Оливи Блейк

Шестерка Атласа

Text Copyright © 2022 by Olivie Blake

Jacket design by Jamie Staf ord-Hill

Interior illustrations by Little Chmura

© Нияз Абдуллин, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Моему пареньку-физику и звездоокой девчушке, а еще лорду Оливеру – за тумаки

Начало

Об Александрийской библиотеке царей Птолемеев ходит множество слухов, они уже набили оскомину. История показала, что как предмет изучения она бесконечно восхитительна – то ли из-за ее богатства, которое, ограниченное лишь воображением, сводило с ума, то ли из-за величайшей страсти человечества – коллекционирования. Запретное – а это чаще именно знание – манит всех. Особенно если оно утраченное. Оскомина оскоминой, но когда речь заходит об Александрийской библиотеке, то вожделенный предмет найдется у каждого, ну а мы – такой вид, который не устоит перед зовом далекого и неизведанного.

До разрушения в библиотеке, говорят, хранилось больше четырехсот тысяч папирусных свитков по истории, математике, инженерии и магии. Многие, неверно, видят время ползущей вверх линией, кривой роста и прогресса, но историю пишут победители, и их рассказ может исказить его форму. В реальности мы воспринимаем его как поток, течение, причем закольцованное. Мода и предрассудки в обществе меняются, однако знание не всегда движется по прямой. Вот и магия так же.

Мало кто знает правду о том, что Александрийская библиотека сгорела, спасаясь. Погибла, чтобы возродиться. Только не метафорически, как феникс, а расчетливо, как Шерлок. Когда к власти пришел Юлий Цезарь, древним Хранителям Александрии стало ясно: империя ровно усидит только на табурете о трех ножках – покорение, отчаяние и неведение. Знали они и то, что миру всегда будут досаждать точно такие же деспоты, и потому решили тщательно спрятать бесценный архив. Иначе его было не спасти.

А вообще это старый трюк: погибнуть и скрыться, чтобы все начать заново. Возрождение библиотеки целиком зависело от ее способности хранить собственную тайну. Медитам – самым просвещенным среди волшебников – позволяли пользоваться знаниями из библиотеки, только пока они заботились о ней. Привилегии общества, вставшего на ее останках, были столь же высоки, сколь и обязанности: получив в распоряжение все знания мира, они подпитывали его и пестовали.

Мир все рос, ширились и Александрийские архивы, оставляя позади ставшие жертвами империй и империализма библиотеки Вавилона, Карфагена, Константинополя, исламских стран и Азии. Росл и влияние медитов и само так называемое Общество. Каждые десять лет оно набирало класс кандидатов, которые проводили год, изучая устройство архивов и будущее дело жизни. Целый год они жили, ели и спали под кровом архивов, дышали его знаниями. По истечении его пять из шести человек принимали посвящение. Затем они начинали независимый курс учебы в библиотеке – еще один год, после чего им даровали возможность остаться и продолжить исследования или, чаще, работу. Александрийцы шли в политические лидеры, попечители, генеральные директора, получали всевозможные премии. Посвященного александрийца ждали богатство, престиж и небывалые знания, и кандидатство становилось первым шагом на пути к бесконечным возможностям.

Вот что сообщал Далтон Эллери свежем у курсу кандидатов, из которых никто понятия не имел, зачем они тут и за что предстоит состязаться. Сам же Далтон Эллери, попав сюда когда-то, показал себя уникальным медитом, подобные которому рождаются раз в несколько поколений, и он предпочел этот путь множеству других. Подобно новичкам, он отринул себя прежнего и старую жизнь – серую, по сравнению с нынешней. Раньше он мог рассчитывать на какую-нибудь профессию, возможно даже прибыльную, и принес бы смертной экономике пользу, но так и не увидел бы ничего подобного тому, что встретил, приняв предложение Общества. В одиночку он мог бы творить исключительную, почти феноменальную магию. В конце концов он прогнулся бы, как прогибались все люди, под гнетом обывательства, борьбы и скуки. Но этого не случилось. Мелочи обычного существования еще десять лет назад отошли ко тьме вещей, больше ему не грозивших.

Далтон еще раз окинул взглядом лица новичков и вообразил, какую жизнь мог бы прожить… Какую жизнь могли бы прожить все они, не получив таких… благ, вечной славы, несравненной мудрости. Здесь они подберут ключ к тайнам, которые мир хранил веками, тысячелетиями. К тому, чего никогда не коснется взгляд обывателя и чего не осознает слабый разум.

Здесь, в библиотеке, их судьбы изменятся, а прежние отомрут, как некогда сама библиотека, лишь затем, чтобы возродиться и уйти в тень, где их никто не увидит, кроме Хранителей, александрийцев да призраков непрожитых жизней и брошенных путей.

«Сила не дается даром», – не сказал Далтон. А еще сила не предлагается тому, кто не выдержит ее бремени – об этом он тоже умолчал. Поведал лишь о библиотеке, путях к посвящению и что новичкам теперь доступно – если, конечно, им хватит смелости протянуть руку и взять это.

Кандидаты слушали завороженно, как и положено. Далтон умел вдыхать жизнь в вещи, идеи, предметы. Это был тонкий навык. Настолько тонкий, что даже не казался магией, и это делало Далтона исключительным ученым, да и вообще идеальным наставником для нового курса александрийцев.

Он еще не начал говорить, а уже знал, что все они примут предложение, поэтому просто соблюдал формальности. Александрийскому обществу не отказывают. Не устоят даже те, кто притворяется, словно им не интересно. Далтон знал: они будут драться, зубами и когтями, лишь бы пережить следующий год, и если они столь же тверды и талантливы, какими их сочло Общество, то почти все они выдержат.

Почти.

Мораль истории такова: Бойся человека, выходящего к тебе безоружным. Ведь если в его глазах ты не цель, то наверняка ты сам оружие.

Часть I. Оружие

Либби

Пять часов назад

В тот же день, когда Либби повстречала Николаса Феррера де Варону, она по совпадению поняла, что слово «бешенство» – прежде она никогда им не пользовалась – это единственное мыслимое средство описать чувство, что она испытывает рядом с ним. Тогда же Либби нечаянно подожгла вековые портьеры в кабинете профессора Брикенридж, декана по делам студентов, из-за чего поступление в Нью-Йоркский университет магических искусств и вечная ненависть к Нико сплелись тугим узлом в ее памяти. После этого любые попытки сдерживать себя были тщетны.

Сегодняшний день обещал стать не похожим ни на один предыдущий – если не считать белого каления, – ведь учеба закончится, а значит, дорожки Либби и Нико наконец разойдутся. Больше они не встретятся, разве что случайно. В конце-то концов, Манхэттен не маленький, тут много кому удается избегать друг друга, и теперь Либби с Нико де Вароной работать не придется. Утром она едва не пела от радости, но ее парень Эзра списал это на другие актуальные события: курс она окончила (в паре с Нико, но лучше не думать об этом) с наивысшим баллом, а еще ей предстояло произнести речь на выпускном. Любое признание дорого, однако больше всего Либби манила новизна будущего.

Либби не могла нарадоваться рассвету более простой, лучшей, а главное – лишенной присутствия Нико де Вароны жизни.

– Роудс, – произнес Нико, занимая соседнее с Либби место на сцене.

Он словно покатал, как мраморный шарик, ее имя на языке и шутя потянул носом. Из-за его обласканных солнцем ямочек на щеках и очаровательно неправильной формы носа (на самом деле просто сломанного носа) некоторые легко закрывали глаза на непримечательный рост и бесчисленные недостатки характера. Либби же видела в Нико де Вароне хорошую наследственность и слишком большую для любого мужчины самонадеянность.

– Гм, странно… Это не от тебя дымом тянет?

Очень смешно. Обхохочешься.

– Осторожнее, Варона. Ты ведь знаешь, что этот зал стоит прямо над разломом?

– Еще бы. Мне же с ним работать предстоит, – вслух подумал он. – Жаль, кстати, что ты не получила стипендию.

Он явно пытался разозлить ее, поэтому Либби вместо ответа демонстративно уставилась в толпу. Она еще никогда не видела в зале столько народа: выпускники и их близкие заполняли ряды до самой галерки и пеной вхлестывались в вестибюль.

Даже издалека Либби разглядела папин приличный блейзер, купленный лет, наверное, двадцать назад, еще на свадьбу, который он надевал на всякое мало-мальски формальное мероприятие. Папа с мамой сидели в среднем ряду, в двух местах от центра, и при виде них Либби на мгновение ощутила безграничную любовь. Она, конечно же, просила не беспокоиться и не приходить, мол, стесняюсь и всякое такое… Однако папа пришел, не забыв надеть блейзер; мама же накрасила губы. А рядом с ними находилось…

Пустое кресло. Либби успела заметить его, а через мгновение увидела девочку в кедах с высокими берцами. Кривясь от презрения к истеблишменту в лице собравшихся, та ловко протиснулась мимо чьей-то бабушки с тростью. Вовремя, ничего не скажешь. Мозг отказывался увязывать эти два элемента: ураган апатии (ходячее противоречие в платье-бюстье) и пустое кресло рядом с родителями. У Либби поплыло перед глазами, и на секунду она испугалась, что на нее напала внезапная слепота. А возможно, Либби просто заплакала.

Уф, нет, ни то ни другое. Начать хотя бы с того, что Кэтрин, будь она еще жива, было бы далеко не шестнадцать. Подумать только, а ведь Либби обогнала старшую сестру. Она все еще не понимала такую мудреную математику, однако это не помешал о давней, смертельной ране зарубцеваться.

Впрочем, не успела Либби снова удариться в хандру с самобичеванием, как в проходе появилась еще одна знакомая фигура: виновато качнув гривой непослушных кудрей, она опустилась в свободное кресло. Эзра – надевший свой последний уцелевший свитер, который Либби еще не успела на неделе постирать, – заполнил дыру на месте Кэтрин. Он передал ее отцу программу, а матери – салфетку. Коротко поболтал с ними о чем-то и устремил взгляд на сцену. При виде Либби его глаза зажглись, и он одними губами произнес «привет».

Старая боль от потери сгладилась, сменившись облегчением. Кэтрин это не понравилось бы, как и платье Либби. Да и стрижка, наверное, тоже.

«Привет», – так же, одними губами, шепнула в ответ Либби, а Эзра изобразил знакомую кривую улыбку. Он постоянно что-нибудь перекусывал, но оставался худым, если не сказать тощим, и на первый взгляд казался ниже, чем был на самом деле. Он двигался с кошачьей грацией, и Либби нравилось это его изящество, тихая поступь, внушавшая спокойствие.

К несчастью, Нико проследил за ее взглядом, и уголок его рта насмешливо дернулся.

– А, вот и Фаулер. Явился все-таки.

Либби, которая позволила себе на миг роскошь забыть о Нико, вскинулась:

– Ты что-то имеешь против?

– Нет, просто думал, что ты уже подняла планочку, Роудс.

Не ведись, не ведись, не ведись…

– Эзру, кстати, недавно повысили, – спокойно ответила Либби.

– Он что-то научился делать?

– Нет, он… – Либби заставила себя замолчать, стиснув кулак и мысленно сосчитав до трех. – Он теперь проект-менеджер.

– Господи боже, – сухо произнес Нико, – как впечатляет.

Он улыбнулся при виде ее злобного взгляда, и она в ответ бесстрастно заметила:

– У тебя галстук сбился.

Нико машинально дернулся поправить его, а Либби добавила:

– Гидеон за тобой не поухаживал?

– Он просто… – Нико осекся, и Либби мысленно поздравила себя. – Очень смешно, Роудс.

– Что смешно?

– Гидеон – моя нянька, оборжаться. Это что-то новенькое и свежее.

– Типа насмешки над Эзрой – это новый виток эволюции.

– Я же не виноват, что над его серостью можно угорать вечно, – ответил Нико, и, если бы не тот факт, что они сейчас сидели перед всем курсом, преподавателями и прочими школьными работниками, Либби, не стала бы сдерживаться и дала своей магии выход.

Жаль, но поджог нижнего белья на Нико де Вароне сочли бы неприемлемым поведением.

«Последний день, – напомнила себе Либби. – Сегодня последний день с Нико. Пусть несет что угодно, это ничего не изменит».

– Как твоя речь? – спросил Нико, и Либби закатила глаза.

– Стану я обсуждать ее с тобой.

– Почему бы и нет? Я же знаю, у тебя боязнь сцены.

– Нет у меня… – Вдох. Ладно, два, на всякий случай. – Сцена меня не пугает, – намного ровнее произнесла Либби, – а если бы и пугала, чем бы ты мне помог?

– О, так ты решила, что я помощь предлагаю? – спросил Нико. – Извини, но нет.

– Все еще дуешься, что не тебе доверили выступление?

– Я тебя умоляю, – хмыкнув, прошептал Нико. – Мы же оба в курсе, что никто не тратил время на такую ерунду, как выборы оратора для прощальной речи. И потом, половина наших уже накидалась, – заметил он.

Либби знала, что так и есть, но правоту Нико признавать не хотела. К тому же тема была больная: он сколько угодно мог изображать равнодушие, но проигрывать Либби не любил. Даже в мелочах.

Либби знала это, потому что сама на его месте переживала бы то же.

– О-о-о? – задорно протянула она. – Если всем было пофиг, как же я победила?

– Так ты единственная и голосовала, Роудс. Ты, похоже, меня даже не слушаешь…

– Роудс, – угрожающе зашипела декан Брикенридж, проносясь мимо, тогда как церемония шла полным ходом, – Варона. Неужели так сложно посидеть тихо один час?

– Профессор, – ответили они хором, выдавив улыбки, а Нико суетливо потянулся поправить галстук.

– Это вовсе не сложно, – заверила декана Либби, понимая, что даже Нико не станет дурить и согласится. – Все хорошо.

Брикенридж выгнула бровь.

– Значит, утро задалось?

– Утро просто чудесное, – сказал Нико, нацепив одну из самых своих очаровательных улыбок.

Это-то и раздражало больше всего: с кем угодно, кроме Либби, он мог вести себя по-человечески, не вынося мозг. Нико де Варона был любимчиком преподавателей; сокурсники же хотели походить на него, встречаться с ним или просто дружить.

Только сильно отстранившись от вражды и позволив себе небывалую щедрость открытого суждения, Либби поняла, как такое возможно. Нико был невероятно, просто несправедливо симпатичен, и, несмотря на ум и одаренность самой Либби, сокурсники и преподы предпочитали ей Нико. Он обладал каким-то особенным даром вроде касания Мидаса: Нико умел совершенно без усилий превращать бредятину в золото; это было даже не навык ом, а машинальным действием, которое Либби, такой одаренный студент, не сумела освоить. Умение Нико легко очаровывать окружающих не поддавалось изучению, такое изящество не было предметом точных наук.

А еще у него была кошмарная способность убеждать людей, будто он знает, о чем говорит. Порой, может, это так и было, но уж точно не всегда.

