное, я все-таки грешная. Прости! Я не знаю, за что, а Ты прости за все!» Я так говорила, а потом я заговорила на каком-то языке. Я слышу себя, но я не понимаю, что я говорю. И не могу остановиться. Я думаю: «вот оно, папа сказал: «с Богом не шутят». Началось…». Особенно после того, как батюшка отдернул эту стихарь, схватил меня за шиворот, и потащил к выходу с криками: «Изыди, сатана, изыди, сатана!»

Я не могу встать на ноги. При моем росте метр восемьдесят, и каблуки еще десять сантиметров, поверьте, это ощущение было не очень приятное. А он вытащил меня на порог и толкнул. Ну, я не устояла на ногах, и слетела с лесен, побила локти, порвала чулки. А знаете, в шестьдесят седьмом году они стоили три шестьдесят. Это была хорошая прореха в студенческом бюджете. А он стоит: «изыди, сатана!» И такое меня зло взяло. Я поднялась и говорю: «ты сам сатана!»

Что теперь делать? Батюшка не ожидал такого. Он повернулся и ушел. А я стою, куда мне деваться? Вот и говорю: «вот и узнала Тебя, Господи. Спасибо Тебе». Он молчит. Думаю: «точно, наверное это я сходила с ума». Я была в таком ужасе, что пока домой дошла, потому что сумочку я обронила или в церкви, или когда «летела», не знаю, где-то я ее обронила, что у меня не было ни проездного билета, ни денег. Поэтому, домой я шла пешком.

Папа был уже дома. Ему сообщили, что его дочка молится в церкви. И папа с ремнем мне говорит: «я тебе и Библию, я тебе и все. А ты хочешь, чтоб всю семью посадили? Что ты забыла в церкви? Я тебя туда посылал?» Я попробовала что-то объяснять ему, но папа… знаете, кто проживал те времена — тридцать седьмой, тридцать восьмой годы, сорок седьмой, тот и в шестьдесят седьмом будет бояться. Но он думал, что он меня выгонит из дому, я до вечера похожу, и вернусь. А он меня простит. Но я-то не знала, что он думает, я думала, меня действительно выгнали из дому.

Я ушла. Я шла, себя жалела, плакала. Уже дело к вечеру, дождичек моросит, такой несильный, но моросит, все-таки…

Что указывало на то, что папа не простит. Ну, во-первых, Бога нет, а я пошла в церковь. У меня маленькая сестричка, я воспитывалась… ранее мое детство прошло в детском доме. И папа, он говорит: «ты хочешь, чтобы твоя сестричка узнала, что такое детский дом?» И я очень не хотела, чтобы она попала в детский дом. Я ношу вот на руке шрам (показывает) от утюга. Это воспитательница детского дома так воспитывала нас. Раскаленным утюгом. Она хотела ударить по голове, но я закрылась, и досталось по руке. И то, что мне уже сегодня седьмой десяток, а шрам все еще напоминает.

Я испугалась, моя Аллочка маленькая, она не выдержит этого. Она не выдержит. Я расплакалась и ушла. Я спасала Аллочку. Я спасала свою сестричку. Я шла по улицам и плакала: «спасибо Тебе, Господи. Вот, и Тебя узнала, и дома у меня теперь нет». И иду, сама себя жалею, но я не слышу Его голос. Я не слышала Его больше. Гордым Господь противится. Тогда я этого не знала. И на ропот не отвечает.

Я зашла на окраину Одессы, в район Слободки. Навстречу мне попались люди. Они шли такие благостные. У них были такие довольные, счастливые лица. Женщины в косыночках, мужчины благообразного вида. Думаю: «почему они радуются? Что такого хорошего происходит?» Они подходят, встречают друг друга. Мужчины целуют друг друга троекратно. Женщины троекратно целуют, приветствуются, и счастливые куда-то идут. Думаю: «почему им так хорошо? Я хочу с ними». Я пошла за ними. Я зашла в тот дворик, в который они заходили. Одесса очень гостеприимный город. Там, если какой-то праздник, вас не выгонят. Вас посадят за стол, так же как… с родными, накормят, и будете веселиться вместе с одесситами. А я как раз проголодалась.

Но, когда я зашла, там не было праздника. Там на скамеечках сидели люди, и они пели. Я и сейчас помню, что они пели. Они пели: «хорошо, когда вместе в общении мы сольемся единой хвалой. Хорошо, когда в битве мы смелы, когда действуем так, как поем». Думаю: «вам хорошо, а я? В битве они смелы, попробовали бы вы сегодня на моем месте». Вот сижу и «бу-бу-бу» себе под нос. Тогда подошла ко мне одна женщина, спрашивает:

— Деточка, ты кого-то ищешь? — Я говорю:

— Бога! — Она улыбнулась и говорит:

— Это хорошо! — И отошла. Возле кафедры стоял мужчина. Он листал какую-то книгу. Мне не видно было, какую… большую. И делал закладочки. Женщина подошла и ему что-то сказала. Он посмотрел на меня, улыбнулся, и подошел. И спросил меня так:

— А к кому ты пришла? — Я говорю:

— К Богу! — довольно агрессивно даже. Все равно ж выгонит. Какая разница? — К Богу, — говорю, — а он положил мне руку на плечо, и сказал:

— Ты пришла по адресу, поздравляю!

Думаю: «интересно». Говорит:

— Мы с тобой побеседуем, если захочешь, после собрания. Захочешь?

Я подумала: «ну, конечно, захочу, мне же все равно идти некуда».

— Конечно, захочу.

Я сижу, началось собрание, как сказал этот мужчина. Были песни, и не только эти. И я уже подпевала, и мне уже нравилось, я уже расслабилась. И вот, наконец, это была последняя песня. «Слышишь ли ты голос Божий…?» «Ого! Еще как слышу!» «…нежно так тебя зовет». «Ага, нежно!» «Доколе будешь гнать Меня?» Я все комментирую. Каждую строчку я себе в уме комментирую, и один сплошной негатив. И когда он открыл эту книгу и начал читать… Он читает: «Савл, Савл, доколе будешь гнать Меня?» Думаю: «ничего себе». Я вытащила из рукава листочек, развернула, и стала водить пальцами. Но там у меня старославянский, а здесь он говорит мне понятные слова… И я вожу… «о нет! — подумала я, — это я гоню Бога? Который действительно есть!»

Мне стало страшно, потому что он рассказывает — тот гнал Бога, преследовал, но я же не так! А потом, когда во время проповеди он говорит… я подумала: «откуда он меня знает? Я первый раз пришла сюда, откуда он меня знает?» Он все говорит обо мне. Я уже не могу сказать, что я безгрешна, как детская слеза. Нет! Да, я подписывала письма. Когда судили диссидентов, мы разбирали это на партийных собраниях в институте. И я, как секретарь парткома, я подписывала эти письма, где партия права, а этих людей надо судить и выгнать из страны. А эти, как Синявский, как Даниэль — этих, вообще, надо гнать, гнать, гнать. И кто последователи, и девочка у нас, она из верующей семьи была, она этого не скрывала. Когда я предложила:

— Я дам тебе рекомендацию в комсомол, — она сказала:

— Нет-нет, что ты, я — Божья дочь!

Я тогда вынесла это на обком. Вначале на партком, потом было на обком. Девочку исключили из института. И вот это, я все это вспоминаю. У меня проходят, как картины. Я говорю: «Господи, прости меня! Господи, прости меня!» И тут прозвучал призыв к покаянию. Я не думала, что обо мне думают эти замечательные люди. Я шла через всех. Я шла… мне надо было срочно, срочно просить прощения. За все. За те письма, за личные дела, за исключение из института. За то, что судовой врач попросил дать ему рекомендацию, он учился у нас в институте, и ему нужна была рекомендация на открытие визы. Конечно, я ее не дала. Видите ли, он не был активен в комсомоле. Как можно такого человека пускать за границу? Я не думала о том, что я портила жизнь людям. Так, спокойно, мимоходом. Я о нем даже забыла, об этом человеке, и только теперь, на проповеди, я поняла и ужаснулась, сколько зла я сделала. «Господи, прости!»

Я видела, что еще кто-то выходил и упал на колени. И я упала на колени. И я говорила Богу, я говорила все, что у меня было, я говорила: «прости, прости, если можешь, прости меня!» Я не оправдывала себя. И вдруг я опять заговорила на том языке, что в церкви. Я не могу остановиться. Я хочу остановиться, мне страшно, но я не могу остановиться. И тут прозвучало: «Аминь!» Я замолчала, и я вся сжалась: «сейчас меня опять возьмут за шиворот, и с позором вытащат из этого зала». (Заплакала). Никто меня не взял за шиворот, а, наоборот, пастор подошел, поддержал меня так за локоть, чтоб я поднялась, и говорит:

— Поздравляю тебя, дитя! Ты знаешь, что с тобой произошло? — Я говорю:

— Я не сумасшедшая! — Он говорит:

— Конечно, нет. Тебя Бог крестил Духом Святым! Аллилуйя!

Я спросила:

— Это хорошо или плохо?

Ну, в зале заулыбались, и когда пастор сказал: «можете поздравить новообретенную сестру в Господе!» Думаю: «неужели сестра?»

Через несколько дней я пришла в партком и положила партбилет. Я сказала, что не могу состоять в двух партиях. Я теперь в Партии Христа. Меня уговаривал секретарь парткома, очень уговаривал:

— Не спеши, подумай, это пройдет, это эмоции. — Я говорю:

— Нет!

Ну, конечно, с партбилетом я лишилась… Его мне вручали в Кремле, я была самым молодым коммунистом Советского Союза. Мне его вручали в Кремле, в присутствии папы, меня поздравляли, папа был гордый. Появилась фотография в журнале «Советский пограничник», газета «Правда» писала. Это все шестьдесят седьмой год. Прошло четыре месяца. Четыре месяца была членом партии. До этого я была комсомолка, активистка, спортсменка, все как… полный набор коммунистической молодежи (смеется).

И, когда я положила партбилет, естественно, автоматически меня исключили из института. Несмотря на то, что я была ленинский стипендиат… Какой мерой меряешь. Я каялась. Я тоже исключала, я давала дело на исключение, настаивала. А теперь исключили меня. Ну, что ж, справедливо. Институт я все-таки закончила.

Пресвитер поехал со мной домой (после покаяния). И сказал:

— Если папа будет настаивать и не примет, но ты должна, потому что: «чти отца и мать твою, дабы продлились дни жизни твоей». — Я говорю:

— Он меня выгнал, а его почитать?

— Да. Родителей не выбирают. И ты должна простить отца.

— Если он меня простит, и я его прощу, — сказала я пресвитеру.

— Нет, — говорит, — ты дочь, и ты должна простить отца. И молиться за него. И тогда он простит тебя.

Мне это не совсем было понятно, но, как теперь я понимаю, учение было правильное…

Вначале папа был очень рад, что он обрел меня. Потому что время уже было довольно позднее, и он переживал, как бы со мной чего не случилось. Но, когда он узнал, что его дочь стала сектантка, как он тогда это мыслил, он просто сказал пресвитеру:

— Если вы от нее не отстанете, я вас убью. — Пресвитер ему ответил:

— Вы не можете убить то, что возродил Господь. И будьте благословенны. — И ушел.

Ну, папа пытался меня воспитывать всю ночь. Мы говорили с ним. Но потом сказал:

— Да делай, что хочешь! Что будет, то будет, уйду в отставку.

Таким вот образом. Но, когда меня исключили из института, папа мне говорил:

— А ты что хотела? Все правильно, все справедливо.

Почему отец сказал: «с Богом не шутят». Он сказал, потому что на фронте к нему пришел Ангел, перед боем… Он говорит: «я четко видел: отодвинулась плащ-палатка, и в блиндаж вошел Ангел в белой одежде». Он подошел прямо к моему отцу и сказал: «Михаил, утром атака. Они не вернутся, а ты не бойся, будет больно, — и положил руки здесь, здесь и вот здесь, — но ты останешься жить. И не бойся». Действительно, еще утро не наступило, как подняли в атаку, и отец был ранен в живот. Вот как Ангел положил пальцы, так были осколочные ранения: в живот, в ногу, и руку. Отца контузило, и конец войны он встретил в госпитале, в Алма-Ате. И он сказал тогда, что с Богом не шутят…

Через год я на общих основаниях поступила в институт, в Запорожье. Я закончила этот институт, закончила с красным дипломом. Начала писать диссертацию. Господь даровал мне мужа. Здесь еще одна история. Я стала членом церкви, но возрождение не произошло со мной, в полном объеме. Потому что мое «я» было даже выше меня…

Мне уже двадцать лет. Все мои подружки замужем, папа мечтает о внуках. А здесь сектантка ждет принца, которого ей даст Господь. Он пришел в церковь и сказал пастору:

— Если до Нового года моя дочь не выйдет замуж, подгоню танк, и сровняю ваш «курятник» с землей. — Это дословно он выразился так.

Церковь стала молиться за меня. Никто ж не знает, что сделает этот полковник. Стали молиться: «Господи, огради, вразуми его, Господи, и дай ей пару!» И Господь проговорил: «не наступит Новый год, как она получит опору в жизни». Это было дословно. Не: она выйдет замуж, а: «она получит опору в жизни», — было сказано. И когда в октябре ко мне посватался лидер молодежи баптистской церкви, я решила: «это оно, то».

Но пастор сказал:

— Ты крещеная Духом Святым, ты будешь томиться у них в церкви. Ты должна перейти к мужу. — И вот, что-то мне мешает. Я ему сказала:

— Это вы просто препятствуете мне. Не хотите, чтобы я уходила в другую церковь. — Я была очень активна в церкви. Может даже, гиперактивна. Поэтому, все:

— Мне Бог сказал!

— Тебе, — говорит, — Бог сказал лично?

— Да. — Я так это…

— И ты уверена, что именно об этом человеке идет речь?

— Да. — Ну, а что, молодой, красивый, высокий. Все сестрички на него заглядываются, а он сватается ко мне. Конечно, мне Бог сказал.

— Послушай свое сердце.

Я подумала: «а если оно молчит. Есть ли оно вообще, это сердце. А тут потерять такую партию. Они его уважают в церкви, у баптистов, значит, и меня будут уважать». Ну, гордость, гордость, моя гордыня.

И вот, день свадьбы. Я заявила:

— Все, раз не хотите нас сочетать, нас будут сочетать у баптистов.

Пошла на беседу к баптистскому пастору. Он согласился. И день свадьбы. Папа вывел меня, посадил в машину, потом в другую машину сели гости. И та машина уехала, а жених садится со мной в одну машину. Я уже в ужасе: «это не положено». Это уже неправильно. Я-то смирилась, а он-то не очень. И ему уже хочется обнять невесту, прижать к себе. Я говорю:

— Ты что? Нельзя! Нам вообще нельзя в одной машине ехать! — А он говорит:

— А кто видит? Мы одни, — говорит, — посмотри. — А это «ЗИМ», опускаются шторы и водитель, как бы, отгороженный. И говорит: — посмотри, нигде никого! — Я говорю:

— Ты туда посмотри (показывает вверх).

И мой этот жених, лидер, и он вдруг говорит:

— Ты что, серьезно в это веришь? Что там на тебя «Старичок плешивый» только смотрит?

Меня охватил ужас. Я вспомнила, что сказал пастор. Я так закричала, что водитель затормозил. Я не дождалась, пока машина полностью остановится, выскочила из машины и побежала. Но куда бежать? Я двух кварталов не доехала до ЗАГСа. Всего два квартала отделяло меня от этого неудачного замужества. Домой нельзя, там уже гости вокруг столов ходят. Ну, а в ЗАГС тем более мне незачем, там еще и папа. И это тридцатое декабря. Очень холодно, я в свадебном платье, фату я кинула жениху, потому что он ее покупал, и, вообще, ничего не хочу. Дождь со снегом. Куда? Только в церковь. Только в церковь! Одно убежище у меня. Я покаюсь, я встану на колени… Я себе рисую такие картины, как меня простят. Но стыдно.

Я бегу по потемкинской лестнице вниз, ломаю каблук. Я сняла туфли, взяла в руки, и бегу босиком. Кто-то называет сумасшедшей, кто-то снегурочкой называет… Как только не называли. Там: «девушка, не моя ли вы невеста?» Мне не до кого, все, я бегу, я вот такая… И останавливаю такси, потому что в троллейбус нельзя — у меня ж ни денег, ни билета нет. Таксист спрашивает:

— Куда? — Я говорю:

— На Слободку. — Он захлопнул дверку, и уехал.

Я потом сообразила. В районе Слободки у нас психбольница, да. И, глядя на мой вид, то таксисты так и думали: оттуда и сбежала. Когда я это сообразила, я стала оглядываться по сторонам, кто мне поможет. А из порта, из ворот порта вышли три моряка. Они были в кожаных куртках, такие «мичманки с крабом» — кокарда такая торгового флота. Они мне показались такими взрослыми. Я кинулась к ним, говорю:

— Дяденьки, отвезите меня в церковь!

Один из них взял меня под руку, даже накинул свою куртку на меня. Остановили машину, меня посадили впереди, они втроем сзади. Но я уже не говорю: на Слободку, я командую: «прямо, направо, теперь налево… вот и приехали». Выхожу, я уже надела туфли и шкандыбаю, не босиком же заходить в церковь. Один из них вышел из машины и взял меня под руку. Я оперлась, потому что, действительно, идти было сложно. Мы спустились, а в церкви уже заканчивается служение и идет «молитва благодати», заканчивается. Я смотрю, а старшего пастора нет, ведет помощник пастора. Он подошел и спрашивает:

— Вы Слава? Моему попутчику. Он говорит:

— Да, Слава. — Я потом только узнала: моего жениха несостоявшегося звали Станислав, а этот был Вячеслав… Его спрашивают:

— Вы решили сочетаться у нас? Он говорит:

— Да. — Он не знал слово «сочетаться». Если бы его спросили: венчаться, жениться, он говорит: «я не знаю, что бы я сказал». А слово «сочетаться», то почему нет. Да как-то даже интересно. Они только с моря пришли, приключения. Тем более, что он не подумал, что это церковь, что это серьезно.

— Ну, пройдите, встаньте на колени.

Он держит меня под локоть, говорит:

— Нам сказали встать на колени. — Ну, на колени, так на колени. Я прошла и встала. Я не слышу, о чем они говорят, я думаю, что сейчас придет старший пастор… Что сейчас перед всей церковью, как стыдно. И тут я получаю такой толчок в плечо:

— Тебя спрашивают: да? — Думаю: «неужели он уже все рассказал?» Я говорю:

— Да. Я, вроде как, подтверждаю, что этот, он меня подобрал. И опять в своих мыслях. И здесь, когда меня берут за руку, соединяют с его рукой, и сверху пастор кладет свою, и говорит:

— Властью, данной мне Небом, перед Небом и людьми объявляю вас мужем и женой.

А я руку назад — а уже все. Вот я и попалась. Я говорю:

— Кого? Я его не знаю!

Ну, конечно, когда разобрались, это была трагедия. Послали за старшим пастором. Он говорит:

— Что ты сотворила? Развенчать нельзя. — И спрашивает этого новоявленного мужа, говорит:

— Ты хоть не женат? — Он же по возрасту… Мне двадцать, а ему тридцать один было. А он так гордо говорит:

— Нет, я холостяк. А пастор ему говорит:

— Нет, ты теперь не холостяк — ты женатый, поздравляю! — А он удивленно спросил:

— На ком? Ему говорят:

— Вот, на этой. — И вот такая получилась пара (показывает фотографию). Только это фотография не декабря, а апреля, из ЗАГСа. Потому что этот мой, так называемый, муж этой ночью ушел в рейс. Он привез меня к себе домой, вручил ключи, документы на квартиру, и ушел в рейс. А когда пришел в апреле, то я не сразу его узнала, кто он такой. Но все-таки, раз мы венчаны, нам осталось только расписаться… И, так мы стали супругами. Господь благословил нас первенцем. Мой муж покаялся, принял святое водное Крещение.

Как быстро он покаялся. Четыре месяца я была «на замечании». Меня хотели исключить из церкви, вообще. Пока он был в рейсе, я была «на замечании». Я не участвовала в Причастии, со мною не приветствовались как с сестрой. Мне говорили: добрый день, здравствуй! Но не говорили: приветствую, сестричка! Это так было тяжело — чувствовать себя отверженной. А когда на святое Причастие Чашу проносят мимо тебя, и ты чувствуешь, что ты вне Тела, ты выпадаешь — это трагедия.

И когда я рассказала на встрече это своему новоявленному мужу, он говорит:

— А кто нам мешает сейчас расписаться? — Я говорю:

— Да причем здесь расписаться? Ты — мирской человек. Я не имею права даже просить, чтобы с меня сняли взыскание. Я «на освящении». Он говорит:

— Ну, я тебе не могу ничего пообещать. — Он такой твердый.

Мы расписались в ЗАГСе, и тогда уже пришли домой. Ну, не в этот день, через несколько дней, я уже стала и по плоти супругой своего мужа. Слава Богу, когда он узнал, что Господь нас благословил, и я жду ребенка, он вышел в церкви поблагодарить Господа за это и сказал: «Господи, прими и меня!» Он покаялся и его стали готовить к водному Крещению.

О свекрови. Моя свекровь — коммунист с тридцатого года. Она имела золотой значок «пятьдесят лет в партии». Очень активная, а ее мать была баптистка, в городе Изюм Харьковской области. И она молилась за свою дочь. Когда я вышла замуж за своего мужа, бабушки уже не было в живых. И Господь поставил меня молиться за мать моего мужа. Значит, она уже и моя мать, раз двое — одна плоть. И я молилась еще двадцать лет. Еще двадцать лет. Девяносто два года (она прожила).

Да, муж стал опорой. Если бы не мой муж, то, наверное, я никогда бы не вынесла того, через что нам пришлось пройти. Мы были счастливая семья. Первый ребенок наш, первенец, когда ему было десять месяцев, он ушел в мир иной. Он умер от скоротечной крупозной пневмонии. И я — врач высшей категории, впоследствии кандидат медицинских наук, я не смогла помочь своему ребенку. Он угас у меня на руках. Я очень страдала, когда хоронила его. Потому что мой муж в это время плавал на рыболовных судах. Он был далеко, под Киргиленом. Это возле Антарктиды. Я даже не решилась ему послать телеграмму. И, когда он вернулся, нашего мальчика уже четыре месяца не было на этой Земле. А он вернулся с подарками для сына. Это было тяжело пережить, и, если бы не его великодушие, другой муж, может, бросил, обиделся бы, потому что он возвращался к сыну… Впоследствии я сама узнала, почему. И я благодарю Бога за это. А здесь… у нас родилось еще пятеро детей: три сына и две дочери. Все как по заказу. И мой муж очень любит показывать пятерню. Сын, дочь, сын, дочь, сын. «А вместе, — говорит, — это воины Божьи».

Слава Господу за моих детей. Сейчас у нас уже девять внуков. Жизнь продолжалась.

Были ли проблемы у мужа. Большие были проблемы. Во-первых, капитан сразу слетел в помощники, вплоть до третьего помощника. Он был капитан дальнего плавания. Но он же женился на сектантке и сам стал сектантом. Как можно доверять пароход? Поэтому и третьим помощником он был, и вторым. И он просидел массу лет старшим помощником капитана. Потому что ему говорили:

— Вступи в члены партии, капитан должен быть коммунистом. Он говорит:

— Не могу в двух партиях состоять, ну никак.

Поэтому он попадал на самые худшие пароходы. Хотя, за все годы, что он плавал, у него не было даже аварийной ситуации, не то, что аварии. В Черноморском морском пароходстве он чуть ли не единственный такой капитан…

Гром среди ясного неба. Я защитила диссертацию, муж в море. Я очень устала, у меня начались головные боли. Головные боли усиливались настолько, что мне уже не помогали никакие медикаменты. Даже «промедол», который я пробовала себе колоть. Я имела доступ к наркотикам. И «промедол». Дозировки приходилось увеличивать, а боль не проходит. Боль была такой силы, что я, порой, убегала в поле, я каталась по земле, и, извините, я выла. Я уже не плакала, я просто выла и грызла землю от боли. Когда чуть-чуть боль стихала, я отряхивалась, вытирала лицо и шла домой, потому что надо было готовить детям, надо было идти на работу…

И тут муж пришел из рейса, и он ужаснулся. Он уходил полгода назад, я выглядела неплохо. А когда он пришел, он увидел, как он сказал: «тень». И настоял, чтоб я обследовалась. Я не хотела верить в это (что у нее «рак» головного мозга, догадываясь об этом по симптоматике). Это могло произойти с кем угодно, только не со мной. Это невозможно. Это я просто устала…

У меня «саркома головного мозга в стадии распада». Жить осталось три-четыре недели. Поэтому и головные боли, лобной доли головного мозга… Я подчинилась мужу, и я устала от боли. А ему Господь сказал через верного пророка: «она жива будет», и дал видение, что руками хирурга водят руки Бога. И муж стал настаивать. Я не сопротивлялась: развязка скоро, чем быстрее — тем лучше. Я считала, я готова. Я готова на Небеса, все… В своей самоуверенности… И вот операция.

Это декабрь девяносто первого года. Меня привозят, я уже подготовленная, меня положили на операционный стол. Муж подписал массу бумаг, что врачи его предупреждали. Я тоже подписывала, не глядя все это. Мне было все равно. Такое безразличие было. И когда началась операция, я очень боялась, что подействует вначале наркоз, который расслабляет мускулатуру и не подействует глубокий наркоз. Я буду ощущать боль, и не смогу дать понять врачам, что я не сплю, что я ощущаю боль. Поэтому, я очень контролировала, как будет действие, как действует наркоз, и смотрела на бестеневую лампу, которая у меня была над головой.

И вдруг, в какой-то момент, я ощутила, что я смотрю вниз. Я думаю: «как я здесь оказалась? И почему у меня такая неудобная позиция?» Я встала рядом с хирургом и думаю: «он кого оперирует?» То, что я врач, я это осознавала. Я помнила, что я — врач, что я — Татьяна. Я все помнила. Я себя ощущала именно так, как я ощущаю себя сейчас. Вот она я. «И кого оперируют? Я терапевт. Причем здесь операционная, наверное, это мой пациент. А почему я не помню, кто из пациентов?» Я заглянула через плечо хирурга… и отступила назад: на операционном столе лежала я. И я стояла рядом. Какая-то странная одежда на мне. Ну, рубаха, ладно. Ну очень уж красивая. Но не это меня взволновало. Я вдруг подумала: «неужели я умерла? Но так не бывает. Так не бывает! Умерла так умерла, а здесь…». И я еще раз заглянула. Я слышала все, что говорят хирурги. И когда хирург сказал: «должен кто-то выйти, сказать мужу. Он стоит на коленях в коридоре», я сказала: «я выйду!» Они меня не слышали. Но в это время он говорит: «еще реанимация, еще несколько минут есть!»

И разряд. Этот момент, когда разряд, я чувствую, что я с этим телом связана. Понимаете, я связана с ним. Потому что эта веревка, она меня потянула туда, внутрь, в эту боль. Я закричала: «не надо! Я не хочу!» Я упиралась. Еще разряд, еще. А потом профессор сказал: «все, время, снимайте». А я побежала в коридор сказать мужу, что я жива, что у меня ничего не болит, что все в порядке. И профессор вышел и сказал:

— Мы не боги, она ушла. — Я согласилась: «да, я ушла, и слава Богу». А мой муж встал с колен и сказал:

— Неправда, Бог поругаем не бывает! А Господь сказал: «жива будет!»…

Я поняла, что я не могу до него (мужа) дотронуться. Коснулась его, но я не ощутила. Понимаете, я не ощутила, тогда как, касаясь себя, я была осязаема для себя.

Мой муж верил, если Господь сказал: «жива будет», значит, так оно и будет. Хотя, объективно никаких не было предпосылок ему так думать. По-человечески, своим умом. Поэтому, профессор и сказал, что успокойте его, покажите, если надо, психиатру, потому что человек от горя… немножко помутилось сознание его.

Оно не помутилось. Слава Богу! А я поняла, что мне здесь делать нечего. Я пошла. В какой момент коридор перешел в туннель, я не осознала. Только мне вдруг стало тесно идти. Я не касалась стенок этого туннеля, но он был узкий. По первому своему образованию я фельдшер-акушерка, проработала на ФАПе полтора года. Это фельдшерско-акушерский пункт. И я почему-то сравнила, что этот туннель очень похож на родовые пути. Наверное, ребенок так рождается. Он впереди видит свет, и движется к нему. Так двигалась я. Но я слышала голоса: вернись, вернись, еще не время.

Я не хотела никого слышать. У меня ничего не болело. Я видела свет, тот яркий, красивый! И я в него выпала, в этот свет. Я говорю выпала, потому что мой выход — его нельзя назвать: вышла. Я выпала, и взлетела. Ощущение было такое, как в детстве, когда папа взял меня из детдома, и он меня подбросил высоко в небо, и поймал. Счастье, восторг, немножко страх и покой, надежность. Вот те чувства, которые овладели мной. Я повторила еще раз, и еще раз этот опыт. И после этого только я заметила, что откуда-то появился сгусток света. Он приближается ко мне, и, по мере его приближения, я вижу, что это не сгусток света. Это свет идет от человеческой фигуры. Она так красива! Она восхитительна! Она белоснежная, и вот эти золотые и серебряные лучи от нее исходят (вытирает слезы). Я думала — это Христос. Я упала на колени, протянула руки, говорю: «Господи! Слава Тебе! Слава Тебе, Господи, я пришла!»

А он остановился, и отпрянул немножко назад, и сказал: «я не Господь. Встань, ты не должна этого делать! Я — Ангел, я — Посланник. А ты должна вернуться». Я говорю: «я не хочу возвращаться! Я не хочу. Ты не знаешь, как там больно! Как там плохо и грязно. Я не хочу, я хочу к Богу, потому что Христос сказал, что Он идет приготовить место. Где Он, там и мы будем с Ним. И я хочу к моему Богу!» «Хорошо, — сказал Ангел, — ты предстанешь перед Господом. Следуй за мной».

Значительно позже, вспоминая эти слова, я отметила — он не сказал: ты увидишь Бога. Он сказал: «ты предстанешь перед Господом».

Мы начали движение. Говорю: начали движение, потому что это не было движением в нашем понимании. С переставлением ног. И в то же время я босыми ступнями ощущала прикосновение травы. Шелковистой, приятной, она ласкала стопы моих ног. Но мы, когда начали движение, я увидела, что это был не туннель, не труба, это была как бы завеса мрака. Сплошная завеса. Как городской смог. И оттуда выходили еще души. У них были красивые светлые одежды. Яркие, праздничные. Они выходили и, радуясь, шли и видели что-то, чего не видела я в этот миг. Они шли туда: вверх и вперед.

Я залюбовалась ими, но в этот миг я увидела, что из этой завесы выскочила совершенно голая душа. Да. На ней не было ничего. И ужас. Ужас был на лице такой, что этот человек увидел что-то такое, ну, ужаснейшее. Вытаращенные глаза, паника. Он хотел кричать, но крик не срывался. Из его рта не вырывалось ничего. Казалось, он захлебывается собственным криком. И мерзкие лапы, вытянувшись, схватили его за руки, за локти, за голени, и затянули назад туда, в этот мрак. Я встала, как вкопанная. Ангел оказался возле меня и спросил: «почему ты не следуешь за мной?»

Я, указывая на фигуры, которые выходили из мрака, я говорю: «скажи мне, кто они?» «Это, — говорит, — дети Божьи. Они совершили течение на Земле и им готовится венец славы. Они идут пред очи Господа!» Но тут опять выскочила голая фигура, и все повторилось так же. И она с этим воплем была затянута туда, во мрак. Я говорю: «а эти, голые?» «А эти, — говорит, — думали спастись своими делами. Но грехи их не пускают, и у них нет перехода. Они не приняли Христа как личного Спасителя». Я вспомнила: «нет иного имени для человека», — написано. Нет! Я говорю: «что же с ними? Где они?» Ангел сказал: «если Господу угодно, ты увидишь это». Я говорю: «а почему они голые?» «Они лишены славы Божией». И я опять вспомнила, что читала: «одежда праведного — слава Господняя». Истинно так, потому что я вспоминала Стихи Библии.

Когда я видела все вокруг, я вспоминала: «я же это читала, я это знала. Но почему я не замечала этого на Земле?» «А нам пора» — сказал Ангел. Я посмотрела — на мне была одежда. Слава Богу! Слава Богу! На мне была одежда! Я так этому обрадовалась, что не стала сразу крутить головой по сторонам. А места были удивительно красивы! И вдруг, меня заинтересовал вопрос: откуда свет? Откуда свет, ведь мы находимся значительно выше Солнца. Это не солнечный свет. Это не такой совершенно. Этот свет нежный, мягкий, осязаемый. Свет. Я только хотела спросить Ангела, откуда свет, как я увидела, откуда.

Мы остановились. Мы стояли перед Троном Господа. Я была вот такая маленькая (показывает рукой — сантиметров десять). Величественный Трон. И одежды Бога, развиваясь, они скрывали от меня даже Его ноги. Эти одежды, они напоминали… как ранние утренние облака. Когда еще Солнце не взошло, но уже золотит эти первые облачка. Заря их слегка окрашивает в такой розоватый, нежный цвет, а уходящая ночь — в такую нежную голубизну. Вот это золото с голубым и розовым — это был восхитительный свет! Я замерла. Я хотела поднять голову, и посмотреть в глаза Господа. Но Ангел положил мне руку на голову и пригнул вниз. Я упала на колени, и говорю: «пусти! Пусти, я хочу видеть лицо Бога!» Ангел сказал: «Лица Бога никто не видел из живущих на Земле». Я говорю: «но я же не на Земле. Я же на Небе!»

Ангел не успел мне ответить, когда я услышала голос. Этот голос когда-то спросил меня: «Татьяна, доколе будешь гнать Меня?» Этот голос утешал меня, когда я хоронила своего первенца. Этот голос от кафедры обличал меня во время проповеди, а я смотрела вокруг и говорила: «это про ту сестру говорят» или «про того брата, пусть слушает». А Господь говорил мне.

И этот голос спросил меня: «Почему ты не вернулась? Ты же слышала — тебе не время!» Я говорю: «Господи, я хочу к Тебе! Я — Твое дитя. Господи, не прогоняй меня!» «А что ты сделала для Меня?» — спросил Господь. Я не ожидала этого вопроса. Я не ожидала его совершенно. И воскликнула: «Да вся жизнь моя в Тебе, Господи, я отдала Тебе всю свою жизнь! Я дышала для Тебя!»

Лучше было бы мне сразу сказать: Господи, я ничего не сделала для Тебя. Но я такая… гордая. И тут два Ангела вынесли Книгу моей жизни. Вначале я увидела, как вынесли свиток. Рука Господа как облаком накрыла его и сняла печать. И свиток открыли. Я увидела всю свою жизнь. От момента прихода на эту Землю до момента перехода. Всю, полностью.

Во-первых, когда я была в детдоме и меня нашли родители, мне сказали, что я потерялась во время переезда. Из гарнизона в гарнизон переезжали в сорок седьмом году, сами знаете, какое было сообщение тогда, не так, как сейчас — самолеты, и меня просто потеряли, а теперь меня нашли. Но я увидела… я увидела на берегу моря женщину, которая корчилась в родах. Она родила младенца, перекусила пуповину, и бросила в море. А морская волна выкинула. Тогда она забрала этого младенца, завернула в шаль, побежала куда-то. Она падала, она была слабая от родов, и кинула ребенка на ступени какого-то дома. Я увидела, как через некоторое время вышел мужчина, и этот сверточек покатился вниз. Это был январь месяц.

Он вначале думал, война только кончилась, что это заминировали дом начальника заставы. Но сверток не взорвался, а запищал. Он подумал сразу: «вот это мина». Это я оказалась, а это был мой папа. А женщина — его любовница. Потому что у него была своя семья. Поэтому, сказав, что ребенка подбросили на погранзаставу, начальник заставы спокойно сдал ребенка в Дом малютки, где я и воспитывалась до шестилетнего возраста. Дом малютки, детский дом, и все последующие…

Его жене сделали операцию аппендицита и у нее начался перитонит — воспаление. И она стала бесплодна. У них была дочка, которая вскоре после этого умерла. И они остались бездетными и бесплодными. Они хотели взять в детском доме ребенка на воспитание, но жена моего отца сказала: «у тебя есть дочь. Давай найдем ее, она хотя бы по крови твоя. А я буду ей матерью». И тогда они стали искать меня. К тому времени меня аж в Алма-Ату переправили, в детский дом. Но родители нашли меня, взяли, объяснили, что потеряли по дороге и теперь они счастливы. И я счастлива, потому что это мои родители.

И только там, на Небесах, я узнала всю правду. А Господь их благословил, и у них родилась еще дочечка, через полтора года. Господь исцелил. Но они меня отдали назад. Как только родилась сестричка, меня отдали опять в детский дом. И через год, когда их девочка опять заболела, Господь послал казашку им навстречу. В толпе. Вышла женщина, они несли больного ребенка из больницы, потому что сказали: она умирает, пускай хотя бы дома умрет, а к ним подошла женщина и сказала: «и эту похороните, как похоронили первую, потому что семя твое, — обратилась к отцу, — взывает к Богу». — И исчезла, растворилась в толпе. Ну это Казахстан, там своя специфика, там просто к женщине не подойдешь. Но все равно, чтобы расспросить, пока они сообразили… мама или папа кинуться за ней, она растворилась в толпе, и все.

И тогда, придя домой, жена сказала: «Михаил, мы должны забрать ее. Мы должны забрать, потому что мы потеряем и эту». Они забрали меня. Аллочка выжила. Слава Богу, у меня есть сестричка.

Я все это видела. Но я говорю Господу, что я всю жизнь Тебе отдала. И я вижу свою жизнь. Ничего я не пожертвовала Господу. То, что я не участвовала в пьянках-гулянках, я не любитель шумных компаний, я никогда не курила, мне нечего было бросать. И, в принципе, я ничем не пожертвовала, абсолютно. Я жила как жила: посещала церковь, воспитывала детей, ходила на работу. Все. А Господь спрашивает: «что ты сделала для Меня?» Я говорю: «я молилась». И я вижу свои молитвы как на экране: «дай, Боже! Сделай, Боже! Помоги, Боже! Вдохнови, Боже! Вразуми, Боже! Огради, Боже!»

Давал, делал, вразумлял, ограждал. И как редко: слава Тебе, Боже! Благодарю Тебя, Боже!» Ну, разве что в церкви, когда был призыв: давайте возблагодарим нашего Бога! Ибо, у каждого есть, за что благодарить Бога сегодня! И я тогда благодарила. Но так: «Господи, благодарю Тебя, благодарю, благодарю…» — ни о чем. Просто так, как попугайчик. Но были моменты, когда я восклицала: «Господи, слава Тебе, что Ты не слышал моей вчерашней молитвы! И не ответил». И я увидела — слышал и ответил, только не так, как я хотела. А во благо мне. Даже когда Господь не дает нам то, что мы просим — это нам во благо. (Плачет).

И тогда я сказала: «Господи, я платила десятину». И я увидела, как я платила. Господь сказал: «ты исполняла Закон!» Но десятина, друзья, — это не только материальное. Это не наши ценности. Это не деньги. Господь просит от нас десятину всего, то есть, времени. Я увидела, как из-за Трона вышел Малахия. Еще прежде, чем он начал говорить, я уже знала, что это Малахия. Откуда пришла эта память, я не знаю. Но он прочитал. Он держал в руке скрижали и прочитал: «хорошо ли человеку обкрадывать Бога?» И я тоже, как его современники, прошептала: «чем я обкрадывала Тебя, Господи?» «Десятинами и приношениями своими!» Слово «приношение» я до этого, вообще, не замечала. Но это и время. Время! В сутках двадцать четыре часа. Оказывается, два часа сорок минут принадлежат Богу по Закону. И Господь сказал: «ты исполняла Закон. А что ты сделала для Меня?» «Господи, я читала Библию». Я вижу, как на большом экране, как я читаю Библию. Вот оно, утро. Я проспала, нервничаю. Одной рукой я бужу детей, другой я ставлю чайник на плиту. Я хватаю Библию, надо же прочитать одну Главу, как говорил пастор. Обязательно надо утром прочитать одну и вечером… «Господи, ну почему 118-й Псалом именно сегодня? Именно сейчас? 118-й Псалом — это самый длинный Псалом в Библии! Господи, я прочитаю 149-й, он коротенький». И я читаю 149-й. А Господь говорит: «Я говорил к тебе, а ты закрыла уши твои. Я говорил тебе: исследуй Писание, а ты читала его. Ты не желала слышать то, что Я говорил!» Я говорю: «Господи, ну я не знаю, что я должна была сделать». Что бы я не сказала, получается, что все не так. Я делала для себя. Молилась: «дай!», читала слово невнимательно… и, собственно, так, лишь бы… Десятину, и ту я не полностью отдавала. Я считала, что я имею право потратить ее сама. А Малахия читает: «принесите все десятины и пожертвования в Дом-Хранилище Мой, чтобы в Доме Моем была пища». По-моему, я дословно сейчас это сказала. А я распоряжалась сама. А ведь Господь меня не ставил на это место. Есть левиты. Есть избранные Богом тратить Его казну.

И я говорю: «я не знаю, Боже. Я читала, я ничего не помню, не знаю…». «А что Я сказал Апостолу Петру и брату его, Андрею, когда позвал следовать за Собой?» «О, Господи, Ты же с ними общался целых три года, Ты много им говорил». Я опять выигрываю время, я тяну. Моя земная привычка вот эта, я ее затащила даже на Небеса. Попыталась затащить даже на Небеса. Ангел подсказывает, он говорит: «следуйте за Мной, и Я сделаю вас…». И я добавила «ловцами душ человеков». Я так обрадовалась, что я это вспомнила. «Да. И сколько душ ты привела ко Мне?» Я замерла. «Где сноп твой? Покажи Мне дела свои».

Я в ужасе посмотрела на свои руки. У меня один колосок. У меня в руке один колосок. Вы понимаете? И тут я увидела, что до этого мгновения было скрыто. Оказывается, я не одна стою у Трона. Стоят другие души. И у них их Ангелы держат полные корзины плодов, а они держат снопы. У некоторых душ даже руки не сходятся, такие снопы. А одна душа кладет сноп к подножию Трона, а у нее оказывается в руках другой сноп, и она опять кладет. А у меня один колосок. Мне так стыдно. Один колосок. Это мой муж.

О детях. Я думала — да (что она привела детей к Богу). Еще пять колосков должно было быть в моей руке. Но, увы, нет. Я не научила своих детей любить Бога. Я их научила бояться Бога. Господь показал мне, как я притаскиваю детей в церковь, как я их силой сажаю, как я на них рычу: «руки!» И мои дети сидят на передней скамеечке, и смотрят на пастора, на проповедника и… тихо ненавидят Бога. Я когда это увидела… мои дети… они ненавидели Бога. И это благодаря моему воспитанию. Поэтому, каждый из детей мне принес горькую чашу. С каждым я выпила эту чашу.

И то, что сегодня мои дети служат Богу, а мои внуки впереди родителей бегут в церковь, потому что Господь дал моим детям мудрого отца, который научил их любить и почитать Бога. А я своим воспитанием довела среднего сына до того, что он пытался покончить с собой (плачет). Дочка убегала из дому. Сын хотел уйти добровольцем в Афганистан, старший. Это все надо было пережить. И это посеяла я (плачет). Не муж, как я думала, нет. Я винила его: «да ты моряк, ты не воспитываешь детей», нет, это делала я. Стыдно. Очень стыдно сейчас. И я просила прощения у своих детей впоследствии. И слава Богу!

Но тут раздался голос. Этот голос тоже был властный, но мерзкий, пакостный голос. Он расхохотался на все мои слова, и потребовал: «отдай ее мне! Здесь ее плоды, здесь!» Я повернулась посмотреть, кто это. Это пришел дьявол. Это он. Он принес целую корзину моих плодов. Он был не в черных одеждах. Нет. Но это не были такие яркие, красивые одежды. Он маскируется. Но глаза. Его глаза полные ненависти. Он смотрел на меня злорадно. Он имел право, и он требовал: «она служила мне!» И эта корзина, которую я ему набрала за короткое время: от последнего исповедания до момента смерти. Это только мои не исповеданные грехи оказались там.

И я испугалась. Я поняла: если сейчас Господь скажет: бери, — это будет справедливо. Это будет справедливо, вы понимаете? Он (Господь) ему ничего не сказал. Я увидела Голгофу. Вы понимаете? Я увидела Голгофу! И Христос… как Ему было больно! Вы знаете — вселенская боль была в Его глазах… и такая же любовь! Он с сожалением смотрел на меня, а я кричала: «Распни!» Это я! Я там, у Креста, потрясая кулаками…

Я закричала: «Господи, ну как такое может быть? Я же не жила две тысячи лет назад!» А Господь ответил: «грех твой тот же!»

И сегодня, согрешая, друзья, мы распинаем Христа. Помните это, ибо у Господа нет времен! Только ради этого Креста (у нас есть шанс). Потому что дьявол исчез. А Господь сказал: «дитя, ты куплена дорогой ценой!» Я плакала, я зажмурилась. Но Господь взял меня вот так за голову (показывает) и отер глаза. Я ощутила Его руки! Он сказал: «ты дорогой ценой куплена. Дорогая цена плачена за тебя. Ты увидишь то, что немногие видели, вернешься и расскажешь людям, что время приблизилось. Пусть покаются!»

Вне тела я была 72 часа — там это были мгновения. Мы оказались возле ворот прекрасного города. Когда я увидела эти жемчужные ворота, и они открылись, и я увидела золотые улицы, я поняла — это Небесный Иерусалим. Он пустой. Он ожидает Церковь. Я видела стеклянное море, и легкий туман, как вуаль невесты над ним. На море тоже никого нет. Это место для Церкви. Для невесты Агнца. И эта вуаль невесты. Мы шли дальше, мы оказывались на разных местах. На одном месте я увидела, как Херувимы и Серафимы восклицали: «Свят, Свят Бог Саваоф!» Это было такое восхищение и удивление. Я спросила Ангела: «чему они так восхищаются?» А он сказал: «они думают, что они познали Бога, а Господь им открывается глубже, и они не могут сдержать своего восхищения и изумления».

Я видела пастора из Ганы, брата Нельсона. Меня очень удивило. Гана — это на юге Африки страна. Он был негр здесь, на Земле. И я вскричала: «брат Нельсон, а почему ты не негр?» А он улыбнулся и сказал: «потому что и ты не белая». Я посмотрела на свои руки, вы знаете, не такая кожа, а жемчужная, подсвеченная изнутри. И мы с ним были одинаковые.

Мы оказались на другом месте. Я видела много знакомых, друзей, наших старцев, которые уходили в вечность.

О молодых людях. На струнных инструментах, я не знаю, как они называются, они играли. И Ангел им показывал, как. Одного из них Ангел отделил и подвел ко мне. Говорит: «смотри, кого я привел к тебе!» Я смотрела и не узнавала этого юношу. А он открыл уста, и сказал: «мама, поблагодари Бога!» Мой сын. Мой сын! Но я же его похоронила десятимесячным. Он — взрослый юноша. Я у него спросила: «сыночек, почему ты так рано меня покинул? Почему так рано ты меня покинул!? Я так страдала! И твои пятеро братьев и сестер заменили тебя!» А он сказал: «поблагодари Бога, мама! Если бы я остался на Земле, я никогда не попал бы на Небеса!»

Слава Богу! Порой, то, что мы принимаем за наказание — это милость Божия! А мы оказались опять на другом месте. Меня заинтересовал один плод. Потому, что на этом дереве были и цветы, и незрелые плоды, и созревающие, и совершенно спелые плоды. Они так благоухали. Запах напоминал и розу, и малину, и еще что-то такое, как сандал. Я хотела наклонить ветку и рассмотреть плод, только протянула руку, а ветка сама наклонилась и положила мне плод в руку. Я вдыхала аромат, и славила Бога: «как Ты велик, мой Бог!»

Но, я увидела еще строение. Такое, как пряничный домик, очень миленький, славный. Я спросила: «кто там обитает?» Именно таким словом. Не «живет», а кто там обитает. Ангел сказал: «войдем, и увидишь». Когда мы вошли, я увидела — это мой отец. Но не семидесятилетний старик. Понимаете7 Он такой, как мой сын, он молод. Я его таким и не знала никогда. Я говорю: «папа, ты здесь!?» Дело в том, что мой папа не был членом Церкви, но перед смертью он успел покаяться. И Господь простил его. И он на Небесах! И слава Богу!

Он сказал: «возблагодари Бога, ибо я, как головня, выхваченная из огня!» И он пел. Он пел — «Великий Бог». Он пел: «славьте Бога, славьте всей душою!»

Он никогда там не был (в церкви), он не знал ни одного Псалма. А здесь аж два я услышала из его уст. Первое, что он сказал: «Танечка, тебе же рано!» Значит, он знал время, когда мне прийти. Когда Ангел сказал, что я вернусь, он отступил. Он не приблизился ко мне. Сказал: «она вернется». И он сказал: «скажи матери твоей: я не хочу, чтобы она попала туда, куда она сейчас идет. Пусть покается». Да, в то время моя мама пила.

Я спрашивала Ангела: «тебе Господь сказал, где наши? Покажи мне наших!» А он говорит: «я не знаю, о чем ты говоришь. Здесь все наши. Здесь все дети Христовы. Все Божьи дети. Смотри». И я увидела Александра Меня. Да, друзья, православный священник. Я — евангельская христианка, пятидесятная. Я была уверена, что спасается только наша церковь. В то время я была уверена именно в этом. Но, когда я увидела Александра Меня, я его знала лично здесь, на Земле, я не могла ошибиться, я была очень поражена. Я увидела и других, с других деноминаций. Но, здесь не было деноминаций, здесь была Церковь Божья, здесь были дети Божьи…

Об аде. Мы переступили завесу мрака опять. В лицо ударил смрад, вой, скрежет зубов — это ужасно. Вой от боли, смрад горелого тухлого мяса, тухлых яиц, сероводорода. И все это если умножить многократно! Моя кожа натянулась сразу, и чуть не лопнула. В аду нет воды. Там даже пара нет, там едкий пар кислоты. Но не воды. Потому что Христос есть вода живая. Я схватилась за Ангела. Если на Небесах он меня держал, и я все время пыталась освободиться, то здесь я схватилась за него двумя руками. Я просто боялась, что он меня потеряет здесь.

И мы оказались в первом круге, где эти, голые. Они… их не мучают. Но пламя ада настолько близко. Оно их обжигает. И они видят открытые Небеса. Они видят то, что потеряли.

Ниже. Я увидела, как бы, аквариум, наполненный газом. И в нем плавали недоразвитые души, человеческие зародыши. Они кричали! Они так кричали, что мне стало жутко! «Не убивай меня, мама, не убивай! Я буду любить тебя! Я хочу жить! Разреши мне жить!» Они обращались к отцам: «спаси меня!»

Я спросила Ангела: «кто это? Почему они так кричат?» Ангел сказал: «это души, которые должны были прийти в мир, и совершить свое течение в мире. Но, родители-убийцы не пустили их родиться!» Это аборт. Поэтому они и выглядели такими недоразвитыми. Но тут я увидела, что, как бы, рука… Я не могу сказать, что я точно видела руку, но, как бы, рука в облаке коснулась, и одна душа поднялась, и исчезла. Потом другая. Я испугалась за них. Куда они исчезают? Что происходит? И почему они здесь? Ангел сказал: «здесь они содержатся для того, чтобы свидетельствовать против родителей-убийц». Я говорю: «но Бог не нуждается в свидетелях, Он Сам все знает». «Но, когда придут на Суд убийцы, чтобы они не сказали, что Господь лжец. Они сохраняются для этого». Я говорю: «а куда они исчезают? Что с ними дальше будет?» «А это, — говорит, — родители покаялись. Родители покаялись, и грех прощен». Она освобождается, эта детская душа. Господь ее взял туда. Я говорю: «и что с ней дальше будет?» «Это знает Бог» — сказал Ангел.

Когда мы произносили с ним «Господь» или «Бог» — слова, или «Иисус», ад начинал скрежетать, вопить, и рвался на нас. Бесы, демоны, при том, оказывается, они разные. От таких мелких бесенят (показывает рукой — сантиметров пять в высоту) до здоровенных. Они рвались, и они бы нас уничтожили, если бы Господь не ставил ограду. Они ударялись как о стекло, и отлетали. Мы были недосягаемы для них даже в аду. А почему они зверствуют? Им самим плохо в аду. Они там страдают. Они тоже хотят пить. Им тоже страшно это пламя. Поэтому они мучают души. Они стараются угодить…

Идем дальше (спускаются ниже). Я увидела свою бабушку. Я увидела свою бабушку, вы понимаете? Я только что видела своего отца, ее сына, на Небесах. Как головня, выхваченная из огня. И моя бабушка, у которой была целая стена икон. Она знала массу молитв. Но это были номинальные молитвы. Она их заученно произносила, отбивала поклоны, а потом… лгала. Поэтому два здоровенных демона вытаскивали ее язык… они раскаленными щипцами вытаскивают ее язык изо рта. И от этих щипцов язык горит медленно-медленно, больно-больно. И она выгорает вся изнутри. И, вот, когда кажется — лопнула, сейчас этот прах рассыплется и мука прекратится, на этот прах падает несгоревший кусочек языка из щипцов. И она опять восстанавливается. И опять сначала. Уже более тридцати лет она там. (Плачет).

Это — ложь. Ее на селе называли «черноротой». Ее язык ее же и погубил. И идолы не спасли ее.

Мы шли дальше. Я видела котлы. И на этих котлах надписи. Я не поняла эти надписи, и спросила Ангела: «что там написано?» Ангел сказал: «тут написано: «баптисты», «методисты», «конгрешане», «православные», «пятидесятные», «католики»… Я говорю: «как?». «Да, — говорит, — они здесь». И вдруг, я увидела пастора. Я его знала, он служил в нашей церкви. Я ходила на его проповеди, мне так нравилось, они были такие грамотные и интересные.

Я говорю: «Господи, ну как такое могло быть? Ведь выходили люди, каялись. Я ж видела, что люди каялись». И тут голос прозвучал с Небес: «Он говорил правильные слова, и Я открывал сердца навстречу слову, и люди каялись. Но Меня он не пустил в сердце!» Я не помню место в Библии, но я помню, что сказано: слушайте, что они говорят, но не поступайте по делам их.

Газовое облако. Там души разъедает как кислота. И вот они мучаются. Остается, ну, кусочек мизинца остается, уже вот, сейчас истает, и он кончится от боли… И опять вся душа восстанавливается. Я говорю: «почему такое?» «Равнодушные. Они думали, что спасутся своим равнодушием». Да лучше бы ты был горячим или холодным — говорит слово Божие. — Холодного можно разогреть, а равнодушного — нет.

Последнее дно. Когда мы спустились до девятого круга, там девять кругов ада — один страшнее другого…

Геенна огненная. Это огненное озеро. Смрадное огненное озеро. Пустое, в нем ничего нет. Но огонь пожирающий, понимаете? Он живой, этот огонь. И он ждет. Он ждет, когда ему будет брошено. Дьявол закидывает душами. Бесы стараются закинуть туда души, в надежде, наверное, что им места не хватит. Но души не долетают. Я видела падших ангелов. Они не выходят на поверхность. Они презираемы и там, в аду. И тоже ждут Суда. Они еще надеются (выбраться). Потому что они ждут Суда. Они помнят, что один раз Христос уже спускался туда. И вывел… и вывел — они это помнят, они это знают. И поэтому, они надеются, что Христос еще раз спустится и возьмет их на Суд.

Последнее дно (продолжение). Последний круг ада — это, как бы, приемная дьявола. Он сотворил маленькую дверку в тронный зал свой. Потому что он знает, что ни бесы, ни демоны, ни падшие ангелы ему не поклонятся. Они взбунтовались бы, если бы они не боялись его. И поэтому, он сделал маленькую дверку. Чтобы к нему войти, надо наклониться хорошо. Таким образом он получает поклоны. Бесы и демоны, которые ходят по Земле (к нему входят). Они входят внешне как люди. Я видела бизнесменов в костюмах от «Версаче». Я видела бизнес-леди и нищих, покрытых струпьями. Все сословия. Проституток и гомосексуалистов. Все сословия представлены там. Но это — демоны и демоницы. Один демон шел, он шел буквально по головам. Он топтал всех, он вошел как победитель. Он что-то нес в своей лапе. Когда он разжал, я увидела, что это… это душа. Это душа человека, связана. Он поклонился, он вошел, он представил эту душу. И вышел довольный оттуда. Потому что дьявол ему сказал вселиться в это тело. Он сказал: «эта душа продалась за власть!» За власть! О, ужас! Я узнала эту душу. Я узнала. Он живой, этот человек, сейчас. Именно за это впоследствии нас выгнали из страны.

О том, как выглядит Земля с Небес. Для меня очень неожиданно было, когда открылось Небо, и я увидела всю Землю. Но не как глобус, и не как карту в меркаторской проекции, а плоско. И каждую точку на Земле я видела очень четко. Дно океана, каждый дом, крыши на домах, как бы, были сняты. И я видела людей бодрствующих, и меня поразили их лица. Как много безобразных лиц. Понимаете? Безобразных, некрасивых лиц, отвратительных, можно сказать.

Я спросила: «Господи, почему так много отвратительных лиц? Я же только что была на Земле, я видела очень милые лица». И Господь сказал: «ты видела маски, которые они надели на себя. А теперь ты видишь сущность».

Я видела спящих, и кто навевает им сны. Люди ложатся спать, имея что-то в своей жизни, о чем они думают перед сном. И в зависимости от этого, или Ангел навевает сон и дает грамотные решения проблемы, или бес навевает ужасы, кошмары. Я увидела, как бесы принимают облик людей, и входят в сон. Я спросила Господа, говорю: «почему они это делают? Почему они претворяются людьми?» «Это, — говорит, — те, кто потеряли своих близких, но не отпустили их. Этим пользуется бес, чтобы от их лица давать советы живым».

Я увидела сразу не только всех людей, все дома, но и церкви. На одних колокола раскачивали бесы, притом они прыгали с колоколен на плечи людей, они шептали им мерзости в ухо, и люди… «а ты слышал анекдот?.. — начинали делиться этим. И в таком вот состоянии они заходили в церковь. И там другой бес, черпая огонь из ада, давал им поджечь свечку. Когда они зажигали свечку и думали: куда, к какой иконе поставить, следующий бес подхватывал, и вел его. А там уже запрыгивал в эту икону, и подставлялся — это ему огонь.

Нет, это не во всякой церкви. Поэтому я и сказала, что видела такие церкви. Они разные. Я видела православный Храм, куда с благоговением стекался народ. И там читалось слово Божие, а бесы не могли приблизиться. Они даже вынуждены были спрыгивать с тех, кто их нес. При входе. Они не могли туда пройти. И я сказала: «Господи, наши же церкви, наверное, чистые?» Евангельские церкви. И я увидела свою церковь. Я увидела свою церковь, как мои братья и сестры идут на служение. Я увидела себя. Как я раздраженная, невыспавшаяся, потому что у меня было ночное дежурство, я тащу своих детей. И вот это раздражение… на меня цепляется бесенок. Он перепрыгивает и щипает моих детей. Младший сын начинает капризничать. Я продолжаю раздражаться. Вот я их привезла, притащила, посадила на первую скамейку, пригрозила, что Бог все видит. Бог все видит!

И сама отошла, села сзади. И началась служба, и мои дети сидят, сложив ручки на коленках. Они смотрят на служителя, на проповедника, и тихо ненавидят Бога. Я это увидела. Мне стало страшно. Мне стало страшно, и я поняла, почему впоследствии каждый из моих детей дал мне выпить горькую чашу…

Об аде. Мы спускались по кругам, и я видела знакомые лица. Я видела тех, кто ушел в вечность. Я думала, что эти люди спасенные, они шли на Небеса, а на самом деле некоторые из них попали в ад. Я увидела, как бесы, такие они, похожие были как на… кузнецов, в таких же, как бы, кожаных передниках с секирами в руках. Они рассекали души. Вот они рассекли пополам — каждая половина корчится от боли. Они рассекают дальше, и каждая отпадающая часть — она корчится от боли. И вот они уже изрубили, ну, в фарш, в мелкие кусочечки изрубили. Кажется, сейчас вот оно рассеется и муки прекратятся. Но это все вместе соединяется, и душа восстает опять. И опять начинается то же самое. Я опять увидела знакомые лица. Я закричала: «почему? За что им такая мука?»

И Ангел сказал: «это те, кто делал разделение». Я говорю: «я не поняла, какое разделение? О чем ты говоришь?» «Они делили Церковь, Тело Божие, и теперь они ощутили разделение в полном объеме. Они, ища своего, разделяли семьи. И теперь они ощущают это разделение. Они делали разделение на работе, ища своего. И они нашли свое — теперь делят их». Это ужасно!..

В Турции (будучи изгнанными с мужем из Украины и потерявшими все). На следующий день мы опять пришли в полицейский участок. Полицейские были страшно удивлены.

— Как, — говорит, — вам христианин не помог? Мы, мусульмане своих не оставляем. — Мы вынуждены были сказать:

— Он не христианин, он притворяется.

Они приняли этот ответ, хотя очень усомнились. Но через несколько дней они нам сказали, что они нашли другую церковь. Они искали для нас. Они прониклись состраданием. Они видели нашу покорность и что мы не прячемся, мы не воруем, а что мы только славим Господа.

Мы бежали туда, в церковь, но оказалось, что этот зал снимают только по воскресеньям. А это только вторник. Нам пришлось опять идти на вокзал, и опять все сначала. Но ничего. Наступает воскресенье. Конечно, мы идем, и я говорю: «Славик, мы такие чумазые». Мы снегом вытерли руки, лица. Но все равно, мы идем в церковь Божию, пред Бога. Господь усмотрел и это. Когда мы пришли в ту гостиницу, где снимался зал церковью, мы пришли очень рано, за два часа до служения, Господь нам показал, где можно умыться. Мы умылись и привели себя в порядок.

Так как перед операцией я перенесла химеотерапию, три сеанса, и облучение, мои волосы выпали. То, что вы сейчас видите (показывает свои длинные черные волосы), этим волосам всего четыре года. Они так растут. А до этого я была лысая. Мне очень легко было привести себя в порядок — помыть и все в порядке.

Мы вошли в зал. Нам предложили представиться. Муж встал и на английском языке сказал… а это была церковь, созданная для работников посольств. Для евангельских христиан, которые во всех посольствах есть. И мы представились. Муж сказал, что мы христиане-пятидесятники, за проповедь слова Божьего выгнанные из страны. Пастор спросил:

— А где вы живете? — Муж сказал:

— На вокзале.

Богатому американцу очень сложно было понять, что «на вокзале» — это в зале ожидания, на полу. Он думал — в отеле, на вокзале. Поэтому он спросил:

— Вы желали бы, чтобы мы помолились за вас?

— Да, конечно, мы бы очень хотели этого.

Мы вышли вперед, за нас молились. А потом, после собрания, сказали: вы не уходите, потому что мы переходим на общение за столом. За чашкой кофе. Конечно, мы радовались. Мы перешли в другой зал, на общение. И я мужу сказала: «не вздумай съесть больше одного печенья». Мы две недели ничего не ели. Вот одно сухое печенье и маленькая чашка чая. Мелкими глотками.

Я услышала звонкий голос мальчишеский над головой: «а почему вы запрещаете мужу кушать?» На русском языке, в Турции, в Анкаре, в англоязычной церкви. Мы очень удивились. А мальчик сказал: «а я гагауз, с Молдавии. Я здесь учусь в университете, и Бог так милостив, что ответил на молитву мамы. Здесь нашлась евангельская церковь».

Мы пересказали свою историю. Этот молоденький брат, Николай, он побежал к столику, за которым сидел пастор. Он ему все пересказал. Пастор подошел к нам, и плакал. Он шел, и плакал. Он просил: «простите меня, чтобы и Бог меня простил». Конечно, мы тоже просили у него прощения, потому что нашего английского не хватило донести… весь трагизм нашего положения.

Мы больше на вокзал не вернулись. Слава Богу! А еще через несколько дней Господь дал нам работу.

Куда их поселили. Это была гостиница. Притом пять звезд. Роскошный номер. Конечно, первое, что мы сделали, мы сняли с себя одежду и приняли душ. Но мы уже не имели сил что-либо кушать. Легли и уснули. И только через двое суток я проснулась от того, что меня держат за руку. Это был врач. Пастор позвал врача, потому что мы спали не просыпаясь. Он испугался за наше здоровье, и позвал врача. А врач сказал: «ничего, они просто спят. Они просто истощены». Господь очень быстро восстановил нас. А еще через несколько дней мне предложили работу семейного врача к первому секретарю немецкого посольства. Как говорится: «из грязи да в князи».

Когда первый секретарь водил нас по своей квартире, показывал:

— Это ваша комната, это санитарный блок: ванна, туалет, а это ваша сауна… извините, что сауна маленькая. Мы сказали:

— Мы извиняем, нас это устраивает. — Он говорит:

— Наверное, у вас, в Украине, была больше? — Муж говорит:

— Да, в центре города — там большая.

— Питаться будете с нами за одним столом, какая нужна одежда — составьте список, мы вам купим эту одежду.

В общем, нас взяли на полное обеспечение. Плюс к этому еще сто пятьдесят долларов в месяц. Муж спросил:

— Что, за это все еще и платят? — Хозяин наш не понял. Но, когда наступила среда и мы собрались в церковь, он очень удивился. У него были другие планы, у нашего хозяина.

— Когда вы еще, — говорит, — в церковь? — Я говорю:

— В пятницу, и в воскресенье. — Он говорит:

— Как? В пятницу мы едем на уик-энд в Анталию. Вы поедете с нами! — Я говорю:

— Вы же обещали, что мы будем посещать церковь. — Он говорит:

— Да? А какая необходимость? Я плачу своему пастору (он лютеранин был) и он за меня молится. Давайте я заплачу вашему, и пусть он молится. А мы поедем в Анталию. Мы ему объяснили, почему надо молиться. И теперь, заходя наперед, скажу, что через год этот человек и его семья приняли Христа как личного Спасителя. Слава Богу!

Мы год прожили у них. За этот год его четверо детей, страдавшие экземой, были исцелены Господом. И к нам началось такое отношение — уже очень многие работники разных посольств хотели забрать нас к себе. Уговаривали: и в Австралию поедем, и туда, и сюда. Но Господь сказал: «вошли в дом, приняли вас, стойте там». Так мы и поступали. Мы не искали ничего, что неугодно было Господу.

Но прошел год. И опять Рождество. И вот мы в церкви, на коленях, Рождественская ночь. На Западе празднуется с 24-го на 25-е декабря Рождество Христово, а не так, как у нас — в январе. И мы стоим на коленях, и Господь говорит пастору теперь уже, что мы должны встать и идти на Болгарию. Мы очень удивились. Муж сказал: «да, Господи, на Болгарию, значит, на Болгарию». Заметьте, уже не через молодого брата. Через пастора говорит Господь для меня. Я встала с колен и сказала: «Господи, я принимаю. Только давай весной, а? Весной? Холодно!».

Друзья, покорного Господь ведет, а упрямого тащит. Это точная пословица. Потому что на следующий день нас уже арестовали. Турецкая полиция, в которой мы каждый день отмечались, вдруг приехали и сказали, что надо переоформить документы.

У хозяина… он, как первый секретарь, давал Рождественский праздничный обед. Прием был такой. И для этого был куплен новый костюм моему мужу, а мне платье. И я должна была вывести детей вечером перед гостями. Дети должны представиться, и потом я их так же должна была увести, положить спать и вернуться, принять участие в банкете.

Но, когда я привела детей, я услышала звон вилки. Я обернулась, и увидела посла Украины. Да, он присутствовал на этом банкете. Это бывший начальник Черноморского морского пароходства, который знал нас лично. Он держал десерт, и десертная вилочка выпала у него из рук. Потому что он думал, что нас уже съели акулы. А мы тут, хорошо одетые, сытые и довольные. Слава Господу! Он тут же заспешил и ушел. Он ушел с банкета, чтоб не объясняться. Но уже на следующий день приехала полиция и, сказали, что, вот, Новый год и мы должны по новой переоформить документы. Хозяин еще спросил, надо ли им переодеться, ему сказали: нет-нет, достаточно вот так, мы их берем в машину и машиной их привезем, все. Они не сказали одного: что возьмут они нас машиной, и привезут не документы заполнять, а в тюрьму. А когда они нас повезут машиной, то уже совсем в другое место.

Нас привезли, опять побили, нас кинули в камеру. Пока ничего не объясняли. Вначале у нас искали деньги. Ну, какие деньги? Не найдя ничего, избили еще больше. И кинули… знаете, оказывается, в Турции, я до этого не знала, есть две тюрьмы. Та — зиндан, тюрьма, где ямы, там содержатся убийцы. И нас кинули туда, в этот зиндан. По верху ходила охрана. Там не кормят. В турецкой тюрьме не кормят. Если у тебя есть богатые родственники, то они будут платить — тебе будут приносить какую-то еду. Но это не значит, что ее не отберут у тебя сокамерники. А, если у тебя, как у нас, нет никого, нам даже стакана воды никто не дал. А меня кинули вместе с мужем в мужскую камеру. Но Господь не позволил надругаться надо мной этим озверевшим убийцам. Хотя они и кинулись на нас. Я потеряла сознание, и муж говорит, сразу же охрана подняли нас наверх и обследовали меня. Врач обследовал меня, и он сказал. Что, муж не понял. Но нас перевели в другое место, и ночью куда-то повели.

Мы долго шли по коридорам, потом через двор, и зашли в другое здание. Нас завели в роскошный кабинет. Такая кожаная мебель красивая, картины, карта за спиной человека, сидящего. Он встал, увидел нас избитых, и стал очень сокрушаться:

— Как же так, как же так? Я разберусь, вы только не обижайтесь! И, вообще, — говорит, — ты капитан? Мужу. Он говорит:

— Да.

Мы тебе дадим пароход. — Он говорит:

— Ты врач? — Я говорю:

— Да, врач.

— Мы тебе дадим клинику. — Я говорю:

— С чего бы это?

— Вот, за моей спиной, — говорит, — карта Турции. Покажите город, где вы хотите жить, и мы вам купим дом, или квартиру — что захотите. — Муж спросил:

— А что взамен?

— О, сущий пустяк. Совсем сущий пустяк. Не стоит даже говорить. Сейчас сюда зайдут люди, это корреспонденты. Радио, телевидения, некоторые корреспонденты газет, и вы только скажете, что вы принимаете зеленое знамя ислама. Ведь ваш Иса все равно ничего не может. Так они называют Иисуса.

Мой муж выпрямился во весь свой рост, и сказал:

— Покайся, Христос идет!

Турок этого не ожидал. Это был министр внутренних дел. С ним никто не разговаривал так. Он попятился, запнулся за собственное кресло, и упал. Он закричал. Вбежала охрана, свистнула дубинка, и моя рука опять повисла, потому что сломалась ключица. Эта боль вернула меня на мое место. А нас уже больше не уговаривали. Нам угрожали, кричали, что, если мы сейчас не примем ислам… Уговаривали мужа, что обрезание — это совершенно не больно, что он напрасно боится. Он говорит:

— Я боюсь обрезания сердца, а не крайней плоти. И Христос есть Бог! Покайтесь, пока не поздно!

Ну, посмотрел министр, что с такими упрямыми каши не сваришь. Нас кинули опять — теперь уже в женскую камеру, где женщины, там содержащиеся, начали танцевать перед моим мужем. Им сказали, что, если они совратят мужчину, их выпустят. Это оказались девушки из бывшего Советского Союза, которые ехали в Турцию на заработки. Когда они ехали, они не были проститутками. Это были танцовщицы, это были няни. А в Турции их отдали в дома терпимости. Когда нужда в них отпала, их сдали в тюрьму.

И вот, когда нас обыскивали, а то, что вот такая вот Библия (показывает маленькую Библию) вот такая маленькая Библия находилась у мужа за поясом брюк, ее просто не заметили. И он всю ночь читал девочкам этим о Божьей любви, о блуднице. Потом, впоследствии, мы одну из них встретили в Болгарии. Она… не просто Господь ее вывел оттуда, она покаялась. И Господь дал ей мужа. Это служитель в Ямболе. Может, ради этой души Господь и позволил так обращаться с нами и кинуть нас в эту камеру. Слава Ему! Слава Господу!

Нас куда-то повезли. Вывели среди ночи. Мы видели, что это ночь, нас затолкнули в микроавтобус и куда-то повезли. Турки были очень злые. Они ругались между собой, они кричали на нас. А нас такая радость захлестывала, такая радость! Вы знаете, как будто нас везут на праздник. И мы пели. Мы начали петь. Мы стали славить Бога. Мы пели: «Слава Богу! За все Ему слава, Он имеет на это право!» Друзья, у меня нет ни голоса, ни слуха, но я знаю, что все, что я пою, оно, хоть маленькой ромашечкой, хоть незабудочкой, долетает до Небес. Слава Господу, что Он принимает и это хваление! (плачет).

И вот нас привезли куда-то. Машина остановилась. Мы вышли, мы увидели горы в долине. С этой стороны домик и несколько будок, там будки, домик. Да, это граница. Я узнала, потому что отец пограничник, я много была по границам. Но какая? И тут турок сказал:

— Мы вас привезли расстрелять! А вы радуетесь. — А муж говорит:

— Ну, расстрелять, так это ж хорошо — домой! — И мы запели: «птички Божьи, домой собирайтесь, вам к отлету настала пора».

— Чего вы радуетесь?

— Домой-домой, в Небеса! — Тогда он сказал:

— Нет, мы вас не расстреляем. Вот идите туда — это граница, это болгарская граница. Не хотели мы… я, не хотела идти сразу в Болгарию, как сказал Господь, вот Он меня и приволок теперь. Опять болгарская граница.

— Вот ваши паспорта граждан Советского Союза, да еще и просроченные, — говорит, — вас болгары не пустят, и мы не пустим назад. И куда вы денетесь оттуда?

Мой муж… Господь так дал ему веру и стойкость, он спокойно сказал:

— А у Господа есть еще Лестница Якоба. И Ангелы ходят туда-сюда. Значит, и мы поднимемся! Она где-то здесь, — говорит.

Я хочу сказать, что мы пришли в Болгарию. Мы, когда подошли к болгарской границе, и протянули пограничнику наши паспорта, он разговаривал по телефону. Он полистал один паспорт, поставил штамп, потом другой, и говорит: «влезай». Так мы вошли в Болгарию.

Мы пришли в Болгарию тогда, когда пало советское правительство. Январь девяносто пятого года. Пало советское правительство. Болгария была на грани революции. Господь нас привел в Софию. И уже в первый день мы стояли среди христиан Софии, на улице. Вышли все христианские деноминации. Два православных Синода в Болгарии: проамериканский и пророссийский, католики, все протестантские движения: баптисты, методисты, конгрешане, пятидесятные, Божья церковь, харизматы — все, кто исповедует Христа, вышли на улицы.

На каждом перекрестке стоял служитель, и читал (непонятно — по-болгарски). А народ, взявшись за руки, в посте, пел Богу: «Бог, да пази Болгария» — Боже, храни Болгарию. Народ Твой поднимает руки к Небу. Народ Твой в посте, Боже, храни Болгарию. Народ Твой молится. И мы пели вместе со всеми.

Танки развернулись и ушли. Революция закончилась. Так спокойненько, за два дня. Ни одной капли крови не пролилось. Где-то в эти же годы вспомните Москву. Чуть раньше. И Прибалтика, сколько крови пролилось там. Как погибли молодые люди под гусеницами танков в Москве. Но Господь много может сделать, когда молится народ Его. И мы это почувствовали и ощутили на себе.

Четыре года мы жили в Болгарии, и связи с домом не было. Ни с мамой, ни с сестрой, ни с кем. И только в девяносто девятом году нам удалось связаться. Когда я позвонила дочери, и она подняла трубку в Москве, моя девочка потеряла сознание. Она услышала голос матери с того света. Она же думала, что уже шесть лет нас нет на белом свете. Но мы были здесь. Она была счастлива. За этот год мы возобновили контакты. Даже приехал младший сын к нам в Болгарию (плачет). Все налаживается, все хорошо., все прекрасно. Я посчитала страны и говорю:

— Славик, это седьмая страна! — Бог сказал тогда в семи странах… где мы служили. Было больше стран, значительно. Но страны, где мы именно больше месяца служили своим свидетельством. — Нам домой пора!

Мой рассудительный муж сказал:

— Ты забыла, что еще «огонь», сказал Господь, а тогда наша держава. Я говорю:

— Тебе что, огня мало? Мне так выше крыши! — Он говорит:

— Господь не переставляет слова местами. Сказал: вначале семь стран, а потом огонь, будет именно в такой последовательности. И слава Ему, что Он не меняет Свое мнение и Свои слова!

Ну, ладно. Я не знала, какой будет огонь. Я его узнала. Я его узнала в девяносто девятом году. Нет, уже двухтысячный наступил. В двухтысячном году, в ноябре месяце. Как вы впоследствии увидите по документам. Возвращаясь с работы, я выходила из городского транспорта, но почему-то я оказалась в больничной палате. Почти сутки прошли между этими двумя мгновениями.

Моя операция была не закончена, там оставалась аневризма — это перерастяжение сосуда. И вот эта аневризма лопнула. Семь сантиметров сосуда лопнуло. И кровоизлияние в мозг. То есть попросту, как в народе говорят, инсульт, обширный. И нам предложили операцию. Никогда не попадайтесь на удочку, которую дал враг — бесплатно.

Чем все закончилось после бесплатной операции. Когда я пришла в себя, я поняла, что я парализованная и слепая. Условием этой операции было, что надо будет взять спинномозговую жидкость. Не только ее взяли. Хотя мы вчера говорили с нейрохирургом, ему не совсем понятна позиция этого хирурга. Но, во всяком случае, он мне повредил спинной мозг. И меня парализовало, я ослепла. Потому что во время операции был сделан разрыв зрительных нервов. Их разрезали. Мне поставлен был диагноз: «паралич и атрофия, и разрыв зрительных нервов, помутнение стекловидных тел».

Все, я слепая «довечно», как впоследствии написали по-украински. (Плачет и показывает документ, где видна эта запись). «Пожизненно инвалидность первой группы по зрению». Печать и подпись.

Как после повреждения и атрофирования зрительного нерва она снова прозрела. Нам разрешили вернуться, потому что президент Болгарии Петр Стоянов обратился к президенту Украины. Тогда уже был другой президент, Кучма. И нам разрешили въехать. Для погребения. Пока тело дышит, его легче… меньше бумаг заполнять. Так мужу и сказали в посольстве: «ну, ладно уж, вези пока дышит». Но, как видите, я дышу и сейчас очень неплохо. С двухтысячного года. Четыре года в инвалидном кресле и семь лет полной темноты. Полной темноты!

Мы, когда вернулись, у нас был праздник со слезами на глазах. Я не могла говорить и двигаться. Я не ощущала… ко мне прикасались дети, плакали. Я их слышала, но я ничего не могла им сказать. И я плакала вместе с ними. У меня катились слезы, но я их не видела, как и детей. Я не видела моих внуков. Я только троих, старших, помнила маленькими, а у меня девять внуков. Шестерых последующих я никогда не видела.

И мама с сестрой стали уговаривать моего мужа: Славик, тебе семьдесят лет, что ты думаешь? Отдай ее в интернат. Ты будешь посещать, за ней будет уход. Она — «растение», это «кабачок», понимаешь? Зачем тебе эта обуза? Тебе надо делать документы! Мы походатайствуем, ее примут в интернат». Я слышала. А никто не стеснялся, все это говорилось при мне. Потому что думали, что, действительно, «растение». Действительно, «кабачок», который ничего не понимает, не соображает… А «кабачок» не просто слышал, а еще и страдал от этих слов (плачет).

Но мой муж сказал:

— Нет! Когда нас сочетали браком, я дал клятву Богу: в радости и в горе; в здравии и в болезни мы будем вместе!

Это именно то, что сказал Господь: «Я дам ей опору в жизни!»

Развязка. Вначале Господь восстановил мой двигательный аппарат. Вначале руки: левая рука… появилась чувствительность. Врачи разводили руками. Они говорят… Я сама врач, я понимаю. Такого больного я бы, и сама не взялась лечить. Но мне кололи массу уколов. Потом просто сказали: все, это бесполезно. Вот когда они сказали: это бесполезно, я встала с инвалидного кресла. Господь ждал. Как та женщина, страдающая кровотечением, когда она поистратилась на врачей, тогда она сказала себе в сердце: «прикоснусь ко Христу и исцелюсь!» Так и я. Когда я уже услышала себе приговор, я сказала: «Господи, ну если я вот такое «растение», Боже, то употреби меня где-то на другом месте. Пересади, или как? Но Ты же сказал: «иди и расскажи людям1» Как же я могу идти, если я не могу ходить?» И Господь поднял.

Но, я слепая… Я слепая. Я уже двигаюсь, я хожу с палочкой по улицам. Я уже могу зайти в магазин и спросить, что мне надо. Или на базар, и протянуть кошелек, чтобы оттуда взяли деньги. Потому что я не могла различать эти бумажки. Еще монетки — куда ни шло, а с бумажками совсем туго было. Ни разу никто не обманул слепого. Слава Богу!

Но я стала молиться: «Господи, ну дай мне зрение! Господи, Ты же слепому Вартимею дал зрение, Ты исцелил! Тому брение положил на глаза, этому сказал, что: «прозри!» Скажи мне что-нибудь, чтобы я прозрела!»

И я услышала: «зачем?» «Как зачем? Я хочу видеть! Я хочу видеть своих внуков!» Господь молчит. Я молюсь день, два, месяц, второй, третий. Господь молчит. Муж говорит:

— Что ты сказала Богу? — Я говорю:

— Я хочу внуков видеть! Я хочу двигаться, я хочу быть опорой тебе! — Он говорит:

— Богу это не надо. — Давай молиться вместе, я буду тебя подкреплять. И стали молиться вместе, мы взяли пост, и тогда Господь задал вопрос мужу моему: «зачем?»

И я сказала Господу: «Господи, я так ослабела! Я хочу читать слово Твое. Я зависима от людей. Кто придет, мне почитает, кто говорит — ему никогда. Я ослабеваю, Боже! Я ослабеваю в вере. Я хочу читать слово Твое!» И Господь промолчал, ничего не сказал нам по молитве, с мужем. Это было перед Вербным воскресеньем 2007 года.

В воскресенье, как обычно, муж меня привел в церковь, посадил. И вот идет проповедь. Идет воскресная проповедь, и наш епископ, Сердюченко Петр Владимирович, он говорит о слепом Вартимее. Как он мне потом сказал: «я говорил о духовных слепцах». А я это приняла. И когда он провозгласил слова Христа: «так прозри!», я открыла глаза. Знаете, меня слепую водили в черных очках. Потому что слепые глаза, они крутятся, неприятное зрелище. И я когда увидела в очках… «прозри», я увидела свет! Впервые за семь лет я увидела свет!

Когда Иисус спросил:

— Чего хочешь ты? Вартимей сказал:

— Прозреть!

И я повторила за ним: «прозреть!» — И здесь прозвучало: «так прозри!»

И я открыла глаза. И этот свет! Я сорвала очки… у нас купол в церкви — оттуда свет. Этот яркий свет. Я зажмурилась и стала бояться открыть глаза, но я опять открыла. И я закричала на весь зал: «я вижу!»

Проповедник замолчал, повернулся и говорит:

— Что ты видишь? — Я говорю:

— Вас, брат Петя, вижу. — Он спрыгнул в зал с кафедры, подошел ко мне, и спрашивает:

— А мой галстук какого цвета? — Я говорю:

— Желтый. — И тогда он закричал:

— Аллилуйя! Аллилуйя! — Он взял меня за руку (плачет), вывел к кафедре, дал Библию, и здесь я поняла: а вижу-то я одним глазом. Я просила у Господа: «ну, если два нельзя, дай мне один глаз! Ну дай полглаза, Господи! Только бы я могла читать!» И я, когда открыла Библию, вернее, он открыл Библию и дал мне, я посмотрела: я вижу одним глазом, но я вижу. Я вижу!

«Как дождь и снег исходит с неба, и туда не возвращается, но напояет Землю и делает ее способною рождать и произращать». Это 55-ая Глава Исаии, Стих 10. Посмотрите этот шрифт. (Показывает очень мелкий шрифт). Это моя карманная Библия, которая всегда находится со мной.

Прошло еще четыре месяца… А когда я села, муж говорит:

— Я так счастлив, что ты видишь! — Я говорю:

— Славик, я вижу только одним глазом… А он говорит:

— Чего просила один глаз? Ты чего просила один глаз? Надо было два просить!

Друзья, просите! Ложная скромность перед Господом ни к чему. Просите и дано будет! А если вы не получаете — не на добро просите. Не на добро просите. Тогда не получаете. Господь все равно отвечает.

Через четыре месяца я уже видела двумя глазами. Но Господь не стал ждать эти четыре месяца. Следующая неделя была Пасхальная, а еще через неделю Он меня послал в Харьков. Я поехала одна.

Сейчас ее зрение. Вот эти очки минус ноль двадцать пять. Когда я пришла… я ж не могу врать… Я не могу врать, меня Господь исцелил. Я пошла засвидетельствовать, и говорю: «я вижу». Меня посадили перед компьютером. Потом они что-то крутили компьютер. А потом врач сказал: «так, ничего она не видит. Я говорю:

— Как это?

— У меня компьютер показывает — слепая. Так что, тебе верить на слово? — Я говорю:

— Дайте я вам почитаю.

— А ты, — говорит, — Библию выучила наизусть. — Я говорю:

— Так я ж не буду знать, какая страница… (показывает снимки глаз, из которых видно, что она видеть не может).

Я готова продемонстрировать на любом уровне. Но инвалидность мне не сняли. Профессор, у которого я наблюдаюсь сейчас в клинике Филатова, она сказала:

— Я не знаю, как вы проделываете эти фокусы, но я верю своему компьютеру.

Сегодня я чувствую себя прекрасно. Слава Богу!

Друзья, все что написано в этой Книге (берет со стола и показывает Библию), правда. Все, до последней точки. Все, что я читала в «Откровении» Иоанна, я видела на Небесах, и в аду. В моей жизни Господь явил такие чудеса, которые он являет в вашей жизни. Он являет каждому из вас. Только остановитесь, и прославьте Господа! Прославьте Его, и держитесь за Его руку! Он не оставит. Мать оставит дитя свое, моя мать бросила меня в море при рождении, а Господь спас! Меня сдали в Дом малютки, а Господь спас! Меня хотели утопить в Южно-Китайском море, а Господь спас! Нас кинули в тюрьму, а Господь вывел! У нас отобрали все. Да, друзья, у нас не было даже смены одежды, а Господь нам дал!

Да, сейчас наш дом только строится. Мы живем пока в полуподвальном помещении. Но это — наш дом! И он строится. И слава Богу! Не копите на завтра — думайте о сегодня. Думайте сегодня, потому что сегодня уже не повторится! И вы ничего не исправите. И помните: когда я уходила (Господь отправлял меня с Небес), Он сказал, что время приблизилось. «И плоть твоя не узнает тления, как Церковь возьмется!»

Спешите! Ведь завтра уже может не блеснуть! Аминь!»

Рассказ второй (седьмой с начала серии)

Александр, 18 лет, монах

(Россия, Владимирская область)

«Здравствуйте, мои возлюбленные братья и сестры во Христе, Господе нашем! Я, наименьший из всех вас брат во Христе, хочу вам рассказать историю о том, как я пришел к вере. Меня зовут Александр Александрович. Я родился 18 сентября 1998 года. Был совершенным атеистом. Был в неформальной вере. Бабушка у меня верующая, всегда за меня молилась. Неоднократно просила меня ходить, ставить свечки помогать ей, в Храм. И записки отдавать. Но я всегда, все время смеялся над этим, и думал, что все это бред полный. Что никаких богов, ничего этого нету. Что люди придумали это себе для того, чтобы наживиться на доверчивых людях. И неоднократно, когда бабушка давала мне записки, денежку, я просто не доходил до храма. Часто с друзьями своими смеялись даже над тем, что люди ходят там в храм, и так далее. И даже оскорбляли так, шли по дороге, некоторых священников, смеялись над ними, и так далее. Думали, что все это — полная чушь. Что ничего этого нету. Что это своя какая-то политика, чтобы хорошо жить людям.

И вот, в 2014 году, бабушка очень сильно заболела у меня, и попросила сходить поставить свечи, написать записки в храм «Державный», в Чертаново. В итоге, я, почему-то, странно, но согласился ей помочь, в этот день. Хотя, я должен был идти к своим друзьям, и тусоваться, как говорится, с ними, выпивать, курить, а так как родители у меня были обеспечены… ну, обеспечены, даже по сей день, всегда давали денег. Откупались своей вот этой своей родительской любовью, деньгами, как я думал. И считал, что мне внимания не уделяли. Поэтому подался в эту неформальную субкультуру «эмо». Была попытка суицида, но остался жив. Подумывал уже второй раз о попытке.

И вот именно в этой день, когда я думал об этом, как раз бабушка попросила меня отнести записки. Подать сорокоуст за здравие. Тогда я не понимал, что такое сорокоуст, просто прочитал, что было написано. Но я поленился идти в «Державный» храм, пошел в храм в Зюзино, святителя Луки Крымского, врача. Маленький деревянный храм. Я зашел. Я весь был в пирсинге. Пирсинг — это железо, которое было на моем лице. До сих пор шрамы остались. Я вот с этим пирсингом, с «туннелями» в ушах, захожу в этот храм. Креститься-то я, в принципе, знал как. Все остальное-то я, в принципе-то, и не знал. Хотя, когда был маленьким, бабушка меня приводила в храм. Но это ж не помню ничего практически.

И я подхожу к женщине, которая была в этой иконной лавке, продавала. Я говорю:

— Знаете, вот так и так — бабушка попросила поставить свечи. Попросила прийти в другой храм, но мне туда лень идти, я вот решил здесь поставить. Разница, — говорю, — есть в этом какая-нибудь. Она говорит:

— Нету.

— Как что поставить?

Она мне все объяснила, показала, улыбнулась. Говорит:

— Что это у тебя такое на лице-то? Такая молодежь нынешняя. — Я такой:

— Ну да, такая молодежь.

А я с другом пришел, с Максимом. Он тоже весь в железках был. Но он в храм не стал заходить. Он был возле храма. Она говорит:

— Ну, пригласи друга своего. — Я такой:

— Да не, он, вообще, не хочет там в храм заходить.

И вот мы с ней разговорились, и я удивился, что она меня не осудила. О том, как я выглядел. Просто не осудила и ничего мне не сказала. Почему я в железках, пошел вон отсюда… Потому что предыдущие храмы… вот, когда первая попытка суицида была, я, нет-нет, заходил. Думал: «ну, может, есть Бог? Почему так в жизни?» И меня в храме то одна начинала оскорблять: «почему ты так выглядишь?» Другая говорит: «тебе вообще в храм нельзя заходить! Иди отсюда! Приведи себя в порядок!» Третья говорит: «ты не так крестишься!» Четвертая: «ты не туда встал!» и так далее. И, в итоге, я выходил, плакал, потому что я думал: «вот, ничего себе, вот это церковь». Естественно, я отдалялся.

Но вот этот день, когда я пришел в церковь, меня не осудила эта женщина. И я все: написал записки… хотя, вначале думал, ну, не пойду в храм, сейчас деньги потрачу на свое усмотрение… Вот такие были мысли… с другом. Еще Максим говорит: «О, Санек, Санчос, давай пойдем, что-нибудь купим, там, мороженое, «сиги», — говорит, — купим» («сиги» — сигареты). «Пойдем, погуляем! Там все равно сейчас тусовка будет».

А я уже в храм вошел, и уже не смог выйти оттуда. Вот, как будто, меня внутри что-то задело, когда она меня не осудила. И она говорит:

— Ты приходи, приходи к нам в храм. Мы тебе всегда будем рады! И друга своего бери с собой. Может, у тебя еще есть друзья? Какие-нибудь такие «эмо» всякие. Неформального движения, суицидального, и так далее. — Я говорю:

— Нет, друзья навряд ли придут. А я не знаю: приду — не приду.

И вот мы с ней долго разговаривали. Наверное, минут сорок, а то, может, и больше даже. Она мне подарила книгу: «Я полюбил страдание». Просто подарила книгу и говорит:

— Просто почитай. Не надо ничего. Потому что к Богу насильно не приведешь человека.

Я пришел домой. А я сам по себе люблю почитать что-нибудь интересное. Думаю «дай, почитаю», а сам смеюсь, сижу, над этим. И начал читать. Долго, конечно, сейчас рассказывать о том, что там было написано, и так далее, но там было описано о том, как жил он, святитель Лука Крымский, и так далее, через что ему пришлось пройти. Я прочитал и мне так даже жалко стало. Ну и я что-то задумался, вообще, о жизни. И на следующий день после школы я решил прийти еще раз в этот храм. Вот просто захотелось прийти.

Я подумал: «ничего себе, вот сколько я там ходил в храм, вот даже мимо проходили с друзьями, нас сатанистами называли, когда просто мимо храма проходили, а тут меня даже зовут в храм» (смеется). Думаю: «ну, надо прийти». И вместо того, чтобы пойти на эту тусовку, я почему-то пошел в этот храм. И начал со временем все чаще, и чаще… Она мне опять, кстати, книжечку подарила почитать, еще одну. Вот. Тоже святителя Луки Крымского. Потом дала мне почитать «От Меня это было». И я все начал читать, читать, читать, и ходить в этот храм. Но не исповедовался пока. Пытался понять — есть ли Бог, нет ли Бога. На тот момент я еще был совершенно здоров. Хотя… думал, что здоров.

И вот прошло три месяца, я решил полностью исповедаться. Я исповедовался. Полностью Всю свою жизнь, наверное, исповедал. Меня батюшка исповедовал отдельно, после Всенощной. Я пришел на Всенощную, отстоял ее всю. Тогда еще не знал, что такое Всенощная, только прочитал, а что она из себя представляет, толком не знал. Подготовился, думаю: «ну, надо потратить все это время на службу». Вот. Отстоял всю службу. Тяжело было, честно говорю, всю ее отстоять. «Ну, — думаю, все стоят, и я буду стоять, — думаю, — сейчас сяду — будет некрасиво. Тем более я мальчишка молодой, все взрослые, — думаю, — некрасиво будет».

Я отстоял, и потом батюшка меня исповедовал в самую последнюю очередь. Я и не рвался на исповедь, я стоял только и думал о своих грехах. Больше ни о чем не думал. Думал: «ну, вот, действительно, Господь если есть, пускай покажет Себя». Но сомнение было сильное: «есть ли Бог, нет ли Бога». Но я увидел в этих людях, ни один из которых меня не осудил, прихожан этого храма, не сказал, почему я в пирсинге, и так далее. И после того, как я исповедался у батюшки, даже батюшка мне не сказал ничего про пирсинг.

Я просто пришел домой и подумал, что надо снять все эти железки с тела, с губ, не надо себя прокалывать. И полтора часа он меня исповедовал. Бабушка живет у меня прямо через дорогу — в Нагорном районе. Через трамвайные пути прям, в буквальном смысле пройти, на Балаклавском проспекте. И пошел домой, к бабушке. Бабушка говорит:

— Тут папа звонил, спрашивал, где ты, как, что? Сейчас он приедет, тебя заберет. — Я говорю:

— Бабушка, не звони ему. Я останусь у тебя. Завтра пойду причащаться.

Бабушка так обрадовалась, она же не знала, что я в храм ходил. Она говорит:

— А ты что, в храме был? — Я говорю:

— Ну да.

— А что ж в «Державный» не пошел? — Я говорю:

— Да мне туда лень тащиться. — Говорю своим языком, как оно есть, как оно было тогда, и так далее. И бабушка говорит:

— Ну, хорошо, тогда вместе пойдем в храм!

И вот утром мы встали, бабушка помолилась, я всего только три месяца вот, читал книжки разные. Но молитвы-то, как таковые, больно-то не читал. Как бы считал, что это лень, и так далее. Думаю: «нет смысла пока читать еще, а там посмотрим». И все. Мы пока с бабушкой пошли, бабушка села на трамвай, там сразу остановка, поехала в свой «Державный», а я пошел в этот храм. Хотя уговаривала пойти меня в «Державный». А я не захотел туда идти. Там, вот именно в этом «Державном» храме, когда я проходил с другом мимо, меня назвали сатанистом, и кинули в меня чуть ли не целый камень. Какая-то матушка, там, в платочке. Я еще думаю: «вот это верующая!» И все.

И тут я причастился, уже пирсинга не было на мне. Я такую получил радость, такое веселье, такое вот на сердце было… не объяснить, как это было! Моя жизнь как будто полностью перевернулась. Я перестал ходить на все вот эти сходки, как мы их называем, да. То есть, среди молодежи мы так называем. То есть, это место, где собираются… молодежь собирается, в возрасте где-то от тринадцати лет до двадцати лет. Ну, некоторые, может, чуть больше. Там, где могут и выпивать, и курить, и ругаться матом, играть на гитаре, там… и просто, грубо говоря… радоваться. Как вот раньше я выражался этими словами…

И все. И у меня отбило желание ходить на все эти мероприятия со сверстниками. И какое-то было состояние… я, во-первых, плакал, когда причащался. Я не знаю, почему, но у меня, как будто, слезы потекли. Это чувство сейчас как перед глазами. И я стал почти чуть ли не каждый день ходить в церковь эту. Хотя, после причащения, Причастия, да, Тела и Крови Господней, я даже еще пришел домой, у меня было желание еще одеть этот пирсинг через какое-то время. Думаю: «ну, одену, ну, что уж там. Не осудит же Бог меня за это». Все равно — одел, да снял. Практически вот в этот же день и снял. Думаю: «нет, я причастился, — думаю, — ну как так, так, наверное нельзя, — думаю, — снова одевать пирсинг», и так далее.