Впрочем, самый страшный грех Нико совершил, уведя у Либби работу мечты. Просто сама Либби в этом ни за что не призналась бы. Попасть в крупнейшую на Манхэттене венчурную компанию – это вам не баран чихнул. Либби искала бы средства для инновационных медитских технологий, выбирая из целого портфеля невероятных идей с огромным потенциалом для роста и общественного капитала. Пришла пора действовать: мир перенаселен, ресурсы истощены… как никогда актуальны альтернативные источники энергии. Со временем Либби смогла бы изменить саму структуру развития медитов: выбрать тот или иной стартап, пересмотреть прогрессию глобальной экономики, и за это ей хорошо платили бы. Однако стипендия НУМИ уплыла к Нико, а без нее было никак.

Декан Брикенридж заняла свое место, Нико притворился паинькой, и Либби задумалась о светлом будущем, когда она наконец перестанет соперничать с ним. Целых четыре года Нико был неотъемлемой частью ее жизни, словно некий надоедливый рудиментарный орган. Медиты-физики, повелевающие стихиями, были редким явлением; на свете таких жило лишь двое. Долгих четыре года Нико с Либби обоих запихивали на все уроки, зато в итоге они развили мастерство, граничившее разве что с их взаимной неприязнью.

Для Нико, который привык получать желаемое, Либби стала настоящей занозой. Она нашла его самоуверенным и заносчивым с первого же момента знакомства и с ходу ему об этом сообщила. А ведь больше всего на свете Нико де Варона ненавидел, если кто-то не влюблялся в него с первого взгляда. Должно быть, Либби нанесла ему первую в жизни травму. Всю ночь, поди, потом не спал, терзаемый мыслью, что на свете есть женщина, которая его не боготворит. Для Либби, однако, все было куда сложнее: она считала Нико козлом по многим статьям, к тому же он казался несносным, классическим напоминанием обо всем, чего ее жизнь лишила.

Нико происходил из семьи видных медитов, учился в частном порядке, не покидая роскошного дворца (как Либби думала) в Гаване с самого детства. Либби, уроженка Питтсбурга, в чьей мещанской родословной не было даже простых колдунов, вообще думала поступать в Колумбийский, пока в ее жизни не появился НУМИ в лице Брикенридж. Она совсем не знала о базовых принципах медитов, начала с самых низов магической теории, и вкалывать ей приходилось вдвое усерднее прочих – и лишь за тем, чтобы от нее отмахивались со словами: «Да, молодец, Либби… а теперь ты, Нико, что покажешь?»

Нико де Варона никогда бы не понял, на что это похоже, в бесчисленный раз подумала Либби. Нико был красив, умен, очарователен, богат, а Либби… Да, она сильная, не слабее Нико, а со временем так и вовсе имела шанс превзойти его, с таким-то превосходным чувством самодисциплины. Однако четыре года преподы оценивали их студенческие достижения с поправкой на Нико. Если бы не он, Либби освоила бы программу махом и, наверное, даже нашла ее скучной. Ей не сыскалось бы равных – не то что соперников. Да был ли ей кто-то рóвней, кроме Нико?

Нет. Она еще не встречала физиков столь же сильных, как они с Нико. Ему достаточно было слегка утратить выдержку, и землю уже начинало трясти, а на то, чтобы вызвать хотя бы такие легкие толчки, у среднего медита ушло бы часа четыре. Сотворение же хоть чего-то из пустоты казалось и вовсе геркулесовым подвигом. Точно так же искорка огня в исполнении Либби стала бы более чем достойным поводом получить полную стипендию НУМИ и прибыльную работу на полную ставку после учебы. Перед силой Нико и Либби благоговели бы, ее превозносили бы, даже случись им проявить себя порознь, что, собственно, и светило им впервые за последние годы. Теперь, когда никто не будет сравнивать Либби с Нико, она сможет, наконец, встать в полный рост, не загоняя себя при этом до полусмерти.

Эта мысль вызвала у Либби какое-то странное ощущение, похожее на тоску, но все же она сгорала от нетерпения.

Ощутив под ногами легкую дрожь, Либби оглянулась и заметила, что Нико забылся в мыслях.

– Эй! – Она ткнула его локтем в бок. – Перестань.

Нико ответил ей скучающим взглядом.

– А что сразу я, Роудс? Я же тебя в лесных пожарах не обвиняю.

Либби закатила глаза.

– Я умею отличать обычные подземные толчки от твоих истерик.

– Осторожнее, – предупредил Нико, стреляя взглядом в сторону Эзры и родителей Либби. – Ты же не хочешь, чтобы Фаулер увидел, как мы снова ссоримся? А то еще не так о тебе подумает.

Он что, снова за свое?

– Ты ведь понимаешь, что твое помешательство на моем парне – это сущее ребячество, Варона? Это ниже тебя.

– Разве я дно уже не пробил? – небрежно ответил Нико, а Брикенридж метнула в них предостерегающий взгляд с другого конца сцены.

– Просто перестань, – пробормотала Либби.

Нико и Эзра ненавидели друг друга два года, что учились в НУМИ, пока Эзра не выпустился, и это стало отдельной темой для противостояния Нико и Либби. Нико не знал тягот жизни, и потому борьба за жизнь Эзры ничего для него не значила. Либби с Эзрой знали, что такое потеря: он еще в детстве лишился матери, оставшись бездомным сиротой, тогда как Нико, наверное, в жизни и тоста не спалил.

– Напомню, кстати, что вам с Эзрой больше не придется пересекаться. Нам, – запоздало поправилась она, – не придется больше пересекаться.

– Только не надо делать из этого трагедию, Роудс.

Либби бросила на него злой взгляд, а он посмотрел на нее, улыбнувшись краешком губ.

– Нет дыма без огня, – пробормотал Нико, и Либби снова ощутила прилив ненависти.

– Варона, ты можешь просто…

– …с радостью представляю вам выпускницу, которая подготовила речь, Элизабет Роудс! – раздался голос ведущего, и Либби подняла взгляд, осознав, что весь зал сейчас взирает прямо на нее. Эзра слегка хмурился, а значит, увидел, как она цапается с Нико.

Либби выдавила улыбку, встала с места и, проходя мимо Нико, пнула его в лодыжку.

– Постарайся волосы не теребить, – шепотом напутствовал Нико; и, уж конечно, специально – чтобы Либби снова зациклилась на своей челке, которая все две минуты выступления так и норовила упасть на глаза.

Умение достать было одной из малых магических способностей Нико. Сама речь удалась (вроде бы), хотя, когда Либби закончила, ей до жути хотелось снова дать Нико по лодыжке. Вместо этого она упала на свое место и вновь подумала, какая прекрасная жизнь наступит, стоит подождать еще минут двадцать; и тогда – прощай, Нико. Навеки.

– Молодцы, вы двое, – кисло сказала декан Брикенридж, пожимая им руки, когда ребята покидали сцену. – Целая церемония без единого инцидента. Впечатляет.

– Да, мы умеем впечатлить, – согласился Нико таким тоном, за который Либби захотелось дать ему леща. А вот Брикенридж гулко рассмеялась и, с улыбкой покачав головой, отправилась потом в противоположную сторону. Либби и Нико спустились со сцены.

Слившись с толпой выпускников и гостей, Либби остановилась и попыталась придумать что-нибудь этакое – да поужасней: прощальное, разрушительное напутствие-проклятие. Что потом будет преследовать Нико, даже когда она уйдет из его жизни.

Однако вместо этого Либби протянула ему руку, решив не вести себя как ребенок.

Быть воспитанной.

И так далее.

– В общем… это… удачи, – сказала Либби, и Нико с сомнением взглянул на ее ладонь.

– И это все, Роудс? – спросил он, поджав губы. – Брось, ты можешь лучше. Я знаю, ты же прощание в дýше репетировала.

Боже, как он ее бесит.

– Забей, – сказала Либби и, развернувшись, направилась к проходу, который вел к дверям. – Не увидимся, Варона.

– Уже лучше, – крикнул он ей вслед, добавив небрежные аплодисменты. – Бра-во, Элизабет…

Она вихрем развернулась, сжимая кулак.

– А ты что скажешь на прощание?

– Ну, вряд ли теперь есть смысл говорить, – сказал Нико, изображая улыбку, которая больше напоминала самодовольную усмешку. – Или дать тебе самой угадать? Ну, знаешь, – добавил он, делая шаг навстречу, – чтобы было чем занять мозги во время монотонной жизни с Фаулером.

– Ты реально уникум, – огрызнулась она. – Дергать за косички – это не секси, Варона. Пройдет лет десять, а ты так и останешься один, и Гидеон будет выбирать за тебя галстуки. Я ни разу о тебе не вспомню, уж поверь.

– А на тебе лет через десять будут висеть три маленьких Фаулера, – отозвался Нико, – и ты вдруг подумаешь, какого хрена стало с твоей карьерой, пока твой серый муж будет требовать ужина.

Ну вот, опять оно.

Бешенство.

– Даже если я больше тебя никогда не увижу, Варона, – тихо закипая, сказала Либби, – все равно этого мало…

– Прошу прощения, – произнес рядом мужской голос, и Либби с Нико одновременно обернулись.

– Чего? – хором зло спросили они, и незнакомец, кем бы он ни был, улыбнулся.

Перед ними стоял темнокожий мужчина с гладко выбритой, поблескивающей головой. На вид Либби могла дать ему больше сорока. Он замер посреди редеющей толпы выпускников, и весь его вид – от одежды (сплошной твид в клеточку) до манер – откровенно выдавал в нем британца. А еще он был очень высок.

И пришелся чрезвычайно не ко времени.

– Николас Феррер де Варона и Элизабет Роудс? – спросил незнакомец. – Могу ли я сделать вам предложение?

– У нас уже есть работа, – раздраженно бросила Либби, не дожидаясь, пока Нико ответит в своей неизменно аристократической манере. – Но самое главное, вы нас перебили.

– Да, я заметил, – насмешливо заметил мужчина. – И тем не менее, боюсь, я стеснен во времени. Поэтому если и делаю предложение, то выбираю поистине лучших.

– И кого из нас двоих? – спросил Нико, с излишним чванством выдержав злобный взгляд Либби, а после обернувшись к незнакомцу, который ждал, повесив на предплечье зонтик. – Если, конечно, это не…

– Вы оба, – сказал мужчина, а Нико с Либби обменялись пылающими взглядами, которыми как бы говорили друг другу «Или же один из нас», чем только подтвердили его выбор.

Мужчина пожал плечами, а Либби, хоть и не заинтересовалась, слегка нахмурилась.

– Кто из вас преуспеет, определять вам, не мне.

– Преуспеет? – невольно переспросила она. – Что это значит?

– Место есть для одного. Всего отобрано шестеро. Лучших со всего света.

– Со всего света? – с сомнением переспросила Либби. – Мне кажется, вы преувеличиваете.

Мужчина склонил голову.

– С удовольствием раскрою наши критерии. В настоящее время в мире живет примерно десять миллиардов человек, не так ли? – спросил он, и Либби с Нико, слегка обескураженные, осторожно кивнули. – Девять с половиной миллиардов, если быть совсем точным, из которых лишь часть наделена магическими способностями. Пять миллионов – плюс-минус – тех, кого можно классифицировать как колдунов и ведьм. Разумеется, только шесть процентов из них дотягивает до уровня медитов, годных для обучения по университетской программе в учреждениях, которые разбросаны по всему земному шару. Из них только десять процентов подходят для обучения в лучших университетах вроде этого, – сказал он, жестом руки окидывая баннеры НУМИ. – Разумеется, совсем малая доля – один процент, а то и менее, – попадает в поле зрения нашего отборочного комитета. Большинство отсеивается еще на старте. Остается три сотни человек. Из этих трех сотен только десять процентов обладает необходимыми качествами: специальность, академическая успеваемость, черты характера и прочая.

Тридцать человек. Нико самодовольно взглянул на Либби, будто знал: она наверняка сейчас прикидывает в уме цифры. А она в ответ посмотрела на него с презрением, словно понимала, что он – нет.

– А потом, конечно же, начинается самое интересное, подлинный отбор, – продолжал мужчина так, будто у него в распоряжении была уйма времени, что предполагал его шитый по мерке твидовый костюм. – У кого из студентов самая редкая магия? Самый пытливый ум? Подавляющее большинство ваших одаренных сокурсников отправится служить магической экономике в качестве счетоводов, инвесторов, юристов по магическому праву, – просветил он. – Может, среди них найдутся редкие счастливчики, которые создадут нечто особенное, но лишь тридцать человек действительно достойны считаться феноменальными, и, конечно, только для шестерых поистине особенных откроется дверь.

Незнакомец слегка улыбнулся.

– К концу года, разумеется, из нее выйдут пятеро, но до этого момента еще надо дожить.

Либби, которая все еще была потрясена критериями отбора, уступила Нико первое слово.

– Думаете, что лучше нас с Роудс всего четверо?

– Я думаю, что в мире всего шесть обладателей равно уникального таланта, – уточнил мужчина с таким видом, будто повторял нечто, сказанное ранее и известное, – к числу которых вы можете или не можете относиться.

– Так нам, значит, соревноваться друг с другом, – кисло заметила Либби, бросая взгляд на Нико, – снова?

– И другими четырьмя, – подтвердил незнакомец, протягивая им карточку. – Атлас Блэйкли, – представился он, а Либби присмотрелась к визитке: «Атлас Блэйкли, Хранитель». – Как я уже сказал, я бы хотел сделать вам предложение.

– А что вы, собственно, храните? – спросил Нико, и Атлас Блэйкли искренне улыбнулся ему.

– Будет лучше, если я расскажу все всем сразу, – ответил он. – Прошу простить, но разъяснять пришлось бы очень многое, а предложение остается действительным еще несколько часов.

Либби, которая почти никогда не позволяла импульсам взять над собой верх, сохраняла настороженный настрой и недоверие.

– Вы даже не скажете, что предлагаете? – спросила она Атласа, найдя его тактику вербовки чрезмерно скрытной. – Так с какой нам стати вообще соглашаться?

– Что ж, это решать совсем не мне, не так ли? – Атлас пожал плечами. – Как бы там ни было, я вас предупредил: время поджимает, – напомнил он, взяв зонтик в руку, в то время как от толпы осталось всего несколько человек, да и те уже двигались по проходу. – Временные зоны – дело хитрое. Кого из вас мне ждать? – спросил он, со значением переводя взгляд с одного на другого.

Либби нахмурилась.

– Вы же говорили, что это нам решать?

– О, в конечном счете все и правда обстоит так. – Атлас кивнул. – Я лишь предположил – глядя, как рьяно оба вы стремитесь разойтись, – что приглашение примет только один.

Либби схлестнулась взглядом с Нико. Оба ощетинились.

– Ну, Роудс? – тихим, издевательским тоном произнес Нико. – Сама скажешь ему, что я лучше, или это сделать мне?