И вот, проходит полгода. Я решил поступить в православную школу, закончить. На базе десятого и одиннадцатого классов. И начал разговаривать с отцом Иоанном. Говорю: «отец Иоанн, — говорю, — я хочу поступить в другую школу, — говорю, — благословите меня. Не хочу, — говорю, — чего-то я в мирской школе учиться. Меня начинают друзья мои презирать, и говорят: «во, был «эмо», а теперь, — говорят, — свихнулся на церкви (смеется). Стал в церковь ходить, какой-то, вообще, больной стал! Лучше бы «эмо» остался, и то, — говорят, — красивей выглядел!»

Ну, и вот таким образом я решил перейти в другую школу. Нашел в Интернете Варнинскую православную гимназию, при монастыре. И все, и поехал туда в начале лета. Решил сдать документы на поступление. К отцу Дмитрию, директор гимназии. Меня привезли туда родители. Папа меня туда привез, я попросил его, чтобы он привез меня туда на машине. Вот. Я очень сдружился там с отцом Пименом, игуменом. Он меня взял там, можно сказать, под свое крыло. И все, когда я поступил туда, я стал себя чувствовать, ближе к концу лета, плохо.

Я поступил в эту гимназию, был там уже месяца три с половиной, вот уже начиналась учеба, и мне становится плохо. Плохо с каждым днем. Я не понимаю, что происходит. У меня была слабость сильная, я ходил весь бледный. То голова кружилась, то я падал в обморок, то мне еще последнее время все больше и больше спать хотелось. Я все время спал, спал. Потом поднималась температура. Подниматься температура начала: 37,5, 38 и все, и потом у меня поднялась температура 38,5, 38,8 и больше она не падала.

Меня отвозят сразу в больницу, естественно. В таком состоянии я пробыл две недели в больнице, в Ростове Великом. И там уже поставили диагноз: «острый лимфобластный лейкоз на второй стадии». Думали даже, что на третьей. Меня тут же увозят на машине в город Москву. Ленинский проспект, 117. Онкогематологический центр для детей и подростков. И там этот диагноз у меня еще раз подтвердился. Брали пункцию спинного мозга. Не один раз. И временами, врачи даже разводили руками, я все это видел. Но я еще ничего не понимал. Я, на самом деле, и не знал, что у меня диагноз этот. Это я вам уже сейчас это говорю, потому что я знаю, что у меня был за диагноз. На тот момент мне не говорили, что у меня за диагноз. Я себя просто чувствовал, как будто я умираю. Я не мог кушать, у меня не было аппетита. Я был, вообще, никакой. Я пытался узнать, что со мной происходит, мне на тот момент ничего не говорили. И даже когда привезли меня в тот центр, онкогематологический, мне ничего не говорили.

Но, у меня был телефон и планшет. Я зашел в айфоне на сайт, что такое онкогематология, и начал все очень много об этом читать. И догадывался, по еще толком не понимал. И потом, когда уже мне начали делать первую «химию», я понял, что у меня за диагноз. Меня уже начали настраивать на то, что я умру. Ну, что маленькие шансы. 50 на 50, как врачи говорили.

Самое удивительное начало происходить дальше. С каждым днем я себя чувствовал все хуже, и хуже. Батюшка мой приходил с храма, причащал меня, исповедовал, по просьбе по моей. И я понимал, что все: вот, сделали раз «химию», сделали два «химию», сделали три «химию». И потом уже, на следующей «химии» я уже был никакой: не вставал, не говорил практически, и меня переводят в палату интенсивной терапии. То есть, вся эта палата, в принципе, и было палатой интенсивной терапии. Просто палату мою поставили под особый контроль.

И именно там я говорил такие фразы. Я говорю: «Господи, — говорю, — если Ты действительно есть, то прости меня за все, — говорю, — что я сделал не так» (я там еще раз раскаялся во всем). Потом говорю: «если Ты есть, то я хочу жить! Я просто хочу жить! И даю тебе обет, слово, что если Ты мне дашь шанс выжить в этой болезни, дашь силы, укрепишь меня, исцелишь (наверное, это самое важное, что я хотел, это исцеление), то я, — говорю, — посвящу свою жизнь монашеству, я уйду в монашество. А там, — говорю, — уж как будет». И после этих слов, через несколько дней, практически, там, через день — через два, у меня останавливается сердце.

Три минуты пятнадцать секунд я был мертв. По меркам этого мира. По меркам того, что было дальше — времени там нету. Я не знал, что я умер, я думал, что я сплю. Я когда вот умирал, вот это было самое страшное. Когда тебя всего сводит, и уже потом… Страх, на самом деле, страх только лишь перед смертью. Это единственное, что человек боится — умереть. Вот сам страх, когда ты понимаешь, что сейчас умрешь, у тебя вот этот страх… ты его не можешь преодолеть. Это, на самом деле, очень сложно, это очень тяжело. Потому, что ты чувствуешь, что все. А хочется жить! У тебя и сердце там бьется, чуть не разрывается, и так далее. Но ты понимаешь, что все уже, последние минуты.

И потом наступает легкая такая эйфория, когда ты не можешь разобрать, кто перед тобой стоит. Я видел белых людей каких-то, светлых людей, и темных людей, и врачей. И я не мог разобрать, кто это: врач, не врач это, и так далее. Но мне уже было так все без разницы, так было все легко. И я так легко отсоединился, как будто, от кровати. Как будто, вспарил вверх. И вдруг, я, как будто, вот, мгновение — моргнул, и вижу себя над собой. Но я не узнал себя. Я просто видел, что какой-то мальчик лежит. Я так разглядывал, смотрел сверху так. По бокам, как будто, все расплывалось, но я видел врачей, которые тут же все подбежали. Подбежали, начали раскрывать меня всего, разрезали мне рубашку, в которой я был, синяя такая, мне ее разрезали. Ну, она как пижама медицинская, что ли. Разрезали, что-то начали мне тыркать, там. Какой-то укол делали.

Я все это смотрел, мне это было так любопытно, я так разглядывал. Потом: оп — я на стороне стою, как будто уже. Вот прям рядом стою, но я не видел стен, как будто их не было. Может, одну стену я видел — где вот стоял аппарат, который «химию» делает, такой — большой. Здесь вот эта вентиляция искусственная, еще что-то стояло, и лампочку — это я видел, но все, что по бокам нет. Врачей я видел. Я слышал все, что и кто говорил, конкретно. Это настолько четко было, что я до сих пор все это помню.

И уже врач вышел, и сказал моим родителям, которые сидели, они как раз приехали в этот момент. Ну, видно знали, что уже все, что-то должно произойти, и приехали заранее. Вот. Потому что я не помню, когда родители уже стояли передо мной, перед тем как остановилось мое сердце, я просто видел много каких-то людей странных: и темных, и светлых, белых. Я думал, что это какие-то врачи, какие-то в черном. Думаю, может, батюшки какие-то стоят. Я не понимал. В этот момент, как будто, вся жизнь твоя перед глазами промелькает. Вот это ежесекундно, наверное, вот этот момент — когда видишь всю свою жизнь и не понимаешь, что перед тобою происходит. То есть, оно, как бы, вокруг — все это. Вот.

И потом, как будто, я — оп, и в коридоре нахожусь. Я видел маму, которая прижалась к папе, и я увидел, что они искренне меня всегда любили. Что все, что они работали, они старались для меня и брата. И я видел, как родители, как мама плакала, папа плакал сидел. И мама заплакала. Она билась, вырывалась из рук отца, и папа ее держал. Но врач стоял в стороне, не подходил к ней, и разговаривал с кем-то по телефону, там. И все. От меня уже через три минуты с небольшим отошли в сторону. Ну, уже все, — врачи сказали. Меня накрыли.

И тут, только отошли они, когда у меня забилось сердце — я не помню этот момент. Это мне уже врач рассказывал. Но, говорят, как только отошли они, у меня тут же забилось сердце. Вот тогда я вернулся к жизни.

Но я хочу вам рассказать то, что я видел после того, когда я ушел из больницы. Я прошелся по больнице. Меня, как будто, никто не замечал. Ну, я так подумал: «ну, наверное, все заняты» (улыбается). И потом, как будто, я прошел по коридорам до конца, и, как будто, свет яркий, и, как будто я моргнул — хоп — и я очутился дома. Потом моргнул — я очутился там среди школы. Потом я моргнул… как будто ежесекундно все это было… я, как будто, побывал во всех своих местах, где мне больше всего нравилось. И в хороших, и в плохих. Ведь когда я гулял с этими «эмо» — неформалами, с другими неформалами, с людьми, с ребятами, с парнишками, и с девушками, и с парнями, вот, и я ж не думал, что это плохо. И поэтому эти места мне тоже все показались. Как будто, я там тоже с ними гулял, но, как будто, меня там никто не замечал.

И потом, я резко оказываюсь на каком-то большом-большом поле. Чистое, ясное небо, солнце светит. Я как будто летел… И вот это момент такой — я подумал, что это сон. Но это было настолько вещным, настолько реальным, что это даже не объяснить словами, наверное. Я, как будто, подпрыгиваю и пролетел там сколько-то вперед. Потом опять. На самом деле, я не летел. Я потом уже увидел крылья сбоку. Много крыльев, как будто, высокий такой, метра три с половиной, Я не понимал, кто это. Это я уже потом понял, что это Ангел. Это были Ангелы, это они меня катали на своих качелях, потому что мне это нравилось всегда. И они меня с двух сторон взяли. И был Ангел-Хранитель. Я его потом почувствовал, что он сзади меня. Ангел-Хранитель действительно у каждого есть. Он нас всех охраняет и дается самим Господом на то, чтобы он записывал каждое наше действие, каждый наш шаг и нас охранял тут же, одновременно. Он — наш путеводитель. И вот, эти Ангелы… у них не два крыла было, а у них, как будто, их много было. По нескольку крыльев было на одной и на другой стороне. Я не мог разглядеть их лица. Мне не показали конкретно их лица, но я от них чувствовал такую доброту, такую теплость. Я, как будто, дышал глубоко. Я понимал, что вроде я рот не открываю, а с ними говорю. И я понимаю, что там мне говорят, и так далее. Они мне много что рассказывали. И они показывали мне все мои картинки. Я, когда был маленьким, очень любил рисовать. И Господь дал мне дар — я рисую очень красиво. И вот эти все картинки, я в них во всех побывал, как будто. Все, что я рисовал. И потом они, как будто, понесли меня вперед. Меня возвысили так высоко, мне показали, как будто, весь мир… Когда меня поднимали, я сказал: — Ой, там, наверное, нет кислорода, я сейчас задохнусь. Мне говорят: — Не надо, это вы навязали себе, все хорошо, дыши глубже. Нет там такого, что, как будто, нет кислорода. Там — благодать! И я не понимал, почему они меня так катают…

И потом, они меня приблизили к городу. Город, который стоял как на облаке. Как будто бы поле заканчивается, тут горы кругом стоят огромные. Как картинки, которые я рисовал. И прямо вода такая чуть-чуть рябит. И впереди облако, как будто, прямо на воде. Это было далеко, на самом деле. И на этом облаке был огромный-огромный город. И мне показалось, что, как будто, он из золота был. Он, как будто, весь блестел. Я так хотел туда подойти! Потому что видел, что там, как будто, дети летают, перед этим городом. Я видел всех молодых. Никого старым там не видел. И мой первый вопрос был: — А что, тут стариков нет, что ли? — Нет, — говорит, — тут всем до тридцати трех лет. Я так удивился, думаю: «И что, когда я буду старым, я тут что, буду молодым?» Я ведь думал, что это сон. А мне сказали: «Сюда нужно еще попасть»…

Как будто я видел много людей, но сам город был настолько огромен издалека, что на самом деле людей там не так много было. В основном, это были Ангелы, которые летали, которые готовили детей на зачатие, то есть там были нерожденные дети, которые уже жили. Они такие — возрастом шесть-семь лет. Но там все такие мудрые. И я слышал, когда стоял, как Ангелы (я так понимаю, что это Ангелы) трубили в трубы, так красиво пели. Вот эти трубы — это как пение такое, вы знаете, это было со всех сторон! Я это все слышал издалека, но мне казалось, что это прям рядом со мною. И я слышал, как пели какие-то голоса. Там вот, как будто, много языков, но все на одном языке, как будто. И все понимали это. И все пели, пели, пели! Как будто прославляли Кого-то. Я не видел Бога. Я не видел Христа. Но я видел, как другие Ангелы вели других людей. Туда вот, в этот вот Царь-град, Небесный Иерусалим. Рай, я бы назвал это раем! Я бы назвал это Эдемским Садом! Потому что перед входом сады такие красивые! Там такая красота!

Я и пальмы видел, я и такие деревья видел, как будто, плоды на них. Это было так далеко, но, как будто, я понимал, что это все есть. Я, как будто, видел вот, мельком… я не знаю, как это объяснить просто. Ведь это сложно объяснить, потому что там нет грани во времени вообще! И вот этих людей, которых я видел, я спросил: «А кто это за люди, которых туда ведут Ангелы?» Тоже по два Ангела. «А это, — говорит, — Херувимы и Серафимы ведут на Суд». Они не доходили до вот этих вот ворот. Они как будто шли, а потом резко — оп! — и наверх куда-то. Как будто луч, и наверх их забирал. А некоторые проходили прям напрямую сразу туда, в Царство Небесное. А меня не довели туда. Мне показали малую-малую часть всего этого.

Я еще говорил: «Ну почему я не могу дойти?» А мне говорили: «Не можешь. Ты — не можешь! Мы бы очень хотели, чтобы ты туда попал. Но будем надеяться, что ты туда попадешь». И вы знаете, я их понимал, как будто.

И вдруг… я множество людей видел туда идущих. И, вы знаете, я видел, как люди даже без подрясников проходили напрямую в рай. Я спросил: — А что это за люди, они что, такие праведные что ли? — Это люди, — говорит, — которые жили праведно. Потому, что они служили Богу так, как служили людям. То есть, они служили людям, как Богу. Потому что для них Бог был превыше всего в жизни, которую они жили, телесной, когда душа пребывала в храме. Я некоторых слов не понимал, и я еще спрашивал: «А как же так, они же не священники?» А мне говорят: «Потому что они уже праведники были на Земле». И тогда мне была фраза сказана: «Монах — не тот, что одевает красивые подрясники и кресты с панагией, а монах тот, кто уже в миру живет, относясь к людям с любовью».

И мне очень много рассказывали там о любви. Что такое любовь, как она должна проявляться к ближнему. Непосредственно на Земле которые живут. И я это настолько внимательно все слушал. И вот вам хочу сказать: любовь — это то, что совершенно нельзя объять. Любовь — это то, когда ты относишься к ближним, как к себе непосредственно. Когда ты живешь для других, как для себя. И вот именно таким образом познается слава и сила Божия. Но невозможно постичь любовь без Иисуса Христа, Сына Бога. Потому что, если эта любовь без Бога, то она умирает рано или поздно. Человек начинает отчаиваться. Почему? Потому, что он вроде как с любовью относится ко всем людям, а там его предали, там его обманули, там им воспользовались… и в итоге, человек умирает духовно. Отчаивается в своей любви к ближним, потому что в его сердце искреннего Христа не было, искреннего Бога не было. Потому что, когда Господь пребывает в нашем сердце, Он укрепляет нас каждую секунду, каждую минуту. И я слышал там такие моменты, когда Ангел мне все это рассказал, я, как будто, сидел с ним на полянке под деревом, которое, кстати, я рисовал, я под ним же и сидел (смеется) такое красивое, и, вы знаете, оно настолько там было приукрашено. Я рисовал его, но я не мог его нарисовать, потому что — ну что детская рука, и я вот именно там увидел его в полной красоте. Я увидел эти поля в полной красоте, цветы, птички… Кого я там только не видел! Это было вообще так красиво, даже невозможно себе это сейчас представить, потому что оно в голове. Точнее, представить возможно, невозможно все это рассказать.

Но я хочу, чтобы вы понимали, каково там благодатно находиться. Когда Ангел мне рассказывал о любви, и вот он мне говорил, что именно без Бога невозможно… Я говорил, что вот те люди, которые идут напрямую, Ангелы их ведут уже в этот Эдемский рай, вот именно они жили искренне с людьми. И они не ходили напоказ, они все это делали втайне. Это были юродивые Христа ради, есть такие на нашей Земле, но их сейчас осталось очень мало. Потому что я их видел, когда их туда вводили. И, самое удивительное, я говорю: «Вы говорите, что их мало, а их вводят одного за другим?» А он говорит: «это для тебя их специально вывели, показать тебе как попадают туда».

И были те, которые только представились Богу. Их вводили туда без всякого Суда. Это те люди, которые жили праведно, в любви к ближним, и, при этом, созерцая в своем сердце Христа как Творца, как Единого Бога! Они стяжали свой образ жизни в смирении, в кротости, в нестяжании. Они жили для других людей. И вы знаете, когда они это говорили, я сидел и просто плакал, потому что я понимал, что я просто недостоин того, чтобы попасть туда. Но мне так хотелось туда попасть! Я плакал и понимал, что что-то произойдет скоро. Я понимал, что, если я туда не попаду, что если есть рай…, то, значит, я попаду сейчас куда-то в другое место…

Но я не хочу сейчас на этом останавливаться. Я расскажу, что было дальше, в этом раю. Я видел этих животных разных, там. Действительно, там так здорово было. И вот эти Ангелы. Там, как будто, иерархия есть, я понял. Потому что каждый Ангел занимался своим. И вот эти Ангелы были, которые более младшего ранга, они как раз людей вели. А вот Херувимы и Серафимы, которые вводили людей уже в Царствие Небесное, сразу, без Суда, они пели, славили, как будто, Бога. Они прославляли Его за все: за каждый вздох, за каждый выдох. Эти люди, которых вели туда, уже в рай, они тоже славили Христа. То, что рисуют нимбы на иконах, я не видел эти нимбы. Ни на одном не видел нимба. Это всего лишь символика здесь, на Земле, в этой жизни, означающая, что человек достиг какой-то святости.

И вы знаете, когда он, Ангел этот, рассказал мне о любви, мне так захотелось любить! Я говорю, что я буду любить людей, я хочу любить людей. И он говорит: «Будешь любить людей!» И вы знаете, когда он это сказал, я от радости заплакал, и такая улыбка была на лице у меня. Я плакал, потому что я понимал, что нет такой любви на Земле. Это единицы, если она есть, эта любовь.

И он поднял меня, и говорит: — Ну что, пойдем дальше!..

Перед тем, как меня спустили в преисподнюю, что мы называем здесь, на Земле, адом, мне было еще многое показано. И самое важное, что мне было показано, это Суд, который у нас идет после мытарств… Это Суд, где Господь разделяет человека, вот его эту душу. Определяет, скажем так, куда он пойдет. Практически все проходят через это. Но и были такие, которые не проходили даже и первого кольца мытарства. Мытарства — это обличение человека. То есть обличение души. И я слышал голоса, которые говорили там, что у тебя был шанс, мы тебе давали его неоднократно. Мы стучались к тебе, но ты не слышал.

Это было ужасно, потому что я видел людей, которые с таким отчаянием, вроде показывали им частичку рая, и потом они попадали в ад. Сразу прям. Они не проходили этого мытарства. Меня, как будто, Ангелы, вот, пропускали сквозь время какое-то. Не знаю, как это объяснить. Как будто вот занавеска висит, я, как будто, прошел — оп, и я попал в жизнь одного человека, который попал к Богу. Это меня Ангелы водили. Потом, как будто, мне показали всю историю его жизни. И я видел, как там эти люди рыдали, плакали, кричали. Но они ничего уже не могли сделать. Они оставались в том мире, в котором они жили. Это ад, который они построили себе на Земле.

И мне Ангел сказал четко, что ад уже на Земле. То есть, человек строит себе его уже на Земле. Он все это забирает с собой, до каждой капельки. Если человек не раскается, не захочет прийти к Богу, к Единому нашему Творцу, то он даже не проходит и первого мытарства. Вот он только попадает… То есть каждое мытарство — это некий суд. Почему я говорю — после мытарств. То есть, мытарство он проходит первое, он попадает на Суд. И там уже эти Ангелы… Там присутствуют Ангелы, Архангелы, святые, кого мы почитаем, действительно, они все там присутствуют. Вот. Там и дети есть святые. Вот.

И, непосредственно, хочу рассказать, это потом отдельно расскажу, об отроке Вячеславе, которого осуждают. Я его там видел, потому что я о нем читал раньше, слышал, и он там был со мной маленькое время. Вот. Ну, там нет времени, но какой-то вот период он там был со мной.

И вот Ангелы меня пропускали через эти, как бы, кольца, и показывали мне все эти мытарства. Показывали мытарства и Суд. То есть, мытарства — это, как бы, суд. Это обличение человека в его добродетели или в его недобродетели, в которой он жил. Вот. И я видел, как они там плакали, как они умоляли, и какой у них был страх перед всем этим. Это было ужасно, на все это смотреть…

И потом меня они возвращают обратно, в мое поле. Я вижу опять этот вот рай, что мы называем это раем, — то есть, Эдемский Сад. Я, как будто, плыву, несут они меня туда, к этому Эдемскому Саду. Но я не могу приблизиться к этому Эдемскому Саду. Но я видел издалека, как будто Богородица, я понял, что это была Богородица, я понял, что это Мама, потому что она сказала: «Придидцыти ко Мне, все Мои!» Вот. «Придите ко Мне все Мои. Потому, что, — говорит, — Я — ваша Мать!» И Она, действительно, Мать всем матерям там, вот в этом раю. Потому что этот рай — действительно, неописуемая красота. Он очень был огромный. Там ворота, мне кажется, метров, наверное, сто в высоту. Они огромные, и их открывают не люди. Вот, не души. Их открывают как раз-таки Петр и Павел… Самое удивительное, что там размером-то все больше… Наша душа там в размере, примерно, могу сказать, примерно, метра два с половиной. А Ангелы — от трех с половиной. И они все разные ростом… Там все постоянно поют. И в жизни, если у нас кто-то поет, нам это надоедает. А там это никак не надоедает. Там даже хочется петь. Петь, славить Христа. Славить Бога и Троицу! И самое удивительное было, что Богородица, Она, как будто, осеняла, как будто, на руках держала омофор или что-то в этом роде, как бы, покрывало какое-то. Она, как будто, держала и закрывала весь этот город, охраняла его.

И Петр, Павел — они такие, вы знаете, я, как будто, понимал, что это Петр и Павел, я не мог их разглядеть. Но я видел, что это люди какие-то были в таких, знаете, одеждах таких… то ли римские одежды, то ли индийские какие-то одежды, что-то в этом роде. Непонятно было. Мантии какие-то. Видел многих святых. Иоанна Кронштадтского видел. Вокруг него столько детей было много! Это даже не объяснить. Как будто в этом Эдемском Саду Иоанн Кронштадтский. Я понимал, что это Иоанн Кронштадтский, как будто. И я видел, что вокруг него много-много-много детей. И они все прям с ним играются (смеется), и он там как ребенок. Но при этом Иоанн Кронштадтский, он без бороды был, такой молодой, я же говорю, там все молодые, вот. И он с ними играется. Такой… там детей много, там очень много детей, в раю. Вот это да, вот это я могу прямо сказать. Вот. И они там все счастливые, все радостные там. Не знаю, как это объяснить….

И вдруг, резко слышу я голос: «иди, и посмотри, как ты жил!» Этот голос как будто бы объял все вокруг. У меня аж голова закружилась. И меня резко отпускают Ангелы. Вот, как будто, меня просто бросают. И я, как будто, падаю, и вот уже, вот как только отпустили, сразу закончилось это поле, которое я видел, вот эту красоту, рай вот этот Эдемский, или как называют, Эдемский Сад, рай. И я, как будто, падаю, не пойму: туннель — не туннель это. Вот. Но, как будто, пустота такая. И я слышать начинаю все громче и громче какие-то крики. Вопли какие-то. Я слышал, как люди просили о помощи. И я когда летел, у меня такое ощущение, как будто, я становился все меньше, меньше и меньше ростом. И, как будто, я ударялся о какие-то ветки деревьев. Как будто меня терзало. Было жутко больно. Я, как будто, летел полвечности.

И я вот летел, и столько много слышал криков, воплей. Я слышал, как какие-то люди просили о помощи. Как будто они умоляли… И я тоже вместе с этими криками орал от этой боли. И сейчас только понимаю, что, когда я падал, это другие люди, которые тоже падали. Которые тоже летели в этот ад. И они за меня тоже цеплялись, они меня драли, они этими руками рвали меня. С меня, как будто, кожу сдирали. И я кричу: «отстаньте, чего вам надо!». И вдруг я резко — бу! Падаю. Я думал, что я разбился. Я упал, и у меня черепная коробка, как будто, разбилась. Я трогаю, ощущаю мозги, и потом резко я, как будто, открываю глаза, и, как будто, цела уже черепная коробка. Но я чувствовал запах гари. Первое, что я почувствовал… я открыл глаза, я посмотрел наверх. Как будто небо было огненное. Там было жарко. Там было невыносимо. Запах стоял трупного такого яда, не знаю, как это объяснить, мертвечины такой запах. Ой, невозможно… иногда даже временами у меня стоит этот запах, такой иногда появляется. Невозможно забыть этот запах. Это ужасный был запах гнили.

И, вы знаете, я вдруг начал смотреть по сторонам. И я увидел, как будто, все сгоревшее. Как будто вот, после землетрясения город. Я был в большом городе. И, как бы, на окраине этого города, как будто, тоже поле, но оно такое сгоревшее. Земля, как будто, высохшая от воды, такая потрескавшаяся вся. Вся была потрескавшаяся. Вот, сейчас вспомнил, я видел, как змеи какие-то ползли. И я видел, как будто, черепа какие-то валялись, еще что-то…

И вдруг, меня поднимают. Поднимают два темных ангела. Они были совершенно похожи на тех Ангелов, что были в раю, совершенно были похожи на них, ничем не отличались. Но от них (они тоже такие — три с половиной метра ростом), от них веяло злом, ложью, ненависть такая, вот. Вы знаете, от них веяло смрадностью такой. Я от них чувствовал зло. Мне было страшно. И они были какие-то более темные, чем те. Те были светлые, от них была любовь.

И я сразу захотел назад оттуда. Мне как будто вырваться захотелось, но я не смог. И они меня повели показывать мне все, что творится на этой Земле. Они меня, как будто, взяли под руки. Я, как будто, идти даже не мог, мне было так тяжело стоять на ногах. Но я пошел вместе с ними. Там-то меня Ангелы носили. А тут мне нужно было идти, и, как будто, такая тяжесть была страшная. Как будто мне было так страшно. Я боялся даже глаза временами открыть, но я вынужден был открыть глаза. Потому что, если бы я не открыл глаза там, я бы провалился в ближайшую яму. Ближайшую трещину в этой земле провалился бы.

И я видел города, разрушенные полностью. Это были города духовно разрушенные. Я видел спаленную всю Москву. Я еще не понимал, что это Москва. Я спросил просто, что это за город. Они сказали потом. Они тоже летают там. И они меня, как будто, подняли вверх, и первое, что мне показали, это показали большие-большие города. Я видел первый город, наверное, это был который, как раз, я говорю — Москва.

Мне издалека показали, как будто, птицы какие-то летают над этим городом. Вот, прям как куполом закрыли его, настолько их много было, этих птиц. И я говорю: «а что это за птицы?» А они таким голосом говорят… Вы знаете, у них такой голос, вроде как у Ангелов тоже, но грубоватый такой… они говорили прям — жестко так. Они говорят: «это наши». Я говорю: «что за ваши-то?» «Это, — говорит, — не птицы, это, — говорит, — наше войско». Они не называют себя там «дьяволами» или еще кем-то. Они считают, что они тоже живут по-справедливости, тоже живут по правде, по своей. У них там своя правда. У них как война между… за наши души у них как война идет с Ангелами. Которые не падшие. Которые, как раз-таки, вот, поют и славят. От какой-то зависти, наверное. Я там чувствовал зависть от них. И вот эта зависть, чувствовалось, как они эту зависть вливали в этот мир.

И они говорили мне: «это все мы построили. Это все наши легионы построили. Легионы — это вот войска такие. Их очень много, падших ангелов, очень много. Потому что все захотели быть как боги. Это сейчас я это понимаю. Они все захотели быть как боги, поэтому они пошли вслед за Люцием. Люций так себя и называет там — Люций. Он не называет себя сатаной там или лукавым. Это стереотипы вот этой жизни. Это их здесь так называют, чтобы можно было различить добро от зла. Но он называет себя — Люцием. И вокруг него еще есть ангелы. Ваул там есть, ангел падший. Они не считают себя падшими, они считают, что они тоже, как боги, но они правят вот этой вот жизнью, как бы, да, вот их измерением, которое мы называем адом.

То есть, на самом деле, это мир, в котором мы с вами живем. Это я уже впоследствии узнал, я вам расскажу, каким образом, в дальнейшем. И вот я, как будто, беседовал с ними, с этими демонами, да. У них тоже есть имена, у всех. Как и у тех Ангелов, у них тоже есть у всех имена. И даже красивые имена. Но, на самом деле, они очень страшные. Это ужасно себе даже представить, что было дальше со мной, там, в этом аду.

И вот они меня приблизили немножко к этому городу. И вы знаете, я увидел: действительно, это легионы были. Это не птицы были. Это были вот эти ангелы. И такие же огромные тоже, по три с половиной метра все. И они вот, как будто, копьями пронизали каждую душу. Как будто копья. И вот эти копья… на этих копьях, мне показалось, как будто, это страсти были, что ли какие-то вот человеческие. Не знаю, как это объяснить. Они, как будто, давали им то, что они хотели. То есть, богатства какие-то земные, прелесть земную, гордость, обманчивую любовь, блуд, скверность. Вот, все, что хотели они, люди, в этой жизни, они все давали. И при этом они прибавляли, вот, в этих вот копьях, еще то, что они не ждали. То есть, это книга, в которой все записывалось. Это тоже некая страсть, о которой они даже не предполагали. То есть, они им это превращали во вред. На самом деле, люди этого не замечают здесь, живя на Земле, но там-то это все видно. Там это все открыто. Там нет ничего такого, что было бы скрыто. Потому что там мир ангельский — как падшего мира, так и не падшего мира. То есть, Мира, где пребывает Сам наш Господь со Своим Сыном, и Богородицей, и со всеми святыми. Вот.

И они пронизали каждую душу человека. Вот, в ком была даже светлость, чувствовалась, как будто, я чувствовал от этого человека свет, и вот они пронизали, и свет все меньше, меньше, и меньше становился. Потом меня немножко отдалили, и говорят: «ну что, ты увидел, в чем, и как вы живете?» Я говорю: «да, я увидел». А мне было страшно, я уже плакал. И я умолял, чтобы мне ничего больше не показывали, но они показывали, как люди приезжали вот в эти большие города. У которых еще была светлость, вот какой-то свет шел от них. Это были священники, это были люди, которые нравственно готовы были жить по Богу. Которые, как бы, веровали в Бога, да, то есть, они отучились на священников, и хотели служить Богу искренним сердцем. И я видел таких вот людей, которые с горячим сердцем, светлым, заезжали в эту Москву.

Хотите, вам скажу, что было дальше с ними? Они — «дьяволы», вот как мы называем их на миру, вот эти падшие ангелы, тут же, сразу к ним. К этим, скажем, новоиспеченным священникам, которые реально стремятся жить по Богу, к ним, тут же, прям не два-три присоединялось, вот этих падших ангелов, а, наверное, штук тридцать, наверное. Из них было семь больших, семь — огромные, то есть, это… они ростом были, наверное, метров по пять и штук, наверное, сорок. Их сосчитать невозможно было. Я примерно понимал, какое число, но я не считал, потому что мне было настолько страшно. Они, как будто, его окутывали, закрывали вот этот свет. И потом я уже их видел, что у них уже не было этого света.

То есть, может быть, из ста вот таких приезжих новоиспеченных священников один только оставался в свете. И знаете, каким образом? Он бежал оттуда. Он, как будто, бежал, все оставляя, и бежал, бежал, бежал. И ему было страшно. И потом я у них еще спросил, я долго спрашивал по поводу Москвы, других городов, я, как будто, всех их видел, я у них спрашивал: «а почему света-то вообще нету? Монастыри же там есть!» Я, как будто, общался с этими вот демонами. Они так же общаться там с нами будут… Но они нам просто будут говорить, что мы вам давали все, теперь вы нам отдавайте, что мы вам давали. Мы вам дали — значит, вы нам обязаны своей душой.

Меня так же вдвоем, вот как там меня водили два светлых Ангела, так же два и темных. У них тоже по нескольку крыльев, они тоже… вот сначала я там пешком шел, потом меня поднимали наверх, и показывали мне все это. И я у них спрашиваю: «почему же в монастыре, — говорю, — там нет света?» А он говорит: «нет давно уже монастырей вашего Бога». Они вот так выражались. «Все, что было Им сотворено, все давно уже в нашей власти! Нету. Поэтому, ты и не видишь этого. Когда-то было, но наша суть такова — дать все в земной жизни. При этом они подписывают с нами контракт, что душа будет впоследствии принадлежать нам».

А знаете, какой контракт? Атеистический. То есть, они не верят. Это вот неверующие люди. Это люди, которые, вроде как, ходят в церковь, а на самом деле, у них внутри-то нет ничего этого. И потом я начал смотреть по сторонам. Я говорю: «ну как же? Там монастырей же много!» Я говорю: «вот, есть Троице-Сергиева Лавра, есть еще другие монастыри». Они говорят: «какие монастыри?» Да так дерзко засмеялись — ха-ха-ха-ха! «Какие монастыри, — говорят, — Троицкая Лавра? Смотри, как там плачет, — говорят, — Сергий ваш».

Я смотрю, пригляделся, а ведь, действительно, преподобный Сергий Радонежский плачет. И я начал приглядываться. Они начали мне показывать. Вы знаете, бесы настолько откровенны там, вот эти вот ангелы падшие. Они настолько откровенно все показывают. Мне было так жутко, ведь я же после Варнинской гимназии хотел поступать туда, на священника учиться. И мне показали вот эту семинарию. Первое, что мне показали. «Ты, — говорит, — это хотел увидеть?» Так он мне дерзко ответил. Я такой: «да». «Смотри, что там происходит». Первое, что мне было показано, это разврат и блуд. Разврат денежный, и разврат блуда, Содомского греха. Я реально видел, как там развращали молодежь. Я реально видел, как туда поступали учиться молодые ребята, которые уже в этом грехе были. Я видел, как преподаватели развращали там ребят. Я видел, как они совершенно далеки… как они были красивы на словах, как они красиво говорили. Как они вели экскурсии, и как они заставляли молодежь вести экскурсии. При этом карманы себе набивали деньгами. Я видел, как они обманывали спонсоров. Как они им хорошо, как говорится, в уши въедались… Я пытался что-то сказать, а меня вот так вот рукой. А у них вот рука такая, знаете, вот как у Ангелов, да. Ты ее не видишь, но ты ее чувствуешь. Вот эту, как будто, тень какая-то такая — оп, и говорят: «стоять! Мы тебе должны все показать, все рассказать. Потому что ты не наш. Мы не можем тебя взять сейчас. Мы не можем твою душу сейчас забрать, потому что тебя сюда отправили показать тебе все». Потому что, видно, как я понимаю, что видно, я не ихний был.

И вот, я начинаю расспрашивать у них. Я говорю: «как же так? Они же на священников пошли учиться!» А он говорит: «все уже давно в нашей власти. Мы им просто предложили, а они не отказались». Я так стоял, плакал, смотрел на все это. Я же возле Троицкой Лавры был. Как будто над ней. Как будто, я там в корпусах каких-то побывал. Но видел некоторых старцев я там. То есть, Лавра сама была потухшая. Вот, духовно умершая. Потому что там, как будто, сброд всякой нечисти был. Я видел, как торговали там. И при этом такое ощущение, как будто, я видел, как… торговали вот духовной утварью. Но вот, как будто, и настоящей духовной утварью, но эта духовная утварь… как будто, я ее видел как сквозь время… как ту, которую разогнал Христос, когда-то две тысячи лет назад.

Вот я, как будто, видел иконы, а вместо икон я, как будто, видел барашков вот этих, которых там продавали. Птиц, голубей видел, как продавали. Вот. Я головой мотаю и не пойму: «да что ж это такое-то? Вроде, как бы, и наше время, а, вроде, как будто, время и то, назад».

И он говорит: «Христос, — говорит, — Сын Вседержителя, разогнал всех тогда. Четко дал понять, что нельзя продавать в монастырях». И тут же я, как будто, вижу Писание, из Откровения, что: и будут там продавать, а потом не будут продавать, и все это будет… будут покупать продавать только по карточкам по каким-то там, и так далее. Вот. И я, как будто, это все увидел, и все Откровение, как будто, вот, вы знаете, как будто, касается не то, что нашего времени, а что, как будто, завершение эпохи пошло уже после того момента, когда вот Христа распяли. Уже начался маленький Апокалипсис. Потихонечку-потихонечку. И все основное, все самое страшное — то есть, это печати, о которых писал Иоанн Богослов, вот именно последние печати сейчас распечатываются уже. Я видел эти печати. Я видел, как эту Книгу раскрывали. Эта Книга была необъятная просто. Вы понимаете, она такая огромная, ее множество-множество, представляете, Ангелов открывали. Множество! Потому что она была настолько огромная — это просто не вообразить. И из нее свет такой шел! Это вот Откровение, как раз-таки, последних времен.

Но к этому я чуть позже вернусь. И вот, в этой Троицкой Лавре, мне показывают старцев. Их всего было три. Именно возле них стоял преподобный Сергий Радонежский. Стоял и молился вместе с ними. И он плакал. И Богородица там плакала. Богородица отступила и от Дивеевской обители. Мне потом показали Дивеевскую обитель. Мне показали, как сестры уничижают других сестер, так как они имеют более высшую должность. И они считают, что, если они дольше в монастыре, значит, они имеют более власть. И мне сказал ангел падший: «видишь, во что люди превращаются? Видишь, во что душа человеческая храм свой превращает?»

Я, кстати, не понимал тогда, что за храм. Но я, кстати, спрашивал. Мне там объясняли, это мне именно падшие ангелы объяснили, что вот как раз-таки храм — это и есть наше тело. Я долго, кстати, с ними разговаривал на эту тему. Они говорят: храм — это как скорлупа яйца. А внутри желток. А перед желтком что? Белок. Почему говорят: дух, душа и тело. И только сейчас я это понимаю, спустя какое-то время.

И вот они начали мне показывать другие монастыри. Дивеево мне показали. В Дивеево тоже всего один источник был светлым. Всего один светлый источник был. Это была блаженная женщина. Христа ради юродивая. Она и сейчас там, в этом монастыре. Я ее помню. Она блаженная. Она сидела на входе в храм. И, как будто, меня завели в этот храм. И, вы знаете, падшие ангелы, они тоже не боятся зайти в храм, потому что знаете, что они говорят? «Это дело рук храма души человека». То есть, это дело рук человека. «Что, мы побоимся зайти? Мы боимся креста, потому что на Кресте пролита Кровь Иисуса Христа Сына Бога. Они так и сказали в открытую: мы боимся. Но мы, — говорят, — не боимся людей. Мы не боимся человечества. Потому что они очень легко поддаются на все наши уловки.

И потом мне уже начали рассказывать все уловки. Но это было уже когда мне показали все монастыри. По сути дела, я вкратце скажу, да? Мне показали очень много монастырей, и, практически, ни в одном монастыре я не увидел ни одного истинно спасающегося священника, который уже имел какую-то должность. Были маленькие светики, такие вот, душевные, но это были люди, которые жили как аскеты. Я видел свет людей, которые хотели посвятить жизнь монашеству, и как этот свет просто в них утухал.

Я у них спрашивал, у этих падших демонов: «а почему же так? Ну, он же в монастырь же ушел! Почему же в нем свет гаснет-то?» Он говорит: «свет гаснет не от того, — говорит, — что он этого хочет, а от того, что в нем гаснет этот свет. Это, — говорит, — наши дела. Это мы так делаем!» Я говорю: «ну зачем же вы это делаете?» Было так страшно, вообще, среди них находиться, все это время, этих двух ангелов. Я не знаю, если среди тех, которые с Богом, да, я чувствовал блаженство, как будто, вечное и любовь. То среди них я чувствовал страх, и все время хотел сбежать от них. Но они, как будто, приковали меня к себе.

И вот, они мне рассказывали, показывали. И, в итоге, уже из Троицкой Лавры меня увели туда, показали мне игуменью. Это была не игуменья. Это был человек, который просто красиво говорит. Который был в прелести, и в заблуждении. И мне сказали: «а вот она наша». Это нынешняя игуменья. «Она, — говорит, — наша». Дивеевская. «Она, — говорит, — только по паспортам. А паспорта, — говорит, — это наших дело рук. Мы, — говорит, — все это придумали. Для того, чтобы подмять весь мир под себя. Потому что Господь создал этот мир, а мы хотим его уничтожить. Но мы не можем его уничтожить, потому что, все равно, есть какой-то свет. И поэтому, — говорит, — у нас идет постоянная борьба». И когда он сказал слово «борьба», я увидел войну между Ангелами и падшими ангелами. Я увидел, как они воюют, реально, прям мечами. И у них прям есть мечи такие, вы знаете, огромные такие, тяжелые. Как они махают! Я один раз голову пригнул… Когда же он сказал, я, как будто, оказался в центре вот этой битвы.

Мне сложно это все объяснить словами-то. И вы знаете, я голову нагибаю, и они прям дерутся. Я кричу, молю, чтоб остановились. Я говорю: «что ж вы делаете?» Он говорит… я увидел вот этих Ангелов, которые… оказывается, Господь еще спускает туда, в ад, Ангелов. То есть, сюда, на Землю, которые дерутся между Небом и Землей. Есть такое выражение: «между адом и раем есть земля». И есть еще земля, которую мы не можем объять. Это как раз-таки земля, на которой воюют Ангелы и демоны. Поэтому, и падший, Люция, он своих туда посылает, падших ангелов, и Господь дает Свое войско, чтобы они воевали. И я не понимал, за что они воюют-то. Я у них спросил: «за что вы так?» Они говорят: «за твою душу деремся». Ангел мне сказал: «за твою, и не только за твою. И за многие другие души. Мы каждую секунду бьем свои мечи. Каждую секунду мы прикрываем вас своими щитами».

А щиты были огромнейшие. Представляете? Он меня укрыл, этот Ангел, когда меня бес хотел сразить. Я так напугался. Я думаю: «да что ж такое?» Начал кричать, вопить просто. И вдруг, я услышал многие-многие другие души, которые тоже вопили… Демоны вот эти пытались их забрать в свою власть. И вы знаете, кто-то сдавался. Просто не мог больше…

Я опять в аду оказался, и эти ангелы мне опять рассказывают. «Это — говорит, — наш предшественник. Это предшественник нашего бога». Они тоже его называют богом, кстати, вот этого Люция. Я говорю: «какой предшественник?» А он говорит: «слышал ли ты о том, что хотят Церковь объединить?» «Слышал, — говорю, — но я не понимал в этих вещах». И он говорит: «это наш бог, наш господин, — говорит, — объединяет их в одну церковь. Зачем, — говорит, — вам много церквей? Много разных религий, конфессий? И вот мы, — говорит, — под предлогом антитеррористической операции, мы хотим объединить все церкви воедино. Когда, — говорит, — объединятся церкви воедино, тогда будет крах. Полный крах. Тогда нам, — говорит, — уже не нужно будет протыкать все души. Вы уже будете все наши».

Представляете, что он сказал? Вы знаете, я так напугался в этот момент, когда он это все начал мне говорить. Я говорю: «зачем вообще вы мне это говорите?» Я уже который раз ему повторил: «уведите меня отсюда, мне здесь страшно!» Они говорят: «нет, мы должны тебе все показать».

И вот, начали мне дальше показывать. Мне было сказано, что цель их — разрушить храм души. То есть, разрушить тело. Когда они разрушают тело, они полностью подбираются… как по камешкам разбирают, понимаете? И они близко подбираются к душе. И когда они уже близко подбираются к душе, они уже забирают человека из этой жизни. Почему очень много молодых умирает? Вот именно по этой причине. Слишком быстро себя отдают в своем атеистическом неверии. Вот этому миру себя. То есть, в свое удовольствие. Поэтому умирают — курят, пьют, колются, грабят, обманывают, и так далее, никого не любят. Вот, порой, стоишь даже, попутку ловишь, а никто не берет. Почему? Вот, пожалуйста, это тоже семя антихриста, которое он посеял, свое. То есть, в людях это вот недоверие, злоба, страх, и так далее. Потому что он, действительно, сеет страх.

Ну вот, давайте дальше я вам расскажу. Было мне показано практически в самом конце уже всего, что мне показали… Глобализация вот эта, чипирование — на самом деле, это полный обман. Это прелесть. Вроде, кажется удобной для человечества, но в реальности, это свобода человека полностью будет ограничена. Для чего? Чтобы Люция, вот этот падший ангел, сатана, мог легко контролировать каждую личность, в свое усмотрение. Когда человек будет полностью уже чипирован под кожей, а мне было показано, что это будет уже в ближайшее время, то тогда ему уже не нужно будет что-либо для этого человека посылать своих падших ангелов, чтобы они его контролировали. Он уже будет все видеть.

И это делается для того, чтобы куда человек не пошел, что бы он не делал, каждый шаг его был под контролем. Для чего это делается, хотите знать? Для того, чтобы уничтожить все христианство. Сначала будут пластиковые карты в одну объединять. Потом их все уменьшать-уменьшать будут — до нанокарт, которые уже будут внедряться в тело человека. И когда уже внедрят в тело человека, вот, тогда уже можно будет уничтожить все остатки веры.

Каким образом? Я вам скажу. Нельзя будет принять монашество без документов. Нельзя уже сейчас принять монашество без документов. Впоследствии, все монахи, которые уже приняли монашество, ихние документы будет сам настоятель менять на пластиковые. Впоследствии, их также будут всех чипировать. Вот. Их будут чипировать и при этом лукавый, он знает, как обмануть, вот, мне все было показано, как они… Эти падшие ангелы — они все время рядом с нами, вокруг нас. Всегда! Как бы мы этого ни не хотели. И мы их не видим, но в реальности, они есть. Мне иногда кажется, что я их вижу, потому что я помню, как они выглядят. И у меня такое ощущение, что они всегда рядом.

И поэтому, иногда страшно даже человека осудить. Даже я вот иногда осуждаю человека, да, рассуждаю, и то боюсь, чтобы не осудить его. Потому что осуждением я уже впускаю в себя вот эту нечистоту, осквернение. И впоследствии, будет великая война христиан (остатков христиан) против политики…

Сын Люция (антихрист), прямо скажу, он уже родился. Он уже почти вырос… И вот идея этого всего чипирования — впоследствии, потом, искать всех, кто уже в монашеском постриге, и их уничтожать. Прямо в прямом смысле — расстреливать без объяснений. Без суда, без всего, и, притом, прилюдно.

Это будет как в ленинские времена, только раз, наверное, в миллион хуже. И вот именно вот эти три года будут самыми страшными на Земле. Самыми страшными! И потом наступит конец. Конец всей нашей жизни, земной, для всех! Придет Сам Господь на Землю, спустится, — Иисус Христос. Со Своими Апостолами. Как сейчас на вас смотрю, и их вижу, как они спускаются. Они придут. Придет также Люция, уже прямо в открытую. Уже ничего не будут скрывать. И будет полный, четкий отбор.

Христос, знаете, на самом деле, для чего Он придет? Он придет остатки забрать. Остатки огоньков вот этих вот, чистых, сердечных. Забрать, чтобы уже полностью мир отдать в его власть, вот этого сатаны, лукавого. Потому что все начнут сами себя убивать, и так далее. Это, в принципе, уже происходит, давно. Посмотрите на Сирию. Убивают людей, и будут убивать еще больше, с каждым днем, и с каждой минутой. Украина вот, пример показательный. Духовно-нравственное падение папизма. Почему папизм решил резко объединиться с Православием? Мне это было тоже показано…. Якобы вроде под предлогом присоединения к Православию. Нет. Цель совсем другая. Всех еретиков, всех объединить, протестантов, и так далее. Объединить в одно целое.

И потом мне показали следующее. Мне показали протестантские храмы. Реально показали все протестантские… какие там есть: пятидесятники, баптисты, свидетели Иеговы, адвентисты седьмого дня, и многие-многие другие еретические церкви мне были показаны. Я смотрю так, со страхом, и говорю: «а зачем вы мне это показываете?» Он говорит: «тебе это надо». Он говорит: «вот видишь, эти люди? Они, — говорит, — наши. Но они могут быть и не наши. А вот этих видишь, которые поют там, как бы, Бога прославляют? Они знаешь, — говорит, — какого бога прославляют?» Я говорю: «какого?» «Нашего» — и улыбается. «Нашего, — говорит, — бога прославляют». Вот эти пятидесятники, вот этот папизм, вот это все. Они говорят: «нашего бога прославляют». Я говорю: «как же так? А красиво как поют». «А ты, — говорит, — как думаешь? Они должны плохо петь? Наша задача, — говорит, — приманить. Вот так, к нам вся молодежь и идет, — говорит. — Прям хочу — не хочу, двери можно не закрывать, — говорит. — Они к нам идут прямо. Но, — говорит, — есть шанс, что их можно оттуда вытащить. Это те, кто за них молится».

И на самом деле, эти люди, которые ходят в эту церковь, их нельзя обвинять, ни в чем. Потому что они попадают туда по той или иной причине, житейской, в своей жизни. Потому что мне были показаны многие причины, по которым они туда приходили. Это одиночество, не могут забеременеть. Или еще какая-то ситуация. И вот они вот приводят своих знакомых впоследствии, в эту церковь. Они думают, что там Истинного Бога славят. Бога нашего Вседержителя в Троице Славимой и Поклоняемой! На самом деле их сильно вводят в заблуждение. Дают они бешеные деньги туда. Пресвитеры у них там есть. Дьяконы у них там тоже есть. И есть у них пастор, называется так. А пастор-то не Божий! Это и есть предшественники антихриста все. Их очень много. Папа Римский вот этот — тоже предшественник антихриста…

Задача: сломать христианство, сломать веру истинную, ввести новое. Все начнется с того… сначала карточки, и вместе с карточками введется новое богослужение. То есть, сокращенное богослужение в нашей Православной Церкви, это тоже было все показано. Будут вести службу на русском языке. А кто будет вести на церковно-славянском языке, те будут считаться еретиками. Все, поголовно. Будут считаться еретиками. Все остальные церкви — они не могут быть с Богом, потому что все они славят только лишь падшего — Люция, Люцифера.

И потом самое страшное, что началось, они меня водили вот по этим городам. Они все такие сожженные были. Вот. И я, как будто, по головам прям ходил.

Про Петербург хочу рассказать тоже, да. Если из Москвы еще выходили некоторые светлые душеньки, вот, о которых я чуть ранее говорил, то из Питера вообще никто не выходил. В Питер как Петр ввез зло, так оно там и укрепилось. Я видел Петра Первого в аду. Реально видел его в аду. И многие наши предшественники — они все в аду горят. Не просто горят, это я так выражаюсь, а они там прислуживают. Просто прислуживают Люцию, падшему архангелу. То есть, Люциферу. Ну, кто-то прислуживает, кто-то там, наоборот, пытается выкарабкаться, не может, кто-то устремленно к этому шел. Вот, например, Петр Первый устремленно к этому шел. Он хотел развратить нашу Русь.

И, поэтому, из Питера я не видел ни одной светлой души, чтобы хоть одна вышла. Меня долго там держали, показывали. И мне говорили: «видишь, никто не выходит оттуда со светлой душой-то, ну, с огонечком маленьким, никто не бежит?» Я говорю: «нет, не вижу, а почему?» А потому, что там их нет уже. Там наше поле, там наше гнездо. Все правители, которые вышли оттуда — они наши…

И я начал задумываться. Думаю: «а зачем мне они это все показывают?» Мне так было жутко. И вдруг они начинают мне показывать кольца. Кольца ада. Они реально существуют. Это уже потом, когда человек не проходит мытарства, вот эти кольца, которые на Суд Божий нас ведут, они попадают в кольца ада. В которых их тоже судят, кстати. У них тоже свой суд. Это не шутка, это очень страшно. И каждый получает по тому, что он принес. Потому что когда мы предстаем перед Богом, мы предстаем как обнаженные. На нас даже одежды нет, вот такая у нас душа. Она большая, ты понимаешь, как будто одежды нету… ну там одежды-то ни у кого нет. Только у святых, которые в раю. А в аду-то одежды нет ни у кого. За исключением вот этих падших архангелов, ангелов, всех этих содом и гоморра падшая. Я увидел, и у меня первая мысль: «Содом и Гоморра».

Я увидел в этом Петербурге именно Содом и Гоморру. Оттуда все пришло в Москву, и распространяется по всей нашей святой земле. Мне был показан момент, когда президент Америки, я, как будто, попал на лет, наверное, тридцать назад, как будто, президент Америки сказал: «мы Россию не возьмем, так как ее охраняет Сам Господь. Мы не возьмем ее оружием, мы возьмем ее умом». И, действительно, умом, на самом деле, Россия не блистает.

Кто блистает? Китай, Япония, Америка, Европа. Каких они достигли результатов. Уже сделали вот эти нано-паспорта. Это же все с Европы к нам пришло, из Америки, из Японии, из Китая… К чему делается все это чипирование? Еще раз повторю. Оно делается для того, чтобы впоследствии знать каждый наш шаг: что мы купили, что мы съели, когда и чем мы занимались, о чем мы говорили. Для того, чтобы, если в случае, если кто-то попрет против антихриста, будет тут же убиен. Без следствия и суда. А свет христианства, который будет оставаться на Земле, будет полностью гоним, уничтожен. Вот, к чему ведет вот это чипирование. Мне все там это показывали, я все это видел. Вот.

И начали мне показывать истории каждого человека, там. Начали водить меня. И вот это, наверное, самый длительный процесс. Мне показывали все случаи из жизни. В этой жизни, которые могут быть. От самых мельчайших деталей. От самых мелких, даже вот, вилка упала. Почему она упала. Что может быть, когда человек… Вилка упадет, он может поворчать тут же. Хоп, уже впустил в себя эту вот злость, вот эту обиду, неприязнь. Или, например, кто-то не приехал там вовремя, а лукавый все делает, чтобы этот человек опоздал, а где-то будут ревновать. Все — ревность! Я видел, как браки распадались, моментально. Я видел, как человек поженился там ради машины какой-то. Это было ужасно, на все это смотреть. Это опыт жизни. Мне давали опыт жизни.

Сейчас мне восемнадцать лет… Но мне вот эти падшие, представляете, насколько они боятся Бога Всевышнего там, вот эти ангелы, что они по приказу нашего Господа показали мне весь ад. Показали мне всю эту жизнь, все эти случаи жизни мне показали. Это мне показалось вечным. Знаете, как мне было больно на все это смотреть? Я плакал. Я такие ситуации видел. Я видел, как матери детей бросали… О, это просто больно было на все это смотреть! Это было жутко, это было очень жутко! Я за сердце брался, я умолял, чтобы мне это не показывали, но мне все это показывали. И это все в голове у меня по сию секунду. Я, как будто, вижу человека. Я уже чувствую и понимаю, что может быть в этом человеке. Сейчас вот, живя в этом теле, в этом храме. Вот так мне все это дали. Как будто я жизнь прожил. Как будто я их прожил, знаете, миллионы жизней. Вот так мне открывали всякие мельчайшие случаи. И, поэтому, могу вас заверить — не ругайтесь никогда ни в коем случае, ни за что! Лучше поблагодарите за это Бога. Поблагодарите ближнего за все. Не считайте себя никогда ни в чем правым! Потому что это тоже происки лукавого.

И вот эти случаи… было много случаев показано. Я просто… я чуть с ума не сошел. Там вот реально можно сойти с ума. Достаточно там небольшой период времени пробыть, чтобы сойти с ума. А мне там показалось, что я провел там… я уже забыл, как рай выглядит. Представляете? За это время, пока я там находился. Вот настолько там было жутко. И потом… после того, как мне показали все эти жизненные ситуации, я слышал голос с Неба. Вы знаете, Господь и там, туда может спускаться спокойно. И я слышал там такой голос, как будто, сверху: «вот видишь, в чем мудрость заключается?! Мудрость не в жизни нашей заключается и том, как мы ее прожили внешне. А в том, как мы ее в мудрости духовной прожили. Поэтому, можно прожить всю жизнь… Вот видишь, — говорит, — бабушка? Всю жизнь прожила, а сколько ворчала? На те же «грабли» сколько раз наступала! Потому что не жила со Мной! И она такой же глупой остается. А сейчас придет ко Мне, — говорит, — на Суд, и будет умолять Меня, чтобы Я оставил ее у Себя. Но Я не смогу. Потому что есть те, кто ничего не упускает». Я говорю: «кто же это?» Он говорит: «это Мой самый близкий бывший — Люция. Мне до сих пор, — говорит, — его жалко. Но Я ничего не могу поделать — он захотел стать таким, как Я. И вот именно он, — говорит, — не прощает ничего. Ничего не упускает — все записывает в свою книгу мертвых».

Вы, наверное, слышали, такое есть понятие, как «книга мертвых», и так далее. Вот это и есть книга мертвых, это есть книга самого Люция. У него есть своя библия, в которую входит эта книга мертвых, и так далее. Вот. «Именно в ней он не упускает ничего. Поэтому здесь, — говорит, — Я ничего поделать не могу. Только лишь, если молиться будут кто-то на Земле за эти души, есть, — говорит, — шанс вытащить. Если неглубоко в кольцах, — говорит, — будут запрятаны».

А вот эти кольца, о которых я начал говорить, это свои, некие определенные мытарства, которые проходит человеческая душа, уже когда Господь отправил ее в ад. То есть, там определяется степень ее сущности, по которой она жила, и в эту степень самообличения она попадает. Это называется как раз «кольцо ада», из которого выйти просто невозможно. Почему и называется: «кольцо». Он попадает в это кольцо — все. И вот он проходит эти кольца, и одно из этих колец может быть его.

Это как мытарства есть перед Богом, а вот это ихние мытарства. У них там тоже целый огромный суд. И чем глубже ты падаешь, тем меньше шансов, что тебя могут вымолить. А точнее, если вообще упадешь, к самому Люцию туда, Люциферу этому падшему, мерзкому созданию, творению Божьему, если к нему попадешь — уже все. Оттуда уже не выбраться. Почему и говорят: некоторые души вымолить уже невозможно. Это правда.

Но я видел души, которые вымаливали. Там прям, из ада. Видел, как спускаются Ангелы, прям спускаются… отверзается, как будто, вот это небо огненное, а оно такое задымленное, такое, огненное… Как будто отверзается, и спускается Ангел, не один притом Ангел — спускаются три Ангела, вот. Один Ангел — это который ведет по мытарствам, второй — это Архангел, и третий — это его, этого человека, Ангел-Хранитель. Спускаются и забирают. Знаете, как быстро забирают, вот эту душу? Хоп — вот так вот! Прям махом, даже не успеешь глазом моргнуть. И все затворяется. И когда вот этот свет открывается, все те души, которые находятся по округе, они прям все молить начинают этих Ангелов: «заберите нас отсюда!» Потому что они в своих кольцах сидят огненных. Они не могут из них выйти. Потому что они пали. Они получили то, что хотели получить. То есть, быть в рабстве, в пленении всю свою жизнь, в самообличении своей сущности греховной. И это было ужасно — на эти лица смотреть.

И тут мне начинают показывать других. То есть, мне показали политику, то, как церковь вливается в политику, то, как лукавый сеет свое семя. Точнее, он уже посеял его. Как будто, знаете, посеешь семя, и оно уже растет. И вот это семя, оно уже, практически, выращенное. Вот этого вот, лукавого. Оно уже, практически, выращено полностью. Я говорю — наступили последние времена. Вам кажется, что осталось там Бог знает сколько? Нет, уже начинается Суд над каждым из нас. Кто сможет сейчас удержаться от пластиковых карт, отказаться от того, всего земного, что разрушает наше духовное, тот и получит милость Бога — Царствие Небесное. На что и люди уповают. Те, которые реально живут с Богом. Потому что без Бога ничего нельзя сделать! И если ты действительно живешь по Писанию, как говорил Христос — отложи все свое попечение… — это означает и паспорта, и все, и следуй за Мной! Возьми крест свой. А крест- это то, о чем говорил далее Христос. И будут вас гнать и всячески злословить за имя Мое Святое. Поэтому Господь и дал нам Заповеди блаженства. Именно Сын Бога Живаго дал нам вот эти девять Заповедей блаженства. Через которые истинный христианин, если пройдет их, достигнет того, к чему стремится. А это и означает, что путь узок и тернист. Терность. Узок — потому что он небольшой, это нестяжательный путь узок. То есть, ничего от этой жизни не надо. А тернист — то, что вас будут гнать за то, что вы идете этим узким путем.

Не принимайте ничего от мира: никаких начертаний, никаких чисел, ничего. Потому что каждый человек, которого я видел там, принимал вот это вот число, он тут же попадал в рабство сатаны, падших ангелов. Тут же попадал к ним. Он этого еще не понимает, живя здесь, на Земле. Он поймет, когда будет там. Но там не будет прощений никаких. Там не будет поблажек. Там ничего этого не будет. Там будет Суд такой, какой ты заслужил. И тебя будут судить по той жизни, которую ты прожил здесь. Потому что именно здесь начинается то, что мы строим себе в будущем. Мне это все было показано. Мы либо построим рай, живя в любви с ближними, либо построим себе ад, живя в свое угождение, обманывая, хитря, используя, манипулируя людьми. Грабя, насилуя, убивая, развращая, и так далее.

И тогда ты попадешь туда. Как мне жалко этих людей! Вы знаете, когда я там был, у меня слезы не останавливались.

И вдруг, меня отпускают эти падшие ангелы. Я только потом понял, что они не могут даже до низа спуститься, прикоснуться, до самого Люцифера достигнуть. Меня опустили на самое дно вот этого ада. Это было ужасно. И пока я летел сквозь эти кольца, мне также открывались жизненные позиции людей. И потом, когда я упал, я не понял, на что я упал. И я встаю. Так страшно! Уже не было там огня. Был какой-то мрак и запах еще зловоннее был. Я встаю, и чувствую что-то, головы что ли какие-то. Я смотрю под ноги, и я не могу идти — я иду по головам людей. Реально иду по живым головам. И они — «э-э-э-э!» — просят о помощи, визжат, плачут, кричат. Я на них смотрю, вижу, они какие-то беззубые там, ужасные такие. И я говорю: «а вы что здесь делаете?»

И вот они рассказывают, за что они попали в ад, в самую настоящую преисподнюю, где над ними издеваются, обличая их. Где сам Люцифер был. Он реально живет в своем мире. И он считает, что для него это хороший мир. Ему нравится. Ему нравится издеваться над душами. Ему нравится, у него зависть. Я почувствовал там такую зависть, я почувствовал там такую ненависть. Это было еще страшнее, чем я в самом аду побывал. Вернее, вот в этом предъадье побывал. Это преддверие было ада, а вот это вот, то, что я упал, это были ворота, сами двери в ад.

И я шел по головам, я понимал… я хотел убежать, но я не понимал, куда. Я ничего не видел просто. И вдруг, я вижу, как что-то такое, бум, мелькнуло. И они начинают, вот эти вот люди, которые там были, все, они начинают, как будто вот, рот раскрывают: «э-э-э-э…». Они не могут даже руки поднять, настолько они были плотно друг к другу. Столько там было много падших людей. И я вдруг вижу, как этот вот, самый главный ихний идет. Прям по ним идет и прокалывает им головы.

И вдруг, я иду, и проваливаюсь под одну голову… иду, наступил на голову и к этому человеку провалился, в его жизнь. И увидел — это был патологоанатом. Это вот один из примеров. Я видел, как он вскрывал людей. И вдруг, мне показывают его, когда он уже умер. Показывают, что он много пил очень, в морге. Вот. И что он вскрывал людей. Тут его вскрывают. Он проходит вот эти кольца ада, то есть он даже на Суд Божий не попадает. Он первое мытарство, — и сразу на эти кольца ада. И там его начинают обличать. И он умоляет, не понимает, за что он попал в ад. А знаете, за что он попал в ад? За то, что он потрошил людей. Нельзя потрошить, потому что там они мне четко сказали: «он попал сюда за то, что он служил нам. Он потрошил, издевался, оскверняя храм души». Потому что, когда душа покидает наше тело, тело должно оставаться невредимым. Какое оно есть, каким послал его Господь на эту Землю.

И вот, он им головы разбивает… я в самом аду уже был, а там страшнее намного. Вот там они действительно выливают всю свою сущность в этой мерзости. И он берет такое огромное… не молоток, а с лезвием с таким, не знаю, как это называется — секира или как-то. И он ему — оп — и разрезает череп… а вот эти мелкие… подхалимы, они служат этому, лукавому, самому главному, вот этому Люцию падшему. И они подбегают и начинают его кусать. Кишки его кусать, реально… А у них черепа такие разбитые, уродливые такие, — фу, мне было ужасно страшно. Мозги его кусают, и так далее. Потом он опять себя чувствует нормально. При этом он орет, вот этот патологоанатом, кричит: «что вы со мной делаете?» Вот. Тут же он опять, как бы, нормальный, все с ним хорошо. И тут опять эта секира по его голове… И это происходит бесконечно. Он, как будто, не помнит, что с ним только что произошло. И он опять это воспринимает, как будто, это с ним происходит вновь. Он опять кричит, умоляет, чтобы ему помогли. Он говорит: «вызовите скорую, я голову разбил». Он понимает, что его потрошат, но он ничего с этим сделать не может. И вот это происходит до бесконечности.

И вдруг, я, как будто, опять над этими головами. И вдруг, я вижу блудников. Я проваливаюсь в одного блудника, который убивал, который насиловал там, и так далее. И он тоже умоляет, просит прощения, но ничего сделать уже не может. Потому что души там не могут служить самому Люцию. У него достаточно своего там войска. У него достаточно своих. Поверьте, на каждого хватит по два, по три, чтобы уничтожить. А точнее, прямо скажу — на каждого по семь. На каждого по семь дается этих вот бесов, как мы их называем. Падших ангелов. Это страсти. Я спрашивал ангела, который меня потом оттуда вытащил. Я спросил: «а почему по семь ангелов падших дается?» Он говорит: «а потому что это семь наших страстей, благодаря которым, мы подчиняем себе души этих людей».

И мне так стало жутко!.. Я все это видел со стороны, но я же еще и на себя смотрел, как я жил все это время, вспоминал. Я молил Бога, чтобы Он меня только забрал оттуда. Это была настолько большая вечность… просто не знаю, это нужно просто побывать там. Хотя, я никому не желаю там побывать, никогда! На самом деле, ад и рай, я хочу сказать, что мы строим себе здесь, на Земле. Уже приготавливаем. Наша жизнь — это наш храм, это то, что мы готовим внутри своего храма.

Что мы сеем внутри своего храма? Доброту, любовь, искренность к ближним — чему учил Христос, или то, что совершенно противоположно этим всем добродетелям? И вот потом меня этот ангел забрал опять… нет, не то, что он меня забрал. Он меня просто таскал туда-сюда. Вы знаете, это было просто невыносимо, мне это настолько казалось вечностью… Я просто мечтал оттуда уйти. Я уже не хотел ничего этого видеть. Я говорю — там сходишь с ума. Вот честно скажу — я думал, что я сошел с ума. Вот настолько там страшно! Настолько там все это безумно! Настолько там все это невыносимо! И вот этот зловонный запах, он оттуда вообще не выветривается. Он там… постоянный.

И я видел, как разрушались эти города, как они все духовно и нравственно падали. Я видел, как все священники нынешние вроде нормальными приходили, а в итоге, что происходило с ними? Лукавый, он как убивает настоящее христианство? «А давайте я вам машину подарю?» Это он так через людей действует, дьявол. «Батюшка, давайте я вам машину подарю?!» Батюшка: «да не-не, не надо», а про себя-то думает… уже лукавый посеял свое семя. Про себя думает: «ой, машину! Ой, как хорошо-то!» Улыбается.

Я же все это видел своими глазами. Мне все эти ситуации были показаны. Он улыбается про себя, а внешне: «ой, да ладно, не надо, спаси вас Господи!» И как мне было больно, когда они так говорили, как было неприятно это слышать. Ведь я же уже повидал ад и рай, да. Маленько его видел, но все же. И думаю: «ну как же он не боится-то этого ничего делать-то? А лукавый говорит: «а я все делаю так, чтобы эти священники, они ничего не замечали. Как они падают. Вот, потому что они все в моей власти!» Ну, в итоге, ему дарят машину, и что с ним происходит? Все! Забудьте о том, что это священник. Это уже не священник. Потому что истинный священник, он откажется от этого. И скажет прямо, как когда-то сказал… когда Христа искушал лукавый, и говорил: я Тебе все дам… Это мне тоже все было показано, и все искушения… я Тебе все дам, — говорит, — только поклонись мне.

А вы знаете, о чем он говорил «поклониться»? Не то, что в прямом прям смысле — поклониться. Это касается нас всех. Вот он поклонился этой машине. То есть, когда он ее взял, он уже поклонился этой машине. Он уже во власти антихриста и самого сатаны. И у такого священники исповедь — это уже не исповедь. Понимаете, о чем я хочу сказать? Что священники, многие считают себя священниками, но начни попробуй обличать их, и вы увидите, какой он священник. «Да кто ты такая, что ты смеешь меня обличать», и так далее.

Я видел тех святых, которые были в раю. Еще мне показывали, какие они были при жизни. Мне показали Иоанна Кронштадтского. Вы знаете, это, действительно, святой человек был, в этой жизни. Он с опущенной головой всегда ходил. Всегда! Никогда не поднимал. Преподобный старец Амвросий Оптинский — никогда не поднимал. Макарий Оптинский — никогда не поднимал. Ни одного я не видел человек, чтобы пришел в Царствие Небесное, чтобы он ходил с поднятой головой.

И мне тут же показывают бесы: «А вот это — наши батюшки. Смотри, какие хорошие. Вон, какие у них рясы, чуть ли не золотые, подрясники шелковые, «Мерседесы» у них — мы им все даем. Вот мы им и денежку даем, — говорит, — вон, открывай ящичек, бери, сколько хочешь!» И прям показывали, как открывает, считает деньги: «так, это на храм, а это на пропитание, на жизнь».

А показывали священников настоящих, которые ни копейки оттуда не брали, а говорили матушкам: «заведуйте этим. А я буду заведовать духовным. А вы стройте храм, а я буду за вас молиться. Не надо даже отчитываться передо мной. Это ваша совесть чиста будет, или нечиста». Вот я видел таких. Которые молились. Молитвенники были, которым не нужно было ни машины, ничего. Там просто были такие священники, у которых еще не было тогда никаких повозок, ничего этого. Ну, на повозках, может, когда чего перевозили. И то, они всегда благодарили. И благодарили не так, как священники сейчас говорят: «ой, спаси Господи!» за машину, да. Или там за миллиончик: «ой, спаси Господи, я за вас помолюсь!» А сам один раз помолился, и забыл о нем.

На том свете я когда был, в аду, мне таких случаев миллионы были показаны. В разных позициях. Были случаи, когда вообще не молились священники за этих благодетелей, да. Хотя люди, действительно, от чистой души жертвовали, да. Но они даже не молились, даже не упоминали их. Записки положили, и забыли. Я видел таких, которые молились, молились, молились, а потом так: «а, Господь, Ты же все равно знаешь, что он помог мне…». Ну и, вот, все. Рассчитали на Бога, и все. А дела-то у них были пустые.

Я видел священников, которые говорили очень красиво, проповеди говорили красиво, а приходили только домой, и это была совершенно противоположная жизнь, той, про которую он сказал. Например, проповедь о чревоугодии, о гортанобесии, о чревобесии. Вот он только что проповедовал, а сам пришел домой, сел со своими детишками там, красную икру уже положил, дорогущую рыбку. «Вот нам Господь, — говорит, — подал!» Ничего он не подал, купили на деньги на церковные. И жалко, понимаете, реально жалко было на все это смотреть. Я плакал, но я не мог близко подойти, потому что для меня это были как картины, мне показывали. Вот я находился в ихней жизни, и я видел, что творилось. Вот я говорю: это было настолько вечно… это можно рассказывать о каждой личности целыми днями, вообще, не выходя. Потому что и жизни не хватит рассказать все это. Я стараюсь сейчас все, как бы, поподробнее, но вкратце…

И были такие люди, которые, действительно, жили по-Божьему. Поэтому в Москве, я прямо скажу, на данный момент (2017 год) нет настоящих молитвенников. Ни одного! Все уже продались антихристу. Все продались, все подкупились. Все боятся высказать правду…

Я видел в аду псевдопатриарха. Помните, какой у нас был псевдопатриарх на Руси. Вы знаете, о ком я говорю, батюшка. Это патриарх, который пытался сам себя провозгласить патриархом после войны. Его, лично его я видел в аду (Сергия Страгородского). Знаете, кто он в аду? Помощник, левая рука самого Люция. Левая рука он там. Просто ему не дали править. И он его забрал к себе, и говорит: «ну, будем здесь мучить, обличать души».

И там он, действительно, как священник. Он себя тоже ведет как священник там. Ну, как патриарх. Вот. И вот там он: «вот ты заслужил — тебе туда-то, тебе в то-то кольцо». Это кольца ада. Их очень много, на самом деле. Потому что для каждого человека свое кольцо, из которого он не сможет вылезти. Если только вымолить. А те, которые попадают в самое днище, скажем так, оттуда уже невозможно вымолить человека. Просто невозможно. Потому что они непосредственно умышленно шли на вот это все. Вот.

И потом, самое удивительное, что происходить начало дальше. Я вам рассказал, что было в аду… Но, самое удивительное было то, что вдруг резко, ни с того — ни с сего, меня начало трясти, в аду. Вот трясти-трясти-трясти. И вдруг резко — хоп, спускаются Ангелы, меня забирают наверх, и я оказываюсь опять на этом поле. И я говорю: «ой, как хорошо, наконец-то!» Я плакал, так радовался. Я говорил: «я больше не попаду туда?! Пожалуйста, не отпускайте меня больше!» Я так цепанулся за их крылья, а у них крылья огромные такие. Они-то сами три с половиной метра, а у них еще крылья такие. И, главное, что я понимаю, что у них перья, но это невозможно ощутить, понимаете? Ну это… Божии создания! И я за них пытаюсь цепануться, говорю: «не отпускайте меня больше, умоляю!» Реально, я плакал, кричал, умолял, как только мог, чтобы меня не отпускали больше туда. И они говорят: «не отпустит».

И вдруг, я слышу голос: «иди, и будь Моим светом для людей! Неси свет людям. Расскажи им о том, что ты видел. От той минуты, когда ты увидел себя». Я говорю: «когда это я себя видел?» А потом я вспомнил. Знаете, настолько прошла там вечность, я уже забыл, я забыл, что я в раю-то был, так, мне что-то припоминалось, я не мечтал туда обратно вернуться, а уже первые минуты, когда я отошел от тела… Я стою там, вспоминаю. А я на коленях стою, представляете, на коленях. Я не мог даже встать на ноги. Мне настолько было страшно после всего этого. Меня ноги не держали.

И тут Он мне говорит: «вспомни момент, когда ты отошел от тела». Я говорю: «так это я был?» — удивленно. «Да, ты был. Я хотел тебе показать все: от самого начала до конца — Моего прихода».

Я не видел Бога, не видел Христа. Но я Его слышал. Вот знаете, это такой был голос — нежный, мягкий, но тут же и громкий такой, вы знаете. И такой четкий такой. Не знаю, как это чувство объяснить… Но это с любовью было. Настолько это было с любовью, говорил Он со мной. Я с Ним разговаривал. И я говорю: «да, да Господи…». Прям говорю так — «Господи, Господи, Господи!» Я уже без остановки все это говорил, потому что настолько я был напуган вот этим адом. Реально, это ужасно, ад. Это нет там такого — черти с хвостами и рогами. Нет, это люди вообразили себе здесь специально. Это тоже некий обман. Но, с другой стороны, может, представляют себе так — как они выглядят, чтобы нам туда не попасть. Козлы похожи все-таки… и вот, изображают козлов, в этом роде.

И вы знаете, вот Он мне говорит эти фразы, и говорит: «будь Моим сосудом». Я говорю: «каким сосудом?» Я еще не понял, что за сосуд. И вдруг, я слышу — Пресвятая Богородица мне говорит: «дал обет — выполни! Дал обет — выполни! И любви к тебе у людей будет не меньше, чем у нас к вам». Я не понимал, в чем дело. И тут же такой голос: «иди! Иди! Иди, и проповедуй! Иди, и говори обо Мне!» Я так напуган тоже одновременно был. Не то что напуган, больше я был в недоумении. Непонятно, что… я понимал, что я такой великий грешник. Побывав в аду, я понял, что я великий грешник. Вот, действительно, грешник. И думаю: «да какой там, кому-то чего-то рассказывать-то».

И меня провожали они, вот, как будто, выстроились возле вот этого вот Града Иерусалимского, что мы называем, да. Как будто, меня провожали всем вот этим вот… я не знаю, как это объяснить… как будто, меня провожали. Вот. И вдруг я резко пять дергаюсь-дергаюсь-дергаюсь, и резко провалился. Меня что-то потянуло вниз. Но это уже был не ад. Это был уже не ад. Я открыл глаза — это уже была больница.

Но перед тем, как открыть глаза, да, я уже увидел больницу, но, на самом деле глаза я еще не открыл. Это мне показалось, что я открыл глаза, и я дергаюсь. Вот реально дергаюсь. Я пытаюсь встать с кровати, на которой я лежал. Я пытаюсь встать, потому что я не понимаю — вот что-то меня примагнитило к кровати, и все. Я пытаюсь встать, и я не могу встать… Вы знаете, я только сейчас понимаю, что это так я входил в тело свое. То есть, Господь меня вернул опять сюда, в этот мир, и я входил в свое тело. Это было так страшно, это было так неприятно, это было так ужасно — входить в свое тело. Меня, как будто, ломало всего. Я не понимал, что происходит. Вы знаете, и руки, и пальцы у меня, как будто, выворачивались.

И я не понимал. Я говорил: «да отпустите вы меня!» А врачи рядом уже стоят. Я вижу врачей, я к жизни вернулся. И тут я услышал первый звук: пык, пык, пык — сердце забилось. И все, и, как будто, меня больше не ломает ничего. И еще какой-то сон мне приснился, я не знаю. И потом, я открываю глаза — я на больничной кровати, все. Тут мама сидит, меня за руку держит. У меня такая штука лежит — не маска, а такая, внутрь. И я ничего не понимаю. Через несколько дней мне вынули эту штуку из горла. Ее очень противно вынимают — она очень длинная. Для дыхания, вот. А через нос мне шло питание. Вот. И потом это все вынимают у меня. И вы знаете, я резко пошел на поправку. Я очень резко пошел на поправку.

И меня увозят в Германию через несколько дней. Но я попросил священника. Мне привели одного священника. Я говорю: «нет, мне этого не надо». Второго. Я говорю: «нет, не хочу у этого исповедоваться». Мне нужно было исповедаться и причаститься. Вот. И в итоге, мне приводят последнего священника, и я говорю: «вот у этого исповедуюсь». Такой был скромненький, пожилой такой, вот, до сих пор помню. Я вот у него исповедовался. Он меня причастил перед тем, как в Германию увезти. Вот. И все, и меня увозят в Германию. На трансплантацию костного мозга, в Мюнхен. Под Мюнхен, это рядом находится… Там более развита технология.

И вы знаете, я чувствовал ко всем людям любовь. Понимаете? Я чувствовал, что я всех люблю. Я не могу объяснить, что это за чувство. И я понимал, что я не могу не любить людей, потому что я видел Богородицу. Я видел сам ад, и рай. Я видел, как меня провожали святые. Я не мог не любить. Я думал: «как же так? Если я сейчас скажу, что люблю Бога, но не люблю людей, то я лжец сам себе! То я себе уже строю ад. Разве можно спастись, не любя людей?» И я очень часто говорю о любви. И сам стараюсь быть примером для всех. И я там начал многим врачам рассказывать. И вот вы знаете, я когда рассказал это своему врачу, о том, что я видел, когда он там разговаривал по телефону, он говорит: «но ты не мог этого видеть! Ты не мог!» Он меня прям убеждает. Я говорю: «я видел». И он говорит: «ты знаешь, ты мне говоришь, я знаю, что это было так, — он мне потом сказал, — но в первую минуту я был просто ошарашен, когда ты мне это сказал».

И я начал потихоньку всем рассказывать. Я рассказывал, что мама делала. Как она рыдала, как вырывалась она там. Она, вообще, там в истерике была. Ее положили на каталку, и укол ей сделали. Ну, я вначале рассказывал, до конца просто не рассказал. Вот, и вы знаете, я все рассказал врачам: какие были врачи… у меня болела грудь сильно, и я рассказал, как они мне эту штуку делали. Но я не узнал, что это я был. Мне потом уже рассказали, что это был я. Уже в самом конце, когда я прошел все кольца ада. Это реальные кольца ада. Это было ужасно.

Я не знаю, почему мне показали рай вот так мало, совсем чуть-чуть, даже не впустили туда. Представляете, я со стороны все чувствовал, как было здорово. Я каково там будет? Вы представляете, когда мы зайдем в эти ворота? Я издалека видел, как они открываются. Яркий свет там был такой! Я не знаю, что там такое. Может быть, там и есть Сам наш Творец, Господь восседает со всеми Своими святыми. Потому что это просто неописуемо было. И потом, когда эти врата закрывались, я так хотел попасть. Но мне не дали пока туда попасть. После этого, когда я поправился, прошел год. Я пролежал в больнице. Врачи, кстати, сказали, что я на удивление очень быстро поправляюсь.

И, самое удивительное, квоту же не дали мне, за все пришлось платить. И квоту дали в самую последнюю уже очередь. Я уже приехал, и сказали: «а вот как раз на вас дали квоту. Вы уехали, и квоту дали». А мы оплатили уже все лечение. Я говорю: «пап, отдай эту квоту нуждающемуся человеку». И мы отдали. Мы спасли жизнь девочке тринадцатилетней с таким же диагнозом. Ее в Израиле лечили, потому что квота была в Израиль.

И представляете, как здорово, я с тех пор, вот уже прошло какое-то время, я полгода в больнице сначала, потом полгода постонкологический реабилитационный центр, вот, был у меня, я лечился там, да. То есть, таблеточки до конца попивал. И потом, вот буквально через две недели, я приезжаю домой, две недели был дома, и тут мне батюшка говорит: «поехали в монастырь».

И я, вы знаете, все это время я, как будто, людей вижу. Я, как будто, знаю, ну, не то, что он думает, а что он сейчас начнет рассказывать… я, как будто, понимаю, о чем речь идет. Я, как будто, понимаю, как помочь надо. И теперь только понимаю, что это не я понимаю. Что это Господь дает. Что это Господь дал этот талант — помогать людям и укреплять их в вере. Первое, что я понял, что мне там было сказано, это укреплять людей в вере на этой Земле. Укреплять людей, чтобы они шли к Богу. Чтобы они не делали себе паспорта новые. Чтобы они понимали, что лучше умереть за Христа, чем наложить на себя клеймо сатаны. И ведь это реальный факт. И я хочу, я знаю, что вы меня записываете здесь, и для вас хочу сказать, слушатели мои возлюбленные. Я вас реально люблю. Я вас не знаю даже, но я вас всех люблю. От чистого сердца, от всей души хочу вам сказать. Потерпите! Потерпите! Потому что жизнь наша в храме нашем, то бишь в теле, она совершенно коротка, как мгновение. Потерпеть, чуть-чуть. По сравнению с вечностью — это, вообще, ни о чем. Пускай вас будут гнать, злословить, но вы должны радоваться, потому что мзда ваша велика там будет, на Небесах. И вы не поверите, наверное, но это факт, это правда. Истинная правда и Бог Свидетель каждому моему слову, сказанному вам сейчас здесь! Я хочу, чтобы вы потерпели этот жизненный путь короткий. И прошу вас: не делайте на себя клеймо! Увещеваю вас, не надо, потому что это специально продумано самим Люцием павшим. Самим сатаной, как мы его здесь называем. Это специально было все продумано заранее, чтобы уничтожить остатки христианства. Как только вы получите вот эти паспорта, даже уже эти: один паспорт в одном, СНИЛС, и так далее, все в одном, вы уже даете волю вас контролировать.

И, если, когда где-либо вы станете говорить о Христе, у вас уже будет это клеймо, и это клеймо вас может убить. Потому что они вас убьют, если вы примете это число. И вы уже попадете не в Рай, как бы вы этого ни хотели, а уже в ад попадете, потому что на вас будет уже это клеймо. Поэтому, и сказал Господь, что путь узок и тернист. Но нужно взять крест свой на себя искренне. А крест — это Крест Христа. А каков крест? Крест любви к ближним. Только в любви можно достичь Царствия Небесного. Только в смирении, только в кротости. Смирение нам нужно для того, чтобы, когда нас будут гнать, чтобы мы смирялись. Чтобы мы не поднимали меч. Нам Господь четко сказал об этом в Писании. Когда отрубил Петр ухо мечом, что сделал Господь? Он восстановил это ухо. Он восстановил, и это тоже было мне показано там.

И я еще спросил: «ну как же так, у нас же воюют?» и так далее. Он сказал: «Мне не нужна война физическая. У нас своя война — духовная». И вот, эта духовная брань, мы ее должны пережить здесь. Бороться постоянно нужно, постоянно с этими лукавыми, вот с этими обманами, с этими прелестями. Со всем, со всем, что угнетает нашу душу. А как бороться? Только любовью к ближнему. Вас оскорбили, а вы улыбнитесь и обнимите этого человека. Вас обокрали, а вы придите и принесите ему еще, как сделал это преподобный Серафим Саровский. Он взял и еще им сказал: «ну, придите, возьмите».

Это вот случай есть такой с цыганкой, которая украла у одного священника пятьсот рублей. Это единственное, что у него было, на хлебушек. Единственное, что у этого священника было. А он нашел ее, нашел еще мелочь какую-то, и он говорит: «возьми и это тогда. Ведь тебе, наверное, это нужней. У меня есть Господь, Он мне поможет. Как тебя зовут? Я помолюсь за тебя!» И он отдал ей эту мелочь, в районе ста рублей.

Через две недели цыганка принесла ему десять тысяч рублей и сказала: «это вам, батюшка. Как посчитаете нужным, так и воспользуйтесь!» Батюшка отдал матушке, и сказал: «восстанови храм». Цыганка до сих пор ходит в эту церковь. Это вот наше время. Эти те святые, которые остались, их очень мало.

И я хотел вам еще рассказать одну важную вещь об отроке Вячеславе, который там, в раю. Первого, кого я увидел, когда пришел в свое поле, в свои картинки, это отрока Вячеслава. Он встречает всех там. Потому что это последний новомученик. Для меня он как новомученик. Он меня встретил с такой любовью, с такой ласковостью, с такой нежностью. Я его видел. Он совсем молоденький там. Как Ангелочек прям, не знаю, как это объяснить. Он со мной игрался там, и так далее. Он встречает всех детей там. Всех! А дети мы все перед Богом. Но он встречал еще таких детей, которые умирают от болезней каких-то там тяжелых. Умирают от каких-то непредвиденных обстоятельств, от насилия, от ДТП, еще чего-то. Он всех детей там встречал. Он их обнимает всех и ведет к Богу. Все дети, которые умирают в возрасте, я не знаю, там возраст сложно объяснить, ну, такие, молодые, он их всех встречает, и ведет с Ангелами.

И там еще есть пару мальчиков, я их еще видел, и одна девочка. Они тоже святые. О них мало знают, может быть, знают о них, я не знаю, как их зовут. Вячеслава я знаю, потому что я о нем когда-то читал. Эти вот полгода, когда я только был с Богом, мне давали книжечку почитать… Поэтому, я о нем наслышан был. Я, действительно, увидел, что он — святой человек. И, кстати, мне еще было сказано по поводу постов, по поводу всего, там было очень много сказано. На самом деле, пост… то, что в монастырях установили, это, чтобы сдерживать монашествующих. Чтобы они не занимались чревобесием, чревоугодием, гортанобесием. Но последнее время, все эти понятия, догматы церковные очень много были искажены. Из того, что я там видел, процентов, наверное, на восемьдесят, полностью исказили.

Пост человеку нужен тогда, когда он ему потребен в молитве. Потому что, это тоже мне было открыто там, что, почему говорят: не человек для поста, а пост для человека. Пост человеку нужен только для того, когда он молится, когда он хочет усердную молитву вознести, он должен почувствовать чувство голода. Потому что, если он не чувствует голода, он не почувствует настоящей молитвы. Почему и говорят, что жить надо скромно, скудно. Чтобы было на хлебушек что-то, на хлебушек, да? Чтобы было, например, в нынешнее время жилье оплатить. И, чтобы было еще чем помочь ближним. Оказывая милосердие ближним, вы знаете, какое мы оказываем милосердие? Я видел, как это делается. Это было так приятно! Представляете, люди, которые оказывали милосердие, они тут же оказывали милосердие самому Христу. Они оказывали милосердие всем святым, кто там находится. И они как ликовали за каждую милосердную душу!.. Почему они и постоянно поют! Потому что они поют за каждую милосердную душу, которая сделала только что благое дело.

И вы знаете, оказывая милосердие человеку, нуждающемуся, мы исполняем ту притчу, о которой сказано в Новом Завете. Помните? Когда лежал он, и никому был не нужен… Богатый прошел мимо, все прошли мимо. И только один нищий прошел и остановился. Только нищий. Бедный поймет бедного. Именно милосердный, у него было сердце милосердное. Об этом, наверное, много можно говорить. Вот. Но я хочу сказать суть того, что и милосердие — это и есть наша любовь к ближнему. Иногда мне говорят: да ты безумный. Да ты всех любишь. Ты меня, — говорит, — любишь, и его любишь, и его любишь, и его любишь. А я тут же говорю: «вы слепы духовно. Вы физически видите, а духовно вы не видите. Вы меня только что осудили, а я вас за это благодарю и обнимаю». Это вот у нас даже в монастыре — взял, подошел и обнял его: «и тебя я тоже люблю! Что я могу сделать для тебя?»

Вот вы мне, порой, привозите какие-то продукты, вот, фруктики какие-то, да. Первое, что я делаю, я угощаю, привожу к себе в келлию. Я им говорю: «пойдем, пойдем ко мне, в келлию, чаю попьем». А отправляю уже не с пустыми руками. А потом себе оставляю. Когда страсть отойдет. Нужно бороться нам со всеми страстями. И вот именно только через любовь можно побороть все. И вот эта любовь к ближним, это самое главное, что у нас должно быть.

И поэтому… скажу — не надо брать новых паспортов. Не делайте себя рабами антихриста. Потому что от этой печати вы уже не избавитесь, потому что вы уже будете в базе данных. А, если вы в базе данных, какой бы вы шаг не сделали в сторону, если пойдете против власти земной, вас сразу убьют. Но это будет не та мученическая смерть, которую принимали святые. Потому что они не брали на себя клеймо. А вы уже возьмете это клеймо, и потом пойдете против, и вы в рай не попадете, и не заслужите ничего. Потому что вы уже все потеряете. Вы уже будете непосредственно рабы дьявола. Ваша душа потому, что будет уже у них, в их руках. С миром, и с любовью! Любите друг друга! Всегда любите!

И не идите к тем батюшкам, которые на «Мерседесах» ездят, потому что это уже не священник. Священник тот, кто выполняет обет, данный в постриге священном. А это обет первый и самый главный — нестяжание. И нести свет людям, мир и любовь. Настоящую, не наигранную. Вот к этим священникам идите. Я молился, чтобы Господь меня сподобил это все вам рассказать. Хоть в какой-то мере. Все-то, наверное, невозможно рассказать просто. Потому что опыт, который мне дали, теперь он у меня в моем сердце для того, чтобы помогать людям.

Каким должен быть священник? Священник должен быть нестяжателем. Это в первую очередь. Во-вторых, как мне было там показано, он должен быть открыт перед людьми, честен. Его дом не должен закрываться на ключ. Он должен быть постоянно открыт. Для всех: труждающихся и обремененных. То есть нуждающихся. Нельзя ставить свой сосуд под стол. И поэтому, священник, в первую очередь, это лицо нашей веры. Почему говорят — какой священник, такой и приход? Но, я хочу сказать — это было раньше так. Сейчас священники научились пользоваться гипнозом. Самым настоящим гипнозом. От того у них и паства большая, и спонсоры быстро находятся. А знаете, почему хорошо у них получается гипнотизировать? Сказать? Потому что хорошо научились манипулировать людьми, изучая их психологию.

Но они одного не понимают — что они в ад попадут. А может, и понимают, и думают, а в конце жизни покаются. Но преподобный Амвросий, старец Оптинский, сказал: грешить в надежде на покаяние — это равносильно хуле на Духа Святаго. Поэтому, мы должны молиться за этих священников, не осуждая их. Священник, он должен быть скромным, он должен быть тихим. Но при этом он должен радоваться и быть как ребенок. Как ребенок. Я видел священников, которые были как дети совсем. Они не ставили себя чуть выше никогда. И он не должен себя ставить выше кого-либо. Он должен быть в скромной одежде. Он должен жить строго по тому, как пишет нам наша Библия. Как пишет нам о том Новый Завет. Именно Новый Завет, а не Ветхий Завет. Новый Завет — это Кровь новая Иисуса Христа нашего. Кровь Нового Завета пролилась за нас. И вот таким должен быть священник. Таким, как были Апостолы по Вознесению Христа на Небо. Когда они уже уверовали беспрекословно. Священник — это наше первое лицо, кто отпущает нам грехи. Тот, кто за нас молится. Священник должен быть искренним всегда с людьми. Всегда и везде откровенен должен быть с людьми. Он не должен покупать себе дома, квартиры там, и так далее. Он не должен ничего иметь личного. Ничего! Все должно быть только лишь Господа. А когда отойдет тело к Богу, вот тогда оно должно отойти к тому, на кого он спишет. Кому он посчитает нужным. Либо в Церкви оставить это, вот, либо отдать нуждающемуся, тому кто может нуждаться в будущем в этом. В этом жилье, например, и так далее. Вот таким должен быть священник. У него ничего не должно быть личного. Он должен быть бессребреником. И должен служить людям всем сердцем и всей душой. И чтоб его жизнь… не той проповедью, которую сказал священник и ушел… а она должна быть самой жизнью, проповедь. Самой жизнью. Вот каким должен быть священник.

Монах не должен принимать монашество по паспорту. Вот хочу вам сказать — запомните об этом. Если ты принимаешь монашество по паспорту, ты уже не монах. Потому что Господь четко сказал, вы вдумайтесь, умоляю вас, вдумайтесь в эти слова. «Кесарево кесарю, а Богу — Божье». Бог, Он что, в рукотворенных храмах наших живет? Он в нерукотворных храмах наших живет. В духовных храмах. Храмы — это только то место, где мы можем молиться. С кем? С Церковью. Церковь — это мы с вами, это наши души. Люди — это Церковь, когда собираемся вместе, молимся. Почему Господь сказал: там, где двое или трое, там и Я буду среди них. Писание нужно правильно понимать. Его очень сильно извращают, поворачивают по-своему. Жалко, что нынешние священники как раз-таки, так и делают. Говорят только так, чтобы им побольше пожертвовали. Но нужно жертвовать не деньги! Да, вы можете помочь священнику. Купить продуктов там, еще что-то. Ухаживать там за ним, если будет больной в будущем. А на деньги вы можете храм построить. Пускай маленький, но вы построите, чтобы батюшка молился в этом храме. Вот каким должен быть священник. Потому что священник, он говорит часто красиво. А дела его расходятся. Жалко мне таких священников, искренне…

Вот тут вопрос один поступил: видел ли я что-нибудь, там, когда находился, по поводу священников тех, которые небрежно исповедуют, торопясь, быстро читают проповедь, быстро читают Евангелие, притом неаккуратно, те священники, которые крестят: чуть-чуть покропил, и все.

Это как раз-таки звено сатаны. Сатана тоже крестит, вот именно так. Он тоже крестит. Вот именно так: хоп-хоп, чтобы не выявить себя слишком-то, не показать. И вот когда я там был, мне показывали этих священников, которые крестят. И когда они быстро читают — демоны пляшут. Когда они быстро читают, неважно там что: общую исповедь или молитву, там, быстро читают, а Евангелие — это еще страшнее. Они прям на престоле пляшут, прям на престоле пляшут, просто поют песенки, притом такие сквернословные поют песенки. Поэтому, те священники, которые так вот молятся… ну какой он священник после этого? Священник должен делать все с пониманием того, что он делает… Если он священник, то он должен быть священником. Истинным священником, в истине жить. А истина заключается в том, чтобы мы понимали то, когда мы молимся, что мы читаем. И те священники, которые исповедуют на общей исповеди очень быстро, они только радуют бесов.

Они становятся, как на арене. Христиане стоят, пытаются понять, что он там говорит. А он: «бу-бу-бу-бу-бу» начинает, да. Что в этот момент происходит? Начинают бесы плясать. И на арене которые сидят, они встают все, пляшут, они начинают радоваться, радоваться, радоваться, кричать, возгласы разные, и так далее. Они просто в восторге от таких молитв, понимаете, небрежных. А когда читают еще Евангелие небрежно, или сокращают службу, бесы лукавые, они прям облепляют храм. Вы что, думаете бесы боятся в храм войти? Даже показывают передачи разные, что они не боятся ничего. Это, действительно, правда. Я не знаю, откуда люди это знают, видимо, тоже кто-то побывал там, где-то когда-то, где я побывал, вот, в той нашей будущей жизни…

Поэтому, я вам скажу, что, действительно, бесы, они очень радуются. Они ликуют просто. У них свои песни есть там, и так далее.