– Либс, – окликнул ее подбежавший Эзра. Заметив его всклокоченную шевелюру, Либби попыталась придать лицу беззаботное выражение, сделала вид, будто с ней не происходит то, что обычно случается в присутствии Нико (а именно неизбежная потеря терпения). – Ну что, пошли? Твоя мама ждет снару…

– О, привет, Фаулер, – сказал Нико, надменно улыбаясь. – Проект-менеджер, значит?

Либби внутренне вздрогнула. В его устах название новой должности Эзры звучало как оскорбление, хотя для любого медита это было престижным местом. Но ведь Нико де Варона не «любой медит». Он же собирался стать кем-то больше, кем-то… заметным.

Он был одним из шестерки лучших на свете. На всем белом свете.

И она тоже.

Но ради чего это?

Либби моргнула, выныривая из раздумий и видя, что Нико все еще говорит:

– …взял и перебил. Фаулер. Может, дашь нам минутку?

Эзра нахмурился и настороженно перевел взгляд на Либби.

– У тебя…

– …все нормально, – успокоила она его. – Просто… погоди секунду, ладно? Секунду, – повторила она, отводя его в сторонку, снова обернулась к Атласу… и запоздало сообразила, что Эзра его не видит.

– Ну так что, Николас? – выжидательно спросил Атлас.

– О, можно просто Нико. – Варона сунул визитку в карман и с напыщенным, довольным видом протянул ему правую руку. – Когда мы с вами встретимся, мистер Блэйкли?

О нет.

О нет!

– Прошу, зови те меня Атлас, Нико. Можете переместиться при помощи этой карточки сегодня во второй половине дня, – ответил Атлас и обернулся к Либби. – Что касается вас, мисс Роудс, то должен сказать, что я разочарован, – произнес он, тогда как ее разум протестующе вспыхнул, – но как бы то ни было, был рад…

– Я тоже приду, – поспешно сказала Либби, и, к ее ярости, губы Нико тронула снисходительная улыбка; он будто ждал этого решения, но в то же время удивился. – Это же просто встреча, так? – спросила она, обращаясь одновременно к Нико и Атласу, а себе говоря, что вопрос чисто риторический. – Я могу согласиться или отказаться после того, как вы все объясните, правда?

– Разумеется, – склонив голову, подтвердил Атлас. – Значит, жду вас обоих вечером.

– И вот еще что, – остановила его Либби, бросив быстрый взгляд на Эзру, который смотрел на нее и Нико из-под насупленных бровей. Волосы у него выглядели особенно растрепанными, словно он сам взъерошил их от возбуждения. – Мой парень вас не видит, так? – А когда Атлас подтвердил ее догадку, кивнув, она поспешила спросить: – Тогда чем мы занимаемся для него?

– О, думаю, его разум сам заполняет пробелы подходящими образами, – сказал Атлас, и Либби слегка побледнела, догадавшись, что это может быть. – Итак, до вечера, – добавил Атлас, скрываясь из виду.

Нико трясло от беззвучного хохота.

– Чего ржешь? – зашипела Либби, и Нико, взяв себя в руки, пожал плечами и подмигнул Эзре.

– Думаю, скоро сама узнаешь. Увидимся, Роудс, – сказал он, отвесив пафосный поклон, а Либби осталась гадать, не пахнет ли дымом.

Рэйна

Четыре часа назад

Когда Рэйна Мори родилась, неподалеку в деревеньке полыхал пожар. Непривычные к такому бедствию, селяне особенно остро тогда осознали, что смертны. Для Токио, эпицентра развития как магических, так и смертных технологий, пожар был очень примитивной и архаичной формой несчастья, и гибель от простого неистового пламени вызывала у его жителей некий суеверный или религиозный ужас. Порой во сне Рэйна чувствовала запах дыма и, проснувшись, свешивалась с края постели, надсадно кашляла, пока следы едкого запаха не выветривались из легких.

Врачи сразу поняли, что она медит высшего калибра, превосходящий по силе даже ведьм, которые и без того встречались редко. В высотке больницы естественной жизни было не очень много, но и та, что имелась – декоративные растения по углам, букеты цветов от близких, – тянулась к ее младенческому тельцу, словно нервные маленькие детки, жаждущие тепла и бегущие от смерти.

Бабушка Рэйны называла ее рождение чудом, говоря, мол, вместе с Рэйной вздохнул облегченно весь мир, цепляясь за дар жизни, который она принесла. Рэйна же, напротив, считала это началом бесконечно долгих испытаний.

По идее, ярлык натуралиста – не такое уж наказание, каким он стал для нее. В стране было немало других натуралистов, многие рождались в деревне и выбирали работу в крупных сельскохозяйственных компаниях; им прилично платили за помощь в растущем производстве соевых бобов или очистке воды. То, что Рэйна оказалась в их числе, или то, что ее вообще назвали натуралистом, казалось неправильным. Прочие медиты обращались к природе, и, если просили вежливо, учтиво или властно, она их одаривала. В случае же с Рэйной она больше походила на капризного брата или сестру, или неизлечимого родственника-наркомана, который вечно приходил незвано и чего-то требовал. Рэйна же такую родню по большей части вообще игнорировала, мол, давай без меня как-нибудь.

Зачем еще рождаться чьей-то внебрачной дочерью, как не за тем, чтобы научиться перекраивать свою родословную, стирая себя из нее? Рэйна родилась с умением становиться глухой.

Поступать в школу в Осаке смысла она не видела, разве только чтобы убраться из Токио. Токийский магический университет был очень даже хорош, просто Рэйну не грела мысль застрять в одном месте. Она упорно искала сведения о судьбах вроде ее – когда ты не совсем спаситель, просто тебя тяготит забота о многих, – и большую часть ответов находила в мифах. В них колдуны или боги, принятые за колдунов, переживали похожее, а порой добивались того, к чему она стремилась: побега на острова, по полгода в Подземном царстве, вынужденное превращение врага в нечто немое. Учителя́ увещевали ее практиковать магию природы, заниматься ботаникой и гербологией, сосредоточить усилия на деталях растительной жизни, но Рэйне хотелось классики. Литературы и, самое главное, свободы, которую даровали размышления о том, что не смотрело на тебя со слепой жаждой хлорофилла. Когда Токио всучил стипендию, прямо-таки умоляя продолжить обучаться у ведущих натуралистов, Рэйна вместо этого приняла приглашение Осаки и ее более свободный список предметов.

Не великий побег, но уж что есть.

Она окончила Магический институт Осаки и устроилась официанткой в кафе с чайной комнатой близ эпицентра магии в городе. Самое лучшее в этой работе было то, что способности избавляли почти от всей беготни и оставалось полно времени на чтение и творчество. Рэйна, которую хотело взять с руками и ногами множество фирм (даже конкурирующих компаний из Китая, Соединенных Штатов и Японии), сразу же после выпуска постаралась как можно дальше убраться от необъятных просторов полей, где и земля, и ее обитатели высосали бы ее досуха. В кафе растений не было, а то, что под ее руками порой гнулась деревянная мебель и на обнаженных годичных кольцах вдруг, подобно мольбе, возникало ее имя, – так и фиг с ним.

Это, однако, не значило, что Рэйну не искали. Сегодня вот пришел высокий темнокожий мужчина в тренчкоте «Берберри».

К своей чести, он не походил на обычного злодея-капиталиста. Скорее на Шерлока Холмса. Он вошел, сел за столик и выложил перед собой три семечка в ожидании, когда Рэйна со вздохом встанет и подойдет.

Больше в кафе никого не было. Видимо, заботами незнакомца.

– Заставьте их вырасти, – совершенно не к месту предложил он.

Говорил мужчина со сдержанным токийским акцентом, и Рэйне сразу стало ясно: во-первых, он точно знал, кто она такая, или, по крайней мере, откуда родом. И во-вторых, это был не его родной язык. Рэйна взглянула на незнакомца пустым взглядом.

– Я не заставлю их расти, – сказала она по-английски. – Они сами.

Это его не смутило – он, такой чопорный, будто ждал, что она скажет нечто подобное, и произнес с роскошным британским акцентом:

– Думаете, это никак с вами не связано?

Она знала, какого ответа он ждет, но решила, что ничего он не получит, как и другие до него.

– Вам от меня что-то нужно, – заметила Рэйна и глухо добавила: – Всем что-то нужно.

– Нужно, – согласился мужчина. – Кофе, пожалуйста.

– Отлично. – Она махнула рукой себе за спину. – Минуты две подождите. Еще что-нибудь?

– Да, – сказал мужчина. – Когда вы злитесь, получается лучше? Или когда грустите?

Так значит, не кофе ему нужен.

– Не понимаю, о чем вы.

– Есть ведь и другие натуралисты. – Он смерил ее долгим, изучающим взглядом. – С какой стати мне выбирать вас?

– Ни с какой, – ответила Рэйна. – Я официантка, а не натуралист.

Тут одно из семян раскрылось, впиваясь корешками в деревянную столешницу.

– Есть дар, а есть талант, – произнес мужчина. – Как бы вы назвали это?

– Никак. – Проклюнулся второй росток. – Наверно, проклятье.

– Гм. – Мужчина взглянул на семена, а потом на Рэйну. – Что читаете?

Она и забыла, что под мышкой у нее зажата книга.

– Перевод рукописи Цирцеи, греческой ведьмы.

Мужчина коротко улыбнулся.

– Это ведь давно утерянная рукопись, не так ли?

– Люди прочитали, – ответила Рэйна. – И записали суть.

– То есть она такая же надежная, как Новый Завет, – подытожил незнакомец.

Рэйна пожала плечами.

– Что есть, то и читаю.

– А если я скажу, что можно изучить оригинал?

Третье семя подскочило и, срикошетив от потолка, упало на пол и там проросло.

Некоторое время ни Рэйна, ни гость не двигались.

– Его не существует, – прочистив горло, заявила наконец Рэйна. – Вы сами сказали.

– Нет, я подчеркнуто сказал, что он давно утерян, – возразил мужчина, глядя, как тоненькие волокна жадно расползаются по поверхности семени у него ног. – Просто не каждому дано его прочесть.

Рэйна поджала губы. Подкуп странный, конечно, но и прежде ей предлагали всякое. Однако раз у всего есть цена…

– Ну и что мне надо будет делать? – раздраженно поинтересовалась она. – Пообещать вам взамен восемь лет урожайности? Повысить процент годового дохода? Нет уж, благодарю.

Она развернулась, но тут у нее под ногами что-то щелкнуло. Из-под пола пробились крошечные зеленые побеги и щупальцами поползли к ее ногам.

– Что скажете, – нейтральным тоном произнес незнакомец, – о плате в виде трех ответов?

Рэйна резко обернулась, но он даже не моргнул. Видно, умел прекрасно манипулировать людьми.

– Отчего так происходит? – спросил он. И Рэйна, будь у нее выбор, не стала бы отвечать.

– Не знаю. – Она выжидательно выгнула бровь и вздохнула. – Ладно, оно… меня использует. Забирает силы, мысли, эмоции. Если можно взять больше сил, оно берет. Мне почти всегда удается это сдерживать, но если потерять контроль над мыслями…

– Что с вами в это время происходит? Нет, погодите, я выражусь точнее, – поправился гость, видимо, вспомнив обещание задать всего три вопроса. – Оно вас иссушает?

Рэйна выпятила челюсть.

– Порой кое-что дает взамен, но вообще да.

– Понятно. И последний вопрос: что происходит, когда вы пытаетесь сами его использовать?

– Я же сказала, что не пользуюсь им.

Мужчина откинулся на спинку стула и указал на два семени на столе: одно еще худо-бедно пыталось выпустить корни, тогда как второе лежало раскрытое и пустое. Намек она поняла: попробуй и посмотри, что будет.

Рэйна прикинула в уме возможные исходы.

– Кто вы такой? – спросила она, оторвав взгляд от семени.

– Атлас Блэйкли, Хранитель.

– И что же вы храните?

– Был бы рад рассказать, – ответил Атлас, – но дело в том, что это знание не для всех. Технически я пока не могу вас пригласить, поскольку в списке есть еще один шестой кандидат.

Рэйна нахмурилась.

– Что это значит?

– Это значит, что приглашение получат только шестеро, – просто объяснил Атлас. – Ваши преподаватели из Института Осаки, похоже, думают, что вы мое предложение отклоните, а это делает ваше положение… – Он умолк. – Что ж, буду откровенен: единодушия нет, мисс Мори. У меня есть ровно двадцать минут на то, чтобы убедить остальных членов совета сделать вас нашим шестым кандидатом.

– Кто сказал, что оно мне надо?

Атлас пожал плечами.

– Может, и не надо, – допустил он. – И если так, я оповещу другого кандидата, что место – за ним. Это странник, юноша, очень умный, хорошо обученный. Возможно, даже лучше вашего. – Он многозначительно помолчал. – Обладает очень редким даром, но, как мне кажется, ваши способности значительно полезнее.

Рэйна ничего не сказала, а росточек, что обвился вокруг ее ноги, издал обиженный вздох и слегка увял, чувствуя ее опасения.

– Ну что ж, – произнес Атлас, вставая из-за стола, и Рэйна вздрогнула.

– Постойте. – Она сглотнула. – Покажите мне рукопись.

Атлас выгнул бровь.

– Вы же сказали, что я просто должна дать три ответа, – напомнила Рэйна, и уголки его губ чуть приподнялись в знак одобрения.

– А ведь правда, сказал.

Взмах руки – и между ними в воздухе повисла книга в переплете ручной работы. Обложка осторожно приподнялась, открывая содержимое: написанные от руки строчки мелких символов, смесь древнегреческого и псевдоиероглифических рун.

– Про какое заклинание вы читали? – спросил Атлас, когда Рэйна потянулась к страницам. – Прошу прощения, – произнес он и жестом руки отодвинул книгу от нее на несколько дюймов, – вам нельзя ее касаться. Ее из архивов-то вынимать запрещено, однако я все же надеюсь, что вы докажете результативность моих усилий. Так про какое заклинание вы читали?

– Я, э-э… Укрывающие чары. – Рэйна вчитывалась в рукопись, но понимала от силы половину. В Осаке руны преподавали на базовом уровне. В Токио программа была получше, но опять-таки пришлось бы платить. – Те, которые Цирцея применила для сокрытия острова.

Атлас кивнул, страницы книги сами собой перевернулись, и Рэйна увидела голое изображение Ээи; но часть с письмом кто-то вырвал. Это было грубое, незавершенное заклятие, но Рэйна и такого не могла освоить в пределах базовой медитской теории. Чары иллюзии в Осаке преподавали только иллюзионистам, а она в их число не входила.

– О-о-о, – протянула Рэйна.

Атлас улыбнулся.

– Пятнадцать минут, – напомнил он ей и заставил книгу исчезнуть.

Выходит, и тут не без подвоха. Таких увещеваний Рэйна никогда не любила, но логическая часть ее понимала, что зазывать ее никогда не перестанут. Она была колодцем силы, хранилищем за тяжелыми дверьми, и либо люди найдут способ взломать их, либо ей придется время от времени открываться. Но только перед достойным просителем.

Она закрыла глаза.

«Можно?» – спросили семена тоненькими голосками на своем языке, который ощущался как покалывание на коже. Они напоминали детей: «Мам, ну можно-можно-можно?»

Рэйна вздохнула.

«Растите, – велела она на их же языке. Она не знала, как воспринимают ее ростки, но, видимо, они все прекрасно понимали. – Берите что вам надо, – ворчливо добавила Рэйна, – только растите».

И она всем нутром ощутила облегчение, услышав: «Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а».

Когда она снова открыла глаза, семечко у ее ног, оказалось, выпустило множество тоненьких веточек, поднявшихся к потолку и распространившихся по нему, как сыпь. То, которое лежало на столе, сломало крышку надвое и покрыло ее, словно мох – ствол бесплодного дерева. Последнее, расколотое, задрожало и лопнуло пышным, красочным побегом, принявшим форму лозы, а уже на ней набухли плоды. Те зрели и наливались с астрономической скоростью.

И вот когда яблоки округлились, тяжелые и соблазнительно спелые, Рэйна выдохнула, расслабила плечи и в ожидании взглянула на гостя.

– А, – произнес Атлас, поерзав на стуле. Растения распустились так, чтобы не мешать ему сидеть с удобством, но, оказавшись между навесом из веточек и плотным ковром из корней, он уже не мог пошевелить ногами или встать. – Выходит, это и дар, и талант.

Рэйна и сама знала себе цену, а потому не стала комментировать.

– Какие еще у вас есть книги?

– Я пока еще не расширял свое предложение, мисс Мори, – ответил Атлас.

– Я нужна вам, – сказала Рэйна, вздернув подбородок. – Никто больше так не умеет.

– Верно, но вы не знаете остальных кандидатов из списка, – сказал Атлас. – У нас есть два физика, лучше которых не встречалось вот уже несколько поколений, уникальный иллюзионист, телепат несравненной силы, эмпат, способный приманить многотысячную толпу…

– Неважно, кто еще у вас есть. – Рэйна выпятила челюсть. – Я вам все равно нужна.

Атлас подумал над ее словами.

– Да, – сказал он потом. – Да, все верно.

«Ха-ха-ха, – рассмеялись растения. – Ха-ха, мама победила».

– Хватит, – прошептала Рэйна веточкам, что спустились и одобрительно потрепали ее по макушке. Атлас же встал и, посмеиваясь, протянул ей карточку.

– Возьмите, – сказал он, – и где-то часа через четыре вас по ней перенесет в нужное место.

– Для чего? – спросила Рэйна, и Атлас пожал плечами.

– Я бы предпочел не повторяться, – ответил он. – Всего наилучшего, Рэйна Мори. Это еще не последнее ваше испытание.

Сказав это, он исчез, а Рэйна зло посмотрела на пустое место.

Меньше всего ей нужно было, чтобы кафе обросло растениями, да еще и заказанный кофе остался стынуть на стойке.

Тристан

Три часа назад

– Нет, – произнес Тристан, когда открылась дверь. – Только не сейчас, нет.

– Друг, – простонал Рупеш, – ты здесь уже вечность торчишь.

– Да, – согласился Тристан, – работаю. Уму непостижимо, правда?

– Едва ли, – пробормотал Рупеш, падая в свободное кресло по другую сторону от стола. – Ты же будущий сын и наследник, Трис. Зачем тебе упахиваться, если ты и так все получишь?

– Во-первых, компания – это тебе не королевство, – пробормотал Тристан, не отрываясь от цифр, и взмахом руки переставил их. Оценка пошла слегка вкривь, и он подогнал льготную ставку, понимая, что осторожному совету инвесторов захочется взглянуть на процентный диапазон пошире. – Да и была бы тут монархия, я все равно не наследник. Просто…

– Помолвлен с дочерью босса, – подсказал, выгнув бровь, Рупеш. – Пора бы уже дату свадьбы назначить, знаешь ли, а то с помолвки уже два месяца прошло. Уверен, Иден сгорает от нетерпения.

Так и есть, а еще все более открыто намекает на это с каждым днем.

– Я был занят, – сдержанно произнес Тристан. – И вообще, именно на это у меня времени и нет. Уходи, – сказал он, указав на дверь. – Мне перед уходом нужно провести еще минимум три оценки.

Близился ежегодный семейный отпуск Уэссексов, и Тристану, как обычно, предстояло сопровождать Иден. Четвертый раз он готовился явиться на отдых в качестве плюс одного старшей дочери семьи Уэссекс. Нет нужды говорить, что это было его самым нелюбимым занятием: следить за каждым своим жестом, за языком… Маска благопристойности так утомляла. Хотя все это бесконечное притворство окупалось доступом к несравненной идиллии Уэссексов. Безупречное поведение Тристана сильно расстраивало Иден, которая только и ждала, когда же он лопухнется за семейным ужином. Она бы салют устроила, но для Тристана даже микропроявление агрессии могло стоить места, где его считал наследником тот, кто и отцом-то ему не был.

Тристан подумывал убедить Иден дать ему свою фамилию; надеялся, что так удастся сделать последний шаг и определить свою судьбу.

– Ты ездишь с ними в отпуск, – напомнил Рупеш, выгибая темную густую бровь. – Ты уже часть их семьи.

– Нет, не часть.

Пока еще нет. Тристан помассировал висок и снова взглянул на цифры. Эта сделка требовала внимания, не говоря уже о том, что представленная магическая инфраструктура кишела проблемами. И все же выгоду проект сулил куда большую, чем любое из тринадцати медитских предложений, оцененных за прошедший день. Джеймсу Уэссексу он понравится, и даже если возмутятся остальные члены совета, они помнят, чье имя красуется на фасаде здания.

Тристан поместил проект в папку с пометкой «может быть», добавив:

– Я не просто унаследую эту компанию, Руп. Ради нее я должен трудиться. Чего и тебе не помешало бы, – посоветовал он, поднимая взгляд и поправляя очки для защиты от синего света. Рупеш закатил глаза.

– Ну так давай, заканчивай, – предложил он. – Иден уже весь день постит фоточки с приготовлениями.

Иден Уэссекс, дочь миллиардера инвестора Джеймса Уэссекса, была красавицей, наследницей и, следовательно, готовым продуктом, способным добывать деньги буквально из воздуха благодаря внешности и влиянию. Тристан лично посоветовал совету «Уэссекс» подумать над вложением в «Молнию», магический аналог социальной сети для смертных. С тех пор Иден стала лицом компании.

– Верно, спасибо, – сказал Тристан, прочистив горло. Пока они тут болтали, она наверняка прислала ему кучу сообщений. – Скоро закончу. У тебя все?

– Ты же знаешь, пока ты не закончишь, я домой не пойду. – Рупеш подмигнул. – Не могу же я просто взять и уйти раньше золотого мальчика, а?

– Ну ладно, как хочешь, тебе же хуже, – сказал Тристан, указав на дверь. Еще два предложения, подумал он, глядя на бумаги. Или ладно уж, одно. Второе так и так было неподходящим. – Топай отсюда, Руп. И сделай что-нибудь с пятном от кофе.

– Чего? – спросил, опуская взгляд на грудь, Рупеш, а Тристан оторвался от папки.

– У тебя иллюзии протухли, – заметил он, указав на отметину на кончике галстука Рупеша. – Нельзя потратить пять сотен фунтов на дизайнерский ремень, а потом скрывать грязь на вещах чарами с помойки. – Впрочем, это было именно в духе Рупеша. Некоторых заботит только то, что видят окружающие, а Рупеш не догадывался, как хорошо Тристан видит его – буквально насквозь.

– Боже, ну ты и зануда! – закатив глаза, пожаловался Рупеш. – Всем плевать, выдохлись у меня чары или нет.

– Если бы ты еще про все знал… – Тристан решил, что этого намека хватит. Рупеш Абкари родился богатым наследником и в богатстве, скорее всего, умрет.

Как же ему повезло.

– Я тебя и раньше не любил, а теперь вообще ненавижу, приятель, – осклабившись, произнес Рупеш. – Ладно, в общем, сворачивайся, Трис. Сделай всем одолжение: оттянись там на берегу моря, чтобы мы здесь могли выдохнуть, ладно?

– Постараюсь, – заверил его Тристан. Дверь закрылась, и наконец-то он снова остался один.

Он отбросил одно предложение в сторону и взялся за другое, более перспективное. Цифры показались надежными, да и вложить требовалось не такие крупные средства, а значит…

Дверь открылась, и Тристан застонал:

– Последний раз, Рупеш…

– Это не Рупеш, – ответил ему низкий голос, и Тристан, оторвавшись от монитора, присмотрелся к чужаку. Это был высокий темнокожий мужчина в непримечательном твидовом костюме. Встав на пороге, он оглядел сводчатый потолок кабинета.

– Ну что ж, – произнес незнакомец, входя и позволяя доводчику закрыть дверь. – Высоко же, смотрю, ты поднялся.

Высоко, без сомнений. Новый понтовый кабинет с окнами на север, в которые видно слоистое лондонское небо, – трофей, пришедший с последним назначением. Однако всякий, кто знал, где этот подъем начинался, был для Тристана проблемой. И вот он, помрачнев, приготовился к падению.

– Если вы… – сцепив зубы, Тристан не дал вырваться наружу слову «друг», – … партнер моего отца…

– Не совсем так, – успокоил его мужчина. – Хотя все мы в некоторой степени знаем Эдриана Кейна, ведь так?

Мы. Усилием воли Тристан не дал себе скривиться.

– Если вы хотите поговорить с Кейном… – сказал он. Да, у него на столе все еще стояла табличка с этим именем, но местные сотрудники вряд ли уловили бы связь. Богатые не обращают внимания на дерьмо под ногами, главное – время от времени убирать его и не показывать. – …Я вам ничем не смогу помочь.

– А я ни о чем и не прошу, – ответил мужчина и вопросительно посмотрел на пустое кресло перед столом – присесть Тристан ему не предложил. – Хотя, – продолжил незнакомец, – мне очень интересно, как же ты встал на этот вот самый путь. Ведь ты, в конце концов, был наследником другой, пусть и иного рода империи, разве нет? – спросил он, но Тристан ничего не ответил. – Ума не приложу, как это единственный сын Кейна решил увести состояние Уэссекса.

Не то чтобы это кого-то касалось, но еще когда Тристан учился в универе, они с отцом в двустороннем порядке оборвали всякие связи – едва стало ясно, что Эдриан Кейн считает Тристана чем-то вроде бестолкового инструмента в руках богатеев: в лучшем случае забавной зверушкой, в худшем – рабом у алтаря их пороков. Может, это и так, но, в отличие от отца, Тристан за деревьями разглядел и лес. Эдриан Кейн был человек мерзкий, деспотичный и жадный, Джеймс Уэссекс – ему под стать, но Тристану хватало ума понять, кого из них беда не коснется.

– Не все делается ради денег, – ответил Тристан, нагло соврав. Он всюду искал выгоды, но, когда денег будет много, он наконец забудет об этой истине. Лелея надежду разбогатеть, он и предпочел жить в этом мире. – Если не возражаете…

– Тогда ради чего? – спросил мужчина, и Тристан раздраженно вздохнул.

– Послушайте, не знаю, кто вас сюда впустил, но…

– Ты способен на большее. – Незнакомец чопорно смерил его пристальным взглядом. – Мы же оба знаем, что долго такая радость не продлится.

Не согласен, подумал Тристан. Богатство очень даже долго радует, особенно когда живешь за счет толстосумов.

– Вы меня не знаете, – сказал он. – Имя – это лишь малая часть меня, да и то не самая главная.

– Таких, как ты, на самом деле меньше, чем принято полагать, – возразил мужчина. – Твой отец, может, и считает твои дары мусором, но мне-то лучше видно. Иллюизионистом может быть любой. Головорезом может быть любой. Любой может быть Эдрианом Кейном. – Он плотно сжал губы. – А вот того, что есть у тебя, нет больше ни у кого.

– Это чем же я таким обладаю? – сухо полюбопытствовал Тристан. – Только не говорите, что потенциалом.

– Потенциалом? Едва ли. Для работы здесь – точно. – Мужчина жестом руки обвел роскошный офис. – Клетка милая, но это все равно клетка.

– Кто вы такой? – Этот вопрос следовало задать еще раньше, но Тристан несколько часов подряд работал не разгибая спины под гнетом капитализма. Вот острота ума и притупилась. – Если вы не друг моего отца и не друг Джеймса Уэссекса, а я уверен, что вы пришли не новейший медитский софт втюхивать, – проворчал он, заранее отметая слабое предложение, и незнакомец дернул уголками губ в знак согласия, – не пойму, зачем вы вообще явились.

– Неужели так трудно поверить, что я пришел за тобой, Тристан? – спросил мужчина, и в его голосе послышались смутные нотки насмешки. – Я, знаешь ли, был когда-то на твоем месте.

Тристан откинулся на спинку кресла и обвел рукой офис.

– Сомневаюсь.

– Верно, мне не предстояло через постель войти в богатейшую медитскую семью Лондона, тут я отдаю тебе должное, – посмеиваясь, ответил незнакомец. – Но некогда и я был решительно настроен встать на кое-какой путь. Тот, который казался мне единственным способом достичь успеха, пока однажды кое-кто не сделал мне иное предложение.

Он положил на стол Тристану визитку. На ней было написано просто «Атлас Блэйкли, Хранитель», и она слегка мерцала от наложенной на нее иллюзии.

Тристан хмуро присмотрелся к карточке, распознав чары переноса.

– Куда она приведет? – нейтральным тоном спросил он, и мужчина, Атлас Блэйкли улыбнулся.

– Так ты видишь чары?

– Учитывая обстоятельства, разумно было бы предположить, что карточка зачарована. – Тристан недоверчиво потер лоб. В ящике стола у него громко завибрировал телефон. Должно быть, Иден потеряла его. – Я не дурак, чтобы брать в руки нечто подобное. Меня кое-где ждут, и что бы это ни было…

– Ты видишь иллюзии насквозь, – сказал Атлас, заставив Тристана напрячься от нехорошего предчувствия. Такое о нем было известно не всякому. Не то чтобы Тристан как-то оберегал свою тайну, просто такой талант лучше всего работает, когда другие о нем не знают. – Ты видишь ценность и, что еще лучше, подлог. Тебе ведома истина, вот что делает тебя особенным, Тристан. Можешь до конца жизни гнуть спину и расширять бизнес Джеймса Уэссекса, а можешь быть тем, кто ты есть. Самим собой. – Атлас смерил его твердым взглядом. – Как думаешь, долго ты сможешь скрывать от Джеймса свое истинное происхождение? Акцент – милый штрих, но я за ним угадываю нотки ист-эндского говора. Наследие колдуна из рабочего класса, – мягко намекнул Атлас, – которое тебе не вытравить, простой работяга.