И второе. Крещение. Это тоже очень важный момент. Крестить человека нужно от чистого сердца. Вот как своих детей крестишь, вот так нужно крестить и других детей. А своего ребенка ты явно не будешь крапить-то. Ты будешь его окунать полностью, как гласит нам Предание. Разве Апостолы… и после, семьдесят Апостолов, святые отцы, то есть, по Преданию, да, разве они крестили, окропляя человека чуть-чуть, крестообразно?

Всех погружали в воду. Всех, до единого. Даже протестанты, баптисты все эти, даже они, пускай еретики, даже они погружают людей в воду. Я это тоже видел. Это единственный их плюс. Даже они погружают человека в воду: во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Когда мы идем в источник, мы же не крапим себя водичкой. Ой, Господь, исцели меня, там, помазал уголочек. Нет! Мы идем с верой! Имея веру, мы окунаемся полностью, трижды в источнике. И реально получаем исцеление. У нас должна быть вера. Вера сильная. Если ты видишь, что священник тебя крапит водичкой, просто кого-то из знакомых, нужно просто сказать: батюшка, простите, я покрещусь в другом месте. Мне не нужно такое крещение, это бесам на радость такое крещение. Это бесовское крещение.

Даже если ты крестишься, ты уверен, что ты крест ровно налагаешь на себя? Я видел священников, большого сана священников, которые крест на себя налагают… неужели так трудно руку дотянуть до другого плеча. Зачем «ломать» крест? Я очень часто вижу, как священники крестятся, даже до пупка не доводя. До груди. И крест какой оборачивается у нас? Перевернутый…

А крест должен быть у нас с благодатью, с любовью, прямым, не сломанным. Потому что крестом ограждаем мы себя, отгоняем бесов. Бесы боятся креста. Единственное, что бесы боятся здесь, на Земле, это правильного наложения на наше тело креста. Они сразу убегают, сразу.

У нас недавно настоятель сделал замечание послушнику Сергию о том, что он крестится неправильно. А сам, в этот же день, тут же пошел креститься, и крестил себя неровно. Я подошел к нему, сказал, а он говорит: «а ты что меня учишь-то, мальчик? Ты в монашество готовишься, или к чему? А я ему сказал: «монах — это не тот монах, что в подряснике, а тот монах, который ведет правильный образ жизни, в любви ко всем, и молится за всех».

Но вы молитесь. Не осуждайте, а просто молитесь. Молитесь за всех, кто вас окружает. Даже тех, кто вас поносят, оскорбляют, а вы к ним в ответ относитесь с любовью. Разве Стефана не могли защитить Апостолы мечами? Убивать когда пошел его Савл, еще будучи тогда Савлом, Павел. Могли же защитить его, но не пошли. Разве Савл не мог защитить себя мечом? Даже ради Христа? Мог. В то время разрешалось всем носить мечи с собой. Но он не делал этого, потому что его меч, это духовный меч. Щит, шлем и меч. Потому что он знал, что он ради Христа страдает, ради своей веры. Нашей веры во Единого Христа. И он не стал ограждать себя мечом. Потому что он помнил, как святые Апостолы говорили, как Иисус ухо исцелил. Посмотрите внимательно, после этого ни один Апостол ни разу не взял меч в руки. Потому что Бог не мечом берется, а верой нашей в нашего Господа и Спаса Иисуса Христа. Будешь иметь веру с горчичное зерно, скажешь сей горе, и она передвинется. Вот какая должна быть вера.

Если не передвигается, то нужно говорить: «Господи, укрепи в вере меня…». И хочу, чтобы все сказанное сегодня здесь укоренилось в ваших сердцах. Чтоб вы всегда помнили, что есть дальше жизнь. Поэтому, любите друг друга. За все Тебе, Господи, слава, во веки веков, аминь!

Вот вы задали вопрос о молитве. Как должно человеку молиться? Человек не сможет молиться, если у него что-то будет мирское на сердце. Он не сможет молиться. Потому что мирское будет постоянно отвлекать. Поэтому, молитва должна быть непрестанной. Не только в наших мыслях, но хочу вам сказать, что молитва — это есть наши дела. Это есть наши дела! Первая молитва — это молитва добродетели… в помогании ближним. От чистого сердца. То, когда мы помогаем — это называется милосердие. Милосердие — это уже молитва нашего сердца. Позыв. Потому что молитва, она непосредственно исходит только из сердца. Она не может исходить из нашего ума. Потому что, когда мы общаемся с Богом, это общение с Богом, любое наше слово — это уже молитва. Праздное слово, оно нас отгоняет от Бога, как бы уводит немножко в сторону. Наши дела познаются, когда мы делаем втайне. Когда мы все делаем от чистого сердца. Когда мы молимся от чистого сердца. Не напоказ…

Как ты ее спел. Сердцем ты ее спел или как написано. Душа должна петь и ликовать. Сам Давид нам в Псалмах своих об этом говорит. Почему многие священники ходят унылые и угрюмые. Да не надо этого делать! Как фарисеи приходили в дома вдов и «пожирали» их своим грустным видом. Разве это молитва? Разве это правильно? Что написано в Псалмах? Хвалите Его в гуслях… кимвалах громогласных. Надо хвалить Господа и радоваться. А инструмент самый главный — это наше сердце, наша душа и наш голос… Мы можем восхвалять Его на разных инструментах — это не воспрещается. Почему они хвалили и радовались? Потому что они понимают, что они живут непосредственно с Богом. Они общаются с Богом, молятся, постоянно пребывая в молитве и в милосердии, в добродетелях к окружающим, в любви к ближним. Как не радоваться, когда ты помогаешь ближнему? Когда ты за него молишься, когда ты его не бросаешь! Вот она — радость. Я не понимаю священников, которые ходят и унывают. Я радуюсь всегда, потому что, вы знаете, я порой иду по корпусу монастыря, пускай нет голоса, ничего, да неважно, мне дал свой голос Бог. И я им и славлю. Я говорю: «Господи, помилуй! Слава Тебе Боже!» И вы знаете, я просто иду и благодарю Бога за все. За то, что как день прошел. И я радостный, потому что Господь живет в моем сердце. Христос в моем сердце. И я живу в Нем!

Или, например, Пасху мне показывали на том свете. Идут люди и: «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!» Где радость в ваших сердцах? Вы это воспринимаете как обряд. И я видел, как на каждом из них сидел бес, и давил на него. Нельзя так! Если прославляешь Христа, славь Его от сердца! Воздвигни к Нему руки. Об этом Давид же нам говорит… То есть, мы должны радоваться и благодарить Христа за все: за каждый вздох, за каждый ход нашей ноги вперед. За все: за милости, за гонения, за ущерб, за то, что Господь нам посылает, и мы отдаем это с радостью, понимаете. Вот какая должна быть наша молитва — в делах, первая. А вторая, которая непосредственно делится на два эпизода, это Предание, которое нам дали святые отцы, чтобы мы понимали, как нужно молиться. Вторая — когда мы уже от сердца своего молимся.

И в этой же молитве, поверьте, у нас будет: и прошение, и благодарение у нас будет, понимаете. Там все будет. Прошение, покаяние и благодарение. Понимаете? Там все будет. Вначале мы каемся…. Вы знаете, благодать, она действительно существует. Она приходит к нам, и когда мы живем с Богом, она непосредственно прямо сидит в нашей голове, в нашем сердце. Ее никуда не деть. Потому что ты не сможешь скрыть свет, потому что он горит в тебе. А те священники, которые живут только на словах, у них свет под стулом стоит. Не видят люди этого света. Они как одураченные ходят под гипнозом, и готовы все отдать. «Ой, хороший батюшка!»

Попробуй, скажи батюшке в глаза. Да тебя потом вся его паства съест… А почему? Потому что он их одурачил уже. Но мы не должны осуждать. Вот именно за них мы должны молиться. И благодарить Бога за этих же людей, которые пали в своем грехе. Вот какую нам дает Господь молитву. Молитву за ближних. Поэтому, когда мы молимся за ближних, Бог Свидетель моим словам, мы молимся уже за себя. А ту молитву, когда мы ставим себя в первую очередь, а потом других, да какая же это молитва? Ты о себе подумал в первую очередь. Молитва должна быть, в первую очередь, о ближних. О нуждающихся, о гонящих вас, о врагах ваших.

В монастыре меня обокрал один мальчик… его привезли к нам на перевоспитание, а я простил его от чистого сердца. Он украл всю мою пенсию, на которую я должен был купить себе лекарства. Я отдал все в руки Божьи. Их было два мальчика, и оба неверующих, привезли. И, вообще, атеисты. Один раскаялся, второй не раскаялся. Но сейчас он истинно раскаялся, потому что он сказал: «ты показал мне веру свою». Человек меня обокрал, я никому не сказал об этом. И он украл иконки две, и потом выяснилось все это, что он украл эти две иконки. Об этом узнали другие батюшки, и выяснили, что, когда мне нужно было покупать лекарства, я сказал: «у меня нет этих денег. У меня их забрал мальчик». Они нужны были ему. Вот. Я поделился с одним только братом, и попросил не рассказывать его. А он рассказал это батюшке.

И батюшка выгнал. Не за то даже, что он меня обокрал, а за то, что он украл в монастыре две иконки. Разве можно было за это выгонять? Может быть, он раскаялся бы завтра. А может, он сейчас выйдет, «упадет» и не сможет уже раскаяться. Нельзя. Нужно любить этих людей. Всех надо любить. И я взял этому мальчику, сказал, ему четырнадцать лет: «звони маме, чтобы тебя мама забрала домой». «Мы, — говорит, — даже блудника раскаявшегося принимаем, а воров, — говорит, — не держим в монастыре».

Мне так больно стало! Я стоял, уговаривал батюшку: «батюшка, может быть, на подворье его, хотя бы, отправим? Не надо его отправлять в мир. Давайте к нему с любовью, со всей». Батюшка на меня посмотрел, говорит: «не сыпь бисер перед свиньями!» Мне больно стало. Я помолился сразу за батюшку. И батюшка ушел, говорит: «в обед будет автобус, чтобы его не было после обеда». Пошел дождик. Вся братия знала, что произошло, потому что этот брат рассказал уже всем. То, что я умудрился простить человека от чистого сердца. Их это, конечно, удивило сильно… Меня любят. Они заходят в келлию мою, и не хотят выйти из нее. И они говорят: «ты воистину любишь всех, искренне. Мы, — говорит, — помним тот момент… Вот один сказал, отец Никон. Говорит: «… я удивляюсь. — Ты, — говорит, — взял ему и зонтик понес» И другой тоже брат сказал: «я вообще бы к нему не подошел бы на шаг. Я бы сказал: все, езжай». Я сказал: «вот этим ты бы его и не простил бы. Он уехал бы, и ты бы не простил его. И он бы так и думал, что ты думаешь о нем плохо. А я его простил от всего сердца, от всей души, по милости Божией. Потому что от себя я ничего не имею. Все, что дал мне Господь после того, как я пришел в эту жизнь, это все не мое. Это все Христа».

И я в итоге что хочу сказать? Я ему понес этот зонтик. От чистого сердца, от чистой души. От всего своего тела, потому что тело не принадлежит мне. И я донес ему этот зонтик до отца-настоятеля и сказал: «батюшка, дайте, пожалуйста, сто рублей, у меня нет на дорогу, он мальчику отдал все эти деньги». Батюшка ему ни копейки не хотел давать. Я стоял и про себя говорил: «Господи, все в Твоих руках! Ему нужно уехать. Нельзя ему сейчас оставаться на улице!»

Я так за него молился, так переживал. И в итоге, батюшка дал сто рублей мне в руки, сказал: «посади его на автобус». А ему говорит: «тебя ждет тюрьма», и так далее. Ну как можно сказать, что его ждет? Не зная, что будет завтра, мы гадаем уже на послезавтра. Мы волос-то на голове не можем сосчитать. Я посадил его на автобус, купил ему билет, обнял его, сам промок, обнял его, и сказал: «Господь тебя любит таким, какой ты есть! Но тебе надо раскаяться, потому что потом будет еще хуже». И я его обнял, поцеловал даже в щечку, и сказал: «с Богом! Я буду за тебя молиться!»

Он уехал. Проходит несколько дней… Это два мальчика, вы, наверное, о них слышали. Они убили кошечку очень жестоко во Владимире. Ну, в монастыре все о них знают. И их отправили туда, спрятали их от общества, потому что молодежь все хотела их убить практически. За то, что они зверски убили котенка. И вот один мальчик остался со мной до самого конца. Он полтора месяца пробыл в монастыре. Сейчас ходит каждый день в храм. А вот этот мальчик, который уехал, через несколько дней звонит и говорит: «меня чуть не убили, — говорит, — на днях. Я в больнице лежу».

И я за него начал сильно-сильно молиться. Он быстро поправился, и его увезли в деревню, чтобы его никто не нашел. И он мне говорит: «ты знаешь, я приехал в деревню, у нас тут храм, — говорит, — есть. Я зашел в храм, и я, — говорит, — вспомнил твои слова. Я вспомнил всю твою любовь. И ты знаешь, я понял. Другой бы на твоем месте просто полицию бы вызвал». Даже монашествующие мне сказали: «давай в полицию. Заявление надо написать, он тебя обокрал на такие деньги». Я говорю: «кесарю кесарево, Богу — Божие».

И в итоге, получается, что этот человек сейчас тоже раскаялся. Тогда он давно мне уже звонил. «Я, — говорит, — сейчас хожу в храм, я помню твои слова, и, — говорит, — прости меня! Я тебя умоляю! Прости. Я не могу себе найти место. Ты мне действительно проявил настоящую любовь, а я был слепой и не понимал некоторых вещей. Такое ощущение, я чувствую, что ты за меня молишься». Я говорю: «ты прав, я молюсь за тебя, с Божией помощью!»

Я ни одного католика не видел в раю. Я думаю, это обо всем говорит. Ни одного католика не видел в раю! А в аду их очень много. Потому что они курили — считали это естественным, нормальным. Потому что у них причастие… — Причастием сложно назвать. Потому что они развращали. Потому что у них было очень много своего личного имения, которое они получали при власти… В Европе религия практически уже уничтожена. Ее я уже не видел. Католицизм в Европе живет только в одном месте — в Кракове. Это единственное, где люди еще как-то верят. Слепо, но они верят. Еще стараются как-то жить. Но они не принимают этого Папу Римского, не хотят его принимать. Но, хочу сказать: конечно, они ошибочно верят. В рай не попадет ни один из них. Я же, помните, говорил — он такой огромный рай! Вроде кажется, что много, а когда приближаешься — мало. Последнее время вообще мало кто в рай попадает. Единичные случаи…

Когда антихрист придет, вы увидите. Сразу прям — нас начнут убивать. Это будет конец света. Поэтому «папизм» — я так это могу, наверное, назвать, других у меня просто слов нет, да и многие так выражаются… это есть слово «папизм». И то, что я вам вначале сказал — я ни одного, даже с клира римо-католической, греко-католической церкви, — ни одного не видел в раю.

И вот один немаловажный вопрос о Данииле Сысоеве. Я его тоже видел в раю. И, когда я был в аду, мне показали жизнь, когда он жил. Потому что именно в аду открываются все кольца, вот именно опыт этой жизни. Потому что наша жизнь здесь, на Земле, — это уже как некий малый ад. Сможем ли мы здесь спастись, уберечь себя или не сможем, не знаю. Никто не может знать, кроме самого Бога.

И вот о Данииле Сысоеве хочу сказать. Он очень много говорил открыто, прямо, честно. Человек был бессребреником. Человек, который стремился жить, как учил жить. Но он приехал в Москву. Это была его большая ошибка. Он приехал в Москву, он хотел обличать всех священников. Быть открытым, прямым. Когда он начал это делать, его быстро убрали. Хоть и говорят, что, вроде как, бесы послали этих убийц, нет, — это было все заранее продумано. Потому что, зная человек правду, никогда не пойдет в Москве к священнику исповедоваться. И поэтому, его убрали. Могу вам сказать прямо, честно, открыто — он в лике святых, как мученик. Как мученик за веру. За правду, о которой нам говорит Христос. Когда нас будут гнать, и поносить, и всячески злословить за имя Господа.

Я видел многих царей. И, если брать по картинкам, я говорил, что в аду люди выглядят так, как они выглядели в прежней жизни. Если брать по картинкам: Петр Первый, и некоторые другие правители, тоже в аду сейчас находятся. Но я вам говорю факт, который я собственными глазами видел. И Ельцина видел, и всех, всех, всех, которые там мучаются. Сталин в аду. Тоже мучается в аду, тоже выбраться не может. Если многие думают, что хотят ему честь восстановить, нет, просто многие люди хотят ностальгии. Вот они и возвращают прошлое к настоящему. Есть такое понятие — «ностальгия», которое часто нас возвращает в детство. Даже если человек вырастет, он все равно будет ощущать себя ребенком. В какой-то степени, временами. И есть такое понятие, когда на нас такое состояние находит, нам хочется вернуться, как бы, в детство. А у некоторых людей, более взрослого возраста, им нравилось вот это коммунистическое движение, все вот это, пионерские галстуки, и так далее. «Ошейники» лукавых — галстуки, и так далее.

И поэтому, они все это пытаются вернуть… имя его там очистить… Какое его имя? Сколько он людей переубивал? Сколько святых человек он убил? На его счету столько, сколько я не знаю… крови. Поэтому, не надо его честь облагораживать, и так далее. Человека больше нет, душа его в аду, в плетениях дьявола, в сетях. Никуда он больше не денется — ему там вечность теперь гореть. Я понимаю, что он, может быть, и кается во всем, но, к сожалению, каяться поздно. Жизнь дается нам только один раз, и этот маленький, короткий промежуток времени, который мы построим здесь, на Земле. Что построим, с тем и предстанем пред Богом.

Что будет с Россией и с Церковью. Последние три года она (Церковь) будет полностью умирать. Останутся единицы света. Но через три года произойдет нечто: Русь начнет возрождаться в вере. Будет война. Но не сейчас вот — три года. А когда узаконят все это, вот восьмой вселенский собор — сейчас они все это узаконят, это сделают, введут чипирование. Будет Третья мировая война. Она уже началась, только пока она еще в малых масштабах. По кусочкам раскинута. Скоро она объединится, и будет огромнейшая-огромнейшая война. Китай на Россию будет, Европа на Белоруссию, на Украину. Украинцы перейдут часть, в Европу, немцы опять восстанут. Ой, это будет ужасно. Я такое видел, я все видел в огне. Все видел в огне. И потом настанет Суд Божий. Придет к власти царь. Последний царь. Он будет править совсем недолго. Вот это вот и будет как раз-таки апокалипсис, в последней печати. Я говорю — сейчас последние печати распечатываются. И это будет последняя печать, которая распечатается. Именно на ней раскроется Книга, придет Сам Христос, и вместе с царем, уже здесь, на Земле… восстанут все мертвые, живые — вся Земля встанет перед Богом, перед Судом. И будет Всемасштабный Суд. Закончатся все войны, и именно на Руси и будет как раз-таки вот этот Суд. Он будет по всей Земле, но именно вот с Руси возьмутся остатки всей святости, сразу возьмутся на Небо. Всех остальных будет судить огонь. Огнем и мечом Господь будет судить. Хаос будет. Все хуже, хуже и хуже. Уже взрывают. И нам вот не надо сдаваться.

Вот если бы я не побывал на том свете, я бы, наверное, скорее всего бы подумал, что, может быть, экуменистическое движение правильное, может быть, и хорошо оно. Если бы я не знал этого ничего. Потому что, не побыв там, за пределами вот этой жизни, я бы ничего этого тоже не увидел, и подумал, что…

В качестве дополнения к моему рассказу о мытарствах, о которых я тогда начал говорить, мне хотелось бы привести случаи, которые мне были показаны, когда я пребывал вне тела своего телесного. Начать бы я хотел, в первую очередь, о грехах, которые действительно нас истязают. Все грехи на мытарствах нас истязают. Я на себе это ощутил. Это, как бы, они тебя обличают. И, вы знаете, самое удивительное, что на мытарствах обличает тебя не Господь. Ангелы — да. Ангел-Хранитель с тобой рядом все твои мытарства, которые ты проходишь. Но обличают тебя падшие ангелы, приверженцы, которые служат архангелу падшему, Люцию, которого мы называем в этой жизни Люцифером.

Они обличают, и они настолько справедливые там. Вы не поверите — они не упустят ничего. Для начала, я скажу вам, как выглядят, примерно, мытарства. А впоследствии я вам расскажу о некоторых случаях. Первое мытарство. Какое бы оно ни было: первое, второе и вплоть до последнего. Когда тебя приводят, ты, как бы, проваливаешься вниз. Как бы пролетаешь небольшое кольцо туннельное, и падаешь. Тебя, пока ты падаешь, одолевает страх, потому что ты чувствуешь, что тебя сейчас начнут обличать. Хотя, тебя еще не обличали, а ты уже это чувствуешь. Пока ты летишь, ты вспоминаешь каждый свой этот поступок. И неважно, какое из этих мытарств, но, действительно, это ужасно. Пока ты летишь, тебя это настолько истязает. И ты, когда летишь в этом туннеле, рядом с тобой никого нету: ни Ангелов, никого. Это когда уже падаешь, ты, как бы, ощущаешь, что они уже рядом. Ты уже видишь Ангелов. Ангелы, по сути дела, они, как бы, ходатайствуют там всего лишь за тебя. Но, не более того.

И когда ты падаешь, проваливаешься в этот туннель, ты видишь много других людей, которые прям вот занимаются этим грехом, каким-либо определенным. И тебя настолько это начинает пугать. Ты понимаешь, что пока ты летел, ты об этом только что думал, тебя это прям истязало всю дорогу. Это как лестница — мытарства, понимаете. Лестница восхождения к Богу, на сам Суд. Но эти лестницы, как будто, вниз идут. Потому что ты как проваливаешься, проваливаешься сквозь вот эти кольца туннельные. И, когда ты провалился, все, ты поднимаешь голову, ты видишь кучу людей, первое. Это на самом деле первое. Может, несколько первых минут, я не знаю, там нету времени, сложно объяснить.

Потом, как будто, все исчезает, ты остаешься, как будто, земля под тобой — не земля, не пойму, что. Высохшая, треснувшая такая. Тут стоят Ангелы, и впереди, как будто, открывается такая огромная книга. Огромнейшая книга открывается, и начинают зачитывать. И вот начинают падшие ангелы, они там судьи, безжалостно начинают прочитывать каждый твой шаг, который ты прожил. Вот, например, первое мытарство. Самое важное, которое человек проходит. Это грех, может быть, пустословие… наверное, все же сквернословие. Ругань, матерщина, и так далее.

И они начинают говорить тебе, обличать, что вот ты вот тогда там так-то сказал. Тогда-то — так-то. И они начинают тебя обличать, обличать, обличать… Самое страшное там то, что, когда они это говорят, ты попадаешь, как будто, в эту жизнь. Ты, как бы, попадаешь в эти фрагменты жизни, в эту ситуацию жизненную. И, самое удивительное, невозможно скрыть там ничего. Даже если ты попытаешься как-то скрыть, ты просто не скроешь. Потому что там, в книге, все записано. Вот эта книга, вот часть этого кольца мытарств — это твоя отдельная книга. То есть, наша жизнь, я тогда понял, когда там побывал, это как некая книга, в которую все записывается. Ничего не упускается.

И вот, когда они начинают тебе рассказывать твои грехи, ты попадаешь, как будто, в эту частичку жизни. И ты понимаешь, что да, ты был неправ. Почему ты это понимаешь? Потому что ты осознаешь, что действительно Бог-то есть, и действительно есть эти мытарства. Кто-то в жизни о них слышал, а кто-то не слышал, но там, душа понимает все. И когда ты попадаешь во фрагмент вот этой жизни, тебя это начинает обличать. И это настолько ужасно, это вы знаете, это, как будто, пенопласт по зубам… Вот такое состояние раздражительное, вот, ужасно. Только вот это состояние можно увеличить в раз, наверное, миллион. Вы можете себе представить? Тут в два раза если увеличить, уже тебя вывернет наизнанку. Вот настолько тебя там это выворачивает наизнанку, и ты начинаешь плакать, кричать молить о прощении, но тебя никто не услышит…

И они вот так из картины в картину тебя отсылают. Есть моменты, в которых мы раскаиваемся, в жизни. Это может быть даже болезнь какая-то, которая нас тоже может очистить. Но, в основном, это духовная болезнь, о которой я вам говорил ранее. То есть, это болезни, вот как онкологические, гематологические заболевания, как туберкулез, гепатит, тяжелые разные заболевания. Они очищают человека. И, как например, вот эта болезнь — иммунодефицит, СПИД, в простонародии говорят. Они, вот эти болезни, могут очищать человека. Но, все равно, сквернословие — это такой ужасный грех, в котором, на самом деле, там только один демон открывает. На самом деле, вокруг него еще много демонов, ну, падших ангелов, которые начинают просто извиваться, и делать все так, чтобы тебе было тяжело и больно, вот в этот момент. И Ангелы, вот к чему я веду, которые тебя там охраняют — это Ангел твой Хранитель, и второй Ангел, это Ангел Суда. Видите, очень много Архангелов разных, и у каждого своя суть. Я не знаю, как правильно назвать этого Архангела, но этот Архангел дается каждому, кто умирает. А у нас каждую минуту кто-то умирает, на Земле.

И он дается каждому. Представляете, какой у Бога большой Легион! Хватает на всех. И вот этот Архангел, он тоже вел свою Книгу. Но, по милости Божией, Господь дал такое понятие Архангелам, как бы, заступаться в каких-то ситуациях определенных, где он раскаялся. И когда демон начинает обличать в этом грехе в каком-то определенном промежутке времени жизни, Ангел открывает уже свою Книгу. Как только он это говорит, возникает яркий-яркий свет, ослепляющий прям. У Ангела прям, как будто, свиток такой большой. Тоже как книга, но свиток. И он говорит: «а вот здесь вот он, нет, здесь, — говорит, — он раскаялся в этом грехе». Что делается в этот момент в книге сатаны? Он вычеркивается. Только там вычеркивается, если Ангел, Архангел, точнее, за тебя заступился.

Ангел-Хранитель, он был по твоей жизни по всей, земной, и, поэтому, он с тобой везде и пребывает до того момента, когда ты будешь поклоняться самому Христу уже. Это называется Суд, когда Господь уже определяет, куда тебя — туда или туда. Поэтому, он все время пребывает до самого конца с тобой. Потом Ангел уходит направо, твой Хранитель, а Архангел уходит налево.

И вот они стоят по обе стороны, а ты посредине, и там ты уже даешь отчет Богу за все. Эти мытарства — это еще не отчет перед Богом. Это только лишь еще начало отчета перед Богом. Это только начало этого пути. Это ужасно, понимаете! Это обличение, только одно мытарство кажется, что вечность проходит. Потому что, на самом деле, первая часть мытарства — вот это вот сквернословие… и все грехи языка, которые есть, они там описываются. И я говорил, что Архангел, он заступается за нас, а лукавый в этот момент, когда он за нас заступается, он вычеркивает это из своей книги. Он даже не вычеркивает, оно, как бы, автоматом само исчезает. Как бы, огнем сжигается. Потому что Господь говорил, что приду огнем судить живых и мертвых.

Вот этот огонь, на самом деле, он такой Божественный, благодатный. И вот этот грех вот этим огнем, когда за тебя Архангел заступается, Сам Господь сжигает из этой книги… И вы можете себе представить? По нашей жизни, у Архангела один свиток только, задумайтесь, а у дьявола, у падшего ангела, у него целая книга огромная. Представляете, сколько мы в жизни делаем добра, которое лечит нашу душу, а сколько мы себя калечим в этой жизни?

И вот сквернословие, я считаю, что это, наверное, страшнейший из всех этих грехов. Я даже могу сказать, что человек в блуде может покаяться. В каком-либо, даже в содомском блуде может раскаяться, а вот сквернословие — такой грех, от которого человеку сложно избавиться. Даже, я видел таких людей, которые были христиане, а там, на Суде, им говорят: «ну как же так? Вы называли себя христианами, а когда вас разозлили, вывели из себя, вон вы как начинали! Даже просто помыслили!» Вы знаете, даже если просто помыслишь, это уже записывается. Вот это сквернословие, вот этот грех языка, вот эти пошлости все, многословие, и так далее. Ну, многословие — это еще ладно, самое страшное — это сквернословие.

И вы знаете, даже просто в сердце своем зародил эту мысль, просто тебе не понравилось что-то в человеке — ты уже сквернословишь. Понимаете? Я когда был там, а я, главное, еще пытался возразить. Говорю: «но я же только подумал, я даже не сказал, я даже не обозвал его». «А ты, — говорит, — уже в сердце его назвал так. В сердце уже подумал о нем плохое, злое». То есть, подумать зло о человеке, плохо о человеке — ты уже сквернословишь. Сквернословишь духовно. Потом мы сквернословить начинаем уже в мыслях. Уже начинает, как младенец, возрастать. И, если из себя это не искоренить, именем Иисуса Христа, а имени Иисуса Христа боятся даже демоны, вот настолько… они даже Бога не так боятся, серьезно, как вот имени Иисуса Христа. Потому что Люций, он и Бога не побоялся, восстал против Него. А вот Христа они боятся. Христа и Креста боятся, до ужаса.

Я немного отвлекся, давайте ближе к теме. Таким образом, пока я побывал на первом мытарстве, вы знаете, мне уже было страшно переходить ко второму. Потому что это мытарство лжи. Действительно, от сквернословия рождается и ложь. Это правда. Потому что вначале мы начинаем сквернословить, думать о людях плохо, осуждать человека внутри. Это тоже некое сквернословие. Поэтому, сквернословие, в реальности, задевает все наши грехи, мытарства. Почти все задевает. Поэтому, оно стоит на первом месте. И хотите вам скажу, много ли людей проходит вот этот первый круг, первое кольцо этого мытарства? Я вам скажу. Единицы. Потому что все сквернословят. Когда ты ропщешь — это уже сквернословие. Понимаете? Роптание — это уже некое сквернословие. Почему я и говорю, что сквернословие задевает все эти двадцать мытарств. Ну вот, девятнадцать предстоящих… Потому что в сквернословии рождается все! Не то, что входит в наши уста оскверняет нас, а то, что исходит из уст наших… В нем рождается и кощунство, и разные анекдоты могут рождаться, фильмы разные пошлые.

Здесь рождается все, даже вот эти шутки… вот когда мы шутим, порой, да, мы уже можем сквернословить. Нужно уметь правильно подшутить. И я, наверное, отнесу много к чему сквернословие. К примеру, мне показан человек, который сидел в тюрьме всю свою жизнь, и он разговаривал просто на своем жаргоне. Хотя, он не только в тюрьме сидел, но и на свободе гулял, за пределами этого забора. То есть, среди нас, людей. Но он уже привык общаться так, как общаются там, в своем мире, то есть в уголовном, в тюрьме. Он привык общаться так, как там общаются. При этом он может даже матом не ругаться, на своем жаргоне они общаются, да. При этом он может даже ходить в церковь. Да, есть церкви в тюрьмах. И даже может быть ответственным за эту церковь, или как там это у них распределяется, не знаю. И вот мне было показано, что вот именно этот человек, да, он вроде как отвечал там за церковь, когда был в тюрьме. Он не сквернословил, ничего. Как бы он молился там, все, но, когда он приходил в общество своих друзей, с которыми он жил в помещении, он начинал общаться, как они общаются. При этом, не используя мат.

И вот он говорит там одному из демонов: «ну как же так? Я же не ругался матом, я же просто общался, как все». Он говорит: «нет, — говорит., — жаргон — это уже сквернословие». Любой жаргон. Он бывает уголовный, анекдоты, шутки, и так далее. Бывает жаргон даже хитрости, и так далее. «Когда вы сквернословите, — сказал ему Ангел, — вы отгоняете нас от себя, но впускаете в себя падший легион». И он сказал: «проще блудному войти в Царство Небесное, чем сквернословному, потому что сквернословие всех дольше изгоняется».

Когда мы просто даже ругаемся на свою родную маму, это вот из другой жизни мне было показано, человек тоже вроде жил праведно, все, но он постоянно ругался со своей мамой. Ругань — это уже сквернословие. Понимаете? Он вроде бы поругался, все, с ней, даже вроде извинился, но через день — через два опять то же самое. Это уже не прощается, это все записывается. Каждый грех записывается. Это там уже вычеркивают, как огнем сжигает Господь с книги падших ангелов этих, которые ведут учет. Это же тоже судьи. Ангелы, Архангелы, которые там пребывают, бесы — это все ангелы суда, который, как бы, предварительный суд…

Поэтому, сквернословие, оно по-всякому выпадает. Вот, например, жил такой человек. Он постоянно рассказывал анекдоты. Вроде веселый, жизнерадостный человек. А знаете, где он сейчас? В аду. Вы знаете, почему? Потому что он ходил в церковь. Он знал Бога, но был слеп. Он думал, что он просто обличает других людей, рассказывая анекдоты о них. Он думал, что он просто подшучивает. На самом деле, он сквернословил. Он просто издевался. Издеваться над человеком можно как морально, так и духовно, так и физически. То есть, морально, это когда мы мозг человека задеваем. Физически — когда бьем его. Это тоже можно отнести к сквернословию. И третье, духовно. Вот духовно когда мы над человеком издеваемся — это самое страшное. Потому что, когда мы его сквернословим, мы можем убить его словом.

И я столько там душ таких повидал, которые, действительно, были убиенные просто двумя словами. Двумя словами! Видел такие души, которые просто вот прокляли человека, прокляли руганью. Руганью, обычной! При этом не сказали, там, будь ты проклят, и так далее. Просто осквернили его до такой степени, настолько обидели его сильно, именно внутри, в сердце, в самой душе, что человеку это легло на сердце, человек уныл, и покончил с собой. Много таких душ, очень много. И поэтому этот грех считается таким, одним из самых тяжелых грехов, и тяжело проходимым. Потому что обличают каждый твой шаг там. Где подумал, где сказал…

Я видел монахов многих, которые тоже, считали себя монахами, а в реальности, они только успевали внутри сквернословить и осуждать человека. Ну, осуждение — это уже другое мытарство, но достаточно было просто человека сквернословить. Или просто про себя сквернословить. Некоторых монахов видел, там, два монаха видел, да, я не знаю, кто они, откуда. И мне сказали, что они были монашествующие, но в рай они не попали. Не прошли даже первого мытарства. Представляете, каким нужно быть человеком?

Я говорю: «ну как же так? Они же монахи были». Мне было сказано: «ну, какие они монахи? Внешне, можно одеть любую рясу, а внутри быть гнилым». И первая гнилость, она, как раз-таки, проявляется в сквернословии. И настоятелей видел. Вы знаете, сквернословие, оно может проявляться в разных формах. Вот даже… порой, мы что-то дома делаем, вот одни находимся, без всего, и мы что-то берем в руки — раз, у нас упало… да что такое?! И начинаешь уже внутри гневаться. Все, ты уже сквернословишь.

А у некоторых, бывает, даже «автоматом» вырывается сквернословие. Почему мне и было сказано там, что: «бегите развратников сквернословия». Я спросил: «почему бежать-то?» «А потому что, — говорит, — если вы даже краем уха услышали, вы уже повторите. Вы от этого никуда не денетесь, потому что тело подвластно этому миру, а дух подвластен Богу». И мы можем даже себя духовно всю жизнь свою воспитывать, как мне было там показано, в этом же мытарстве, но, как только услышишь где-то сквернословие, не сомневайтесь, что сердцем вы уже повторили это слово. Понимаете? Что вы сердцем уже повторили это слово. Просто услышали. Поэтому, нужно быть глухим на такие вещи. А глухим быть — это, наверное, уже старцем быть надо. Поэтому, лучше всего, отходить в сторону, вообще. Лучше уши заткнуть песнопением каким-нибудь, да, надев наушники. Может быть, действительно, Господь придумал их для этого, Его Промысел. Хотя, говорят, что бесы создали. Ничего бесы не создавали. Они создали то, что им надо было. Или осквернили то, что им надо было. Например, наушники полезны нам в этом жизни тем, что мы можем, например, включить песнопения или какие-то молитвы, и слушать это во благо. Не слыша, что окружает нас, где сквернословят, когда мы находимся там.

Но, есть люди, которые наушники воспринимают не как творение Божье, а уже начинают осквернять это. Используют по своим нуждам. То есть, слушать анекдоты, слушать стишки разные там, песнопения мирские, всякие там нехорошие… Поэтому, сквернословие считается таким, тяжелым грехом. Оно кажется таким безобидным. На самом деле, далеко не безобидное. Оно убивает нас. Оно убивает нас всех практически, морально. То есть, оно даже не даст нам многим пройти мытарства, основные дальше.

То есть, если ты не проходишь первое мытарство, то остальные мытарства ты, как бы, проходишь, но они уже как вкратце идут. Потому что ну нет смысла дальше тебе это все показывать. Тебя просто обличают быстренько там во всех мытарствах. Приходишь на Суд к Богу, к Иисусу Христу приходишь, Он там как Сам Отец сидит, понимаете? В Троице Единой. И Он прям четко сразу отсылает тебя… то есть берет Петр с Павлом, стоят у ворот… но, как ни странно, они не только в рай встречают, но они вот еще и оказываются там. Я не знаю, может быть, действительно, душа наша, там она всеобъемлющая такая, понимаете. Кажется она маленькая такая, а, на самом деле везде, как бы, присутствует.

Вот когда Бога мы ощущаем, где бы мы ни находились, мы везде Его ощущаем. Понимаете? Тоже, как и Богородица. Вроде одна, а ощущаем мы ее везде. Вот так же Павел. Вот там Павел с Петром открывают тебе ворота в ад. Вот, практически, уже ты поклоняешься Христу, в самом конце мытарств. Ну, как бы, ты осознаешь свою греховную сущность. Ты уже ничего там поделать не сможешь. Там никакое слово тебе не дастся, ничего тебе там не дастся. То есть, ты в мыслях, может, и будешь умолять, чтобы тебя помиловал Господь, но Он уже ничего не скажет. Он говорит: «Я не могу ничего сделать». Вот так Он некоторым говорил: «Я не могу уже ничего поделать». Практически всем говорит так. И когда открывают Петр с Павлом ворота, оттуда, как будто, само зло просачивается. И оно тебя прям туда засасывает. Понимаете? Прям засасывает, и все. То есть, без объяснений, без всего.

И я слышал, как эти души… вроде стоят-стоят, умоляют Бога, пытаются что-то сказать, чтобы Он простил. А когда дверь только чуть приоткрывается, аж с таким криком, таким воем… самое удивительное, там прям темнота какая-то. И оттуда слышны какие-то крики, еще что-то. И когда вот эту душу он забирает, дьявол, уже все. Я вот столько криков слышал! Прямо кричат: а-а! Помогите! Остановите! Не хочу! Господи, прости! Не забирай! — И вот они прямо кричат-кричат, просят помощи, а уже ничего не сделаешь. Ворота закрываются, и уже тут же следующая душа оказывается уже на подножии, то есть, ступенях Самого Христа. И так многие души…

Сейчас хочу я поговорить на тему блуда. На тему содомского греха. И первое, с чего начну, когда меня привели на это мытарство, провалили вот в это вот кольцо, когда я открыл глаза, меня подняли, я удивился. А что я тут забыл? На самом деле, демон даже книгу не раскрыл, потому что я еще юный. И, как ни странно, Архангел сказал: «здесь он под Покровом нашего Отца-Вседержителя. И он поднял свиток, и сказал, что: «он чист». И, действительно, меня Господь держал чистым все это время, хотя, я вам рассказывал, я был в субкультуре «эмо», но, тем самым я не осквернился, в этом плане. В плане содомского греха.

А в плане блуда, естественно, открылась книга. Но открылась почти только в самом конце. И я не понимал, а в чем я мог блудить? И вы знаете, я потом понял. Блуд не заключается только в телесном плане, услаждении себя. А блуд заключается еще в каких-то наших помыслах. Например, затеяли мы, например, уныние какое-то, затеяли мы суицид какой-то над собой — мы уже блудим в помыслах. Это уже блуд, в этих помыслах. Но, к сожалению, книга быстро закрылась для меня, потому что Архангел сказал, что вот эти помыслы, все что были, болезнью были очищены. Когда человек болеет… связано с болезнью духовной какой-то, а одна из самых распространенных, это онкология или гематология, вот, он не смог ничего сделать, и огонь выжег в книге все, что было… Блуд еще бывает, когда мы заблуждаемся в каких-либо наших жизненных ситуациях. Начинаем блудить, искать что-то, понимаете? Искать ответы в миру, а не у Бога… Блуд бывает и в сквернословии…

Ну и впоследствии, меня потом отправили в другие жизни. Показали мне, что, бывало, происходило с этими людьми, которые находились в блуде и содомском блуде, и сексуальной потребностью, и так далее. Не знаю даже, с чего начать. Наверное, в общем скажу: потому что у каждого свой грех.

Были такие личности, которые, я еще раз скажу, задену тему о монашестве. Вроде он, как бы, монах, все, были такие монахи, которые реально блудили с женщинами. То есть, уходили, вроде как, отпрашивались домой, а, в реальности, начинали совершать половые сношения, когда они дают обет. Тем не менее, так лукавый мучил некоторых. И они считали: «а, Бог простит». Вот, пожалуйста, это называется хулой на Духа Святаго. И Архангел мне там четко сказал: «не хули на Господа твоего». И когда кто-то пытался оправдаться там в каком-то грехе, когда вот демоны зачитывали, и когда ангел начинал обличать, вот в этой книге, когда какой-то грех смывается, да, то есть, с книги он как огнем вырезается, а в этот момент происходит усиление. То есть, когда человек пытается оправдаться на мытарствах, в чем-то. И вот там этот шрифт, как будто, я его видел, вы знаете, такая подпись была, самое удивительное, такая вот, именно на латынь чем-то похожая. Потому что я смотрел, я не понимал, что там написано. Пытался заглянуть… и я не мог понять, но я видел, что в тот момент, когда человек оправдывался, и Ангел… как бы, говорил ему, что не оправдывайся, то у демонов в книге эта надпись начинала, как бы, выделяться… Я видел, как они плакали так, как умоляли избавиться от этого.

И вот эти монахи, бывает, не то, что с женщинами блудить, они могут еще по-разному блудить. Понимаете? Кто блудил, в монашеской жизни уже пребывая, или в иноческой… даже священники были такие, которые занимались, вплоть до рукоблудия. Понимаете? То есть, оскверняли себя. Кто-то говорил, что это потребность человеческая. Мне же было много жизней показано… Был показан такой священник, который считал, и таких было много священников, один говорил: «ну, это же ничего страшного. Я просто выплескиваю энергию». Вот так они говорили себе… Кто-то говорил, что это моложе их делает… Кто-то считал, что это вообще не грех. Что, вроде, Библия об этом пишет, но, на самом деле, это не грех. Что это, как бы, потребность человеческая. И они начинали мастурбировать, или как правильно это называется? И выплескивать из себя эту жизнь. На самом деле — это убиваем жизни. Потому что Господь Он же рассматривает… я же рассказывал об этих душах, и, поэтому, человек уже, на самом деле, совершает некое убийство будущей жизни. Вот этих вот клеток живых. Но они считали, священники эти, даже монашествующие, что: а, никто же не узнает. Зачем в этом раскаиваться? Это же плоть, потребность, и так далее. Ну, кто как выражался, своими словами.

Ну, а в реальности, оказалось, что, когда они туда попали, всех их это обличило очень сильно. Многие орали, просто визжали, и говорили: мы-то думали, мы-то думали… А знаете, что демоны сказали: «и теперь за вас есть, кому думать. Вам не надо больше думать. У вас был шанс, когда можно было подумать — когда вы пребывали в телесном храме».

Демоны не отрицают, что тело, это неких храм. Потому что они понимают, что это творение Бога. И, как бы они там ни кричали, а некоторые пытались даже бежать, с этого мытарства, но они, как бы, начинали бегать по кругу. Их начинало ломать, они понимали, что это их обличает очень сильно, я видел, как им становилось плохо, и они не знали, куда себя деть. Потому что каждый, кто это делал, неважно кто, были и монашествующие, и священники даже, и обычные люди. Потому что, когда они занимались этим вот уничтожением живых организмов, мастурбацией вот этой, некоторые представляли себе даже мальчиков, кто-то девочек маленьких представлял. Хотя, вроде бы, плотью они не взаимодействовали, напрямую не прикасались к этим телам, а вот в мыслях у них вот такое зарождалось. Вот так лукавый посылал, и им хотелось, потому что у них ничего не было этого. Некоторые срывались спустя много лет. Уже, как бы, достигали духовного созерцания, и вот так, бывало, лукавый ломал и такие души. И это не шутка. Это как есть вам говорю. Бывало, и такие сбивались. Приходили какие-то мальчики, и они на них совращались, и, тем самым, падали. Это было самое страшное. На это было так больно смотреть. Даже я там кричал. Я просил, чтобы мне больше не показывали, но мне сказали, что тебе это надо в жизни. Потому что в будущем ты будешь видеть это все. Будешь видеть таких людей…

И, вы знаете, я умолял, чтобы мне это не показывали, а мне говорили: смотри. Мне, как будто, глаза раскрывали. Там понимаете, в чем дело, там глаза невозможно закрыть. Я пытался их закрывать, а мне, как будто, их раскрывали. Там на все открытыми глазами смотришь. Если здесь мы можем закрыть глаза, чтобы что-то не увидеть, то там такого нет. Там, как бы, ты закроешь — не закроешь, все равно, все будешь видеть. И вы знаете, это все было настолько жутко и страшно, когда мне показали вот одного священника, и сказали, что он попадет в ад. Это настоятель Санаксарской обители, владыка Варнава или как-то, сейчас он в Казахстане, мне было показано. Но он раньше был настоятель этого монастыря. Он — самый, что ни на есть блудник. Он очень много совратил мальчиков, Господи, помилуй! Он очень много мальчишек совратил, в том числе, даже и монахов молодых некоторых, которые в монашество ушли, юноши. Вот. И таких священников, на самом деле, немало. Такой же есть, как мне было показано, где-то в Татарстане… обитель, там есть много мальчиков живущих. Не знаю, то ли это какой-то детский дом, то ли еще что-то. И вот там есть некоторые священники монашествующие, и настоятель, которые любят этих мальчиков, как бы, внешне, на словах, что Господь их любит через них, а в реальности, они их совращают. И вот такие, я видел, что они попадут все в ад. Все, до единого. Они не просто в ад попадут, они даже не пройдут все мытарства. То есть, если они все и пройдут, то вот на этом грехе они остановятся. То есть, дальше они уже ничего сделать не могут. Они пока не понимают, что творят. Понимаете, у них просто веры нет, они кощунствуют. Понимаете, они извращают нашу веру, они ее уродуют, нашу веру, они издеваются над Самим Христом. Некоторые даже это понимают, и продолжают. А некоторые этого не понимают. И это не только священники. И в жизни есть такие блудники…

Но видел и блудников, которые раскаялись. Есть такие, и неважно… есть там разные совершенно. Есть такие личности, которые и мальчиков, и девочек совращали. А есть такие, которые по женщинам постоянно ходили, гуляли-гуляли-гуляли, блудили. Но они покаялись в своей жизни, и всю свою жизнь мучались, практически. Потому что всю свою жизнь боролись с этим. Я тогда еще спросил у Архангела: «а почему же, они же покаялись! Почему же Господь не оставит их вот от этого греха?» А он говорит: «Он не может оставить, потому что это уже как порок, и, поэтому, они всю свою жизнь борются с этой страстью». Всю свою жизнь! И вот, кто будет бороться до конца своей жизни, вот тому будет грех прощен. И поэтому, этим людям грех прощен. И неважно, кого они совращали — детей или взрослых, женщин или мужчин, но, если они раскаялись в жизни, и потом продолжали всю свою жизнь раскаиваться и бороться с этой страстью, то они достигали этого.

Как Мария Египетская., которая блудила всю свою жизнь. Она грешила полностью, как только могла, развратный образ жизни вела. И ее бес мучил всю ее жизнь. Понимаете, бесы, они не отстают от человека, если он покается в своем грехе, в этом. Они еще больше начинают нападать. Но, когда человек начинает с этим бороться, и стремится бороться, полагая свою волю на нашего Спасителя, в Троице Единого Славимой, Иисуса Христа, то тогда Господь уже начинает помогать. Он ему подсказывает: «иди помолись, читай молитву». Поэтому, Мария Египетская, она бегала по пустыне, как будто, ее бес гонял туда-сюда. На самом деле, нет, она бежала, она бежала от этой страсти. Поэтому, всю свою жизнь, вы знаете ее жизнь, да, как она мучилась, сколько лет она ходила по пустыне пока бес ее не оставил? Восемнадцать лет она мучилась. Не могла никак, она все возможное делала. Но она молила Христа. Она молила Его о помощи. И она заслужила не то что славу Божию, она заслужила венец Господень, не просто пребывая там, в Царствии Небесном, а она устрояла свою жизнь так, что она построила настолько блаженный образ жизни, что там она вместе со всеми Апостолами. Приравнена. И приравнена с какой целью? С той целью, чтобы нам показать. И была открыта святым отцам, чтобы мы понимали., что даже любой блудник может быть спасен. И потом, я говорю: «это поэтому этот грех блуда и содомства так высоко? На предпоследней ступени». Он говорит: «да, потому что даже содомника можно спасти, и блудника можно спасти, если он раскается». Поэтому, грех чуть ли не на предпоследней ступени. С той целью, чтобы дать человечеству понять, что как бы он не грешил, что любая душа может спастись.