Тристан сжал кулаки под столом и ощетинился.

– Это что, шантаж?

– Нет, – ответил Атлас. – Предложение.

– У меня и так полно возможностей.

– Ты заслуживаешь лучшего, – возразил Атлас. – Большего, чем Джеймс Уэссекс. Определенно больше Иден Уэссекс и намного, намного больше Эдриана Кейна.

Телефон снова завибрировал. Наверное, Иден отправляла Тристану фото своих буферов. Четыре года встречаются, а она все демонстрирует плоды усиливающего заклинания, которое он, вообще-то, видел насквозь. С другой стороны, она ведь не ради него эти снимки делает. Иден нужен был мужчина, который вызывал бы трепет у аудитории таблоидов, который опорочил бы ее имя. А Тристану нужен был социальный капитал того самого имени, которое она сейчас позорила. Поэтому они прекрасно подходили друг другу.

– Вы понятия не имеете, о чем говорите, – сказал Тристан.

– Разве? – спросил Атлас, указав на визитку. – У тебя есть пара часов на то, чтобы принять решение.

– Какое решение? – грубо спросил Тристан, тогда как Атлас уже встал, пожимая плечами.

– Буду рад ответить на твои вопросы, – сказал он, – только не здесь. И не сейчас. Если ты и впредь намерен жить такой жизнью, Тристан, то и смысла дальше нам с тобой говорить нет, ведь так? Однако тебе доступно гораздо больше, чем ты считаешь, надо лишь взять это. – Он искоса взглянул на Тристана. – Гораздо больше, чем то, откуда ты пришел, и, уж конечно, чем то, где ты оказался.

Ему легко говорить, подумал Тристан. Кем бы ни был этот Атлас Блэйкли, рос он точно не в семье поганого тирана, который самым большим разочарованием в жизни считал единственного сына. Это не он положил глаз на Иден Уэссекс пять лет назад на вечеринке, где подрабатывал барменом, решив, что она – лучший, самый легкий и вообще единственный способ чего-то добиться.

Хотя в чем-то Атлас Блэйкли прав. Возможно, где-то и существовал такой мир, в котором лучший друг в офисе не верит, будто может безнаказанно трахать невесту Тристана, не зная, что дешевое противозачаточное заклинание оставляет у него в паху заметный след.

Да и офис-то восхитительно посредственный.

– Что это? – спросил Тристан. – Эта ваша… – Слово как бы съежилось на языке. – Возможность.

– Такая дается раз в жизни, – сказал Атлас, еще больше запутав его. – Ты сам поймешь это, когда все увидишь.

Поймет, это точно. Тристан Кейн мог разглядеть почти что угодно.

– Меня ждут, – сказал он.

У него впереди была жизнь. Состояние.

Атлас кивнул.

– Выбирай с умом, – посоветовал он и, покину в кабинет, словно лучик солнца, исчезающий за серыми лондонскими облаками, прикрыл за собой дверь.

Каллум

Два часа назад

Каллум Нова давно привык получать желаемое. Благодаря своей магической специальности он, не напрягаясь, учился на отлично; главное – держать ее в тайне, что он, в общем-то, и делал.

Его дар походил на своеобразный гипноз. Некоторые бывшие Каллума, оглядываясь, вспоминали нечто вроде прихода, как от наркотиков, с глюками. И если они не держали ухо востро, Каллум мог уболтать их на что угодно. Это здорово упрощало ему жизнь. Порой даже слишком.

Впрочем, это не значило, что Каллум не любил вызовы.

Когда он шесть лет назад окончил университет и вернулся домой из Афин, в его жизни почти ничего не происходило, и это не очень-то радовало. Разумеется, он работал на семейном предприятии, как поступало большинство выпускников-медитов. Основным направлением деятельности семьи Нова, контролировавшей магические информационные средства, была красота, великолепие, а еще иллюзии всех мастей, и самая большая из них – Каллум. Он торговал тщеславием и поднаторел в этом. Даже очень.

Однако убеждать людей в том, во что они и так верят, казалось ему скучным. Каллум обладал очень редкой специальностью, манипулистикой, и еще более редким талантом, намного превосходившим возможности любого среднего колдуна. К тому же он был умен и поэтому желаемого от людей не добивался, а получал все на блюдечке. Вот по чему он вечно искал развлечения; незнакомцу, который появился на пороге, убеждать Каллума почти не пришлось.

– Хранитель, – вслух прочитал Каллум, пристально изучая визитку и закинув ноги на стол. На работу он опоздал на четыре часа, но ни управляющий партнер (сестра), ни владелец бизнеса (отец) о пропущенном совещании ничего не сказали. Он все наверстает во второй половине дня, присев на две минуты (управится-то он и за полторы, просто сперва допьет эспрессо) потолковать с заказчиком полного портфеля высококлассных иллюзий для лондонской Недели моды. – Надеюсь, вы храните нечто интересное, Атлас Блэйкли.

– Так и есть, – сказал тот, поднимаясь на ноги. – Полагаю, мне стоит вас ожидать?

– Полагать опасно, – ответил Каллум, проверяя границы интересов Атласа. Размытые и твердые, они так просто внутрь не пускали. Кем бы этот Атлас Блэйкли ни был, его предупредили об особенных навыках Каллума, а значит, он глубоко копнул, просто чтобы добраться до их истинной природы. По мнению Каллума, любому, кто по собственному желанию делает грязную работу, стоило уделить несколько минут своего внимания. – Кто участвует?

– Еще пятеро.

Хорошее число, подумал Каллум. Вполне эксклюзивно, но статистически один из этих пятерых еще мог ему понравиться.

– Кто самый интересный?

– Это все субъективно, – ответил Атлас.

– Значит, я?

Атлас невесело улыбнулся.

– Вы не безынтересны, мистер Нова, хотя, подозреваю, впервые окажетесь в одной комнате с группой столь же редких индивидуумов, как и вы сами.

– Интригует, – сказал Каллум, убирая ноги со стола и подаваясь вперед. – Но мне хотелось бы узнать о них побольше.

Атлас выгнул бровь.

– Не о самой возможности, мистер Нова?

– Захочу – и она будет моя, – пожал плечами Каллум. – Я могу подождать и решить позже. Игроки всегда интереснее самой игры, знаете ли. Точнее, игра приобретает иной окрас в зависимости от участников, – поправился он.

Атлас улыбнулся одними уголками рта.

– Нико де Варона, – сказал он.

– Ни разу не слышал. Что умеет?

– Он физик. Способен подчинять себе физические силы, равно как вы – чужие намерения.

– Скукота. – Каллум откинулся на спинку кресла. – Но думаю, попытку ему дать можно. Кто еще?

– Либби Роудс, тоже физик. Не видел, чтобы кто-то еще так воздействовал на окружающую среду. Равно как Рэйна Мори, натуралист, воздействует на землю, которая лично предлагает ей свои плоды.

– Натуралистов – как грязи, – ответил Каллум, хотя и признал про себя, что ему стало любопытно. – Кто еще?

– Тристан Кейн. Видит иллюзии насквозь.

Редкий дар. Очень редкий, хоть и не особенно полезный.

– И?

– Париса Камали. – Это имя Атлас произнес нерешительно. – О ее специальности я бы предпочел умолчать.

– Вот как? – Каллум заломил бровь. – А про меня вы им рассказали?

– О вас и не спрашивали.

Каллум прочистил горло.

– У вас привычка составлять психопрофиль всякого встречного? – равнодушно спросил он, но Атлас не ответил. – С другой стороны, если человек не замечает, как на него воздействуют, то и возмущаться не станет, так?

– Думаю, мы с вами в некоторых смыслах противоположны, мистер Нова, – сказал Атлас. – Я знаю, что хотят слышать люди, а вы заставляете их хотеть слушать то, что знаете вы.

– Может, я от природы такой интересный? – беспечно предположил Каллум, и Атлас басовито рассмеялся.

– Знаете, для человека, который так четко знает себе цену, вы, похоже, забываете, что под слоем природного таланта в вас живет большая скука, – сказал Атлас, и Каллум встревоженно моргнул. – Это еще не значит, что есть свободное место, но…

– Свободное место? – вскинулся Каллум. – Занятный у вас метод вербовки.

– Не свободное место, – повторил Атлас, – но кое-что определенно незавершенное. – Он встал. – Спасибо огромное за уделенное мне время, мистер Нова, – сказал он, – ведь пока мы с вами тут беседовали, вы наверняка могли провернуть уйму дел. Как думаете, сколько времени вам потребовалось бы на то, чтобы развязать войну? Или же завершить? – Он помолчал, но Каллум не ответил. – Пять минут? Или, быть может, десять? Быстро ли вы сможете кого-нибудь убить? Спасти жизнь? Я восхищаюсь тем, чего вы не сделали, – признал Атлас, склонив голову и выжидающе глядя на него, – и мне очень интересно, почему вы этого не сделали.

– Вмешиваться в дела мира – так и с ума сойти недолго, – раздраженно сказал Каллум. – Для того чтобы быть мной, требуется определенный уровень сдержанности.

– Сдержанности, – повторил Атлас, – или отсутствия воображения?

Каллуму хватило самообладания, чтобы не вытаращиться на него.

– Лучше бы это стоило моего времени.

Он не сказал: четыре минуты и тридцать пять секунд. Вот за сколько он управился бы.

Ему показалось, что Атлас Блэйкли, Хранитель, заманивает его куда-то, но сопротивляться этому не стоит.

– Я мог бы ответить то же самое, – сказал Атлас, учтиво кивнув на прощание.

Париса

Час назад

Она сидела в баре, в любимом черном платье, потягивая мартини. Она всегда приходила сюда одна. Какое-то время еще брала с собой подружек, но в конце концов пришла к выводу, что они создают много шума, действуют разрушительно и частенько ревнуют, чего Париса уже не терпела. Когда-то, еще в Парижском универе, у нее имелись одна или две подружки, да и в Тегеране она сблизилась с братом и сестрой, но с тех пор определилась: в одиночку работать куда эффективнее. Для нее это было логично. Люди, которые выстраиваются в очередь поглазеть на «Мону Лизу», обычно не знают названий соседних картин, и это совершенно нормально.

Определений тому, чем занималась Париса, нашлось бы множество, и большинство людей этого не одобрило бы. Само собой, она не придавала большого значения мнению окружающих. Она была умна и талантлива, но главное – если верить тем, кто когда-либо с ней встречался, – прекрасна. А то, что досталось тебе в результате случайного сочетания генов, а не упорного труд а, ни идеализировать, ни порицать, по ее мнению, не стоило. Свою внешность она не презирала, но и не любила. Просто пользовалась ею, как любым другим инструментом вроде молотка или лопаты. К тому же о чужом неодобрении даже не думала. Те же дамочки, которые осудили бы Парису, млели при виде ее бриллиантов, туфель и грудей – своих, не искусственных и даже не улучшенных иллюзией. Парису эти женщины могли называть как угодно, зато она хотя бы была настоящей. Живой, хоть и живущей за счет ложных обещаний.

В самом деле, нет никого опаснее женщины, которая точно знает себе цену.

Париса наблюдала за группой зрелых мужчин в углу: одетые в дорогие костюмы, они обсуждали какое-то дело. Некоторое время она прислушивалась к теме беседы. В конце концов, не все же сводится к сексу, порой инсайдерскую инфу раздобыть проще, а Париса, как человек умный, несла много угроз. Но разговор ей быстро наскучил, поскольку бизнес-идея была в корне несостоятельной. А вот сами мужчины показались ей любопытными. Один поигрывал обручальным кольцом и в мыслях ругался с женой. Скучно. Второй явно сох по первому, и это показалось Парисе интересным, хоть и не сулило пользы. Последний был привлекательным и, возможно, богатым (надо оценить его лучше), а на месте обручального кольца у него светлела полоска бледной кожи. Париса села поудобнее, изящно закинув ногу на ногу.

Мужчина, мельком заметив это движение, поднял взгляд.

Что ж, он определенно испытывал желание.

Париса отвернулась, поняв, что в ближайшее время мужчина не покинет собеседников. Она предпочла занять мысли кем-то иным. Может, той богатой женщиной в дальнем углу, которая того и гляди разревется? Нет, уж больно депрессивная. Оставался бармен, он определенно умело работал руками… которыми в мыслях уже водил по ее бедрам. Он довольно точно представлял себе ее формы, хотя сама она от этой связи ничего не выиграла бы. Ну, кончила бы, и что с того? Оргазм она и наедине с собой могла получить, не вдаваясь в ребячество и не трахая барменов. Если кто-то хотел войти в жизнь Парисы, ему предстояло платить деньгами, силой или магией. Ничего другого она не принимала.

Она подалась в сторону темнокожего мужчины в твидовом костюме, сидевшего у края стойки, и вслушалась в тишину у него в голове. Странное дело, она не заметила, как он вошел. Значит, это медит или хотя бы колдун. Занятно. Глядя, как он поигрывает визитной карточкой, постукивая ею о стойку, Париса прищурилась и прочитала: «Атлас Блэйкли, Хранитель». Хранитель чего?

Беда умных девушек: они от природы любопытны. Париса отвернулась от бизнесменов, решив заняться Атласом Блэйкли. Изменила позу, давая понять, что заинтересована им.

Настроилась на его разум и увидела там… шестерых. Нет, пятерых. Пятерых человек без лиц и одаренных феноменальной магией. Ах, он, значит, точно медит, и они, видимо, тоже. С одним из пятерых он чувствовал родство. Другой стал призом, который этот мужчина, Атлас, недавно завоевал и немного этим кичился. Еще двое шли парой; они ненавидели гоняться друг за другом, словно звезды на орбите, но, как ни печально, больше ничего не умели. Очередной стоял под вопросом, в нем ощущалась неопределенность, как на краю узкого карниза. Последний был… ответом, будто эхо, но почему, Париса разобрать не могла. Она попыталась разглядеть лица пятерки, но ничего не вышло; они то появлялись, то исчезали, маня ее.

Париса огляделась и немного прогулялась по его мыслям. Они напоминали экспонаты в музее, словно бы он специально для нее расставил их в том порядке, в каком ей стоило их просмотреть. Пять обрамленных туманных портретов, а потом – зеркало. Париса взглянула на саму себя и испуганно вздрогнула.

Мужчина у края стойки встал. Приблизился к Парисе, задержавшись, чтобы положить перед ней карточку, и ушел. Он не сказал и не объяснил ничего, но Париса уже знала, зачем он оставил ей визитку – ей хватило времени, проведенного у него в голове. И вот сейчас она осознала: это он сам ее впустил. «Через час, – сообщал мысленно Атлас, – карточка перенесет тебя кое-куда. В одно важное место». Кем бы ни был этот человек, место это играло для него главную роль. Тут все скрывал туман, и Париса решила, что сама все додумала, но инстинктивно поняла: это приглашение важнее мужчины, обсуждавшего дела. Он недавно носил костюм в ателье, перешивать, но заказал его не сам. Одежда вообще была не нова и принадлежала не ему. Вердикт: мужчина при всем желании не мог позволить себе костюм получше, хотя встреча того стоила.

Париса обреченно вздохнула и взяла со стойки визитку.

Час спустя она уже сидела в одной комнате с Атласом Блэйкли и пятеркой людей, туманные портреты которых видела у него в голове, хотя сами Атлас с Парисой при этом не обменялись ни словом, вежливым ли, грубым. Интерьер комнаты был предельно приятным: современный и минималистский, с длинным кожаным диваном и набором стульев с высокими спинками. Кроме Парисы присело только двое. Она следила за симпатичным мальчиком-латиносом – определенно, он все еще мальчик, да к тому же помешанный на девочке подле нее, – который нашел ее прекрасной, и мысленно улыбнулась, четко зная: она могла бы съесть его живьем, а он даже не рыпнулся бы. Денек-другой с ним, наверное, можно позабавиться, однако эта встреча, что бы они ни сулила, была куда интереснее. Внезапно комната и все в ней показалось Парисе гораздо более важным.

Африканер-блондин показался ей интересным. Возможно, чересчур симпатичным. Волосы у него были чересчур золотистые, одежда – чересчур красиво пошита по мерке, лицо – чересчур поразительное. Он глазел на темнокожего британца, Тристана, с невероятной заинтересованностью, а возможно, даже с некоторым голодом. Славно, удовлетворенно подумала Париса. Мужчины вроде него ей не нравились. Такие выкрикивают свое имя, орут о размере своего члена, говорят слова в духе: «О да, детка, как это у тебя получается, у меня еще ни с кем такого не было», в общем, доставляют хлопоты. И ни к чему стоящему отношения с ними не приводит. Богатые люди вроде него кошельков из рук не выпускают, и опыт показывал, что добра от них ждать не стоит.

К тому же все шестеро были равными. Блондин ничего не мог ей предложить, кроме верности, но от таких, как он, легко ее не добиться. Он привык получать свое, и из его мыслей Париса поняла, что хотя бы к этому он прилагал какие-то усилия. Однако Париса Камали никогда ничьей власти не признавала и признавать не собиралась.

От парнишки-латиноса, видимо, тоже ничего получить не удалось бы. Он явно был богат и явно не урод («Николас», – довольная, подумала Париса, вертя в голове его имя; она словно нашептывала его, уткнувшись мальчику в смуглую шею, на дюйм ниже мочки уха), однако легкие победы ему надоели. Такие не во вкусе Парисы. Девицу, на которой он зациклился – большие наивные глаза, детская челка, – Париса сразу списала со счетов, хотя она и прежде встречалась с девушками и не брезговала ими. Большую часть прошлого месяца она, по сути, провела с богатенькой смертной наследницей, которая и купила ей этот наряд, эти сапожки, эту сумочку. Если заглянуть людям в самое нутро – Париса любила так делать, – то все они одинаковые. Именно этим Париса и занималась: высматривала то, что не предназначено для чужих глаз. Вот только в этом конкретном случае девушка ей попалась совершенно безнадежная. Она встречалась с парнем, который ей, похоже, правда нравился. А еще у нее были добрые намерения, что удручало больше всего. Девушка, Либби, казалась такой правильной, что пользы не сулила никакой. Париса быстро перешла от нее к следующему кандидату.

Рэйна, натуралист с кольцом в носу и короткими, безыскусно, будто по линейке остриженными волосами, похожими на жидкую смолу. Вот ее точно стоило бояться больше остальных. Она излучала исходную силу, а с обладателями таковой, как подсказывал опыт, связаться себе дороже. Париса поместила Рэйну в мысленный ящик с ярлычком «Не беспокоить» и решила пока с ней не пересекаться.

Был еще Тристан, англичанин, понравившийся Парисе с первых же мгновений, как она скрытно проникла в его мысли. Он напоминал человека, у которого выдалось голодное детство – физически и эмоционально. Париса просмотрела детали: ожог на внешней стороне запястья, тонкий шрам на левом виске, неровно сросшийся перелом на пальце, белый рубец на средней костяшке кулака. Кто бы ни задирал Тристана, он всех перерос. В голове у него нарывом зрел гнев, отдающий глухим стуком, как ритм племенного барабана. Тристан явно не понимал, зачем он здесь, но оказавшись тут, намеревался наказать собравшихся и себя с ними. Парисе это нравилось. Она находила это интересным или хотя бы знакомым. Тристан сидел поближе к двери и, совсем как она, подмечал все, что было в комнате не так: иллюзии, при помощи которых остальные скрывали какие-то свои недостатки – от корректора поверх вылезшего на почве стресса прыщика на лбу у Либби до ложных золотистых кончиков Каллумовых волос. Париса мельком подумала, не отмести ли его сразу.

Он был не впечатлен.

Впрочем, при желании Париса заставила бы его изменить свое мнение. Вот только зачем это ей? Какой смысл гоняться за кем-то, на кого невозможно воздействовать? Похоже, выгоднее всего будет закрутить с самим Хранителем, Атласом. Вряд ли ему сильно за сорок, а значит, задача вполне выполнима. Париса уже прикидывала, сколько потребуется времени, чтобы добиться расположения Атласа, когда позади них открылась дверь и все обернулись.

– А, Далтон, – произнес Атлас, и стройный юноша с изящными угловатыми чертами лица кивнул в ответ. Он был на пару лет старше самой Парисы и носил чистенькую, накрахмаленную белую рубашку в тонкую, как пробор в его волосах цвета воронова крыла, полоску.

– Атлас, – низким голосом произнес Далтон и взглянул на Парису.

«Да, – подумала она. – Да, это будешь ты».

Далтон нашел ее прекрасной. Ну и что, так думали все. Он нерешительно отвел взгляд от ее груди. Париса улыбнулась в ответ, отчего мысли Далтона пустились в галоп… и пропали. Он некоторое время молчал, но тут Атлас прочистил горло.

– Знакомьтесь, это Далтон Эллери.

Далтон коротко кивнул и, натянуто улыбнувшись, посмотрел на остальных за спиной у Парисы.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Поздравляю с обретением доступа в Александрийское общество. – Говорил Далтон плавно и елейно, но выглядел как им-то зажатым; его широкие плечи – которые он наверняка долго и упорно накачивал и для которых рубашки приходилось шить по мерке – словно что-то сковывало. Гладко выбритый и ухоженный, он походил на педантичного чистюлю, и Парисе уже не терпелось обласкать губами его изящную шею. – Уверен, вы успели оценить, какая это честь оказаться тут.

– Далтон у нас занимается исследованиями, и еще он член последнего класса посвященных, – пояснил Атлас. – Он будет направлять вас в процессе и поможет переходу в новую жизнь.

Кое-куда Париса могла бы перейти и вовсе без помощи. Она скользнула в подсознание Далтона и осмотрелась там. Станет ли он бегать за ней? Или захочет, чтобы она проявила инициативу? Он что-то заблокировал от нее, ото всех, и Париса удивленно нахмурилась. Защита от телепатии – не то чтобы невидаль, но даже от медита внушительного таланта требует больших усилий. Может, в комнате был еще кто-то, способный прочесть мысли Далтона?

На лице Атласа промелькнула улыбка. Он выгнул бровь, и Париса моргнула.

«О-о-о», – мысленно протянула она, и улыбка Атласа стала шире.

«Возможно, сейчас ты понимаешь, каково это для других людей, – ответил Атлас и осторожно добавил: – Я бы советовал держаться от Далтона подальше, а ему посоветую не приближаться к тебе».

«Он что, слушается ваших распоряжений?» – спросила Париса.

Улыбка Атласа даже не дрогнула.

«Да, и тебе тоже следует».

«А остальные?»

«Я не могу помешать тому, что вы будете делать весь следующий год, но все же есть определенные границы, мисс Камали».

Она улыбнулась, соглашаясь и очищая разум. Защита, нападение… Навыками она не уступала, и в ответ Атлас кивнул.

– Ну что ж, – сказал он. – Обсудим же детали вашего посвящения?

Часть II. Истина

Нико

Нико дергался. Дергался он вообще очень часто. Будучи человеком, которому постоянно требовалось движение, он просто не мог усидеть на месте. Обычно никто не возражал, потому что все ждали от него улыбок, смеха, что он оживит своим появлением обстановку, однако суета стоила уймы энергии, без толку сжигая калории. А еще магия Нико проявляла себя, стоило ему зазеваться: одним своим присутствием он невольно менял ландшафт, порой сметая с пути препятствия.

Земля задрожала, и Либби стрельнула в Нико предостерегающим взглядом. Посмотрела с упреком и слишком уж встревоженно своими переливчатыми серыми глазами из-под жуткой задротской челки.

– Что с тобой такое? – пробормотала она, когда их отпустили, с впечатляющим отсутствием такта указывая на то, что сочла, наверное, безответственным сотрясением.

После встречи кандидатов провели выложенными мрамором коридорами здания, куда их перенесло заклинание Атласа Блэйкли, до порталов общественного транспорта – а не переправили напрямую, как в самом начале. Либби безжалостно следила за Нико с того самого момента, когда они покинули лифт и оказались в служебном подземелье магической системы путешествий Нью-Йорка: подобно линиям метро, она ветвилась и несла пассажиров к столь же непримечательным терминалам. Ее коридоры напоминали здание суда. Или банк, или еще какое место, в котором деньги переходили из рук в руки.

«Как же это чудесно, – кисло думал Нико, – что Либби неизменно укажет на вызванные моим волнением толчки». Никто другой попросту не заметил бы такого крохотного изменения в окружающей среде, но дорогая Элизабет всегда рядом, всегда одернет. Нико словно носил уродливый шрам, который не спрячешь, пусть даже видела его исключительно Либби. Нико еще, правда, не определился, отчего она с таким наслаждением напоминает ему о его недостатках: то ли она такая несносная личность, то ли обладает, как это ни страшно, схожими способностями. Или же им просто так долго пришлось терпеть друг друга. Возможно, всему виной некое волшебное сочетание и того, и другого, и третьего, а это уже снижало ее вину во взаимной антипатии до тридцати трех процентов.

– Да просто решение непростое, вот и все, – сказал Нико, хотя дело было не в этом. Он ведь уже определился.

Им дали сутки на раздумья: принимать или нет предложение побороться за место в Александрийском обществе. Определиться они, по мнению Атласа, явно должны были индивидуально, в комфорте своих личных жизней. К несчастью, Нико жил на Манхэттене в нескольких кварталах от Либби Роудс, и это значило, что им понадобится одна и та же транзитная точка; до прибытия в пропускной пункт при вокзале Гранд-Централ (рядом с устричным баром) оставались считаные мгновения.

Нико глянул на Либби, решив спросить практически невинным тоном:

– Что думаешь?

Она посмотрела на него искоса, а после опустила взгляд на большой палец, которым Нико нервно постукивал себя по бедру.

– Думаю, стипендия НУМИ должна была достаться мне, – пробормотала Либби, а Нико, которого от природы никогда не покидало жизнелюбие, изобразил бойкую улыбку от уха до уха.

– Я так и знал, – победно произнес он. – Знал, что ты ее хочешь. Ты просто трепло, Роудс.

– Боже. – Она закатила глаза, снова поправляя челку. – И чего я так переживаю?

– Просто ответь на вопрос.

– Нет. – Либби обратила на него злобный взгляд. – Мы же вроде договорились больше не разговаривать после выпуска?

– Ну, видимо, не бывать этому.

Нико снова забарабанил по бедру большим пальцем именно в тот момент, когда Либби пробормотала себе под нос: «Люблю эту песню». Так с ними постоянно случалось: Нико сперва ощутил ритм, а Либби раньше угадала мелодию.

Нико не смог бы сказать, повелось ли так с самого начала или же эта «традиция» выработалась, пока они вынужденно оставались вместе. Если бы не Либби, он пропустил бы многое, да и она без него, наверное, тоже. Уникальное проклятие и огорчение, как ни глянь: Нико был не готов к жизни без Либби. Утешало только то, что и она, возможно, чувствовала то же самое – когда заставляла себя это признать.

– Гидеон, наверное, передает привет, – сказал Нико, как бы в знак утешения.

– Знаю, – ответила Либби. – Мы виделись утром.

Нико помолчал, а потом произнес:

– Они с Максом любят меня, знаешь ведь, пусть даже ты – нет.

– Да, я знаю. И по праву ненавижу это.

По лестнице они покинули здание вокзала и оказались на тротуаре, откуда уже могли свободно перенестись домой магическими средствами. Разговор-то окончился.

Или, пожалуй, нет.

– Остальные кандидаты старше нас, – вслух заметила Либби. – Ты знаешь, что все они уже имеют опыт работы? Они такие… умудренные.

– Видимость еще ни о чем не говорит, – сказал Нико. – Хотя у девчонки по имени Париса видок прямо жгучий.

– Боже, не будь свиньей. – Либби улыбнулась уголком губ, что в ее исполнении почти всегда означало усмешку. – У тебя с ней вообще никаких шансов.

– Как скажешь, Роудс.

Нико провел рукой по волосам и указал в конец квартала.

– Сюда?

– Ага.

В бесконечной войне за превосходство порой требовалась разрядка. Они выждали положенные полсекунды, убедиться, что перекресток не пересекают такси, и только потом двинулись через улицу.

– Ты ведь примешь предложение, да? – спросила Либби. Накручивая каштановую прядку на палец и задумчиво прикусив губу, она разом продемонстрировала все свои симптомы волнения.

– Да, наверное. – Скорее уж наверняка. – А ты?

– Ну, я… – Она помедлила. – То есть да, конечно, я же не дура. Не могу же я от такого отказаться, это ведь даже лучше стипендии НУМИ. Только… – Она замолчала. – Меня это как бы немного пугает.

Ложь. Она и так знала, что хороша, просто отыгрывала социальную роль скромницы, понимая: Нико ее на себя взять не соизволит.

– Тебе надо поработать над самооценкой, Роудс. Самоуничижение как привлекательная черта характера вышла из моды лет пять назад как минимум.

– Ну ты и козел, Варона. – Вот Либби уже вгрызлась в ноготь. Дурацкая привычка, хотя накручивание локона на палец ему нравилось еще меньше. – Ненавижу тебя.

Разговор застыл, как если бы кто-то из них замялся, экая, или впал в задумчивое молчание.

– Да-да, понял тебя. Так ты согласишься?

Она наконец оставила это ненужное притворство и закатила гл аза.

– Ну конечно. Если только Эзра не против.

– Боже мой, ты же это не серьезно?

Либби иногда делала такое лицо, что у Нико внутри все сжималось. Вот и сейчас она посмотрела так же, как в тот самый день, когда, не моргнув глазом, подожгла его.

Делай она так чаще, и нравилась бы ему больше.