И вот этот грех, он не настолько опасен. Ну, опасен, конечно, он опасен для нас для всех, это ужасно. Потому что, когда я видел, как люди мучались, когда их обличали в этих грехах, они с себя кожу рвали. Они выворачивали себя чуть ли не наизнанку, и говорили: забери с нас все, Господь, только не надо дальше продолжать нас обличать в этом! Прости нас! Кто-то кожу отдирали и говорили: «забери с нас эту кожу, забери», — они понимали, что тело пошлое у них было. И они бросали эти куски кожи в этих демонов, которые книгу читали, которые были рядом. Но, как будто, кожа опять появлялась, и они опять же ее драли на себе. Понимаете? Как будто шкуру с себя снимали. Настолько их раздирала эта боль. Они орали, плакали, и это так было жутко! Я все это слушал. Я вот уши затыкаю, а, все равно, все это слышу. Я это уже говорю: «стоп-стоп-стоп! Уведите меня отсюда! Я больше не могу на это смотреть!» Вы знаете, это так противно, это так ужасно, это так омерзительно! Понимаете? Были многие жизни показаны: те, которые не спаслись, и которые спаслись.

Были показаны жизни, которые вообще даже в монастырь не ходили. Ходили в обычную церковь, но жили свято и праведно. И у женщины был муж, она жила с ним, и никогда ради удовольствия не занималась с ним. Понимаете, о чем я говорю, да? Сексом. Не занималась. Она говорила, что секс — это не от Бога. От Бога может быть только любовь. А любовь, она не ищет своего. Вот так она говорила. Она жила всю свою жизнь с этим мужем, и у них было пять детей. И всего пять раз она с ним была в единой плоти. Всего пять раз! А со всем остальным она боролась. Она говорила, что ее никогда не покидал этот помысел — получить удовольствие. Потому что этим удовольствием пала Ева изначально. Плодом — яблоко. Вы, многие, не понимаете, что такое за яблоко… и почему именно яблоко употребляется. А вы знаете, что яблоко — это плод.

Я вкратце рассказал вам о тех, кто не попадает в рай. В этом мытарстве блуда и содома. Но есть те, которые попадают туда. Я о них уже говорил… те, кто жили праведно. Но хочу вам сказать, что этим людям пришлось всю свою жизнь, практически, себя выматывать, и изматывать. Как я вам говорил о Марии Египетской, которая всю свою жизнь мучалась, себя истязая в постах, в молитве… Это и наш с вами нынешний пример, как нам нужно сделать так, чтобы Господь нас, когда попадет вот именно в этот грех блуда, то мы должны понимать, что нас там будут обличать. Обличать нас будут ужасно. Для того, чтобы мы миновали этот грех, нам нужно поступать так, как поступали некоторые святые, которые сейчас находятся в раю. Они все, практически, без исключения, боролись. Все боролись. Игнатий Брянчанинов об этом тоже много писал. Что самая тяжелая борьба — это борьба со своей страстью. И первая страсть, которая у нас может быть, это как раз-таки блуд. А блуд к нам приходит через перенасыщение нашей плоти какими-то вкусными яствами… это чрезмерная болтливость, пустословие, гортанобесие, чревобесие, сребролюбие. Это все нас ведет к этому вот греху. Поэтому, он и находится всех ближе к Самому Христу. По кольцам если смотреть, то это почти предпоследняя страсть.

Поэтому, эти святые, они все бежали от славы, от почестей, они бежали от сребролюбия. И они, самое главное бежали от перенасыщения пищей. Потому что только так они смогли спастись. Другого пути, чтобы нам избежать вот этого вот блуда телесного, похоти развратной у нас нету. Единственный путь, чтобы этого избежать, бороться всю жизнь, это нужно бороться со всеми предыдущими обстоятельствами, которые я вам привел.

И самое главное из этих обстоятельств — это чревоугодие… И вот эти святые таким образом и достигли славы Небесной. Им было тяжело, их гнали даже, их считали безумными, и так далее. Ксения Петербургская блаженная, и другие Христа ради, юродивые, они тоже боролись с этой страстью. Они были чисты, но лукавый их всячески пытался совратить. Как Христа некогда пытался совратить. Когда взвел Его на гору и говорит: поклонись мне и я Тебе все отдам. Только поклонись мне. Он этого не сделал. Также и все Христа ради, юродивые, они тоже все от этого бежали. Потому что понимали: стоит только отвлечься, как лукавый начнет их сразу истязать, в плане этой вот похоти блуда. И они боролись с этим постом и молитвой.

Обратите внимание: они с людьми-то больно не общались, как безумные. Они были безумные ради Христа, потому что понимали, что Христос для них — это все, что в ихней жизни есть! Им было без разницы то, что подумают люди о них. Они думали только о своем спасении. Потому что понимали: когда начнут думать как люди, то упадут в страсть блуда. Ведь блуд, я вам еще раз говорю, не только заключается в сексуальной похоти, он заключается в чем угодно. В еде тоже можно блудить. Снискать себе, что повкуснее. Это называется чревобесием. Можно блудить гортанобесием, искать что повкуснее скушать. Почему многие монашествующие, которые достигли славы Небесной, они брали первое, второе и третье и мешали в одну тарелку. Чтобы не было у них вот этого блуда. Когда наступал на них блуд очей, то есть, глазами мы тоже можем блудить. Как Христос сказал: если ты просто посмотрел на жену ближнего твоего, ты уже совершил этот грех. Ты уже с ней блудил.

И блудить можно по-разному. Но он не меняется от этого, грех. Большой или маленький. Он один. Только имеет много ответвлений, много корней, как дерево. Понимаете? Блуд — это как дерево. Имеет один корень и много-много веточек, миллионы, тысячи. Вот так и блуд распределяется в жизни. И для того, чтобы он дальше не рос, святые отцы, чтобы дерево это дальше не росло, они его просто подрубали под корень. А как подрубали? Молитвой, постом и любовью к ближним. И они делали все… вот есть семь грехов, которые убивают нас, а они делали противоположное этим грехам — добродетели все. Вот таким образом они достигли славы Небесной. Если мы не будем сейчас об этом думать, не задумываться об этом грехе блуда, то мы не дойдем до Суда Божия. И, естественно, потом они попадали на ступеньки к Господу нашему Иисусу Христу, открывались потом врата Петром и Павлом, такие большие ворота открывались, откуда были вопль и скрежет зубов, и плач. И вот это зло, как будто, забирало их. Они кричали, молили о помощи, а ничего не могли сделать, все. Потому что блуд ими овладел полностью. Понимаете? Они уже понимали, когда их обличали, им было страшно, но ничего уже поделать не могли они с этим, потому что все. Когда душа покидает наше тело, вы уже не властны себе ничего сделать. Вас вот просто, как ведут. Вы даже попытаетесь убежать с этих мытарств, со всех этих колец, двадцати, но вы не убежите. Вы будете биться, как будто., о стенку. Вы будете бежать-бежать-бежать, а, как будто, на одном месте будете стоять. Не убежите, вас везде эта книга будет обличать.

Поэтому, у святых она даже не раскрывалась, книга эта. Почему не раскрывалась? Потому что Ангел сразу свиток, и они прям проходили напрямую все эти мытарства. Святые так проходили. Свиток раскрывается, яркий свет, и они, как сквозь этот свиток, чистые души, проходили, без всяких мытарств.

Так же вот кто тяжелыми болезнями болеет, особенно болезнями, данными Самим Богом, — онкологией и гематологией, эти люди, если умирают, они проходят сквозь эти мытарства. Но, в одном только случае. Если они раскаиваются, причащаются, и пока Господь дает вот эту жизнь еще пожить на Земле, уже в этой болезни, если они начинают жить во Христе, то все. Понимаете, когда человек болеет этой болезнью, у него даже помысел блуда отпадает, любого. Он об этом не думает. Но если он раскается, то он прям минует эти мытарства, сразу к Богу идет. Сразу в рай идет. Но если он болеет и не раскаивается, продолжает жить, как он жил, даже у него не будет этих помыслов, да, например, блуда какого-то, чревоугодия, потому что болезнь не дает этому ничего. Но если человек все равно не раскаялся, он попадает на эти мытарства. Поэтому, кому-то болезнь идет во благо, а кому-то в погибель. Недаром говорят так. Жизнь очень коротка. Нужно ее так прожить, если вы хотите пройти эти мытарства, чтобы ваша внешняя жизнь была истинным плодом. То есть, не то, что: вышел — сказал проповедь, и все. Нет. А чтобы твой образ жизни был проповедью. Ежедневной проповедью. А какая первая, главная проповедь? Как Господь сказал: «возлюби ближнего твоего как самого себя». Нам Христос дал эти Заповеди. Блаженств Заповеди дал, для того, чтобы мы понимали, как мы должны стремиться к этим добродетелям, и знали, что, если мы будем жить со Христом, то всякий блуд будет от нас отпадать.

То есть, он, лукавый, будет вас мучить, но о не будет вас трогать. И вот когда время придет определенное, как Марие Египетской, он от вас отпадет. Все, она переборола эту страсть. Она переборола эту страсть, и больше он ее не трогал. А блуд это не только в плане совокупления мужчины и женщины, или мужчины с мужчиной, женщины с женщиной, а вот именно еще блуд бывает разный: чревоугодия, помыслов, ушей. Бывает, мы подслушиваем. Мы уже блудим. Понимаете? Подслушивать — это нехорошо. Какая разница, кто о чем говорит? Подслушал — уже согрешил. Ты дал своему помыслу уже рассуждать. Блудить помыслом, понимаете? И там мне было сказано, что лучший способ борьбы — это молитва Иисусова. Чтобы Господь дал нам терпения к подвигу, поста, молитвы, и так далее. Надо читать постоянно Иисусову молитву. Прям постоянно ее читать. И Игнатий Брянчанинов очень много об этом написал. И вот, когда нам будет казаться, что мы уже и во сне молимся, тогда мы достигли уже. Потому что, когда мы во сне уже молимся, то даже ночью у нас плоть уже страждовать не будет. То есть, во сне вы уже не осквернитесь.

Когда я, кстати, был в мытарстве блуда, были такие ситуации, когда человек боролся со страстью, а, бывало, так, что вот он просыпается утром, да, неважно, женщина или мужчина, и смотрит — тело-то уже согрешило во сне. Если человек раскаивается в этом — он неповинен в этом грехе. Это только в том случае, если он старается жить со Христом. Лукавый, он пытается овладеть нашей плотью даже тогда, когда мы спим уже. Понимаете? Когда он нас не может одолеть внешне, он начинает нас одолевать уже внутренне. То есть, когда человек спит уже, во сне. То есть, беспомощным телом воспользоваться, чтобы человек осквернился, опорочился. Это неважно, женщина или мужчина. То есть, вожделение это может быть даже во сне.

Но, если мы раскаиваемся, прям тут же, встаем на колени и падаем: Господи, прости меня грешного и недостойного! Ты видишь, как я пытаюсь бороться телесно не во сне, но лукавый приходит во сне и меня пытается всячески стяжать под себя. Пытается овладеть моим телом, и оскверняя меня. Господи, как мне стыдно стоять перед Тобой! Будь милостив ко мне, грешному и недостойному! И сердце чисто созижди во мне, и дух прав обнови во утробе моей!

Почему «дух прав»? Потому что телесно лукавый соблазняет. Потому мы и просим оградить себя от этого. И когда мы раскаиваемся, вот этот грех сразу прям выписывается. Конечно, на мытарствах он все равно проявится, но Ангел покажет свой свиток сразу. Он выжжется сразу.

Но, если мы не каемся в этом, впоследствии, грех этот внедряется в жизнь нашу уже не во сне. Рано или поздно эта похоть выйдет наружу уже. Но когда мы начинаем в Иисусовой молитве постоянно пребывать, когда она во сне в нас пребывает, то лукавый не может уже и во сне подойти. Потому что мы уже и во сне читаем. То есть, уже мозг на страже сердца и не дает лукавому войти в него. Представляете, как Господь создал нас? Как все мудро сделано! Но это только в одном случае — когда мы стремимся жить по-Божьему. И стремимся, в первую очередь, исправить себя любовью к ближнему.

Эту любовь, на самом деле, бес очень сильно исказил… Понимаете? Если в мире человек без Бога живет, то любовь у него какая получается? Любовь ищет своего. Получается, любовь злорадствует. Это, получается, все противоположное Господу. Если Господь сказал, что любовь не ищет своего, не злорадствует, она, такая вот, всеобъемлющая, то у лукавого получается, что это только любовь к определенному человеку. «А вот его я буду любить больше, а вот его меньше». Понимаете, что он сделал? Это уже блуд мысленный! Нельзя любить кого-то больше, а кого-то меньше. Да, будет у тебя жена, или у тебя будет муж. Но вы будете одной плотью, как сказал Господь. А значит, если одной плотью, то продолжайте всех любить одинаково, как и себя. Потому что Господь сказал: «возлюби ближнего твоего, как самого себя!» Даже если мы становимся одной плотью, мы не перестаем себя любить. Правильно? Вот скажите, вы отдадите жизнь за своего мужа или за свою жену?

Нет. Если что-то произойдет, вы убежите. И если не убежите, то страх в вас будет все равно пребывать. И что бы мне сейчас не сказали, я это собственными глазами видел. Это надо уже праведником быть, понимаете? Чтобы встать впереди своей жены или впереди своего мужа, и сказать: «забери меня!» Прям в открытую. Без страха, без всего. А если в нас страх пребывает, значит, мы себя все равно, в какой-то степени, больше любим.

А это неправильно. Мы должны отдать свою жизнь за ближнего своего. За семью за свою. Или за брата во Христе, которого убивают. Мы должны встать на защиту его, отдав свою плоть. Вот это будет великая жертва. Вспомните, что сделал Авраам, когда Господь сказал ему привести своего единственного сына. Что он сделал? Беспрекословно принес своего сына. И тогда явился Ангел, и сказал, это пример нам сейчас, и сказал: «оставь!»

И когда придет враг, и когда вы так скажете, без какого-либо страха, всякий блудный помысел отойдет в сторону. И само зло отойдет. И ничего не произойдет. Вспомните, как Михаил Круг. Он же встал на защиту своей жены. Он воистину встал за свою жену. Он себя отдал под нож, без единого страха. И потом сказал: «Господи, прости меня за все». Да, хотя он пел песни такие, но он пел душевные песни. Пел какие-то песни, там, о тюрьме он пел. Он встал на защиту своей жены и ребенка. Он пожертвовал всем без единого страха. И когда он умирал, жена вызвала «скорую», она бегала, кричала, орала, но воры-то ушли. Он их прогнал, понимаете? Воры могли убить всю его семью. Но они напугались, и они бежали, хотя его уже ранили ножом.

Лукавый побоялся дальше идти. Ведь они могли убить, чтобы не было свидетелей, чтобы никто не узнал, они могли убить жену, ребенка, все камеры выкрутить, и увезти все это. И никто бы не узнал об этом. Но Михаил их прогнал, потому что в нем не было страха. Он отдал свою жизнь. Он был христианином! Он был настоящим христианином, и даже не блудил. Жил со своей женой. Хотя он пел такие песни, о том, как в тюрьмах людям тяжело. Но он пел именно тем, которые раскаялись в тюрьме… Хотя, он пел с жаргоном, и так далее. Но вы видите, что Господь сделал? Жаргон — это же тоже сквернословие. Но Господь что сделал? Он его пропустил через все мытарства. Вы думаете, он в аду сейчас? Нет. Господь сказал, что: во имя Мое Я прощаю все согрешения. Он во имя Господа. Он, когда умирал, своей жене сказал: я во имя Иисуса Христа пожертвовал собой ради того, чтобы вы жили. Помолись обо мне, когда меня не будет!

Она пыталась всячески спасти ему жизнь, но он умер все равно. До приезда «скорой». Человек, который прожил такую жизнь, да, говорят, даже он в тюрьме в свое время сидел, начал вот эти песни петь, пускай с жаргоном пел, но он пел их от души, от сердца. Да, это плохо — с жаргоном петь. Но что сделал Господь? Вот так его очистил полностью. Как разбойника раскаявшегося. Понимаете? Он его всю жизнь вел потихонечку к Себе. И вот он отдал, и сейчас у него жена, ребенок растет, и так далее. И она до сих пор ходит в церковь. Стала верующей. Вот через эту жертву его жена сейчас постоянная прихожанка, в Москве, в храме каком-то. Понимаете? Она благодетельница этого храма. Я не знаю точно какого, но она там помогает, полностью все делает. Восстановила почти весь храм. Деньги жертвует во всякие приюты, и так далее. Представляете, как Господь изменил через него ее? Потому что она сказала: вот эти слова меня затронули, и по сей день я помню слово в слово. Особенно последние слова, когда он закрыл глаза и сказал: «молись за меня! Я ухожу к Богу».

Вот таким образом мытарства могут пройтись, если мы действительно стремимся к Богу. Но это нам тоже показательный пример к тому, как мы должны жить… Они все важные, эти мытарства, естественно. Гнев тоже очень важен, чревоугодие, и так далее. Но я вам рассказал о самых важных, и самых страшных мытарствах. Потому что действительно страшно. Когда ты борешься с этими помыслами блуда и сквернословия, лукавый начинает еще больше насаждаться. Но те, кто борется до конца, как я сказал уже, эти люди действительно достигают Царствия Небесного.

О гневе. Гнев, на самом деле, это очень страшный порок. От гнева рождается все. Я видел людей, которые погибли в гневе, и, дойдя до этого мытарства, они очень сильно раскаиваются, эти души, но уже ничего поделать не могут. Просто ничего поделать не могут. Потому что они мучаются сейчас. Гнев, на самом деле, многие люди даже не понимают, что такое гнев. На самом деле, гнев имеет очень много форм. Даже если нам хоть чуть-чуть где-то что-то не понравилось, то мы уже начинаем гневаться. Вот недовольство — это уже некая малая форма гнева. Вот когда нас что-то не устраивает. И это еще только малая его часть. Дальше. Когда, например, мы стоим в какой-то очереди, кого-то ждем, или должна быть какая-то встреча у нас… мы, например, вот человек опаздывает, да, мы уже начинаем: ой, да где же этот человек, да как же так! Я же жду! И начинаются разные слова. У кого-то они в мыслях, у кого-то они на устах. И тем самым, человек что уже сделал? Он уже прогневался.

Вот это недовольство — оно бывает совершенно разных форм. И, вы знаете, когда я был там, я видел одну женщину, которая ходила в храм. И она была такая набожная, верующая, все. Но она постоянно делала замечания в храме. «Молодой человек, вы не там стоите. Девушка, вы неправильно креститесь». Или говорила: «не мешайте мне, я здесь убираюсь». И вы знаете, она вроде была такая добрая-добрая, но постоянно всех, как бы, поддергивала. А при этом вроде она молилась, и все. Но когда она спросила: «Господь, а за что меня туда отсылать, в геенну огненную? Я же Тебе служила всю жизнь. Я же отдавала «десятину», я была доброй, помогала нищим, бедным». А Он сказал: «ты все время ворчала. Разве не знала ты, что малое недовольство вызывает гнев?» И тогда она заплакала. Но уже было поздно, потому что она уже не имела телесной плоти, в которой она смогла бы еще в той или иной мере исповедовать свой грех этот, исправить свое житие, направить себя к духовному возрастанию и созерцанию. И, к сожалению, сейчас эта женщина, да, она мучается. Потому что она думала, что она молитвенница такая, богомольница, а в реальности, она всех все время препирала. Вот. Поэтому, запомните, что любое недовольство — это уже малая часть гнева.

Гнев бывает разной формы. Бывает гнев, который доводит человека до убийства. На одном из мытарств был один мужчина, который в своей жизни убил человека. И вот он там раскаивался и говорил: «Господи, я когда еще был жив, я уже раскаивался, что я его убил». И когда ему начали зачитывать, почему так все это произошло, он тогда сказал: «Господи, я же не понимаю, почему я убил этого человека». И Он говорит: «а ты знаешь, от чего это началось?» Он говорит: «от чего?» «От гнева». Он говорит: «от какого гнева? У меня были какие-то вспышки ярости». А Он ему говорит: «нет, дело в том, что ты до этого в своей жизни не исповедовал свой грех. Любое недовольство, а ты всю жизнь свою был недовольным: недовольным укладом своей жизни, недовольным, что у тебя творится что-то не так дома, в семье. Когда мы это не исповедуем, — говорит, — мы это все в себе копим».

Копим, копим, копим, и в один «прекрасный момент», может быть, какая-то пьянка, может, просто какая-то ссора, даже без пьянки, это уже не столь важно, когда уже порок греха настолько уже приживается в нас… и вот в порыве гнева, когда нас «взрывают», мы как … это как атомная бомба замедленного действия. То есть, мы копим все недовольства в себе, вроде они малые, вроде, кажется, что все это ничего страшного… «ой, сегодня было, завтра забыл я уже». А, на самом деле, ничего оно не забывается. Оно все питается нашим духовным состоянием, нашим телом, оно живет внутри нас. Если мы это не исповедуем и не боремся с этим. И впоследствии, оно доходит до того, что человек взрывается, как атомная бомба. Может произойти что угодно. Кого угодно могут убить, на ком угодно можно сорваться. Даже вот есть такие случаи жизненные, да, когда, например, все хорошо, а потом, бам резко, на незнакомого человека и сорвался. Да ты даже не знаешь этого человека, может быть, и ты на него срываешься. Вот тебе, пожалуйста. А потом думаешь: «ой, что ж я сделал-то! Почему так? Я же человека ни за что, ни про что обидел». А, на самом деле, эта проблема была и есть внутри нас. Сегодня мы выплеснули, сейчас опять пройдет какое-то время, и мы опять этот негатив выплеснем.

Бывает тайный гнев. Когда мы всю свою жизнь можем молчать, но внутри нас может быть такое вот… состояние называется: «насилие над своим телом». Когда мы держим все в себе, никуда это не выплескиваем, и оно все время в нас. И оно всю жизнь может быть в нас. Но последствия, на самом деле, могут быть очень плохими. Рая нам никакого не видать. Вроде как, мы можем сказать там Богу, на Суде: ой, Господи, я же ни на кого там не сорвался, я же самый спокойный. Вел нормальный образ жизни, никогда не орал там ни на кого, и так далее. А Господь скажет: нет, устами ты не кричал. Но сердце твое разрывалось на куски. Вот он, твой гнев, который находится внутри тебя, и который ты просто не можешь побороть.

О себе, и о гневе. Вы знаете, все те обиды и ярость, которые у меня были, сквернословие, и так далее, в этой жестокой форме, когда меня туда привели, наверное, только молитвами Ангелов, которые были со мной, я там не сошел с ума. Но, в реальности, там можно сойти с ума только от того, что ты ощущаешь гнев самих падших ангелов, бесов. Они настолько там начинают отрываться на людях, которые попали к ним на растерзание, что вы даже себе не представляете. Когда я там побывал, я не знаю сколько в минутах я там побывал, но, такое ощущение, что я там пробыл целую вечность, наверное, чтобы ощутить все это на себе.

И когда я там был, я ощутил, как будто, на меня набрасывались демоны. И набрасывались именно теми же грехами, теми же мыслями, теми же действиями моими, которые я творил в этой жизни, когда я был жив. Это было ужасно. Потому что, вы знаете, со стороны ты сам себя никогда не увидишь. Ты можешь знать себя насквозь, но то, когда с тобой в жизни происходит какая-то ярость, вот этот гнев — со стороны на себя посмотришь и ужаснешься. Это реально страшно. Когда смотришь на человека, который в гневе вот в этой жизни, можно сразу посмотреть и на себя. Потому что вот такими именно мы и бываем.

И когда они начали там надо мной измываться, они мне начали все это говорить, они меня там просто били, они меня кололи. Кололи не только физически своими копьями, но они меня и оскорбляли, и унижали. Вы знаете, как это было больно? Я их спросил: «за что мне все это?» А мне сказали они: «а ты же этими же словами говорил на людей. Гневался этими же словами, этими же помыслами, этими же действиями». И вы знаете, это все, что было в моей жизни, как будто, это увеличилось все там десятикратно. Такая была несменная боль. Вы знаете, как там боль происходит? Там боль происходит, наверное, духовная. И тебя от этого просто разрывает, как будто, просто на куски.

И потом все эти действия просто повторяются, повторяются и повторяются. Это настолько страшно, это настолько тяжело. Я молил Бога, чтобы Он меня забрал оттуда. Просто молил. Я просил Ангела, чтобы все закрыли, чтобы я ничего не видел. Но мне сказали, что я должен все это видеть. И таким вот образом я практически ощутил на себе этот весь гнев самого сатаны. Только там он может весь гнев свой вылить наружу, не боясь Бога. Потому что это его царство. Он там издевался, и может издеваться, и издевается сейчас над душами, как хочет. Люди просто мучаются от этого.

Потому что кто-то мнил, что он вроде и не гневается. Кто говорил: ну, я, там, где-то пороптал немножко. Ничего страшного, я же не убил, я же не оскорбил. Нет, все это там нам воздается десятикратно. И только потом вы осознаете, когда уже будете там, на самом деле, в какой вы были прелести. Потому что то, когда мы не осознаем, когда мы гневаемся, мы находимся в прелести. То есть, мы считаем, что мы хорошие. Ничего подобного. Нет ни одного праведника на этой Земле. Нам нужно только молиться и каяться, и избавляться вот от этих дурных помыслов, которые входят к нам в сердце через лукавого. Вернее, от лукавого. Поэтому, нужно держать себя от этого всего как можно дальше. И молить Бога о милости. Аминь!

О лени. Хочу сказать, что лень, по сути дела, съедает человека. Она, вы знаете, когда человек живет в этой жизни и ничего не хочет, обычно, он лежит, порой бывает до такой степени лень, что человеку даже лень встать бывает. На самом деле, кажется это очень безобидным грехом, но в реальности, это… очень обидный грех. В каком смысле? Он очень страшный, тяжелый. Нам кажется, что все будет нормально. Ну, мы же просто поленились. На самом деле, нет. От лени, мне кажется, рождаются все пороки. Не то что кажется, я это все на себе ощутил.

Я в свое время ленился вставать в школу. Да не только в школу. Мне было лень делать уроки, и так далее. И самое удивительное, что когда ты попадаешь туда, в тот мир, в будущем, когда тебя там будут осуждать, этим грехом лени, самое удивительное в том, что лень — это такой грех, когда бесы на тебя там будут нападать, тебе будет ужасно больно. Боль будет какая-то такая, невыносимая, как будто тебя разрывают за другие твои грехи. Но вот эта лень, которая была у тебя в этой жизни, тебя там будет раздирать, как на куски. Потому что тебе будет лень встать. Ты захочешь встать, тебе захочется как-то эту боль физическую убрать. Но ты не сможешь, потому что лень тебя там сразит. Ты будешь, как прикованный к кровати, там. Кровати, конечно, там нету, но там, как бы, некий свой определенный мир, да, который мы здесь построили, на Земле. Но вот эта лень, эти бесы лени, они как сядут на плечи, встать даже не будет возможности. Захочешь, а не встанешь.

Лень, на самом деле, такой необычный грех, который порождает все. Из-за лени многие святые старцы падали духовно. Из-за лени получается, что люди, которые добивались чего-либо в своей жизни, теряли все. Поэтому, если человек считает, что он не ленивый, значит, он глубоко ошибается, потому что лень в нем присутствует. Лень — она в каждом из нас присутствует, хотели бы мы того или нет. И первая лень… через что к нам приходит лень? Я вам скажу: от сна. Самое страшное, конечно, что лень приходит от сна. Когда мы много спим, приходит сразу и чревоугодие… Да и покушать хочется получше, хочется сразу телевизор посмотреть… И, независимо от того, православный или не православный человек.

Мир этот настолько хитер, и имеет столько уловок на каждую нашу душу, вот, дьявол имеет уловок на каждую душу, что очень легко пленяет все. Даже слово «лень» — пленяет. Корень «лень». То есть, на самом деле, легко подпасть под этот вот грех. Но и вылезти из него, как бы нам не казалось, что он безобидный, на самом деле тяжелее вылезти, нежели из какого-либо иного греха. Потому что лень… через нее вылазят практически все страсти. Мне было показано, как у одного мужчины из-за его лени, все страсти, которые только могут быть, они, по сути, и повылазили. И ничего он с этим поделать не мог. Потому что он жил этим. Он считал, что нужно жить в свое удовольствие, что ничего от жизни не надо. Но, в реальности, на самом деле, он потерял свою душу, еще будучи в этой жизни, здесь, на Земле. Вот настолько лень может поработить любого человека.

Если нам лень встать на молитву, лень помолиться, то у нас нет, значит, веры. Если нам лень лишний раз помочь человеку, значит наше сердце очерствело… Поэтому, надо понимать, что мы хотим от этой жизни. Если хотим жить по Богу, быть подобием Христа, Адама и Евы, и так далее, то первое, что нам надо, это искоренять лень из наших сердец. А ее нужно искоренять. Потому что если сразу это не сделать, то она как червь: проест все наше тело. Все проест, до корней. И избавиться потом от нее будет очень сложно. Потому что это будет мучением, адом казаться. И вот там, в аду, почему я сказал: тяжело, бесы будут на тебя прыгать, дело в том, что в аду эта лень — она своеобразная. Там, если ты захочешь что-то не делать, тебя там заставят это сделать. Через силу. Тебя будут унижать, оскорблять там будут, бить, поругать всячески. И, таким образом, ты будешь понимать, что ты этого не хочешь, но тебе придется это делать. Вот. И, таким образом, себя убиваешь. Ты будешь себя терзать там всячески, ты будешь угнетаться всячески, но ты не сможешь избежать того, что ждет тебя в будущем.

И вот эти бесы, на самом деле, они будут так издеваться, так будут истязать все тело, всю душу, что места себе просто не найдешь. А самое страшное в лени, что то, когда ты добровольно пытаешься перебороть свою лень, еще здесь, в теле, это одно. Но когда тебя заставляют, так скажем, «из-под палки», будут разрывать прям… поэтому, пока есть тело, старайся бороться с этой ленью. Поменьше спать, раньше вставать, позже ложиться, молиться, делать добрые свои дела. Не лениться делать добрые дела. Вот таким образом, мы приходим потихоньку к Богу. А если бороться мы не будем, то, чего мы добьемся в этой жизни? Ничего!

Очень много, на самом деле, людей не проходит вообще это мытарство только по той причине, что они думали, что были не ленивы в той жизни, а в реальности, они были ленивы. Они были ленивыми людьми. А лень на что может быть? Лень на добрые дела, лень на святой образ жизни, лень сходить в храм, лень помолиться. Мы можем на все быть не ленивые, а вот на молитву люди всегда ленивые. И вот каждый второй попадает, практически, в ад после этого. Потому что мы можем делать все добрые дела, все, что хочешь, а вот помолиться, порой, лень. В храм сходить раз в недельку нам, порой, лень. А в итоге, чего мы добиваемся в этой жизни? Да ничего! Наша душа погибает. Погибает, как раз-таки, вот в этом аду, в котором мы находимся.

А Земля, тот мир, в котором мы живем, это же тоже как некая малая часть ада. Но здесь есть тело. Это наш плюс, это то, что нам дал Господь для того, чтобы мы боролись со своими пороками, со своими страстями и проблемами. Аминь!

Для кого христианство религия, тот в рай не попадет. А для кого христианство — это истинная, подлинная вера в нашего Христа, тот достигнет славы Небесной. Потому что многие веру воспринимают как религию. И меня это, на самом деле, пугает. Потому что, ну как можно веру воспринимать как религию? У меня не укладывается в голове. Фарисеи тоже были религиозные. У них не было веры. Они жили только так, как было написано. Они ничего не знали другого. Они и Христа распяли, чудеса видели после этого, и не раскаялись. Сейчас, на самом деле, наши даже христиане, религиозные фанатики, вот им даже чудо покажи, они не поверят в это. Скажут: а вот написано так! А я им скажу: вы смотрите в Книгу, и видите фигу.

Это реальный факт. Почему такая пословица? Иногда смотришь в книгу и ничего не видишь, что написано. Человек видит только то, что хочет видеть. Поэтому, и получается, что человечество, в большинстве, самообманом живет. А вот если ему открыть книгу и сказать: посмотри, о каком море шла речь! Почему море часто употребляется, что такое «камень». Вот это вот самое страшное, на самом деле, что люди воспринимают это совершенно иначе.

А о жизнях-то можно постоянно разговаривать. Жизни-то у всех разные, на самом деле. Поэтому, здесь очень сложно сориентироваться на какую-либо определенную жизнь. Но есть такие люди, которые попали в ад из-за своей религиозности. Таких, особенно в последнее время, немало. Была такая женщина, которая вместе со своим ребенком умудрилась в ад попасть. Потому что она жила фанатично. То есть, если сегодня не есть, значит, сегодня не есть. И не важно, болеешь ты или не болеешь. Без милосердия. Она считала, что она милосердная. Она считала, что она праведно живет. Она считала, что она, вообще, такая идеальная вся, и так далее. Но в реальности, у нее не было веры. У нее был только, в сущности, фанатизм бескрайний, который, в принципе, ее и погубил, впоследствии. Она ходила в церковь, она соблюдала каждую точность. Понимаете, очень часто фанатичные люди, они очень злые. Они очень злые. Это заметно прямо невооруженным глазом. И это факт. И его не изменить вообще никак. Как бы это ни было страшно. И, поэтому, люди часто не понимают этих вещей.

Что он видел, когда люди недостойно причащаются. Вы не поверите — они даже не доходили до мытарств. Ни до одного. Да. Они сразу попадали в ад. И знаете, что с ними делали там? У них брали кусочки их тела, отрывали постоянно, прям, как будто, их разрывали на кусочки, выливали их кровь, и дьявол ею подпитывался. Все падшие духи, как будто, брали и делали свою евхаристию. То есть, по сути дела, когда человек принимал недостойно Тело и Кровь Господню, впоследствии, его тело действительно превращается как в некую одержимость. У него не будет никакой благодати, ничего не будет. Но там он об этом будет сожалеть… вы не представляете! Я, по крайней мере, видел одну судьбу человека, который в этой жизни причащался, считал, что он достоин Причастия, и так далее. Но это же его личный образ жизни. Он считал, что вот он сегодня согрешил, завтра согрешил, ничего. В выходные дни он там исповедуется, причастится, да, он ходил в церковь, он надеялся, что его Бог простит за его грехи… В жизни он занимался криминалом, то есть, нелегальным бизнесом, мог человека побить, и так далее. Но вот он считал, что вот он такой бандит, ну что ж, он покается, Господь простит его. Он даже церковь в свое время построил на деньги свои, которые, я бы сказал, не свои, наверное. Потом построил, каялся и принимал Тело и Кровь Господнюю. Принимал, хотя батюшка-священник прекрасно знал его образ жизни, и он ему давал причащаться. Ну, кто его знает? В жизни бывает по-разному. Может быть, денег он ему давал, там. Может быть восстановил что-нибудь в храме, какую-нибудь благодетель сделал. Обратите на это тоже внимание. Я подчеркиваю: священники готовы любого принять и любого причастить, даже в алтарь впустить, если они будут давать большие деньги на храм. Это я, кстати, тоже приметил.

И в итоге, получается, что вот этот человек, когда он попал в ад, он даже не попал ни на одно мытарство. Он сразу попал за недостойное Причастие. Вот кто бы мне что бы не сказал, я собственными глазами видел. Мне, когда показали… я видел, как его разрывали, я сказал Богу, что: «Господь, никогда в жизни я не приму недостойно Твое Тело и Кровь. Если я буду чувствовать хоть малейшее сомнение, я не приму Твое Тело и Кровь, пока не уйдет все сомнение. Но, ежели я заболею, — говорю, — сильно, по немощи своей я буду принимать Причастие». И слышал я голос с Неба: «да будет так».

И вот этот человек, когда меня увидел, он меня, практически, начал умолять: «пожалуйста, вытащи меня отсюда! Меня, — говорит, — раздирают на куски и пьют мою кровь». Я говорю: «как понять пьют твою кровь и раздирают тебя на куски?» Он говорит: «мне только сейчас было открыто, что я принимал недостойно Тело и Кровь Господню. Я покупал все за деньги. Не было во мне этой святости. Я просто наделся, что, якобы, если есть там Бог, то пускай, — говорит, — Он как-то меня хоть защитит». Но, к сожалению, очень страшно подходить к Таинству Господнему, будучи неготовым к этому. Потому что от этого зависит вся наша будущая жизнь. Почему я вам говорю — будущая? Потому что здесь мы еще не живем. Здесь мы только вот как в яичке внутри — строим свой маленький мирок. Когда мы вылупимся, наш мир вылезет наружу.

Вот и наша жизнь. Вот, пока мы маленькие здесь, пока, как в яичке, все что мы собрали за всю историю жизни, кому там сколько отмеряно… но вся информация, она, как бы, в сгустке энергии собирается в нашей душе, в нашем сердце. И вот, он только там понял, что на самом-то деле он сделал огромнейший грех. И он говорит: «я раскаиваюсь, но уже ничего сделать не могу. Они, — говорит, — пьют мою кровь». Я видел, как они отрывают эти кусочки, и делили, как хлеб, лукавые.

Я спросил: «а что вы делаете с ним? Зачем вы пьете его кровь? Он же кричит и просит вас, чтобы вы этого не делали». А он говорит: «ну как же, мы, — говорит, — причащаемся!» Представляете, как они юродствуют там над этим? Они богохульничают. Ведь… все эти падшие демоны — это богохульники еще те. И то тело, которое было осквернено, недостойно принимало Тело Христово, они не боятся от этого тела отрывать кусочки и кровь пить ради того, чтобы показать якобы свое могущество. Сам дьявол не может принять Тела Господнего, даже если будет человек одержим. Я говорил, что они выплевывают это, не могут проглотить, понимаете?.. Но когда там, уже в том веке, мы все будем… там они ничего не боятся. Потому что это их мир. И если мы попадаем в их мир, то мы там ничего сделать не можем, потому что они там властвуют полностью. От края до края. Нет там места святости, нет там места для добра. Там все открыто. Все так, как оно есть. В сущности, падшей природы.

Если здесь лукавый еще как-то пытается спрятаться в наших мозгах, руках там, но все равно проявляется в нашем языке, в нашем взгляде, то там ему не надо ничего прятаться. Здесь-то он прячется, потому еще есть святое что-то. Хоть это я и говорил — это маленькая часть ада, но в этом маленьком аде еще есть некие росточки света, любви, то есть, того, к чему мы можем стремиться, потому что именно вот это яичко, в котором мы живем, это же для нас свой определенный мир. Каждый человек живет в своем определенном мире. Мы строим его себе. И кто как построит, так и будет жить.

Но хочу вам сказать одну важную вещь. Вам сложно, может быть, некоторым поверить в то, что я говорю, но хочу вам сказать: люди верят во все, что угодно, и готовы поверить во что угодно, кроме правды. Если человеку надо в это поверить, он в это поверит. То есть, он в любую иллюзию поверит, которую сам строит себе. Здесь нужно просто понимать то, к чему мы стремимся, чего мы хотим от этой жизни. Если хочешь приобрести себе в жизни Царствие Небесное, то нужно стремиться. И, поэтому, Причастие — это очень важный момент в нашей жизни. И, поэтому, страшно, что в нашей жизни многие христиане в наше, нынешнее, время принимают Тело и Кровь Господню, как обыденность.

Ну, дал нам Господь, мы причастились, мы готовились, мы там молились, исповедовались, на следующий день пришли на службу, причастились… И тут же мы заговорили. Вот не успели принять Тело Господнее, принять запивочку, и тут же: «ой, как мне хорошо!» Еще что-то. Я понимаю, что есть эмоции, но это уже несдержанность. Это уже означает, что нет смирения в нас. Вы знаете, в этой жизни настолько все взаимосвязано! Все вот эти вот двадцать мытарств, вы не представляете, насколько они все взаимосвязаны друг с другом. Насколько они связаны.

И так же вот исповедь, служба, Заповеди блаженства, Заповеди Иисуса Христа, все они между собой настолько связаны. Это как один огромный шар, в котором ты находишься внутри, в центре. И когда ты живешь, ты все связываешь по ниточкам. Если за одну ниточку потянешь искренне, с верой, подтянутся и все другие ниточки добродетели. Так же и в этой жизни: если мы подтягиваем одну ниточку противоположной части добродетели — зла, то мы подтягиваем и все остальные ниточки. Мы, как будто, делаем огромный узел, который распутать очень тяжело. Поэтому, очень важно знать, что такое Причастие. Для чего оно нам нужно. Вот именно в Причастии, в исповеди и посещении храма мы как раз-таки и распутываем вот эти узелки нашей жизни, из которых нам, порой, кажется, что нельзя выпутаться. Именно Причастие помогает нам очистить свое тело.

Да, это понятно, что оно сразу не станет святым там, как у Апостола Павла, бывшего Саула, но мы должны стремиться к этому. Мы должны стараться изменять свой образ жизни, и вот это Таинство Евхаристии — оно нужно нам. Как подтверждение Самого Христа, что Он от нас не ушел. Что Он, наоборот, к нам ко всем пришел. Что Он Вездесущий и всегда рядом с нами. Он всегда хочет нас слышать. Но Он не будет так рваться к вам в двери и стучать вам, как грабители. Он будет стоять и говорить: «се, стою у дверей и стучу. Кто откроет, с тем и буду… вечерять». А вечерие, что такое? Это и есть Тело и Кровь Господние. И когда мы принимаем, мы впускаем Его в себя.

В реальности, после этого Его очень легко оттолкнуть от себя. Поэтому, когда мы причащаемся, лучше промолчать, порой. Помолчать немножечко, до конца службы. Помолиться, послушать благодарственные молитвы. А потом, может быть, и самому почитать, в Храме… Можно смело подойти и сказать священнику: «я хочу сегодня почитать. Можно мне сегодня почитать после службы благодарственные молитвы? Очень уж душа радуется». И, конечно, никто не откажет. Если откажет, значит, такой священник, иди в другой храм тогда…

Клирос. Это очень важная тема. Клирос — это некий хор. Вы знаете, когда я был на том свете, точнее, в той жизни будущей, которая нам всем предстоит, я слышал, как трубили Ангелы и Архангелы в трубы. И очень много песнопений я слышал в раю. Очень много разных. И я спросил, откуда это все поют. Они сказали: «оттуда!» Я говорю: «откуда?» «Из Храмов». Я говорю: «и что, прям каждый Храм слышно?» «Нет, некоторых не слышно. Но мы поем вместе с ними, поэтому, мы здесь постоянно поем. Мы здесь поем, и вдохновляем, чтобы и на Земле пели. Но есть, — говорит, — такие, которые поют за деньги. За какие-то сбережения прожиточные. Но мы, — говорит, — не принимаем эти песнопения, потому что славить нужно Бога от всего сердца и от всей души. Потому что, когда начинается служба или начинается пение, мы, — говорит, — вместе начинаем петь. И когда у вас служба заканчивается, мы еще поем. И уже начинается следующая служба. И где-то в любом месте, уголке нашего мира обязательно кто-то постоянно поет, кто-то славит. И, естественно, мы тоже подогреваем вот этой благодатью, которую нам дал Господь. И мы постоянно поем. Почему, — говорит, — мы здесь постоянно поем? Здесь нет тех, — говорит, — кто бы не пел и не славил. И какая, — говорит, — великая милость, что душа, будучи еще в теле, уже начинает славить Христа».

На самом деле, это удивительно. Потому что клирос — это одна из самых важных, наверное, частей службы. Когда начинает петь клирос, то и Ангелы (Серафимы, Херувимы) все спускаются во все Храмы, во всех уголках Земли, и начинают вместе славить. Начинают петь, ликовать, понимаете. Когда поют, Архангелы-Херувимы даже головы склоняют, своими крыльями даже закрывают свои головы и телеса. Они как птицы. Они закрывают, чтобы не смотреть. Потому что алтарная часть — это как ворота в другое измерение. Это как ворота в Царствие Небесное. Даже они там склоняют головы, потому что знаете, что происходит, когда Евхаристия происходит внутри Храма? Когда вот заготовляют все уже? Сам Христос спускается, берет руки священника и заготавливает нам Евхаристию. То есть, Причастие Тела Господнего. Вот что такое Причастие! Насколько это удивительно, когда Он спускается. И, самое удивительное, Его частицу можно ощутить в любом храме, потому что Он везде! И мы это чувствуем. И потом, когда уже готово, выносится Чаша уже на благословление, уже Херувимы встают. Представляете, какая благодать, да? И когда батюшки уже причащаются… вот.

Ну, естественно, есть такие священники, которые недостойно принимают Тело и Кровь Господнюю. Но не нам судить их, потому что они сами дадут свой отчет перед Богом за свои деяния. И вот дальше. Алтарная часть, это, как я только что вам сказал, это ворота в Царствие Небесное. Вот эти Врата, они и знаменуют как раз самый главный вход. Тот, кто удостоится, он зайдет через эти ворота. И поэтому, когда мы служим в алтаре, когда я служу в алтаре, как мне говорили Ангелы, тогда еще, что нельзя даже слова лишнего сказать. Там должна быть только молитва. Никаких помыслов лишних, никаких разговоров, ничего подобного, тишина! Только молитва прямая к Богу.

И когда мы находимся в алтаре, мы должны понимать… душа-то она понимает, что эта часть, как ворота в тот мир, но тело наше, чаще всего, оно глупенькое. И оно не понимает, порой, некоторых вещей. И поэтому, оно и ведет себя, порой, недостойно. Но нам его судить: достойно — недостойно? Человек должен сам понимать: да, вот в этой ситуации можно человеку и запретить в алтарь зайти. В храм нельзя запретить. А в алтарь… даже не запретить, а сказать: пока не надо! Как будешь готов, зайдешь! Потому что это Святая Святых! Так оно и говорится: «Святая Святых». Там всегда присутствуют Ангелы, в алтаре. Всегда присутствуют. Они даже, порой, не дают грабителям что-то из алтаря вытащить, и так далее. Вот обратите внимание: сколько грабители ни грабили Храмов, а в алтаре они не могут ничего украсть. Они могут украсть рядом. Но в алтарь их то ли совесть не допускает, не знаю. Но, когда мы заходим в алтарь, мы такой страх, такое благоговение должны иметь перед Богом… и любовь, и, одновременно, страх. Чтобы мы понимали то, к чему мы стремимся.

Но, если у нас не будет этого страха, ну что я могу сказать? Значит, нет у нас веры. Если мы видим отца и маму, мы понимаем, что они нас наругают. И, одновременно, обнимут нас и поцелуют. Вот такое же состояние мы должны иметь и перед Богом. Потому что, Они и есть наши Родители, Основные! Вот перед Ними такое состояние должно быть, как и перед родителями. Мы должны ощутить на себе это, вот такое состояние. И тогда заходить в алтарь и служить Богу, понимать, к чему мы стремимся, как должны мы к этому стремиться.

А те люди, которые на клиросе поют за деньги, хочу вам сказать, вы что думаете, они в рай попадут? Да они, оказывается, некоторые даже бывают и неверующие. Даже далеки бывают от Бога. Им главное… они выучили вот это… зарабатывают они этим своим «шикарным» хором эту денежную сумму в каком-то эквиваленте, и они счастливы. Но, в реальности, счастье их тут и заканчивается, как только душа покидает это тело. Начинаются у них муки. Тут надо понимать правильно. Смотря как они принимают вот эту денежку. Если они принимают эту денежку в качестве дохода для того, чтобы выжить, но, при этом, в них есть вера во Христа, они прославляют Иисуса Христа в Троице Единой нашей, да, Отца и Сына и Святаго Духа, они понимают, что нужно славить, они понимают, что есть Господь, они служат, но им за это дают определенную денежку, это неплохо. Потому что, может быть, это единственный их доход, который может быть.

Я видел в аду людей, которые на клиросе за деньги работали. Почему я и говорю, что это не средство для зарабатывания. Ему там так и сказали: «ты зарабатывал деньги, а не Меня славил. Получай свою награду! Я ничего здесь сделать не могу, потому что падшие тебя заберут, в любом случае». И таких много, на самом деле, на клиросе, очень много. Да, этот хор может быть даже очень красивым там. Они зарабатывают деньги там. Патриарший хор там великие деньги получает. Там сборный хор такой. Елоховский Собор, где похоронен наш Патриарх, Алексий Второй, там шикарный хор. Но я вам скажу: каждый из них получает зарплату двадцать две тысячи рублей. Вот представьте, какой доход идет в этот Храм. А ведь могли бы петь и во славу Божью!