– Мы с Эзрой живем вместе, Варона, и только что сняли новую квартиру, – напомнила Либби, как будто Нико мог в принципе забыть о ее абсурдной привязанности к Эзре Фаулеру, их бывшему студенческому советнику и просто зануде. – Надо предупредить его, если я и правда собираюсь пропадать в Александрии целый год, а то и дольше. Если меня, конечно, посвятят, – сказала она, явно подразумевая, что ее точно примут.

Они посмотрели друг на друга, понимая все без слов.

– Ты ведь и сам поговоришь с Максом и Гидеоном, да? – спросила Либби, выгибая бровь, которая скрылась под челкой.

– О съеме квартиры? Расходы на переезд нам покроют, – отмахнулся он.

Либби взглянула на него искоса.

– Вы, ребята, с самого первого курса дольше чем на час не расставались.

– Говоришь так, будто нас хирурги сшили. У каждого из нас своя жизнь, – напомнил Нико, когда они с Либби по диагонали пересекали Шестую авеню, постепенно забирая на юг.

Либби, к раздражению Нико, так и не опустила бровь.

– Правда есть, – резко произнес Нико, а Либби с сомнением улыбнулась. – И потом, они ничего не затевают. Макс богат и независим, а Гидеон… – Он не договорил. – Ну, про Гидеона ты сама знаешь.

Тут Либби уступила:

– Ну да. Ладно, э-э…

Оставшиеся четверть мили, пока они шли в молчании, она теребила волосы, а Нико не первый раз пришло в голову, что пора бы ему принимать ставки на то, каким образом Либби Роудс в следующий раз выдаст тревогу.

– До завтра, – сказал он, останавливаясь у ее квартала. – Так ведь?

– Гм? Да. – Она о чем-то задумалась. – Да, точно, и…

– Роудс, – со вздохом произнес Нико, и она подняла на него хмурый взгляд. – Слушай, ты главное… сама знаешь. Не реагируй на это так, в своем духе.

– Не в этом дело, Варона, – проворчала Либби.

– Именно в этом. Не съезжай с темы в своем духе.

– Какого…

– Ты заешь, – перебил он. – Не надо постоянно волноваться или еще что. Достало.

Либби упрямо выпятила челюсть.

– Так я теперь тебя утомляю?

Она правда утомляла Нико, но почему сама еще не поняла этого, оставалось тайной из тайн.

– Ты хороша, Роудс, – напомнил он, пока она опять не накинулась на него. – Ты хороша, ясно? Просто уясни, что я не стал бы донимать тебя в ином случае.

– Будто меня волнует твое мнение, Варона.

– Тебе вообще любое мнение волнует, Роудс. Особенно мое.

– О, особенно твое? Правда, что ли?

– Да. – Ведь ясно же. – Какой смысл отрицать это?

Вот теперь Либби завелась, но злая Либби хотя бы была лучше слабой и неуверенной.

– Ладно, проехали, – пробормотала она. – Просто… до встречи. Да завтра, наверное.

Она развернулась и пошла дальше, вглубь квартала.

– Передай Эзре, что я говорю «супер»! – крикнул вдогонку Нико.

Либби, не оборачиваясь, показала ему средний палец.

Значит, все хорошо, ну, или хотя бы как обычно.

Нико заставил себя пройти несколько кварталов своим ходом, а потом взмахом руки перенесся наверх, миновав бакалейную лавку, а заодно четыре этажа, наполненных дикой смесью разнообразных и не сочетающихся ароматов, и оказался на захламленной лестничной площадке их дурно перепланированной двухкомнатной квартиры, в которой они последние три года жили по соседству с огромной доминиканской семьей и их неуправляемым чихуа-хуа. Нико пошаманил с защитой и без ключа ввалился в жилище, застав внутри обычных его обитателей: на диване (который выиграл в «камень-ножницы-бумага» у братьев-бенгальцев снизу) сидел не то чтобы блондин и не то чтобы смуглый обладатель миндалевидных глаз, мнимой бессонницы, пятидневной щетины и ужасной осанки, а рядом с ним дремал, растянувшись, черный лабрадор.

– Николас, – сказал Гидеон, с улыбкой поднимая на него взгляд. – Cómo estás[1]?

– А, bien, más o menos. Ça va?[2]

– Oui, ça va[3], – ответил Гидеон, толкнув собаку. – Макс, подъем. – Помедлив немного, песель сполз с дивана, потянулся и недовольно посмотрел на людей из-под набрякших век. А потом в мгновение ока принял свою обычную форму, лениво почесывая ежик волос на голове и сердито глядя через плечо на Гидеона.

– Я так хорошо устроился, жопа ты с ручкой, – объявил человек, которого то называли Максимилиан Виридиан Вольф (и который в лучшие времена вел себя хотя бы не совсем как животное), то нет.

– В отличие от меня, – сказал Гидеон своим обычным ровным тоном, вставая и отбрасывая газету, которую читал. – Пойдем выйдем? Поужинаем?

– Не, я сготовлю, – сказал Нико. Готовить и правда умел только он, тогда как Макс почти не стремился осваивать практические навыки, а у Гидеона… были свои проблемы. Прямо сейчас Гидеон стоял без рубашки и потягивался, подняв руки над спорадически поблескивающими песочными прядями, и если бы не синяки под глазами, то выглядел бы он почти нормально.

Нормальным он, конечно же не был, но его обманчивая обычность казалась очаровательной.

Если не считать вечного разгильдяйства, Нико видел Гидеона в состояниях и похуже этого. Например, когда он спешно мотал от своей мамаши-проходимки, Эйлиф. Она иногда выныривала из толчка в общественном туалете или первой попавшейся канавы, полной дождевой воды. Плюс он обходил стороной приемную семью, которые были, скорее, даже не семьей, а кучкой новошотландских упырей. Последние несколько недель дались Гидеону особенно тяжело, однако Нико почти не сомневался: это неизбежный результат окончания НУМИ. Четыре года Гидеон прожил почти нормальной жизнью, и вот теперь ему некуда податься, да еще проявилась тяжелая форма того, что менее осведомленный человек назвал бы хронической нарколепсией.

– Ропа вьеха? – предложил Нико, не сказав, о чем думает.

– Да. – Макс стукнул кулаком Гидеона в плечо и направился в ванную. После смены облика он остался полностью гол. Нико закатил глаза, а Макс подмигнул ему, даже не удосужившись прикрыться.

– Либби мне написала, – заметил Гидеон. – Говорит, что ты вел себя как обычно, то есть как козел.

– И все, больше ничего? – спросил Нико, надеясь на это.

Куда там…

– Еще она сказала, что вам предложили какую-то таинственную работу.

– Таинственную? – Черт возьми.

– Да, и поэтому она не сказала, что это за работа такая.

Им всем велели помалкивать, но ты смотри же…

– Поверить не могу, что она взяла и все тебе растрепала, – проворчал Нико, снова испытав отвращение. – Серьезно, как?

– Сообщение пришло прямо перед твоим приходом. И, между прочим, мне нравится, что Либби обо всем сообщает. – Гидеон почесал в затылке. – Кстати, вот если бы не она, то когда ты раскололся бы?

Вот же подлая мелкая дьяволица. Отомстила. Теперь Нико предстоит разговор по душам с дорогими ему людьми, а ведь он это ненавидит. И все – лишь бы напомнить о своем парне.

– Ропа вьеха долго готовить, – спохватился Нико, удаляясь в компактную кухню, которую так и не обновили (если не считать Максовых так называемых хаков или же легкой порчи собственности) после починки холодильника и где была крохотная стойка, благодаря чему этот закуток и назывался кухней. – Надо тушить.

– Плохой ответ, Нико! – крикнул ему в спину Гидеон, и Нико остановился, скорбно вздохнув.

– Я… – начал он и развернулся. – Мне… нельзя ничего рассказывать. Пока что.

Нико посмотрел на Гидеона с мольбой во взгляде, взывая к безоговорочному доверию, которое установилось между ними за четыре года, и вскоре тот пожал плечами.

– Лады, – уступил он, последовав за Нико к плите. – Но ты все равно должен нам кое-что рассказать. Ты в последнее время со мной какой-то бережный, это странно. – Гидеон помолчал. – Знаешь, тебе, наверное, в этот раз за мной идти не стоит.

– Почему нет? – резко выпрямился Нико, который в это время освобождал духовку (хотя Максу, строго говоря, не разрешалось хранить в ней лабораторку) и поэтому чуть не ударился головой о подвешенную над ней кухонную утварь.

– Да потому, что ты с ним нянчишься, – растягивая слоги, произнес Макс. Он вышел из своей комнаты и прихватил из холодильника пива, задев Нико плечом. Макс соизволил натянуть нелепую смесь из треников и кашемирового свитера, что хотя бы улучшило санитарную обстановку в квартире. – Ты кипишуешь, Ники, а кипеж никому не нравится.

– Вовсе нет, – начал было Нико, но под скептическим взглядом Гидеона вздохнул. – Ладно, кипишую. Но в свое оправдание скажу, что у меня это получается привлекательно.

– Когда это ты успел отрастить материнский инстинкт? – принюхиваясь, спросил Макс, в то время как Нико принялся перебирать продукты.

– Может быть, на уроках, которые ты прогуливал? – предположил Гидеон и снова обратился к Нико: – Эй, – понизив голос, предупредил он его и ткнул в бок, – я серьезно. Если ты куда-то намылился, мне бы хотелось знать.

Ладно, значит, Гидеон переживал. Он и так почти ничего не знал о многих вещах, которые Нико натворил без его ведома. Охранные чары, окружавшие Гидеона, спрятать от него же оказалось сложнее, чем просто сплести их, а это уже впечатляющий плюсик во внушительную карму Нико, хотя похвалы он не ждал. Правда, никто не спешил признаваться, насколько опасна Эйлиф, мамаша Гидеона, вот и не было смысла обсуждать, какие бедствия принесет Общество, если Нико примет их предложение.

В общем и целом Нико нравилось думать, что некоторая недосказанность и есть залог их с Гидеоном крепкой дружбы. Образно говоря, такой у них язык любви.

– Ты моего отсутствия даже не заметишь, – глянув на него искоса, пообещал Нико.

– Почему? Ждешь, что я стану тебя навещать?

Тыльной стороной запястья Нико чуть подтолкнул Гидеона в сторону, чтобы не стоял на пути к холодильнику.

– Да, – сказал он, сделав вид, что не заметил облегчения на лице Гидеона. – Вообще-то ты мог бы меня навещать. Я бы прятал тебя, ну, в уютном шкафу. В чулан ставил.

– Нет уж, спасибо. – Гидеон присел на пол и привалился к тумбочке, зевнув. – У тебя есть еще… это?..

– Да. – Нико порылся в одном из ящиков и, достав оттуда флакон, кинул его Гидеону. Тот поймал зелье одной рукой. – Только не принимай, – погрозил он лопаточкой, – если не разрешишь мне навестить тебя ночью.

– Даже не знаю, что это: забота обо мне или жуткий страх, что нечто прикольное произойдет без тебя, – пробормотал Гидеон, опрокидывая в себя содержимое флакона. – Но вообще, да, со мной все хорошо.

– Эй, я тебе нужен. Эта штука не так-то просто достается.

Точнее, ее вообще было не достать, но и это Нико держал в тайне. Ему пришлось сделать много такого, о чем говорить не хотелось, лишь бы третьекурсница-алхимичка забылась и он мог стянуть у нее из головы нужную формулу. Правда, сперва пришлось разжиться способностями телепата – на это ушли чуть ли не все четыре года обучения в НУМИ, – а потом он истощил себя так, что даже Либби Роудс целых четыре дня думала – или делала вид, – будто он умирает. Нико еще ни для кого так не старался.

В дружбе с Гидеоном имелся один неудобный момент – постоянный риск потерять его. Люди вроде Гидеона (хотя какой он человек, если уж честно) по многим законам природы и существовать-то не должны. Просто у предков Гидеона – безответственной русалки и еще более безответственного сатира (если использовать общепринятые термины) – всегда был двадцатипроцентный шанс завести ребенка с идеальным человеческим обликом. Таковой Гидеону и достался, правда, родители плевать хотели, что их дитя, даже будучи внешне человеком, не может рассчитывать на регистрацию или что даже с медитскими талантами он не подпадает ни под один магический класс. Гидеону изначально отказали в социальных услугах, легальной работе, да и сам он, как ни печально, не умел превращать солому в золото. Он и образование-то получил чисто случайно, а заодно благодаря подделке уймы документов.

В принципе, все сводилось к одному: НУМИ не устоял перед искушением обучить субвидовое создание вроде Гидеона, но теперь, закончив учебу, тот снова стал ничем.

Просто человеком, умеющим проникать в сны, и лучшим другом Нико.

– Прости, – сказал Нико, и Гидеон поднял на него взгляд. – Я собирался рассказать тебе про новую стипендию, но…

Он чувствовал себя виноватым.

– Говорю же, – произнес Гидеон, – ты не обязан.

Либби Роудс, конечно, задирала Нико, мол, они с Гидеоном срослись, как сиамские близнецы, – Нико неустанно пекся о друге, помогая тому выжить. Сознательно Либби этого не понимала, хотя, среди многих других, и видела, что Гидеон не тот, кем кажется. Она и не догадывалась, как часто он оказывался на грани гибели: не в силах закрепиться телесно в этой реальности или отыскать обратную дорогу, тонул в неосязаемых пространствах мысли и подсознания. Не знала Либби и о врагах Гидеона, о том, что нет никого опасней людей и существ – включая Эйлиф, – знавших о его истинных возможностях и желавших ими воспользоваться.

Не знала Либби и того, как жестко она недооценивает Нико, хотя сам он никогда ее достоинств не умалял. Он отточил множество навыков, отличных от его собственных, и за каждый заплатил большую цену. Он наловчился менять форму и следовать за друзьями в царства снов (животные там чувствовали себя вольготней), но только усвоив, как манипулировать каждым элементом собственной молекулярной структуры, да и то проделывал это раз в месяц, ведь отходняк потом затягивался на целый день. Нико научился варганить зелье, чтобы прочнее привязать физическую форму Гидеона к этой реальности, ценой неимоверных усилий, после которых неделю отлеживался, охваченный пульсирующей болью.

Гидеон, не зная о вкладе Нико, считал, что друг слишком сильно для него старается, когда тот собственные титанические усилия считал смехотворными. Как такое вообще объяснить? Гидеон показался Нико загадкой, этаким бальзамом на мятежный разум, едва зародилась их дружба. Со временем Нико так и не сумел понять Гидеона, но по совершенно иным причинам. Он недоумевал, откуда в человеке (или кто там Гидеон на самом деле) столько спокойствия и рассудительности? Это было невыносимо и кошмарно, а самое главное – Нико тщетно гадал, как Гидеон, такой непростительно добрый, может дружить с ним, с тем, кто и в лучшие-то времена казался неисправимым гаденышем.

Просто голова кругом.