И я знаю женщину, которая там, в этом Храме, поет, славит Христа, но при этом свою зарплату…, она регент хора, она могла бы по-другому зарабатывать. Женщина в здравии, сорок семь, может, лет ей. Многие бабушки на одну пенсию живут, и ходят в Храм, и молятся, и попадают в рай. Так что стоит задуматься в этом плане. Потому что одни думают так, другие так, а я вам скажу так, как я видел. И Бог Свидетель каждому моему сказанному слову. Поэтому, нужно знать, как нам в этой ситуации поступать. И я вам сказал, что в Псалтири даже сказано: «хвалите Господа в гуслях», и так далее. Если человек играет на гитаре и славит Христа, то, как ему можно запретить это делать? Когда он это делает от чистого сердца, от всей души своей! Разве грех петь, когда ты славишь в этих песнопениях Христа? Мне батюшка говорит:

— Не вези гитару в монастырь! Ты что делаешь? Ты что здесь устроил? Цирк? — Я говорю:

— Нет. Если бы я оделся как клоун, то устроил цирк бы. А я еду славить Христа. Потому что сказано: «в гуслях… и других доброгласных инструментах». Разве это злогласный инструмент?

Почему в наше время изворачивают все Писание? Изворачивают весь Псалтирь? Все делают так, как им угодно, в свою пользу, с целью наживы, свой дом? Я про священников говорю. Это неправильно, это страшно. Потому что мы должны славить Христа всем сердцем и всею душою! И не бояться ничего. Кто побоится, — говорит, — меня здесь исповедовать, от того, — говорит, — и Я там отойду, и не буду его исповедовать перед Отцом Моим Небесным.

Поэтому вот этот клирос, который работает за деньги, он Богу никак не угоден. Как бы сладко он ни пел бы, Богу он неугоден. Лучше на одной ноте петь, но от сердца своего, как можешь. Но ты поешь и славишь Его, и Ангелы помогут. И многие люди петь даже не умели. Рафаил, келейник старца Илия, не знал ни одной ноты, и на гитаре-то играть не умел, а Господь ему сказал: «пой и славь Меня!» Сколько он записал песнопений, от которых просто душа прям рвется на Небо! Это угодно Богу, когда мы Его славим на всех инструментах.

Об абортах. Те женщины, которые совершают аборты, эти женщины не попадают в рай, вообще. Их сравнивают с убийцами. Даже, как только она подумала о том, что она хочет убить ребенка — сделать аборт, я вам могу смело сказать, что она совершила уже убийство. Потому что этот маленький кусочек греха, он в ней уже запекся. Когда женщина так думает, то, значит, она не думает о чужой жизни. Она думает только о своей. Как бы ей ни было тяжело. Ей там будет плохо, ой, ее родители не примут, ее там пошлют куда-нибудь, ой, от нее муж отвернется — это не отговорки. Поэтому, женщины, которые задумывают делать аборт, задумайтесь о том, что вы уже убиваете себя.

Женщина, которая сделала аборт, она уже никогда не придет к Богу. Она может только просить и молить Бога о прощении, о пощаде. Есть такие женщины, которые сделали аборт, но попали в рай. Спросите меня: как? А я скажу: они раскаивались всю свою оставшуюся жизнь. Они отреклись от всего. Я имею в виду от всего, что может их, там, богатыми сделать, и так далее. Они женились, родили по нескольку детей, и вырастили их священниками, не важно, монашествующими. Не играет роли. Поэтому, только таким образом.

Когда мы, действительно, обращаемся ко Христу, каемся в своем соделанном грехе… но лучше, конечно, этого не делать. Потому что, поверьте мне, это, как бы, пятьдесят на пятьдесят, что Господь простит твой грех. Потому что убить маленького ребеночка во чреве, которому вы уже дали жизнь… Как только через неделю вы уже понимаете, что у вас уже там ребеночек, это уже зарождение жизни. Это уже малая часть зарождения жизни. И когда мы готовимся вот на это убийство, покушение на убийство, считайте, что вы его уже убили. Потому что это уже у вас в сердце осталось. Немедленно нужно бежать в церковь, каяться, просить Бога, чтобы дал терпения, смирения, и во что бы то ни было выносить этого младенца. Поверьте мне, он еще будет вам благодарен.

Об отроке Вячеславе. Сейчас я хотел бы рассказать немного про отрока Вячеслава. Для того, чтобы утешить его маму. Потому что на отрока очень много говорят лжи, дабы опорочить его святое имя. Потому что он Ангел, который встречает детей там, в раю. Я начну, наверное, с того, когда я, помните, вам рассказывал, что когда я умирал, когда я только лишь оказался в поле, о котором я рассказывал ранее, меня встретили два Ангела: Архангел и Ангел, которые начали мне рассказывать, показывать много. И впоследствии, присоединился Вячеслав. Практически… ну, через очень короткое время. Я вначале не понял, что это был Вячеслав, потому что я видел, что много было детей-Ангелов. И это именно тоже Ангел, который меня встречал, тоже вместе с Ангелами. Спустя, может быть, какое-то определенное время. Там просто нет времени, поэтому, мне сложно объяснить, сколько прошло времени. Как бы, это, практически, сразу было. Вот. Потому что он взял меня за руку, повел.

Когда Ангелы меня оставили немножко в стороне, он мне показывал всех детей. Говорил, что: «я встречаю всех детей, которые приходят, которые болели сильно, которые отчаивались даже. Но таких детей, — говорит, — Господь не бросает, потому что эти дети еще без греха». А болезнь, — когда он начал говорить о болезни, он сказал, что эти все онкологические-гематологические болезни — это болезнь духовная. Для того, чтобы очистить человека и впоследствии, подготовить его к загробной жизни. Как у нас здесь выражаются, на Земле. То есть, подготовить его к настоящей жизни, в которую-то мы как раз и рождаемся, так как здесь мы еще как в яичке живем. Душа, как в яичке, как в храмике, да?

И вот там вот он встречал, показывал мне детей, рассказывал мне про некоторых детей. Рассказывал, что ему тоже было нелегко. Что он был обычным тоже мальчиком. Я у него спросил: «а кто ты был вообще?» Я сначала не понял. Я же говорю — первые минуты мне вообще казалось, что это был какой-то сон. И я тогда спросил его: «а кто ты такой, вообще, за Ангел такой?» Он очень красиво просто выглядел. Он выглядел лет, наверное, на восемь. Такие волосы, кучерявые, такие светлые, личико такое беленькое и постоянная улыбка была на лице. Но когда где-то что-то, как будто, происходило, он чувствовал и начинал, как будто… ну, не унывал, как будто, отчаянное личико было, а потом сразу начинал радоваться. И я ему говорю: «а что ты плачешь-то? Что ты расстроился так, такой грустный?» А он говорит: «душа одного ребенка только что из жизни преставилась. Мне, — говорит, — надо уже скоро идти». И вот когда он так немного унывал, он, как будто, от меня уходил на какое-то время, а потом обратно приходил. И вот этот небольшой период времени он пребывал со мной. Потому что он мне показывал вдали этот рай, Эдемский Сад, или как его можно назвать…

И потом, когда он уходил, были такие моменты, как будто, я видел, что он какого-то ребенка, то ли мальчика, то ли девочку ведет. И прям напрямую в рай. Я спросил, а разве они не должны проходить какие-то суды, мытарства, и так далее. Он говорит: «нет, такие дети, — говорит, — без мытарств проходят. Господь, — говорит, — дал мне здесь такое послушание. Я должен приводить детей. И я, — говорит, — радуюсь. Потому что мы здесь славим и радуемся силе Господней и славе Его, всемогуществу. Мы все время поем и славим Его!»

Я многое не видел. Но этого мне было достаточно, чтобы понять, что, действительно, отрок Вячеслав, тот самый отрок Вячеслав, который жил при жизни, сейчас живет ангельской жизнью, там, в раю. И, действительно, он у Бога на послушании… То есть, он заботится о детях новопришедших. Но он не один заботится. Там много таких детей, как Вячеслав, но я сейчас зацикливаюсь именно на имени вот этого мальчика, потому что его порочат там, нехорошие вещи говорят.

Я видел отроков Севастийских, которые встречали там всех. Там каждому отведено свое дело. То есть, в раю человек постоянно находится в какой-то радости, в таком веселии и послушании. При этом все это делается с радостью и беспрекословно, потому что понимают, что делают для Самого Господа, то есть спасая другие душеньки. Те, которые преставились, они их сразу непосредственно проводят в Царствие Небесное. Те самые больные дети, про которых я рассказывал, которые очень-очень тяжело болели.

Вячеслав также молится за тех детей, с которыми он лежал тогда, когда болел. Он рассказывал о себе немножко, вкратце совсем. И потом как-то со мной попрощался, обнял меня, попрощался, а он такой, как я понял, всех обнимал в жизни. И потом все, и больше я его не видел. То есть, он улетел, как будто, вперед. Не знаю, он такой светленький был, как Ангелочек. Глазки такие какие-то необычные у него были. Поэтому, если кто и порочит, клевещет его имя, то, вероятнее всего, это просто от зависти. Или от того, что они слепо верят в то, во что они верят. Как это Павел тоже был, бывший Савл, он тоже слепо верил, но был слепой. Об этой слепости Христос говорил и Своим ученикам, когда они переживали в непонимании, как так…

Об этом и я говорю — никого никогда не слушайте. Мальчик, действительно, был необычным в этой жизни, потому что Господь избрал его как избранный сосуд. Что, в принципе, он в своей жизни и исполнил, доказав свою веру в Бога, попав на Небо. И все, что он писал, какие-то предвидения будущего, могу вам сказать, что любой человек, когда при смерти, начинает видеть не только эту жизнь. Он начинает путать ту жизнь с этой. Когда человек вот уже отходит. И иногда Господь попускает, что человек остается жить, и остается с тем, что он видел. А иногда человек переживает, что немногие переживают. То есть, останавливается сердце, попадает туда, что Господь показывает ему, то есть, он попадает в будущую жизнь… и возвращает его. А некоторых Господь уже не возвращает. Когда видит, что нет смысла этого человека возвращать.

Он вас всех видит, за всех молится, видит, что вам тяжело. Но когда мы начинаем отчаиваться и унывать, то и он начинает тоже немножечко так приунывать. Ну не то, что приунывать. Там нет такого понятия «унывать». Немножко расстраиваться, наверное. Но, все равно, молится за всех.

Как зарождаются души. Души очень интересно зарождаются. Что самое удивительное, Господь, Он уже заранее планирует, кому дать ребенка, в ком зародить жизнь, в ком не зародить жизнь, в ком ее временно не дает. Дает бесплодие для того, чтобы человек мог прийти к вере в Бога. И таким путем, впоследствии, Он дает ребенка. На самом деле, души — это маленькие кусочки энергии. Я так бы назвал, да. Я мало могу в этом понимать, да, но я видел эти маленькие душеньки. Они вот как младенчики, такие вот. Они как Ангелочки такие. Это душонки, которые нуждаются в будущей жизни. Потому что Господь дает еще шанс человеку вернуться в жизнь, возродив его заново.

В некоторых философиях это называют как реинкарнацией, и так далее. Ну, у каждой философии своя философия. А у нас есть своя вера. И мы должны понимать, что Господь дает нам жизнь для того, чтобы мы могли себя подготовить к вечности. И поэтому, Господь до сих пор там рукотворит, я бы так это сказал. Он там тоже без дела не сидит. Он зарождает душеньки, пополняя жизни земные, для того чтобы человек мог спастись. Потому что, если бы не было возможности спастись, то так можно любого в рай впустить жить. На самом деле, нет. У Господа это все продумано.

И вот, есть такие Ангелы, как заменяющие маму. Они вот эти душеньки проводят в жизни. В этот живот, телесный. Путем соединения в одно целое мужчину и женщину. И когда это происходит, Небеса начинают ликовать и радоваться, потому что Господь говорит, что все Мое — единое целое. И будет женщина и мужчина одним целым… И происходит зачатие младенца.

Но, к сожалению, и лукавый имеет свои дороги в этот мир. Господь наш Он там владычествует всем, а здесь дает нам шанс, чтобы мы определились и выбрали, как мы будем жить в будущем веке. Что мы хотим? Хотим служить животу телесному, или хотим послужить животу будущему?.. Вот и таким образом эти Ангелы энергии эти зарождают. Это, на самом деле, очень удивительно. Не знаю, может быть, что-то я сейчас подзабуду рассказать, но постараюсь все вам сказать.

Вот эти кусочки энергии, они, как будто, берутся сверху. Как маленькие… вот, молния когда сверкает, вот мы здесь, в жизни, видим, вот там, примерно, такое же. Но там нету этих молний. Там, как будто, такая яркая вспышечка, и появляется вот маленький кусочек энергии, как бы, душоночка такая. И ты ее ощущаешь, как будто, это какой-то младенчик маленький. И она, душа, идет радостная в эту жизнь, потому что там она тоже все осознает. Почему говорят: иногда младенец так смотрит на маму, на папу, и, как будто, все понимает, что вокруг происходит. На самом деле, дети маленькие, они видят все, они все чувствуют, они все понимают, но, просто, в силу своего физического возраста, маленького, так скажем, двух-трехлетнего, там полгодика, они еще ничего не могут сказать. У них ни зубчиков нет, но внутренне они все чувствуют и все понимают, потому что душа откуда пришла-то? Оттуда. Таким образом и зарождается душа. То есть, Господь посылает ребеночка, а там уж как возрастят родители, так оно и будет.

Помните, что сказано в Псалмах? Что и проклятие может передаваться из рода в род. То есть, это тоже не просто так сказано. Бывает и такое, что грехи родителей передаются детям. Они начинают нести этот крест. Вот об этом я сейчас говорю, вот об этих проклятьях. Это, действительно, факт, подтвержденный как наукой, так и нашим образом жизни. И то, что я видел там, этот факт тоже во укрепление и утверждение нашей веры. Вот. На самом деле, души все чистенькие рождаются, все светленькие, все Ангелочки. Но иногда Господь попускает так, что дети несут крест за своим родителей. А может, и не только родителей, а может, и бабушек, и дедушек, и прабабушек, и прадедушек, и так далее. Он может передаваться из поколения в поколение, пока не исправится. Пока душа не возрастет духовно

И вот, бывает так, что некоторые так и не возрастают, и в итоге, попадают на мытарства и, таким образом, попадают в ад, то есть, не проходя даже эти мытарства. Вот этих судных колец. Что очень немаловажно, многое зависит от наших родителей. Как мы относимся к нашим детям. Бывают, что родители с детства не дают этим малышам какую-либо радость, любовь, и так далее. Либо чрезмерная любовь, которая может так же душу ребенка немножко тоже, как бы, убить. Морально и духовно. Порой, моральная и духовная боль, она более травмирует человека, потому что человека может травмировать до конца своей жизни. Я видел таких детей, которые действительно страдали, и страдают по сей день. Но они, как страдальцы, некоторые в рай попадают., некоторые в ад попадают по своему образу жизни. То есть, те, которые не раскаялись там за какие-либо преступления: разврат, блуд, и так далее, и сквернословие.

А главное, в жизни родителей, это же Господь попустил зародиться этим душам. И поэтому, главная цель, чтобы дети выросли в христианской любви. Но при этом не нагнетать детей. Не заставлять их в церковь ходить, еще куда-то. Таким образом мы можем навсегда отбить у человека веру, впоследствии. Особенно, в переходном возрасте у ребенка. Это основное, что я хотел сказать, когда ребенок зарождается. Ну, а сама суть всего, что я вам сейчас говорю, это суть того, как Господь зарождает души, да. Действительно, это все Промысел Божий.

Иногда некоторые жалуются, что не могут забеременеть. Хотя, вроде, и она не бесплодная, и у мужа, вроде как, сперматозоиды работающие, живые. А вот, как ни пытаются, не могут забеременеть. Вот таких случаев не так уж и мало. И не очень уж и много, но они существуют. Это еще нам подтверждение. Просто люди ходят в слепоте, и не видят того, в чем и как они ходят. Не видя Бога перед собой, не видя ничего, кроме самих себя. И поэтому, они ходят по всем ученым и врачам, и не могут понять, почему не могут зачать. А это нам Господь посылает как доказательство того, что, если человек бесплоден, это не означает, что он не может забеременеть. Что она не может забеременеть, да. То есть, Господь посылает все в меру надобности нашей физической и духовной. А также в укрепление нашей веры. Либо по каким-либо грехам. Может не посылать Ангелов, чтобы они не зачали в них душу.

Душа, она, как бы, пропускается. Когда Господь посылает эту маленькую душонку, вот этот кусочек энергии. Это даже душой, наверное, сложно назвать, потому что это совсем что-то такое маленькое, но ты чувствуешь от него новорожденное какое-то. И ты это понимаешь. Это как детишки, вы знаете, такие, маленькие. И Он его посылает через мужчину. То есть, когда вот это зачатие происходит, вот в эту… одну из миллионов внедряется этот маленький кусочек энергии. Таким образом, зарождается ребенок… Бывает две души, три души. Это все Промысел Божий, поэтому., если зародилось две-три души, то нужно за это, наверное, благодарить Бога всю свою жизнь, потому что Господь это уже как милость посылает…

И поэтому, не надо унывать, вот нет ребенка там, или еще какая-то ситуация, по болезни, не по болезни. Когда человек начинает призывать в свое сердце Христа Бога в Троице Единой и Славимой, то таким образом, Господь, спустя какое-то время, Он посылает нам, во укрепление нашей веры, плод, да, То есть Свое Творение. Потому что, когда зарождается ребенок — это продолжение творения Самого нашего Господа. Это не просто так — вот взял, зачал, и родился ребенок. Нет, это продолжение. А впоследствии, там уж как будет ребенок расти. Может, и зло в нем насаждаться с самого рождения. Но это, как бы, попущение Господа, потому что иногда, как сказать? В этой жизни уже не может человеку помочь, потому что человек все: он сам уже этого не ищет, сам этого не хочет. Ему нравится эта жизнь, и он умышленно отрекается прям от Бога. Таких людей еще называют сатанистами. От таких, конечно, Господь отходит в сторону, потому что понимает, что люди не то, что заблудшие, они уже идут таким путем, выбирают такой путь себе.

О священниках. Я хотел рассказать о священниках нынешних, и сравнить их со священниками теми, которые предали Христа. Я видел этих священников. Были почти все показаны. Я скажу: из ста священников один будет только настоящим, и то, его пытаются всячески сломать. И вот давайте вернемся с вами в две тысячи лет назад и ниже. Что делали священники-фарисеи? То есть, это были священники. Как у нас сейчас называют батюшек? Тоже священниками. Что они делали, чему учили народ? Они учили давать подать, а кто не давал — наказывали.

Как они одевались? Я очень хочу обратить внимание на то, как они одевались, и как одевались обычные рыбаки. Апостолы нашего Иисуса Христа. Они одевались очень просто. А как одевались священники? Если я вам сейчас скажу, вы будете в шоке. Какие у нас носят архиепископы головные уборы? Митры называется. А как назывались у первосвященников головные уборы? Тоже митры. У них были совершенно идентичные митры, как и сейчас. Митры к нам пришли не так давно, по сути дела. В христианстве. Раньше не было митр. Раньше были просто обычные, вот, мантии, и накрывали голову преподобный Сергий Радонежский, Серафим Саровский, монашествующие накрывали голову клубоком вот этим.

Я, практически, никогда не видел, чтобы в народе вот эти архиепископы и епископы выглядели как обычные монахи. Вы когда-нибудь видели, чтобы у архиепископа был старый подрясник? Никогда. По тем годам, две тысячи лет назад, фарисеи — для них считалось стремным ходить в старых подрясниках. Они должны были как лицо церкви… как они говорили: «лицо церкви», выглядеть красиво. Они должны были всегда выглядеть чистыми, опрятными, аккуратными, в новых рясах. И что они делали? Они ходили на те же самые требы, как и сейчас ходят. Но что они делали после этих треб? Они всегда пополняли свои карманы. Всегда пополняли карманы! Чем? Продуктами, еще чем-то. Они говорили очень хорошо, но говорили льстиво, чтобы больше им дали.

Что сейчас делают нынешние священники? Они делают самые красивые себе подрясники. И идут на требу. Кто на «Мерседесе», кто на «Бентли», кто еще на какой крутой машине. Самые красивые берут кадила с собой, новые требники. Показывают, что вот они — истинные священники. А человек-то — создание немножко глупенькое, по своей сущности. Почему глупенькое? Потому что не знает обычаев. И они готовы все последнее отдать. Почему? Потому что они давят на жалость. Они надавят на жалость, и заберут все из этого дома вдовы. Отпоют, а заберут все, что у нее есть. Понимаете? И что по тем временам было, когда кто-то говорил, что: я же все отдал. А они что говорят? А мы у вас просили?

Что делают нынешние священники? Я привожу опять пример. Самое страшное — они устанавливают цены. И притом, немаленькие цены: на отпевание… За Крещение деньги берут! Разве Иоанн Креститель, Предтеча Христа, крестя людей, брал деньги? Ладно, перейдем чуть ближе к нашему времени. Хоть кто-то из Апостолов и других семидесяти Апостолов деньги брал за Крещение? Все крестили и Духом Святым и Крещением Господним. Водой крестили. У нас сейчас тоже водой крестят. Это получается: для того, чтобы я принял Христа, я должен дать Христу денег, чтобы меня окрестил батюшка. А сколько стоит нынешнее Крещение? В Москве это стоит полторы тысячи рублей. Индивидуально — стоит пять тысяч. Вы считаете, это нормально? Тебе дают бумагу, которая подтверждает, что ты крещеный. Кому эта бумага нужна? Богу? Господь и так видел, что ты крестился. Они берут деньги. Так, помимо денег, они, зная психологию, как две тысячи лет назад фарисеи и саддукеи идеально знали психологию людей, уже тогда манипулируя людьми, люди отдавали им последнее.

И сейчас, в наше время, помимо Крещения, батюшка говорит: «приходите!», улыбается наигранной улыбкой дьявольской, отродьей. Прости Господи, что так говорю, потому что по-другому нельзя сказать. Потому что это правда! Зачем нужно скрывать правду? Я хочу, чтобы это слышали все, потому что нельзя скрывать правду. Нельзя ставить сосуд под стол, сосуд должен гореть открыто. Если человек попросил тебя покрестить, покрести его от чистого сердца! Если он посчитает нужным, он и так будет приходить, и помогать, ничего не прося взамен за это.

Если человек нуждается в Соборовании, разве в те времена за Соборование брали деньги? Да святые отцы бежали с радостью соборовать, потому что знали, что Соборование очищает человека от всех грехов, от всех болезней. Разве когда-то в Храме торговали? Торговали, во времена фарисеев. Но что сделал Христос? И это был только притвор Храма. Что Он сделал? Он разогнал всех, и сказал: во что вы превратили Дом Мой… Вы превратили Его в вертеп разбойников. А не сказано ли вам, что Дом Мой наречется Домом молитвы?

Потому что Давиду дал Господь построить Храм Соломонов. Почему Соломонов? Потому что Соломон его построил. Храм, где могли уединиться в молитве люди. Где могли полностью отдать себя вере, служению Христу. Тогда не торговали ведь в Храмах. Когда Господь увидел, Он был в ярости просто. В какой Он был ярости? Это была ярость по любви. И у меня та же ярость, по любви. Когда я вижу, что торгуют в Храмах, меня просто это выкручивает. Иногда я молчу, а иногда прям в открытую говорю. Когда-то мы зашли, и я говорю: «зачем вы в Храме-то торгуете?» Это же ужасно наблюдать. Когда человек живет с Богом, действительно, страшно на это смотреть. Потому что сразу приходит на мысль эта вот история двухтысячелетней давности. Когда Господь разогнал всех, долгое время не торговали в Храме. А чем торговали на тот момент в Храме? Торговали духовной утварью: голубями — всем, что могли принести в дар в Храм. Барашками, овечками, чем только не торговали. Христос все разогнал. Потому что, действительно, разбойников вертеп. Потому что в торговле не бывает честности. Вы думаете в иконной лавке они такие все святые там?

Я вам скажу. Я на них посмотрел там, и ни одного из них не увидел спасающимся. Потому что уже в них вкрался грех сребролюбия. Почему? Потому что суета ими властвует. Они все время с деньгами. И все время считают, считают, считают. Все, подумал — ты уже согрешил. И Христос нам об этом говорил. Поэтому, не думайте, что они спаслись, что они спасаются. Бежать от этого надо. Бежать всем сердцем, и всею душою, и всем телом своим от этого всего. Это тот же самый блуд, кстати. Только добровольные пожертвования! Хочешь сделать человеку добро — сделай ему. Ведь Христос сказал: если хочешь сделать что-то доброе, то пускай левая рука не знает, что делает правая… Если твой глаз тебя соблазняет, вырви его. Уж лучше ходить с одним глазом, чем с двумя, и падшим. Понимаете? Это все и нашего времени касается. И поэтому, хочу сказать., что нынешние священники ничуть не отличаются от тех фарисеев, которые были когда-то. Даже еще хуже. Потому что они это укоренили, и внесли это в Устав.

Я когда одной монахине сказал:

— Почему же у вас иконная лавка в самом Храме? Вы же отвлекаете людей от молитвы?

— Это не моя проблема, это проблема игуменьи.

А проблема игуменьи, это проблема всего монастыря, значит. А, если проблемы всего монастыря, значит, она всех своих сестер ведет в ад. Сама идет, и других ведет в ад. Понимаете? И звон монет. Они сдачу же кидают. Они кидают, как фарисеи кинули Иуде, и как Иуда кинул обратно эти деньги фарисеям. Они звон этот слышат постоянно. Когда идет служба, поверьте, у них нет уже этой молитвы, которая, хотелось бы, чтобы у них была.

Они стоят, молятся, а думают: «сейчас клиент подойдет». Или думают: «вот клиент подошел, ой, поскорее бы закончилось, а то сейчас уйдет — меньше продадим». Я прям вижу эти мысли. И как больно на все это смотреть! Душа разрывается от этого всего. Матушка, которая со мной всегда здоровается, которая возле монастыря торгует. Я ей сказал: «вот здесь правильно сделано, что торгуете. Ну, а лучше все делать во славу Божию!» И она мне говорит: «я и сама не рада, что меня поставили на это послушание».

Священник, он должен быть обычным. Он не должен выделяться из массы людей. Люди должны видеть, что это священник. Чтобы его одеяние соответствовало образу жизни. Обычный подрясник. Понимаете? Вот, какой должен быть священник… Аминь!»

Рассказ третий (восьмой с начала серии)

Светлана, бывшая модель

(Украина, г. Киев)

«Я очень мечтала стать моделью. Все к этому располагало: и внешность, и внутренние таланты, и данные. И, конечно же, я начала этого добиваться со всем своим желанием. Но, когда я столкнулась по-настоящему близко с модельным бизнесом, а на то время на Украине он был еще не развит, я столкнулась с коррупцией, я столкнулась с домогательствами, и, как ни пыталась быть честной, у меня не получалось. И тогда я решила, когда познакомилась с фотографами, с частными, работать больше фотомоделью. Мы делали фотографии, типа фотографии, которые делают в «Плейбое». Красивое женское тело, красивое, соблазняющее белье. Эти фотографии отправляли за границу. И меня это устраивало, потому что не было со стороны людей, с которыми я работала, домогательств.

И, конечно же, я строила очень большие планы, потому что я хотела добиться успеха. И мне пришло очень хорошее предложение — уехать за границу, и там уже сотрудничать с журналом. И так я начала собираться в путь, и думала, что все у меня получится, и я состоюсь в том, о чем я мечтала.

Но ее госпитализировали с диагнозом: «аппендицит». И я тогда даже немного «наехала» на врача. Мол, как же, доктор, у меня же шрамы будут. Ну, доктор меня успокоил. «Успокойся, — говорит, — мы все сделаем аккуратно». Поэтому, ничего не предвещало каких-либо страшных последствий.

Однако во время операции выяснилось, что у нее перитонит, с которым она ходила уже около недели. Ей дали дополнительную дозу наркоза, но сердце не выдержало, и она умерла на операционном столе. Я оказалась в жутком туннеле. Это был колодец. И я с огромной скоростью падала вниз. С очень большой скоростью! Вы знаете, в первый моменты я просто была в шоке, в ужасе. И я поняла, что я умерла. Там, в том мире, человек сразу же понимает. С него, как бы, слетают все шторы, которые здесь, все ложные стереотипы, которые были навязаны ему на Земле, с его рождения.

Там ты понимаешь, кто ты есть. Там представляешь то, что ты поистине представляешь на самом деле. Вся моя жизнь прошла перед моими глазами. И я была в шоке, и в ужасе. Я задавала себе вопрос: «это все? Вот это и вся жизнь?» Мне было двадцать четыре года. Кажется, когда ты молодой, что вся жизнь впереди, и что она не окончится. Я строила грандиозные планы. И тут вдруг она оборвалась, без моего желания, без моего на то согласия. И я была просто в ужасе.

Вы знаете, когда я туда летела, я видела на расстоянии, там у человека, видимо, открываются его возможности, которые закрыты на Земле, я видела на расстоянии, куда я лечу. Я знала, что я лечу в ад. Я видела ворота ада, я видела этот огонь. Невозможно описать словами. Здесь, на Земле, нет таких слов, чтобы представить вам тот мрак, тот ужас, ту тьму, которая находится там. И тот ужас, который человек испытывает в сердце, когда он попадает после смерти по ту сторону жизни…

И это самое страшное наказание — это безысходность. Здесь, на Земле, самый последний пьяница, бомж, наркоман имеет надежду, потому что у него есть завтра. У нас у всех есть завтра. Это неправда, что Земля — есть мучение и ад. Вы знаете, любой, кто попал в ад, он отдал бы все: он отдал бы состояние свое все, он отдал бы все, что он заработал, всю свою красоту, все свое счастье только для того, чтобы вновь вернуться на Землю.

Когда я начала пытаться за что-то зацепиться, чем-то оправдаться перед Богом, я не могла ничего найти. Потому что все наши стремления, все наши намерения здесь, на Земле, они, в большей степени, эгоистичны. Человек, он живет для себя. Я поняла, что я всю свою жизнь прожила только лишь для себя. Всю свою жизнь, двадцать четыре года, я прожила впустую. Я была полный ноль, мне нечем было оправдываться перед Богом. И тогда там пришли слова. Как будто ответ на крик, на жуткое терзание меня и моего сердца. Там пришли слова, что человек имеет вес в духовном мире только тогда, когда он живет жертвенной жизнью ради Бога.

И тотчас я начала кричать: «Боже, спаси меня! Я буду жить по-другому!» Потому что я понимала, что, если я долечу только и попаду за эти ворота, то мне уже не вернуться. И когда я начала кричать, я очнулась в реанимации, на кровати…

Меня выписали. Я проходила процесс реабилитации. Как говорят, сдувала с себя пылинки. У меня было очень много вопросов. И два из них самые главные. Это первое: почему я, такая хорошая, у меня Бог в душе, я никому не приношу зла, и я попала в ад? И второй вопрос меня очень сильно мучал: как туда не попасть?

Она прочитала детскую Библию. И я поняла — вот он, ответ. Иисус умер за меня, чтобы я не попала в ад. Что за свои грехи, много их или мало, за один грех — смерть, написано в Библии, человек попадает в ад.

Мне звонили друзья, мне звонили знакомые. Света, ну что такое? Ну что ты заморачиваешься? Ну, давай дальше, давай будем делать карьеру! Ты же такая талантливая, ты же такая красивая! У тебя все получится. Ну что ты вот себя закопала, что-то себе там надумала. И поэтому, я решила: «ну, что ж, я, допустим, я не буду в белье фотографироваться. Я буду рекламировать одежду, товары.

Едва она так решила, как почувствовала острую боль в животе. На «Скорой» ее доставили в ту же больницу, где ее принимали те же врачи, что и в прошлый раз. Она решила, что это не совпадение, а злой рок. Пришел врач, и сказал, что: «у меня для тебя две новости. Но обе не очень хорошие. Первая: тебе жить осталось шесть часов. И вторая, что можно сделать операцию. Она будет очень сложная. Она будет длиться где-то около восьми часов, но я не гарантирую даже полчаса наркоза для твоего сердца. Твоему сердцу категорически противопоказан наркоз. И тут я уже ничего не могу сделать».

Конечно же, я решилась на операцию, на очень маленький шанс. Но я внутри себя понимала, одна только мысль пронизывала меня. Что я легкомысленно отнеслась к тому, что Бог меня вернул из ада. Я легкомысленно отнеслась к тому обещанию, которое я дала Ему, что Боже, я буду жить по-другому, только спаси меня! И, как видите, что я осталась жива.

Но самое страшное, что эта боль, которая не прекращалась ни на секунду, и я не знала, как пережить мне следующую минуту и… я не могла пить. Вода превратилась для меня в сокровище. И после операции, когда мне уже сняли трубки, я лежала на больничной койке в обнимочку с бутылкой «Миргородской», вы знаете, Канары просто отдыхают. Я получала такое удовольствие! У меня пропало понимание слова «скука». Как может быть скучно, когда ничего не болит, и есть вода? Еще есть надежда, и ты под Божьей охраной, под Божьей защитой, в Божьих руках!

Когда меня выписали, я была в церкви уже на следующий день. Я была бы «звездой» для себя, а я хотела, чтобы Бог был Звездой во мне. Раньше я использовала свою красоту, как и многие девушки, для себя. Потому что ты имеешь, это твой товар, ты можешь хорошо в этой жизни, выгодно себя продать. Сейчас, конечно же, я не одела паранджу, я не стала, как бы, «серой мышкой». Но я свою красоту посвятила Богу. Бог есть моя красота. И теперь эта красота — она славит Господа. Я работаю визажистом. И я работаю с такими девушками, какой я была раньше. И я рассказываю им, для чего им дана красота. Не чтобы прославлять себя, не чтобы других людей вводить в искушение, а чтобы этой красотой служить Господу и прославлять Его. Я очень счастлива. Бог дал мне мужа. Я — человек творческий, у меня есть планы. Я пишу музыку, пишу песни.

Конечно же, мне Бог оставил жизнь. Сохранил ее и вернул меня из ада, для того, чтобы я говорила другим людям — девушкам, мужчинам, что, послушайте: не идите в ад, обратитесь к Богу, познайте Его, отдайте свои жизни Иисусу!»

Рассказ четвертый (девятый с начала серии)

Василий, пастор. (США, г. Нью-Йорк)

«Я пришел домой и лег с женой спать. И в этот момент (я этого уже не знал), это говорит Катя, что, говорит, я начал молиться, и молитва была на иных языках. Говорит, молитва была с таким плачем… Она начала меня уже трогать, потому что она уже увидела, что я не реагирую. Она поняла, и она меня оставила. Что было дальше? Говорит, ты сильно плакал, просил прощения у Бога. «Прости, что я так поступил! Прости меня за это, потому что я не имел права так поступить. И я, — Катя сказала, — так молился, плакал, а потом… лежал я на боку. А потом я повернулся так резко на спину, и, — говорит, — твои руки резко поднялись к Небу. И ты начал молиться на иных языках. Плакал, слезы шли, и о чем я говорил, она не знает.

Эти вещи мне трудно…, потому что это все со слов жены. А потом говорит, что руки резко упали, и все. Она до меня — пульса нет, дыхания нет. Все, жизнь остановилась. Она поняла, что я умер, что меня нет. Но она знала, что у меня такое было несколько раз. Она решила первое — позвонить детям. А потом думает: «ночь, я буду поднимать детей… не буду».

А потом она еще говорит: когда мои руки были подняты, молился на иных языках, а потом сказал: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!» И мне, — говорит, — казалось что весь дом был наполнен славой, присутствием Неба, — говорит, — на меня такая сошла сила, такая радость, что она вообще все время сидела возле меня всю ночь, и у нее не было ни страха, что она возле мертвого, у нее не было ничего. Она говорит: «я плакала, я молилась», но не о том, что я умер, а о том, что она получила присутствие… это, Божие присутствие.

«И на этом, — говорит, — я уже увидела, что все». Потрогала ноги, руки… Она сидела, молилась все время и наблюдала. И так прошла ночь.

Теперь возвращаюсь, что получилось с этого момента. Тогда, когда я начал молиться, когда я увидел это (она не видела) я видел, как пришел Ангел, и встал возле моей кровати. Вот видел так вот, как человека. И мне говорит: «зачем ты поступил так? Не отдал то слово, которое тебе было дано отдать от Церкви сегодня? Ты лишил народ того слова, что не будет иметь оправдания. А с тебя взыщу за это, что ты скрыл это слово. И этот грех уже на тебе». Вот почему я плакал и каялся. Что я этого не сказал.

Мне очень стало больно, я стал просить у Бога прощения. И в этот момент, когда я увидел, когда он говорит: «я послан тебя забрать от сей Земли». Но не говорит, на постоянно, или на временно. И я был рад, думаю: «ну все, на этом уже все». Уже слава Богу, что забрали, я уже от этой Земли ухожу, все.

И в этот момент (что еще видела Катя), когда увидел я — вот так по бокам стены показывает из Ангелов. Справа и слева. И так сплошной коридор Ангелов и впереди свет. И в этом свете Христос стоит.

Душа выходит из тела быстрее, чем глазом моргнешь. Как раз вот это, что я сказал — руки упали, и душа вышла из тела. Я уже стою возле себя. Смотрю — вот она сидит плачет, я лежу. Никакого уже нет — жалости там, сочувствия, что дети, жена остается. Все это отсутствует полностью. Уже там этого нет. Потолка нет, ничего не существует. Никаких крыльев у меня не было. И у Ангелов не было. Мы шли просто с ним и все. Но мы шли, и я смотрю, мы идем, как будто, в каком-то коридоре. Как сидишь в самолете, в иллюминатор смотришь, в окно, и под тобой все пролетает. Вот так смотрю вот это. А он так улыбнулся, говорит: «что, интересно?» Я говорю: «да, мы идем, а так быстро». Он сказал: «если бы ты знал, с какой скоростью мы идем! Она не измеряется в вашем мире. Вот это расстояние, куда мы пришли, это куда человек добрался в космосе. Это очень низко. Человек гордится — в космос, до Луны дошли. Это очень и очень низко. Мы еще долго будем идти».

Он мне объяснял о планетах, о строении, как потом все будет новое, это до времени. И мы идем все в этом свету. Это все этот коридор света. И вот только пришли туда, и вот там ворота. Ты видишь это сияние Божие и эти ворота. И уже слышу это пение. Пение, братья и сестры, я слышал три месяца день и ночь, если не больше. Круглосуточно. Я сплю, но я слышал. Мелодия неземная! У сегодняшних музыкантов слова-то про Христа, а музыка адская. А музыка адская. И это страшно.

И когда мы пришли туда, я смотрю… я думал, что я один иду. Я смотрю — с разных сторон… Ангелы сопровождают. Тоже умирают души, с разных мест. Люди умирают, идут и мы встречаемся все у ворот. И называется имя. Я стою. Но я дважды эти ворота видел: и как я пришел, и как назад возвращался. Называют имя, и тут сразу ответ — «жизнь прошла так, так, так, так, но ты не имел любви к этому брату. И за то, что ты не мог его простить — до Суда!» «Я, Господи, двадцать пять лет сидел в лагерях!» «До Суда! — говорит, — не начало спасает, а конец». Смотрите, за такую, казалось бы, мелочь! Что столько человек перенес испытаний, страданий, а в последний миг жизни ненавидел брата. Все.

Я не буду перечислять всех тех вопросов, сколько я видел, там при мне было вот так отправлено… Я на этой Земле никогда не мог бы подумать, даже значения не придал бы такого. А почему? «Ничто нечистое не войдет…». И вот, там мне Христос сказал: «а почему именно, вы не делаете ударение, что Я сказал: «за каждое праздное слово дадим отчет»? Значит, уже в числе Церкви не будешь. За одно праздное слово ты не будешь в Церкви!» Я никогда об этом не думал. А Иисус на этом сделал ударение. Насколько чистота. А мы все: благодать на благодать, милость, всеобъемлющая любовь Божия! Нет оснований… Да, Он Многомилостив, но спросит за каждое слово.

Когда подошли те, которые встречают уже, чтобы туда впустить, Он говорит: «впустите!» И вот, при мне там были такие, не один, не два, не три, не пять, не десять человек, которые вошли в эти ворота. Во-первых, это торжественное пение встречи. Это пришел постоянный житель, пополнение на Небе! Эти наши умершие братья и сестры стоят, встречают! Это идет приветствие. Это картина неописуемая! И когда называют их имена, они подходят, их туда впускают, пение, приветствие!

Ну, и моя очередь подходит. «Входите». Входите! Ну, слава Богу! Главное — за ворота. А там уже все. Я знаю, что оттуда уже меня никто не выгонит… Я догадываюсь, и тут — раз, приветствие. И меня встречает, я узнаю, я там встретился с Паньковым Виктором, своим другом. Он мне много говорил. Он даже мне за Новика, за Сергея Ольховича говорил, передать им. Я им передал… передал через… не знаю, передали им — не передали. Я с ним довольно долго беседовал. Вот, поговорили. И я хотел тоже — приветствие, и они до меня. А он вот так рукой (выставляет ладонь вперед). «Нет, до времени». И у меня сердце так в груди: «опять — «до времени»? Я добровольно не пойду, пусть скидывают». Ангел улыбнулся: «никто тебя сбрасывать не будет, пойдешь добровольно на Землю». Все, я уже знал, что вопросов больше… исчерпано. Но я ему только сказал: «а где Христос? Я, все-таки, хочу просить у Него, чтобы остаться мне тут». После того уже, как мы поговорили. И когда я стоял, я мог с ними только на расстоянии говорить. Я не мог близко к ним подойти или поприветствовать.

Какой там язык. Да там голос. Какой язык? Не русский, не английский и не украинский. Христос мне сказал: «когда будут спрашивать, какой на Небе язык, скажи — язык любви!» Там есть такое: говоришь — не говоришь, ты просто молчишь, но только мне пришла мысль, Он мне отвечает. Он отвечает, отвечает. Идет разговор на мои мысли.

Тела. Я вам скажу: тела, вам интересно, а как мне было интересно. Я уже второй раз был. Он мне говорит: «тела здесь не нуждаются» как мы здесь — в туалет ходить. Внутренности, как наши — желудок, кишечник… — этого нет. Я сказал бы так — просто оболочка для сохранения нашей души. Это тело связано с таким, что я через тело мог увидеть дальше. Вот такие там тела, вот такие там одежды. Там не того… Там я понимаю, что это — моя бабушка, это = мой брат. Я понимаю. Но там нет — это моя бабушка, моя мать, мой сын, мой брат. Там нет родственников. Там одно родственное целое. Там уже ничего этого нет.

Конечно, первое, что, мне была дана возможность поговорить со своей бабушкой, спрашивал, встретился с тещей. Она мне так много чего говорила. Потом, ее сестра младшая, которая умерла. Тоже они знали, что я возвращаюсь назад, и они просили каждый. Тот — себе, тот — себе. Каждый — передай, передай, передай. Я говорю: «ну, вам хорошо здесь, — говорю, — передай, а мне, — говорю, — не хочется возвращаться».

И когда уже этот Ангел сказал, что мое время подошло к концу с ними. Я должен идти с ним дальше. Конечно, я говорил со своими, которые меня знали, с друзьями, братьями, сестрами, паства, которая меня знала. В вечности я со многими встретился. И после этого мы пошли… может быть, я к этому еще возвращусь вопросу, про родственников и друзей. Конечно, наибольшее и наидольшее я говорил этот последний раз и с теми умершими братьями, и сестрами, наидольше я говорил с Паньковым. Потому что он мне рассказывал все о себе, и почему это произошло. Он мне все подробно рассказывал.

Многие как хотят рассуждают, что хотят делают, но он рассказал многое о том, как он переживает за Церковь. Как он переживает за народ. Чтобы все вошли сюда. Они ждут там, каждого ждут. И пастор — это не просто что называется пастором. Бог спрашивает за каждого члена Церкви. Спросит. И настолько строго спросит. Очень! Что не вовремя пришел к этой душе. Не вовремя побеседовал, не вовремя предупредил, не вовремя остановил. Не вовремя!

То есть пастырь, Он мне объяснил там. Первое: должен быть избранным Богом. Помазанный Богом, и иметь в личном ведении откровение от Господа. Если он будет пользоваться слухами, он приведет Церковь в тупик. Там на Алену сказали, там на Павла сказали. Мне сказали, а я — наушники. Дьявол клевещет. Но я должен лично, как пастырь, знать за Павла, что Бог… хорошо ли, плохо… И делать то, что хочет Бог. Вы знаете, сколько на меня давили и настаивали: исключи того, исключи этого. А Господь говорит: «а ты попостись, как пастырь, за эту семью». Да, там надо было исключать. По-человечески.

А потом, вы знаете, уже когда было, что я лежал… вот эти пришли, и упали на грудь. И я обнял, и рыдал. «Если бы ты тогда меня исключил, я покончил бы жизнь самоубийством. Но та твоя любовь, и твои молитвы, которые ты постился и молился за нас, сохранила нашу семью, и ты меня вырвал из ада. И я спасен. Я знаю цену, — говорит, — сколько тебе это стоило».

Как важно сегодня знать это! Я этого не знал, но он мне там объяснил, что это такое. Что не просто так: создать Устав церковный, порядок церковный, начал служение, закончил служение. Это все регламент. А ты должен видеть в церкви, кто заболел, кто приболел, кому пойти сегодня туда-то, а с кем наедине поговорить, а кому просто подать руку, благословить, сказать: «я за тебя помолюсь!», и этого уже будет достаточно. «Не бойся, тебя любит Иисус!» — и достаточно, больше ничего не надо. Хорошо, я остановлюсь уже о пасторах.

Идем дальше. Тема глубокая. Но он давал мне именно объяснения. И вот тогда, когда мы прошли уже дальше, и он показал мне цветы. Я не видел на Земле подобной красоты, какие там. Ангел сказал: «если бы ты своими плотскими глазами увидел бы этот цветок, ты потерял бы зрение! Если бы понюхал аромат, потерял бы нюх и обоняние!» Цветов подобных… я ездил уже и здесь, искал наподобие таких цветов найти, по аромату или по красе, не нашел. Вот что приготовлено для нас!

Ну, мы там рассуждали, он объяснял мне, и тут он мне говорит: «вот ты в своих проповедях много упоминаешь о Петре, о Павле. А сейчас они с тобой будут говорить». Он так раз, встает, и идет навстречу Павел. Низкого роста такой. И говорит: «я — Павел, о котором ты проповедовал. Но ты многое о мне не знаешь. О мне много не написано, и много не дошло до вас то, что я писал. И многое, — говорит, — не в точности даже передали. То, о чем я писал».

Конечно, для меня с ним была беседа… он, как говорится, дал мне очень хорошую, как сказать, тему, беседу. Он камень под ноги мне дал. Именно наставления, как проповеднику. Как правильно вести. «Меня, — говорит, — знаешь, никогда нигде не наставил Христос, что мы должны иметь какие-то титулы. Мы должны быть рабами Иисуса Христа! А если они имеют титулы, это выдумали люди. И если я имею титулы, а не имею помазания, и я готовлю проповеди, то в этих проповедях Бог не нуждается. И, поэтому, — говорит, — написал я от Самого Господа».

Он мне сказал: «ты много книг напокупал, ты много историй имеешь, ты много любишь читать, но не пользуешься этим в проповедях. То есть, как фундаментальность. Ты много теряешь сил и благословения от того, что ты начинаешь читать оттуда, но не на коленях. Встань на колени, и получишь ту тему, которая сегодня нужна в проповеди. Она на сегодняшний день нужна здесь». Понимаете? «И если ты получаешь это от Господа, отдашь. И никогда, когда получишь тему проповеди, не спеши отдавать. Сначала на коленях проработай с Богом, на себе».

Понимаете, о чем я говорю? То есть, то, что я буду говорить вам, я должен пропустить через себя. Увидеть себя там. А потом проси помазания — времени и сил для дачи этого слова. Вот в таких проповедниках нуждается сегодня народ. Чтобы вот так переживали слово. Чтобы вот так проповедовали.

Конечно, он много там давал наставлений на основании Слова Божия, Библейских. О том, как правильный подход в духовных вопросах, в духовных беседах. Он сказал, что: «никогда не смотри на публику. Это что ни на есть самое страшное. Когда во время проповеди ты смотришь на публику. Когда видишь, что не принимают этого, ты начинаешь убирать, то есть, смягчать. В этом твое падение и твое поражение. После этой проповеди ты не будешь иметь уже духовного роста, ты не будешь иметь того помазания, ты не будешь иметь силы, и ты не будешь иметь радость. Потому что ты не отдал то слово, которое тебе дал Бог».

«Ты, — говорит, — будешь молиться, н у тебя этого уже не будет. Ты будешь думать: «а почему, какой грех?» А сатана будет бить тебя — «вот видишь, грешник, у тебя уже нет помазания, того благословения. Видишь, того уже нет! Давай, копайся!» «И он, — говорит, — будет поднимать всю твою прошедшую жизнь, которую тебе простил Бог. Но он будет тебе преподносить — вот она. Чтобы тебя положить «на лопатки». Чтобы ты больше не поднялся. И поэтому, что бы не говорили, как бы не говорили, в какой бы ты ни был трудной или тесной обстановке, самой неприемлемой, помни — если тебя туда посылает Бог отдать это слово — не бойся, отдай! За этим словом стоит Бог! И ты должен отдать это. И Бог тебя в этом благословит.

Но если ты начнешь подбирать слова, которые нравятся народу, и которые более приемлемы, помни, что ты будешь не дальше, как в аду. Потому что Богу лицемеры, обманщики и лжецы не нужны. Потому что ты говоришь обманом. Ты не говоришь, в каком состоянии народ. Конкретно не говоришь, и люди погибают». Я потом возвращусь — за этих проповедников.

Он очень много, Павел, объяснил мне мест Священного Писания, его Посланий. И знаете, когда он говорил со мной о его Посланиях, о том, что он писал, и в это время мы там сидели с ним, разговаривали. И перед нами картина его жизни, Павла, на Земле. И он говорит: «вот видишь, вот это я. Вот видишь, вот это моя ситуация была. Но я должен был это говорить. Вот видишь, как было трудно, вот как я молился». Особенно он показал момент, когда они молились в колодках. Братья-сестры, я думал… Во-первых, этот человек был изможденный, избитый, изнуренный. Но наибольше он был избит от братьев. Он говорит: «вот мне не было так больно от колодок, как от ударов братьев».

В Священном Писании там мало. Мы видим, что у них получилось там какое-то разногласие. Но об этом дальше молчит. И что там говорили, на Павла братья, и что говорили сестры. Почему он… я никогда об этом не задумывался. Он говорит: «а почему я там говорю, что мне послужили руки мои?» Он говорит: «ты знаешь, сколько меня обвиняли и говорили сколько мне о том, что ты, Павел, только ездишь. Ты — тунеядец, работать не хочешь, ты только ездишь, собираешь деньги. А ты, мол, не хочешь идти. Я именно работал не для того, чтобы им доказать, чтобы они знали. Показать, что вот, я работаю, и сколько народа лишается возможности слышать слово Божие. Мне послужили мои руки. Но вы за это ответите перед Богом. Но об этом молчат, Послания молчат».

Но мне лучше открылось его состояние. Он говорит: «никогда не смотри на людей, никогда им не… Будешь ли ты работать, или не будешь ты работать, будешь ли ты ездить, или не будешь ты ездить. Покуда ты будешь его (сатаны) врагом, он будет тебе мстить. Как только ты перейдешь на его сторону, он тебя обильно благословит на этой Земле. Ты будешь иметь все наилучшее. И авторитет, и славу и по ступенькам ты движешься до самого верха, в погонах, званиях. Но только у Господа ты будешь сам собой. Пойми ты это! И да сохранит тебя Господь не лицемерить и не идти на компромисс с народом. С каким-то грехом. Не иди. Отдай то слово, которое хочет Бог, в точности. И увидишь, что Бог сделает».

Конечно, он там объяснял ситуации восстания братьев, восстание этих же фарисеев, книжников на него. Все этих… он рассказывал ситуации. И знаете, когда эти моменты бывают, я начинаю эту картину пропускать, и мне приходит: «подумай, когда тебе тяжело, что есть еще кому-то тяжелее». Я в эти моменты стараюсь думать то же. Не всегда получается — думать, насколько было тяжело нашим братьям-первопроходцам. Павлу, Петру… Я не раз старался поставить чуть-чуть себя на их место. Вот. Наверное, не вынес бы то, что вынесли они. И как до нас шло это слово!

Я не смогу вам это все подробно рассказать, но хоть чуть-чуть, кратко. Стефан мне сказал, говорит: «твоя беда, твое поражение, что ты много плачешь, много стонешь, много падаешь, много переживаешь. Что ты имеешь большие глаза, и большие уши». Говорит: «если бы я видел, кто какой камень держит на меня, или кто что говорит на меня, я бы не видел отверстое Небо! Чем больше ты будешь видеть, кто и что на тебя имеет, кто и что на тебя говорит, тем больше для тебя будет закрыто Небо. И ты будешь в отчаянии плакать, стенать: я и Богу не нужен, я и людям не нужен, я и Церкви не нужен. Это тактика дьявола. Не смотри никогда, кто какой камень взял на тебя. Подними взор в Небо. А помощь во славу ты забыл, ты не видишь. И вот, в это мгновение ты не услышишь этого — боли и удара камня. Там будет кровь, там будет все, а ты видишь отверстое Небо. И ты переходишь».

Вы знаете, я чуть-чуть дополню за Стефана, за первых христиан. Когда вот я со Стефаном беседовал, с Павлом, с Петром, именно от Петра я ушел на этот разговор. Когда Петр сказал мне о себе, кто был он… Петр мне рассказал эту ситуацию, чего они ушли ловить рыбу. Почему он ушел ловить рыбу? Он узнал, что Воскрес Христос. И он знал, что он отступник. Что он отступил, он отрекся. И он говорит: «я ушел ловить рыбу не из-за того, что хотел ловить рыбу. Чтобы уйти от глаз людских, потому что все знали, что я говорил, что я не отрекусь. И уже Он Воскрес. А что, если Он придет, и я с Ним встречусь? И Он же мне говорил: Петр, се, сатана просил сеять вас. Вот просеял, и я должен был пройти…». Господь показал Петру в этом его самонадеянность, его самоуверенность, его силу, его ревность, его пылкость. Но Бог сказал: «не это Мне нужно, Петр. Мне нужно твое послушание Мне, и чтобы помазание Духа Святого было на тебе. Тогда, когда Я оставлю тебя на этой Земле. Чтобы ты создавал Церковь».

И правильно! Христос говорил тогда: «кто может понять больного, если этот человек не был больным?» Не может. И Петр говорит: «как бы я мог пойти к язычникам, к падшим людям, если бы я не был падшим? Не был грешником? Я не понял бы. Но я понял. Он мне показал, кто такой был Петр, и Он преломал меня в Своих руках, показал. И тогда, когда я ушел ловить рыбу, я не ушел ловить рыбу. А из-за того, чтобы мне не видеть, не встретиться с Христом. Мне стыдно было, я боялся. Когда я заплыл на глубину и это была ночь, я только одно просил — чтобы не наступило утро. Чтобы была ночь. Я, — говорит, — слышал голос Божий: «это не всегда будет так! Не всегда будет ночь! Не всегда будут тучи над твоей головой! Вновь взойдет Солнце Правды! Тебе Милость Божия!» И вот, — говорит, — против всех моих желаний наступает утро». Он говорит: «Вася, я вот так закрываю глаза (показывает, накладывая ладони на лицо), и говорю: неужели?! Неужели, чтобы это утро было?! И я же слышал, что мне сказали: «Он Воскрес! Его видела Мария! Видели. Я знал, что у меня неминуема с Ним встреча. Я знал это, и мне хотелось уйти. А эти, друзья, они-то пошли». Но они-то не знали сердца Петра, отчего он ушел ловить рыбу.

«И вот, — говорит, — когда наступает это утро — не утро, но уже на берегу Силуэт. Не человек, не личность, но Силуэт, приближающийся ближе. Когда, — говорит, — я увидел этот Силуэт, мое сердце не то, что там забилось, затрепетало, так почувствовало огонь — Он Тот, от Которого я отрекся. Моя вся внутренность, когда прочувствовала, что это Он, я на расстоянии прочувствовал, что это Он». И поэтому он бросился в воду и начал бежать. «Я ждал, — говорит, — что Он сейчас возьмет, подведет меня ближе к Себе, возьмет меня за подбородок, поднимет мою голову, посмотрит в глаза: ну что, Петр, а Я тебе что говорил? Я, — говорит, — этого ждал. Но этого не случилось. Он сказал: «дети». В этом слове — «дети» все расплавилось. Никакой обиды, никакой злобы, никакого упрека, никакой укоризны. Одна любовь! Дети! У меня все внутри, — говорит, — мне захотелось кричать: за что Ты меня любишь, ведь я же трус?! А Ты называешь детем?!

«Дети, есть ли у вас какая пища?» Он знал, что у них нету ничего. Они беглецы от Него тоже, чтобы не встретиться с Ним. «Идите сюда, Я вам дам!» «И когда я, — говорит, — к Нему пришел и встал — этого не описано». Того, что у них произошла личная встреча со Христом. Когда он только посмотрел Ему в глаза, и Он, положивши руку на плечо Петру, обняв его, сказал: «Петр, я люблю тебя! Петр, ты нужен Мне!»

«Я, — говорит, — начал Ему говорить, что так получилось, что — прости!» Он говорит: «нет-нет, Я видел твое покаяние. Оно уже у Отца! И когда Я восходил к Отцу, Отец Мне передал, как ты горько плакал. Ты уже прощен! Но дьявол пугает тебя, чтобы ты не шел ко Мне». Как многих из нас сегодня сатана пугает, когда Бог нас простил, он говорит: «да ты же такой грешник!» показывает нашу прошедшую жизнь. Господь говорит: твое покаяние у Отца, и Отец дал тебе, послал Сына Своего для прощения, очищения в Крови Его, что сегодня ты — сын и дочь Его. И Он знает дите!

Кратко о Петре, как он… как он отсек ухо этому, что он думал, что было тогда, какое ожидание, о том, что Христос должен делать. Как они ходили рядом со Христом, но они не видели в Нем еще Сына Божьего.

Вы знаете, когда мне об этом Петр говорил, он говорил: «поверь, мы не видели. Мы не видели Учителя… Разумного, Сверхразумного Человека. Мы ждали, что это Царь Иудейский. Наш Царь, Который должен восстановить царство Израиля. И мы знали, что Тот Мессия должен прийти, восстановить, сделать переворот, устроит новый Закон, римлян всех выгонит, и мы будем с Ним».

И вот здесь они-то уже каждый планировал, что будут они делать в Его Царствии. Что они… будут не простыми людьми. Об этом тоже молчит. Об этом, когда рассказывает, что они думали в то время, почему Христос и говорил, обращался к ним, и почему Он их просил: «молитесь!» Он делал несколько ударений о том, что не надлежит этого! Я буду Распят, Воскресну! — Не понимали. Не понимали, что Он им хочет сказать. «И когда только Он Воскрес, — говорит, — мы увидели то, что Он не просто Человек!»

И в этот момент, когда уже Он пришел к ним… это тоже объяснил… А теперь я хочу именно о Петре чуть-чуть еще дальше продолжать. Катя сказала, как хорошо, что я так долго там отдохнул. Это все была ночь. Для меня это было времени — не знаю, сколько десятков лет. Казалось, если взять наше существование. И я говорю: «Петр, когда ты был одним из учеников, основателем апостольской Церкви, и когда было гонение на первых христиан, и когда их выводили на амфитеатры, сжигали, зверями растерзывали, расскажи этот момент?» Он говорит: «я тебе сейчас не только расскажу, но и пойдем, покажу тех, кто был на этих…зверях».

И вот, я иду. И там эти дети, там эти родители, там эти отцы и матери, и там эта огромная толпа братьев и сестер. Братья и сестры, поверьте, я не могу это передать! Я увидел первую Церковь Христа там! Какое одеяние у этих героев веры! В каких венцах, в какой славе, в какой красе! Как победители! Я не буду все говорить, скажу только тот момент, что они мне сказали.

Это я говорю о тех, что о зверях. «Когда нас выводили, мы не смотрели, какие звери шли на нас». Они взяли друг друга за руки. Перед этим они молились. Помолились, их вынули, и с этой молитвой и пением, исполненные Духом Святым, они вышли. И когда они вышли на эту арену, они увидели, что там опять коридор Ангелов, и там наверху Христос с распростертыми руками их зовет. «Вот все, что мы видели. Зверей диких, разъяренной толпы для нас уже не существовало! Мы шли вверх, туда. Вот так мы перешли из временной жизни в вечную. С пением!» Это первые члены Церкви.

Знаете что? Дальше говорил с теми, кого привязывали к столбам. Они были живыми факелами. Я их спрашивал: «что вы в это время чувствовали?» И в то время, когда их сжигали, то никто не слышал стонов, или криков, или мучений, но все слышали горящие факелы, а из этих факелов, из огня — пение Духа Святого. Они отданы были Господу.

У Петра еще спросил: «а почему ты согласился на такое распятие — вниз головой?» Он говорит: «потому что я был недостоин. Только одно, что я отрекся, я не хотел так распятым быть, как Христос. Я недостоин!» Он рассказывал о себе. А сколько эти братья пережили издевательств, мучений, побоев! Как били! Физически и духовно. Об этом есть мало очень в Священном Писании. А они об этом рассказывали. И в последнее время это будет во всех церквах. Это Павел говорил, и Петр, они говорили, что будут избивать друг друга, и изгонять из церквей, и они будут думать, что это исходит от Бога. Будет это в последнее время, перед взятием Церкви это будет.

Ну, а потом поговорил еще с ними, и Ангел говорит: «ну, время твое подходит к концу». Я говорю: «где Христос? Я буду проситься у Него не возвращаться назад!» Я думал, что я буду просить у Него, я Ему скажу, объясню, как мне тяжело, сколько страдал, не хочу больше, мне очень тяжело, скажу Ему все. И так мы шли с Ангелом. Я смотрю — Ангел в таком благоговении встал. Он у меня стоял с левой стороны. И знаете, двигаться ни я, ни он, мы не могли. Не то что мы были парализованы или что. Просто настолько благоговение. И Свет сзади нас шел: сильнее, сильнее, сильнее, и мы оказались в этом самом Свете. Свет — это грубое сравнение. Знаете, земной — он очень резкий и очень больный. А тот мягкий, он сильнее того света, но он мягкий этот Свет. Сильнее сварочной дуги электрической. Это такое грубое сравнение. И мне только Ангел сказал: «вот почему я сказал тебе, что, если бы ты был во плоти, то ничто не устоит! Сгорит в присутствии славы Божьей!» Потому что наша плоть нечиста. И поэтому, там новые тела.

И когда Он поравнялся, здесь так встал (показывает вправо), я все понял. Он мне не говорил, Кто Он. И Он только сказал: «любишь ли ты Меня?» В этих словах, я говорил, одна любовь! Одна любовь! Я сказал, что люблю. Он говорит: «если ты любишь Меня, почему ты не любишь Мой народ?» Я говорю: «как? Я люблю!» «А как же, — говорит, — понять твою любовь, что ты не хочешь возвратиться на Землю?» Я думал проситься, но Он зашел с той стороны, что уже проситься ты не будешь. Но в это время, упустил этот момент, как Он подошел и встал возле меня, еще не сказавши слова о том, любишь ли ты Меня, передо мной вот так полностью (ведет обе руки сверху вниз и обратно), передо мной такой экран моей жизни за один год.

Я понимал, что Книга жизни — это вот такая книга (показывает, примерно метр от пола), с большими обложками, выскакивает мое имя, и там в Его присутствии перед тобой идет эта Книга, перед глазами. Ты сам себя видишь со стороны. Смотришь себя, как ты жил на Земле, как говорил, чем занимался, как проповедовал: все-все-все, до мельчайших мелочей все там. Все! Мысли, и те записаны! И только так, я смотрю — написано: «день прожит в свете». В конце: «напрасно». «День прожит в суете» — «напрасно». «Проведено в молитве за день всего 30 минут». Проведено в чтении Слова — столько-то». «Проведено в молитве — столько-то». И смотрю, так, оказывается, мало, смотришь — там три часа, там шесть часов пребывал в чтении и молитве. А остальное время… ну, я там работал. А остальное… ну, напрасно. Напрасно! Напрасно! Напрасно!

А там еще есть такие моменты: «Посылал, а он не пошел. Ответить. Взыскано будет с него». «Если не покается перед Судом, будет отвечать». Такие вещи. Я посмотрел это и мысль такая: «куда тебе, братец, тут оставаться? Назад!» Я еще так улыбнулся, а Ангел посмотрел на меня, и я про себя: «Боже Мой, я думал, что что-то есть, что я буду проситься! А я должен сейчас каяться, падать в ноги, чтобы Он дал мне возможность возвратиться на Землю. Хотя бы, за этот, прошедший год, покаяться. Что я столько времени… Бог хотел, чтобы я больше времени Ему отдал, а я мало отдал». Мне и дети говорили, и друзья говорили… Дети говорили: «ты у нас, папа, как не папа — если и дома, то люди. Ты с нами мало общаешься. Все люди, люди. Или дорога, или люди; или дорога или люди; или беседы, или молитвы. А для нас…».

Ну я старался им, я так думал… а Он мне говорит: «Я разве не сказал: когда ты будешь на Моем поле, будешь трудиться и делать дело Мое. А Я в Доме… благословение не отойдет, но, если ты будешь спасать свой дом, то спасай. Но Я уже не буду. Если ты будешь дома и сохранишь детей от болезней, то храни, но Я уже не буду».

Вот тут-то я увидел, к какому состоянию я пришел. И Он мне показал эту сторону. И я такой думаю: «Господи, сколько же времени я провел беспечно! Бог дал молиться. Я встал на молитву — помолюсь полчаса, там другое. А Бог требует: «там стой, покуда пол не проломишь за эту душу, пока не получишь ответа, что там победа. А ты отступил, и там этой душе поражение». И там это записано, отмечено. А Бог побуждал: «иди в тот дом, или молись за эту душу!» Я совершал молитвы, но я совершал молитвы не столько, что до конца, а мне было достаточно».

Потом, когда я уже увидел это, Он показал мне всю жизнь мою за год, я увидел себя. И в этот момент Он меня спрашивает, люблю ли я Его. Я Ему ответил. Конечно, я стал Ему объяснять, чего я не хочу возвращаться на Землю. Я стал рассказывать, насколько тяжело. Он выслушал меня, ни слова не сказал, а только сказал: «идем!» Мы прошлись. Он так поднял руки (показывает, подняв руки перед собой и немного вверх) и говорит: «смотри!» Я думаю, что все вы были в лесу и видели муравейники, да? Вот подобная картина: Земля и мы перед Землей, как перед муравьем. Везде видно жизнь — континенты, страны, села, города, дома, церкви. Допустим, Он хочет показать мне те места, куда Он меня посылал: «а вот теперь запомни адрес: улицу, дом. Ты должен зайти в эту семью и сказать, что у них как». Это никто не знает, знает только Бог. «Ты должен пойти им сказать». Но это были не простые люди, чтобы прийти к ним, и просто так сказать.

Были такие церкви. Показывал состояние церквей. Показывал состояние, в каком должны быть церкви, а в каком они находятся. Вы знаете, довольно печальные были картины. Что были такие церкви, где, допустим, семьсот человек и больше членов Церкви, а там трудно набрать два десятка готовых. Были и такие церкви, где два-три человека готовы, были и такие, где триста человек готовы. Но не было еще такой церкви, чтобы вся была готова.

И Он показал это, и говорит: «а теперь посмотри». И так город, сияние… это краса! Вы знаете, я в нем не был, просто издали. «Все готово. А народ Мой не готов. И смотри, что они делают на Земле. Я тебе показал только церкви, только христиан. На что меняют? Где не «Мерседесы», а улицы из чистого золота. Не будет ни скорбей, ни плача, ни слез. И не сто, не тысячу, и не миллиарды лет, а вечность»! И Христос стал сильно плакать.

«Как не может народ понять? Что, если Я сейчас приду? Вот как бы хотел Я посмотреть, если Я сейчас приду, сколько людей не спасенных! А ведь они протягивают руки, говорят, проповедуют, молятся. А смотри, в каком состоянии. Они останутся в неведении, а Я их люблю, Я жду, иди, торопи!»

Я говорю: «Христос, не поверят! Не примут!» А Он так посмотрел на меня и говорит: «на Меня сказали: бес в Тебе, и тебе скажут еще больше. Меня гнали, и тебя будут гнать, Мое слово соблюдали, и твое будут соблюдать. И тебя будут гнать из церквей и закрывать двери в церквях, чтобы тебя не пускали. И обольют тебя грязью такой, чтобы тебя нигде не принимали. И это будет. Потому что на Меня сказали — Я — лжец, и это будет твое. Скажут. Но, ты иди, и говори. Не смотри на то, будут тебя принимать или не будут. Но, ты иди и говори. И они не скажут, что им не было сказано».

Он сказал, в какие дома, семьи, церкви зайти. Что сказать. Объяснил об этом. «А теперь, — говорит Христос, — Я хочу тебе показать еще одну сторону». И мы так идем… Мне так хотелось больше посмотреть Новый Иерусалим. А Он отвечает: «очень скоро Я приду. И Я вижу — ты очень хочешь посмотреть, но скажи Церкви Моей на Земле, что она скоро переселится из временной в вечную жизнь. Очень скоро. Для многих это будет внезапно, неожиданно, нежеланно. Но не будет им оправдания, что… они не услышали Дух Святой. Когда Господь говорил: Невеста приготовься! Невеста освятись!.. Оставьте свои дела, и придите к Господу!» И сегодня, иди, и говори это!»

Мы подошли к этому месту опять, где эти умершие. Где опять встреча. И проходим мимо. И Он идет дальше. Идет и говорит: «Я тебе покажу одно из мест». И в ад идет. «И ты передашь об этом на Земле». Вы знаете, я увидел место, мы когда проходили, где плакали дети, там, кричали, взрослые, разные. Ругань, крики. «Что это за место?» И Он говорит: «сейчас увидишь». И картина. Представьте себе, кто видел, раскаленный металл плавящийся, жидкий. Вот эта масса разжиженная, добела раскаленная эта масса, и в этой массе находится народ. Христиане, которые были, которые не сохранили жизнь свою в святости. И вот там, каким грехом кто грешил на Земле, я этого не понимал. Этот грех ест, как червь, и как огонь. Он никогда не утолит жажду своего греха. Это вечно! Одно, одна сторона. Вторая сторона — над ними сильно издевается сатана, и эта разжаренная масса их еще мучает.

Вот почему он просил язык смочить. Они проклинают его. А это кто? Тот проповедник, тот пастырь, та — пророчица, та — хористка… Он говорит: «здесь ни одного, кто с мира. Только те, кто были членами Церкви». И вот я увидел там картину: там ходят. И одна ходит очень такая разъяренная, и все она не может успокоиться. К каждому подходит, смотрит зло, толкает, то в лоб толкнет, и так идет дальше. Я думаю: «кого она ищет?» И тут смотрю — пристала до одного, и с ним там… А Он говорит, Христос: «видишь? Внимательно посмотри на эту картину, и передай на Землю. Она встретилась со своим пастором в аду. А теперь слушай, что она говорит».

Она говорит: «почему ты мне в церкви никогда не говорил о том, что мне нужно исповедоваться и каяться? Почему ты в церкви никогда не говорил об очищении и освящении? Почему ты в церкви никогда не давал, чтобы действовал Дух Святой и пророчества? А ты это все запрещал?» А он в ответ ей: «у тебя Библия была? Почему ты меня слушала, а не читала Библию?» Вот и все, что он ей ответил.

И Он, Христос, сказал: «передай, что вот такие проповедники, которые льстят слуху народа, они будут здесь! А те, кто проповедует истину, их здесь не будет». Почему я сказал сегодня, что сейчас меня не любят, гонят, обзывают. Какие угодно сейчас мне ярлыки дали, поносят. Но Христос сказал: «Я дам за эти слова утешение». Но я знаю, что это недолго. Пусть пройдут десятки лет, но это, в сравнении с вечностью — недолго. Но там меня, в аду, искать не будут. Я там не буду. Чтобы сказать: «почему ты нам правды не сказал?» Вот какая ответственность лежит на пасторе. Не идти на компромисс ни с каким грехом! Не стараться людям угодить…

Господь мне сказал: «Я избираю проповедников и служителей ставлю не угождать людям, а Богу. А если угождает людям — не нужен».

Вы знаете, если вам рассказать этот ужас, я не хочу об этом ужасе говорить, что я видел. Каких я видел людей, и как их мучает сатана, и как издевается над ними. Это просто ужасная картина! Это адские мучения!

И мне говорит Христос: «ну, посмотри, как они здесь мучаются». Я так смотрю, какие у них мучения. А Ангел говорит: «а ты посмотри на их глаза. Смотри внимательно на ихние глаза! Что в них?» И они смотрят, в этих глазах они, как бы, говорят друг другу: ой, скорее бы Суд! Может быть, на Суде наше положение поменяется!

А Христос говорит: «никогда! Они навечно здесь!» А у них там еще малейшая, мерцающая надежда, что на Суде будет хоть чуть-чуть, хоть какая-то милость. Он говорит: «все уже. Потому что место, где до Суда — это есть место, где до Суда. А что уж прямо в ад, значит, это прямо в ад!» В том числе церковь. И до Суда тоже есть, содержатся. Почему я это знаю? Потому что мой дедушка — верующий, всю жизнь был в Церкви, но он был просто хороший семьянин, хороший хозяин, хороший. Но, как христианин… Я его помню. Бывало, придешь к нему: «сынок, почитай Библию. Ну все, хватит, пошли работать». Все. Он пришел на собрание, помолился, больше ничего не делал. Он был такой человек. И когда я пришел, бабушка там … у моей бабушки, это тот человек, мама и бабушка, я нигде не встречал, чтобы так жила невестка со свекровью, как родная дочь с матерью. А так они жили.

Но, вы знаете, я никогда, когда бы я ночью ни проснулся и не встал, я не видел, чтобы бабушка спала. С мамой. Они на коленях стояли. У бабушки такие хорошие были колени. Она мне сказала: «Вася, я знаю, что после, даже если я и умру, но после моей смерти ни одна душа из моей семьи не будет в аду». По настоящее время все дети и внуки верующие, крещенные Духом Святым. Все! Не только дети, но и все внуки.

Она там. И я спросил: «мама, а где дед?» Она говорит: «к сожалению, его здесь нет». «А почему?» «Здесь Церковь, а он там, где до Суда». Я говорю: «а почему?» «А потому, что он был хороший хозяин, и плохой христианин. Он мало искал Господа. Он мало ревновал по Богу».

И потом, это уже последнее, когда мы пришли, я опять еще поговорил кратко, дал Он мне возможность, с Петром, Павлом, потом с этими умершими нашими братьями и сестрами, с тещей, с родственниками, с бабушкой. И каждый передает своему. Там передай, там передай, там передай. Каждый хочет что-то передать.

И вот здесь, в это время, приходят с Земли. И вот пришел один, то, что я вам говорил сегодня о пасторе… Ему там отвечал Ангел, что здесь этого нет, этого нет, только одно пение. А он пение не очень любил. Как служитель, он все знал. А пение считал, что это не его. И вот его похороны. И он стоит, я стою, Христос стоит, Ангелы стоят, и мы видим похороны на Земле. И он видит свои похороны. И все в черных одеяниях, в черных платках. И проповедник проповедует: «братья и сестры, мы имели такого брата, мы имеем сейчас скорбь, потеря у нас…». А Христос говорит: «слышишь? Разве Я сказал, что смерть — это потеря? Это же на Небе пополнение, а не потеря. А вы о чем говорите? А откуда вы взяли черные одеяния? Вы его что, в ад отправляете? Откуда вы взяли одежду траура? Что, у вас траур? Душа ушла в ад? Что ж вы еще на Земле обманываете сами себя? У вас траур вместо радости, почему?»

А я ему говорю, этому брату: «смотри, как твоя жена плачет». А он говорит: «а ты посмотри на свою». Тоже в этот момент. А он знает, что я возвращаюсь на Землю… Он с такой любовью мне говорит: «ты посмотри, она тоже плачет». Я ему говорю: «а ты не хочешь возвратиться? Дети идут, все…». А он говорит: «нет, все, — говорит, — мое время закончилось. Я их жду здесь. И я их буду встречать здесь… Я буду каждого из них здесь встречать, как пастырь».

Ну, Он мне за эти похороны показал. Там было такое, что подходили братья с других стран, которых казнили, обрезали уши, язык. По частям резали. Там были такие мученики, жертвы. Были и такие… И вот, когда все это произошло, Христос сказал: «а теперь ты должен идти на Землю».

Братья и сестры, Земля — это замаскированный ад. Лучше прожить на Земле 70, 80, 100 лет, и не променять время на вечность. И потом я еще очень сильно стал просить Христа: «Христос, а можно меня, все-таки, оставить? Мне уже не по силам! Мне очень тяжело. Я знаю, что я уже здесь, но я знаю, как там сильно бьют братьев. Трудно. Я боюсь, чтобы мне не потерять, не ослабеть». «Ты иди, — Христос сказал, — Я буду с тобою там до последнего биения сердца. И Я заберу тебя и переселю из временной в постоянную вечную жизнь. Пойди и передай это народу. Я столько времени готовил это для тебя. Много больнее тебя будут бить братья, чем до этого, много. Много будет грязи, и изгонят тебя с большим позором. Но, ты молись за них!»

И мы опять в сопровождении пения Ангельского… а Христос дал знак и говорит: «а сейчас эти Псалмы» (мне домой). Я слышал эти Псалмы, это пение, эту мелодию, эти голоса, эти лица наших братьев и сестер сияющие, радостные…

Я же у них спросил: «чем вы здесь занимаетесь?» Говорят: «ничем. Только славим Бога. Больше ничем». Правда, упустил сказать. Когда они кушали плоды, один из плодов, я не буду называть его яблоком, это неземные плоды, я только попросил Ангела: «могу я их хоть попробовать? Что это такое?» Он говорит: «ты в этом теле можешь попробовать». Я взял, и он сильно стал смотреть на меня. Я взял его и укусил. Как только я укусил его, со мною произошло знаете какое состояние? Вот это очень грубое сравнение, но это такое. Как мороженое тает во рту. Да? Вот это так. Жевать не надо было. Почему? Потому что там кишечника нету. Но от этого плода на меня сходит такая сила, как мы находимся под большим помазанием Духа Святого. И в этой силе, в этой радости ты начинаешь ликовать, торжествовать! С тобой происходит такая радость! Еще больше! Оно пошло внутрь. Это сила, это благоухание, это радость — еще больше! Теперь я понимаю, почему там не будет болезней.

И мы возвращаемся назад. Это очень кратко я рассказал. Когда возвращаемся назад, Ангел идет со мной. Я очень еще плакал, просил Христа, очень плакал, просился туда… Еще мне, правда, вслед сказал один из служителей, шел как раз с Паньковым Виктором, «Вася, недолго!» А, еще Павел, перед Паньковым пришел Павел. Перед моим уходом. И он сказал: «передай братьям и сестрам, на Земле живущим, что мы — первопроходцы, мы — Апостолы первой Церкви, мы первые шли, а вы идете заключающими. И вас ждут здесь как победителей, завершающих. Вы будете идти: впереди будет идти Невеста-Церковь, а вы сзади будете идти, как сказано: «по слову Твоему». Вас здесь все ждут. Передай братьям и сестрам, молитвенникам, проповедникам, сосудам, что вас ждут, как героев. Будут встречать, как героев, как победителей! И вы скажете: стоило страдать! Стоило плакать! Стоило терпеть! Стоило не раз лежать пластом, не одну ночь на полу и кричать с воплями! Стоило! За такую только одну встречу, которая будет там!»

Это Павел говорит. «Передай, что вы последние, завершающие. Передай это на Земле, что вас здесь очень ждут! Очень скоро это будет. Мы чувствуем. Потому что на Небе идет «готовность номер один». Что скоро Господь придет за вами. Осталось недолго. И все будем здесь». И на этом — пение, и я возвращаюсь назад.

Идем, подходим, дом. Крыши нет, спускаемся. Я встал возле кровати, посмотрел — Катя возле меня плачущая. Я смотрю на себя — настолько противно это тело. Противно! Я падаю в ноги Ангелу и говорю: «только не это, не хочу. Забери меня отсюда!» И этот момент, когда я упал в ноги, слышу уже — бух, бух, и кровь начала идти. Как иголки, когда пересидишь, тело… и одна боль. Как иголками колют. И сердце стало биться-биться-биться, сильнее. И в этот момент, когда пошел кровоток, ну, я не знал, когда я возвратился, я сказал. Слова, первые, которые я сказал: «как можно хотеть жить на Земле? Не понимаю!» И все.

Меня жена спрашивает, а я не мог говорить. Через время только. Все тело парализовано, словно. Не можешь.

Сколько это продолжалось. Приблизительно с начала первого до утра. Все осталось в памяти. И по сей день я помню эти дома, эти вопросы, эти нужды, эти адреса, эти личности. Хотя, не только даже в Америке. Они находятся в других странах.

Душа выходит быстрее, чем глазом моргнешь… Поверьте братья-сестры, я не то, что не люблю жену или детей, я вам сейчас вот это рассказал, а вы не знаете, сколько мне это стоит после этого. Вы меня заставили пережить все то, что я видел. Это настолько тяжело жить на Земле, что ты ходишь… я не могу сейчас поднять взор к Небу. Я только подниму свои глаза не Небо, я плачу. Я скучаю по Небу. Я могу жить на Земле, но она настолько чужая, настолько скука. Я знаю, что там, что там есть, что нас ждет! А что здесь? А что здесь держаться?

Мы живем на этой Земле, где есть время. Нужно ехать, потому что завтра утром на работу… Но уже здесь, в Нью-Йорке, Бог мне открыл о том, что сейчас происходит. И Господь говорит о том, что как скоро… скоро будет встреча. И мы так сядем, мы будем ходить по улицам из чистого золота… Вот твое жилье, вот твое вечное пребывание в Царстве Божьем. Он сказал: «Я подам новую жизнь!» А мы сядем за этим белым столом, и Он нам все расскажет.

Меня сын спрашивал, и сейчас спрашивает: «папа, ну почему все это так? Почему? Я не понимаю, ну почему это?» Я ему писал сейчас на День рождения открытку и написал: «сынок, прости меня, что я не на все вопросы могу тебе ответить. Мне очень больно, но я не могу ответить. Не то, что я не знаю, я не могу ответить твоему юному сердцу. Но придет день, я верю, что мы там, у белого Престола сядем около Христа, и не будем ничего спрашивать. Ты все поймешь!»

Там (во Царствии Небесном) нет такого, чтобы были бабушки, дедушки, юноши — одного возраста. То есть, я имею в виду в годах. Рост? Я бы сказал, почти что один.

Я думал: «о, я много, о чем спрошу». А когда ты встречаешься со Христом, то, что ты хотел спросить, не спросишь…

Только не поймите меня превратно, что я жить не хочу. Не хочу, почему? Потому что это не моя Родина. Там. Ты просто не можешь согласиться с тем, что очень хочется туда, ты скучаешь. Очень! Настолько, что, бывало, пару раз, так. Иду, подниму к Небу глаза, сразу слезы, начинаю плакать, начинаю молиться. Как жалоба Богу, что я уже устал. Ну, забери меня отсюда, ну забери!

И Он уже здесь, в Нью-Йорке, мне показал, меня утешил. «Это все не просто так произошло. Я все сделал для этой Церкви, и для этого народа. Я все сделал. И ты согласился. И ты дал согласие идти и быть пастором здесь. А теперь они не хотят, восстали. И с такой грязью, клеветой идут. Не защищай себя. Нигде не защищай. Пусть говорят. Оставь, и иди туда, куда Я тебя послал. Говори то, что я дам тебе. В те народы, в те места, куда я тебя пошлю. Время пребывания тебя здесь закончилось».

Видите, Он настолько показывает эту сторону, что я думал: «ну как вот эта ситуация?» А Он говорит: «они избрали!» Все. Поэтому, Бог хочет, чтобы… как Он избрал меня, нести это слово по всем местам…

Братья, сестры! Я хочу, чтобы вы меня поняли правильно. То, что я вам сейчас рассказал, это не говорит о том, что я среди вас самый лучший, самый святой, или я особый человек. Такой же самый. Но, среди нас есть Тот, Который сказал: «что ни попросите во имя Мое у Отца, будет вам». Вы знаете, я сегодня не сказал этого. Что Господь сказал — нигде нет на страницах Священного Писания, что нам дает право или делать основание — на дарованиях наше спасение. Он мне сказал: «Вася, Я через тебя буду делать работу. Но, чтобы ты не пропустил это через себя». А знаете почему?

Когда старенький старичок, я был еще тогда мальчиком, и он приходил в нашу Церковь, часто посещал… Я был из семьи, где только мама была верующая. У нас в семье никто в Бога не верил. Отец был такой, что, когда я шел с мамой, он не хотел этого. И он ругал за это. И в тот день, когда он увидел… еще пришел с командировки, ночью… Он был не просто рабочий. У него была должность. И, когда он возвратился и увидел меня, бабушку (свою мать) и мою маму (свою жену), он меня так схватил (показывает), поднял и говорит: «что, и ты уже?» А я упал ему на шею, обнял его и начал плакать. Я увидел то, с кем я боролся, кому я не хотел служить. И когда я с ним встретился, это была первая в моей жизни встреча со Христом. Когда Он мне показал взятие Церкви. И остается народ для чего, и участь этого народа.

И я вскочил в холодном поту, я кричал. Я по сей день помню этот момент. Это прошло уже больше тридцати лет. Как будто это было вчера. Как я кричал: «Господи, Иисус, Сын Давидов, помилуй меня! Дай мне три минуты для покаяния!» Для меня было три минуты — это вечность.

К чему я веду? К тому, что все мы люди, и никто не рождается святым, и не рождается каким-то особым человеком. Вот этот старичок все время приходил, и были там верующие дети верующих родителей. Он их не брал с собой, чтобы его проводили в соседнее селение, в церковь. Он брал меня. Почему? Я не понимал сначала. А потом я думал, что я понял. Я думал: «ага, это значит моя мама ему сказала, попросила его, и он таким путем хочет меня увести в … (неразборчиво). Не получится, не настолько я глупый, чтобы мне уже с этим согласиться. Я на это не пойду. Я так думал. И после этого момента, когда это было совершено, вы знаете, это был момент, который по сей день остался у меня в памяти. И я очень сожалею, что это произошло так, что не было больше свидетелей. Но этот момент я никогда не забуду. Молитву этого старца. Когда он совершал за меня молитву, и когда он говорил Богу, и когда он совершал это помазание, когда он вылил это масло. И когда он совершил там эту молитву, он говорил: «Господи, я думал, что это будет мой сын. Но этот жребий выпал на него». Я не понимал, что это значило. И он плакал: «Господи, у него будет нелегкий путь, нелегкая жизнь. Ему будет очень трудно. Его будут очень много бить, не понимать. Но Ты помоги ему!»

Я не понимал, о чем он молится, чего он хочет от меня. Я же неверующий, я не буду. Я этого не понимал. И тогда он мне сказал, после этой молитвы. Была долгая молитва. Но он тогда говорил, а потом наступал момент, он смиренно стоял, слезы текли из его глаз, и он смотрел пристально в Небо. Ничего больше не говорил. А потом только сказал: «слушаю Господа, повинуюсь Ему. Я — раб Твой, хочу исполнить волю Твою».

И он долго говорил на непонятном мне языке. Долго. Я встал, я уже походил вокруг него. А он все еще молился. Эта молитва в лесу была, тоже, когда я его сопровождал. И знаете, когда он после этой молитвы сел, посадил меня, обнял меня, как дедушка. И так поцеловал меня и заплакал. Говорит: «сынок, тебя ждет нелегкий жребий, но я хочу тебе что-то сказать. Через тебя будет что-то делать Бог. Я не знаю, что. Но тебя Бог берет в свой удел». — Я не понимал. — «Но, когда Бог будет через тебя совершать какие-то дела, не пропускай их через себя, и не приписывай их себе. Потому что ты прах, пепел и глина». Говорит: «я имел дарование от Бога». И рассказывает, какие дары ему дал Бог. Какие дарования ему дал Бог, и что он знал, и что ему Бог открывал. И не было той болезни.

Ему предлагали поставить, я знаю лично, что в то время ему давали большие деньги, даже предлагали ему поставить золотой памятник, только дай нам это средство для лечения от рака. Бог это делал через него… И не только верующие люди приходили к нему. Я видел, когда приходили к нему совершенно неверующие люди. И однажды, это было на моих глазах, когда привели ее мать, верующую. А она неверующая, мирской человек, муж пьяница. Ну и мать сказала, что вот такой приехал брат, он имеет дар исцеления. Ну, приди! А она бездетна 17 лет. И врачи сказали, что никогда там детей не будет. Он только подошел, положил руку, помазал елеем, и я помню эти слова. Он говорит: «Господи, я сделал, что ты сказал — если придет пресвитер церкви, и помажет елеем, и помолится, и по молитвам его дам. Я это сделал. А за этим стоишь уже Ты! То уже не мое дело. Я совершил то, что Ты написал». Вот так он сказал. Просто. И вы знаете, эта в тот же год забеременела. У нее, по-моему, четверо или пятеро детей. Когда она родила ребенка, она покаялась. Вот, это делал Бог.

И он говорит: «Вася, я через свое ухо пропустил то, что сатана мне шепнул: «слушай, а есть равные тебе? Ты смотри, какие ты имеешь дарования! Какие ты имеешь откровения! То есть, ты лучше всех!» И вот это мое негодное ухо услышало это «я». И с тех пор я потерял. Бог забрал, чтобы мне не попасть в ад. Поэтому, — говорит, — что бы ни делал Господь через тебя, помни, что ты всего длинноухий осел, на котором хочет ехать Христос! И не больше. Если там слава, радость, то не ослу, а Христу!» Поняли, о чем я говорю? Здесь Бог делает…

Для того, чтобы нам что-то получить от Бога, мы должны идти к Нему, и Он никогда не оставит нас. Никогда! Вы никогда не останетесь без ответа. Вы никогда не останетесь не услышанными Богом, чтобы Он промолчал, не ответил. Помните — никогда!

Рассказ пятый (десятый с начала серии)

Борис, 45 лет, сотрудник полиции. (Украина, Хмельницкая область)

Борис. «Прошло более двух лет, примерно, после того, как я пришел к Богу, или около двух лет, когда 27 июля 1998 года я после работы приехал домой, и вдруг мне стало плохо. Я потерял сознание, и дальше я не знаю, что было со мной, но отчетливо я осознал, что вижу, когда мое тело, над которым копошатся врачи, находится, как бы, внизу меня. Просто получилось такое изображение, как я, вроде бы, завис над своим телом и за всем происходящим наблюдаю сверху.

Когда врачи ничего не добились для того, чтобы восстановить мне жизнь, они накрыли тело простыней».

Жена, Галина. «Он пришел с работы, пообедал, и это случилось. Он пришел, у нас еще была маленькая Дунечка, три месяца ей было. И он взялся за коляску, и я вижу, что руки так сжимают… и он упал. И у нас, тут как раз по соседству, приехала фельдшерка, она в отпуске была. И она прибежала к нему, и говорит: «кома».

Мы вызвали «скорую помощь», приехала машина, забрала нас в районную больницу. Ну там медперсонал что-то делал, он в коме, и не приходит в себя. Тут уже из милиции пришли, начальник милиции, начали уже всех поднимать на ноги. Я была около него. И так сутки он пробыл в районной больнице, и уже рано утром второго дня ему стало хуже, пульс стал падать, и уже не могли ему помочь. И, как раз был выходной, суббота, и сказали его отправлять в областную больницу.

И когда мы приехали в областную больницу, наш врач быстренько нас сдал туда, и, слава Богу, перекрестился, что мы его довезли живого. Когда отправляли, пульс был «26». По дороге пульс падал. Я не могу сказать, до скольки, мне не до того было, когда мы приехали.

И когда мы приехали в больницу, там иголочкой его покололи, руку подняли, кинули, и на этом все. Сутки пролежал, и никто к нам… медсестра пришла: «ну что, как дела?» И на этом все. Так было на душе: «Господи, ну он такой был… он такой был жесткий, и тут Ты его так возлюбил. Почему же Ты его у меня забираешь? Он такой был плохой, а стал такой хороший. Тогда Ты его не забрал, а сейчас, когда все изменилось, когда все стало хорошо, дочка маленькая нам на радость, и Ты у меня его забираешь».

Борис. «я почувствовал, что какая-то сила (я осознаю сейчас, что это сила Духа Святого) начала меня нести вверх. Проходя через бетонные перекрытия многоэтажного корпуса областной больницы, моя душа начала быстро удаляться от Земли. Земля, как планета, стала быстро удаляться из поля моего зрения. Я даже видел пару спутников, или, может, какие другие летательные аппараты, которые были недалеко от меня. И, после такого какого-то пронзительного звука, мне Господь даровал такую картину.

Это была местность, которая была наполнена… такой луг, поле, исключительно зеленая такая, чудесная зелень, трава. В центре этого поля стоял такой, кубической формы, город. Когда я его увидел, то моему восторгу не было просто слов. Когда Бог показал мне этот чудесный город, то я увидел, что от этого города исходит, как бы, разноцветное сияние. Он играл в свете разными поясами цветов: синие, красные, зеленые, желтые. Разных оттенков, как радуга. Только их было двенадцать. На каждой стене этого города было по трое ворот.

Когда Бог подвел меня к этому городу, я вошел через одни из ворот. Я изумлялся все больше, и больше. Когда увидел, что ворота круглой формы, абсолютной формы шара. И когда я увидел этот шар, я изумился. Потому что этот шар был большой жемчужиной, примерно двух — двух с половиной метров в диаметре. Но, когда я попал в середину города, то мое изумление было еще больше, потому что я попал в совершенно золотой город. Полностью весь город — все стены, все улицы, все дороги были полностью из чистого золота.

Не просто из чистого золота, а я хочу, чтобы люди поняли, что это золото по чистоте было как прозрачное стекло. Я видел помещения, которые были подо мною, надо мною. Зайдя в одно из помещений, я полностью был уверен, что это мой дом, что я нахожусь у себя. Но когда я вышел к центру этого города, я увидел, что необычайно широкая и величавая река, которая идет, как бы, из центра, из глубины центра этого города, и шла к окраинам этого города. Эта река манила к себе. Эта студеная, голубая, такая прозрачная вода, этот шелест ее всплеска — это было что-то необычайное!

Но в центре этой речки стояло еще более диковинное. То, что Господь показал мне — стояло Дерево, которое росло сразу по обеим сторонам. Оказывается, корни, как бы аркой, с одного берега на другой перекинули свои корни. А ствол сходится в центре реки, и идет кверху. Я не знаю, что это было за Дерево, но Дерево было фруктовым. Плоды, которые были на нем, они были примерно, как литровая банка, такой формы, и грушевидной формы. Размером с литровую банку.

Когда я покинул этот город, Господь в мгновение ока начал возвращать меня в мое тело. И я взмолился, я начал просить, чтобы Господь не убирал меня с этого места, но Бог сказал, что у тебя есть жена, трое детей. Но я не хотел ничего этого слышать. Я был настолько счастлив, что радости и моему восторгу не было предела.

Когда я рассказал все это супруге (смеется), она сказала, что ты, наверное, меня не любишь. А потом подумала и сказала: «да, действительно, я бы, на твоем месте, с удовольствием осталась бы там».

Я не видел, что находится под простыней, но я знал, что это мое тело. И когда удалились медработники, закрыли ворота, двустворчатые двери в помещение, в которое ввезли меня на тележке, то я услышал плачущую супругу, которую не пускали в это помещение. Она плакала. Это помещение морга, потому что были оцинкованные столы, на столах лежали мертвые тела, которые, одни уже были после вскрытия, другие, видимо, ждали вскрытия. И, видимо, меня привезли туда для вскрытия.

И вот, с каким-то таким звуком, как стук молотка по ящику, я зашел в свое тело. И, вы знаете, в этот момент я почувствовал веяние ветра. Но я знаю, что это был не ветер. Это был Святой Дух, который выкатил эту тележку, вот, выбил эти двери, выкатил на улицу, и я встал!

И вот кругом ходят люди. Можете представить, какое ощущение они испытывали. Кто-то падал в обморок, кто-то убегал, кто-то кричал».

Жена, Галина. «И когда эти двери открылись, и та каталка выехала, я это видела, и я тогда упала, и я не помню… А когда я очнулась, я его увидела — в чем мать родила идет по коридору. И первая мысль, что меня толкнуло, простыней его закрыть. Я не теряла сознание, но я не понимала, что творится. Я не ожидала от Бога такого.

Мои отношения с мужем сильно изменились. Он рассказывал. Он был человек такой — жесткий. У меня были мысли развестись с ним. Потому что, ну, настолько у него тяжелый характер, что я уже думаю: «не вытерплю». Сегодня его Господь научил, и он может попросить у меня прощения. Для него это очень много стоило. Я очень счастлива. Я счастлива потому, что я нашла Господа!»

Борис. «Супруга позвонила домой, сюда в район, выслали машину за мной. Вот. И мы поехали домой.

Дело в том, что врачи пришли к единому мнению, что у меня полностью обновлены все внутренние органы: сердце, легкие, почки, печенка…

Примите в сердце свое Господа Иисуса Христа, как Бога и Спасителя. Покайтесь перед Ним в своих делах. В своих прошлых делах, за которые вы сами себя осуждаете, которые вам не нравятся, дорогие люди! И тогда в вашем сердце вновь будет мир, любовь и спокойствие! Вы будете иметь Бога в себе, и Господь будет вас называть Своими людьми!»

Конец

Content

Сергей Ковальчук
Рай и ад. Рассказы перенесших клиническую смерть
Книга вторая

Предисловие

Рассказ первый (шестой с начала серии) Татьяна, 71 год (Украина, г. Одесса)

Рассказ второй (седьмой с начала серии) Александр, 18 лет, монах (Россия, Владимирская область)

Рассказ третий (восьмой с начала серии) Светлана, бывшая модель (Украина, г. Киев)

Рассказ четвертый (девятый с начала серии) Василий, пастор. (США, г. Нью-Йорк)

Рассказ пятый (десятый с начала серии) Борис, 45 лет, сотрудник полиции. (Украина, Хмельницкая область)