Так что Нико никак не отклонил бы предложение Общества. Сила? Она ему нужна. Некое, пока неизвестное снадобье, рецепт которого мог бы найтись в таинственных архивах? И оно пригодится. Деньги, престиж, связи? Пожалуй, ведь с ними и Гидеону будет жить легче и безопаснее. Подумаешь, каких-то два года разлуки.

– Прости, – еще раз извинился Нико. – Я не знал, как сказать про отъезд. То есть не знаю, – поправился он, – как сказать тебе, что мне надо уехать, но почему – говорить нельзя. Ты просто поверь, что твое ожидание окупится.

Терзаемый внутренней борьбой, Гидеон ненадолго нахмурил лоб. Потом покачал головой.

– Нико, я и не ждал, что ты ради меня забросишь собственную жизнь.

Да, не ждал, и лишь поэтому Нико именно так поступал. Ну, или думал, что у него просто нет выбора… до сегодняшнего дня.

– Послушай, ты стал проблемой для меня сразу, как мы подружились, – сказал Нико и тут же, осознав, что же он ляпнул, уточнил: – То есть не проблемой, а… просто чем-то.

Гидеон со вздохом поднялся на ноги.

– Нико…

– Народ, может, хватит шептаться? – прокричал с дивана Макс. – Мне вас отсюда не слышно.

Нико с Гидеоном переглянулись.

– Ты слышал его, – произнес Нико, решив, что продолжать спор бессмысленно.

Гидеон, который, видимо, пришел к тому же выводу, достал из выдвижного ящика для продуктов пучок морковки и оттолкнул Нико в сторону бедром.

– Натереть?

– Уже ведь трешь, – проворчал Нико, но, заметив тень улыбки на лице Гидеона, решил, что беседу можно пока отложить.

Тристан

С умением видеть вещи насквозь была одна проблема: это развивало определенную степень природного цинизма. Некоторым людям могли пообещать знания и власть без оговорок, но на Тристана такое не действовало.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал он, отстав от прочих кандидатов и подойдя к Хранителю, который аккуратно настаивал на его вербовке. Атлас оторвался от приглушенной беседы с человеком, совсем недавно втиравшим про Общество: Далтон как-то его там. Говоря, тот ощутимо воздействовал на слушателей магией, и отчасти поэтому Тристан не стал его слушать. Если он и бросит жизнь, которую так методично выстраивал, то уж точно не поддавшись на иллюзии или манипуляции. Он сделает выбор, основанный на железных фактах, и Атлас предоставит их, иначе он уйдет.

Вот так все просто.

Видимо, Атлас все это понял по его взгляду и кивнул, отпуская Далтона. Теперь, когда в комнате, заставленной бездушной кожаной мебелью и начисто лишенной индивидуальности или искусности, никого не осталось, она воспринималась иначе: пресная и зловеще двойственная, как пустота под маской.

– Спрашивай. – Атлас поманил к себе Тристана, и в этом жесте не было ни торопливости, ни раздражения.

Тристан поджал губы.

– Вы не хуже моего знаете, насколько мои способности редки, но бесполезны. Не думаете же вы, что я поверю, будто обладаю одной из шести ценнейших магических специальностей в мире?

Атлас прислонился к столу в центре комнаты и задумчиво присмотрелся к Тристану, стоявшему у двери.

– Так зачем же я тебя выбрал, – произнес Атлас, – если думал, что ты этого не заслужил?

– Это-то я и хотел узнать, – твердо произнес Тристан. – Если это как-то связано с моим отцом…

– Не связано, – ответил Атлас, жестом прогоняя заботы Тристана и делая ему знак следовать за ним в дверь, куда сам неожиданно вышел. – Ваш отец, мистер Кейн, колдун. Довольно искусный, – признал Атлас, оглянувшись на Тристана, который неохотно последовал за ним, – но все же рядовой.

Ну разумеется, Атлас хотел убедить его в этом. Не первый раз люди превозносили способности Тристана, лишь бы только проникнуть в банду его отца.

– Мой отец – глава магического преступного синдиката, – сказал Тристан, останавливаясь посреди коридора, – а если бы и не был им, то я…

– Готов поспорить, – перебил Атлас, – что ты даже не понимаешь, кто ты есть. – Он остановился у развилки, ожидая, пока Тристан, морщась, пойдет за ним дальше. – Какая у тебя была специализация? – спросил на ходу Атлас. – Я не о твоих способностях, – пояснил он. – Я спрашиваю о том, что сказано у тебя в дипломе медита из Лондонской школы магии.

Тристан с опаской присмотрелся к Атласу, копируя его апатичную походку.

– Я думал, вы и так все знаете о кандидатах.

– Знаю, – пожал плечами Атлас, – но я довольно занятой и важный человек, которому и так есть о чем думать, и предпочел бы, чтобы ты сам все рассказал.

Ну и отлично. Нет смысла затягивать.

– Я учился в колледже иллюзий.

– Но ты не иллюзионист, – заметил Атлас.

– Нет, – хмуро проговорил Тристан, – но раз уж я вижу иллюзии насквозь…

– Нет, – поправил Атлас, чем удивил его. – Ты способен на большее, чем просто видеть насквозь иллюзии.

У дверей лифтов Атлас неожиданно свернул в сторону и повел Тристана через простые стеклянные двери.

– Сюда, – сказал он, и хотя Тристан вовсе не горел желанием продолжать загадочную экскурсию, он все же позволил провести себя узким коридором в зал попросторней.

Это крыло здания было старше минимум на пару веков, а то и больше. Застекленный дверной проем, оттеняющий мрамор и старый камень, намекал на то, что помещение, в котором они побывали до этого, – лишь недавняя пристройка.

– Пришли, – сообщил Атлас, когда они миновали половину длинного, лишенного окон коридора, и остановился у картины на стене. – Что тут изображено?

Это был непримечательный портрет еще одного неприлично богатого человека, который стоял в одиночестве у гобелена. Тристан разочаровался. Насколько он понял, вся тактика Атласа сводилась к предсказуемой риторике, обычным инструментам сектантской вербовки: никаких ответов, одни вопросы; увиливай и льсти, нагоняй туману и скрытничай.

– У меня нет времени, – нетерпеливо заявил Тристан, – на эти игры. Уверяю вас, меня обследовали все медиты Лондонской школы, они поставили диагноз, и мне известны пределы моих способностей…

– Ты с ходу, – перебил его Атлас, – понял, что это портрет любовника самого художника. – Он снова указал на полотно у себя за спиной. – Ты разглядел множество вещей, конечно же, – куда больше, чем смог заметить я, ненадолго заглянув в твои наблюдения, – но еще ты смотрел на этот непримечательный портрет нашего попечителя девятнадцатого века и интерпретировал детали, придя затем к выводам. Кроме тебя, никто бы столько не заметил.

Атлас указал на табличку на раме, где было написано просто: «Виконт Уэллс, 1816 г.»

– Ты убедился, что свет проникает не через обычное окно портретной мастерской, они в комнате, которую и художник, и натурщик находили уютной. Ты заметил, что изображение неформально и что знаки отличия поспешно добавили позже. Ты пришел к логичному заключению не о том, что тебе показали, а о том, что ты сам увидел. Ведь ты наблюдаешь составляющие части, – заметил Атлас, и Тристан, который вечно опасался подвоха, занял обычную оборонительную позицию недоверия. – В терминах смертных ты – гениальный эксперт. Также ты видишь магические компоненты, за что тебя и классифицировали как медита. Однако ты прав, наш интерес к тебе распространяется не только на магические способности, которые ты до этого момента демонстрировал открыто.

Атлас обратил на Тристана взгляд, полный невероятных и тревожащих ожиданий.

– Ты не просто редкий, – сказал как отрезал Атлас. – Ты даже не в силах вообразить пределов того, на что способен, Тристан. Просто никто так и не догадался, как с тобой быть, вот ты и не задумывался над этим. Ты когда-нибудь изучал пространство? Время? Мысль?

Тристан тут же нахмурился в недоумении, и Атлас продолжил:

– Вот именно. Ты обучался в группе иллюзионистов, собираясь наживаться на фокусах.

Тристан ощетинился.

– Вот, значит, как вы обо мне думаете?

– Разумеется, нет, Тристан, иначе не стоял бы тут и не пытался убедить тебя в обратном.

Тристан ненадолго задумался.

– Говорите так, будто игра подстроена в мою пользу, – заметил он, не ослабляя бдительности, и Атлас покачал головой.

– Вовсе нет. Я-то знаю, как ты полезен, и теперь твоя очередь убедить в этом остальных. Надежды, которые ты подаешь, – ничто по сравнению с тем, кем ты в конце концов окажешься.

На этом месте Атлас изобразил короткую, небрежную улыбку, без слов давая Тристану понять, что хотел бы окончить разговор.

– Ничего обещать не могу, – сказал он. – И не буду, не хочу ввести тебя в заблуждение. Ничто из сказанного мною ничего тебе не гарантирует. В отличие от талантов твоих коллег-кандидатов, твоя сила остается практически не исследованной. Потенциал почти не раскрыт, и каким бы несравненным я его ни считал, именно тебе воплощать его в жизнь. Боюсь, мистер Кейн, что, если вы желаете получить награду, вам остается лишь вступить в игру.

Риска Тристан не чурался; все знали, что раньше он был не прочь попытать удачу в отчаянных предприятиях. Да и вообще, вся его нынешняя жизнь казалась азартной игрой, и, хотя все разворачивалось по плану, он и не думал, как его разочарует приз.

Тристан знал, что власть никто тебе не даст, ее надо брать самому. Заслуживаешь ты ее или нет – хватай, и все тут, потому что ни Атлас Блэйкли, никто другой ее на блюдечке не принесет.

Через несколько месяцев Тристан, благодаря своим достоинствам женившись на богатенькой наследнице, приберет к рукам империю крупного игрока на магическом рынке и распрощается с криминальным предприятием отца, а потом, как он уже подозревал, либо сиганет с моста, либо «случайно» отравит любимую комбучу Рупеша, которой тот чистит организм.

Значит, еще поиграем.

– Проводить тебя к лифту? – предложил Атлас.

– Нет, спасибо, – ответил Тристан, решив, что пора ему осваиваться в этом здании. – Сам дорогу найду.

Париса

Пройти путями Далтона Эллери оказалось не очень-то сложно.

Незримая часть здания была старше и обладала зачатками разума: окутавшие ее многослойные чары со временем развили базовую, первобытную способность мыслить. «Думал» дом вполне по-человечески, и поэтому Париса довольно просто отследила обычные маршруты Далтона Эллери вдоль хребта коридоров. Почти не напрягаясь, она изящно ступила на путь, которым он курсировал.

К ее облегчению, Далтон и при ближайшем рассмотрении оказался красавчиком, с благородными, высокими и выступающими скулами. Значит, на встречу с кандидатами он надел не личину. Маскирующие чары любого рода, когда применяешь их без нужды в моменты вроде этого, требовали слишком много усилий.

Впрочем, Париса ощутила, как сработал некий невидимый механизм, когда Далтон ее заметил; в пустом коридоре взвихрилась его защита.

– А вы не похожи на того, кто ищет власти, – первой заговорила Париса, решив вслух поразмышлять, кто такой этот Далтон Эллери. Суждение казалось банальным; у Далтона был вид человека прилежного, а еще серьезного. За гипермаскулинными фанфаронами политиками или бизнесменами такого не заметишь.

Ранее Париса куда смелее – и безрассуднее – предположила, что прямота может Далтона как испугать, так и ободрить. В любом случае ей удастся закрепиться в его мыслях, как если бы она ушла, не закрыв за собой дверь. Она вообще куда проще нашла бы обратную дорогу, если бы удалось разок побывать у него в голове.

– Мисс Камали, – произнес Далтон ровным тоном, когда удивление прошло. – Сомневаюсь, что я произвожу впечатление человека важного, учитывая малую значимость нашей встречи.

Хм, маловразумительно – и это еще мягко сказано. Он не испугался и не осмелел, просто говорил по существу.

Тогда она сделала еще заход:

– Вы имели в виду ее краткость? Я бы то, что сейчас было, незначительным не назвала.

– Вот как? – Он пожал плечами, склонив голову набок. – Что ж, возможно, вы правы. Прошу простить…

Так не пойдет.

– Далтон, – позвала Париса, и он взглянул на нее с видом человека, сильно сдержанного и вежливого. – Несмотря на вашу информативную речь, у меня остались еще вопросы, и это логично.

– Вопросы касательно…

– Всего. Этого Общества, в частности.

– Что ж, мисс Камали, боюсь, помимо тех ответов, которые я уже дал, других у меня для вас нет.

Если бы Париса не знала, насколько мужчины слепы к проявлениям женского негодования, она бы скривилась. А так его безразличие ее нисколько не трогало.

– Вы, – решила она зайти с другого угла, – когда-то сами выбрали Общество, так?

– Да, – подтвердил очевидное Далтон.

– Выбрали после встречи? Вас позвал Атлас Блэйкли, вы сидели в комнате с незнакомцами, прямо как мы… и просто согласились, не задавая вопросов?

Наконец она заметила проблеск нерешительности.

– Да. Ведь это, как вы понимаете, заманчивое предложение.

– Но вы решили задержаться и после посвящения.

Далтон дернул бровью. Еще один многообещающий знак.

– Вас это удивляет?

– Ну конечно, – сказала Париса, с облегчением видя, что он уже активнее принимает участие в беседе. – Нам ведь посулили власть, так? Возвращение в мир другими людьми, огромные ресурсы. Однако вы, имея такую возможность, решили остаться тут. – По сути, как священник. Некий посредник между богоподобными александрийцами и стадом избранных.

– Кто-то мне сказал, что я не похож на человека, ищущего власти, – припомнил Далтон.

Париса улыбнулась, уже нащупав втайне от него опору.

– Что ж, полагаю, у меня нет причин не принять приглашение, – ответила она, пожимая плечами. В конце концов, ее ничто не держало. – Разве что я не больно-то в восторге от командной работы.

– Вы поменяете свое мнение, – заверил ее Далтон. – Специализации подбираются так, чтобы дополнять друг друга. Трое из вас специализируются на физике, тогда как остальные трое…

– Так значит, вам моя специализации известна?

Далтон мрачно улыбнулся.

– Да, мисс Камали.

– И вы мне не доверяете, я полагаю?

– Обычно я воздерживаюсь от доверия таким, как вы, – признался Далтон. И правильно, отметила про себя Париса.

– Значит, вы подозреваете, что я уже вас использую? – спросила она.

В ответ Далтон улыбнулся уголком рта, ясно давая понять: я не дурак, чтобы отвечать на такие вопросы.

– Что ж, – сказала Париса, – тогда мне, думаю, придется доказать вашу неправоту.

Он снова коротко кивнул.

– Всего вам наилучшего, мисс Камали, – сказал Далтон. – Я возлагаю на вас очень большие надежды.

Он уже развернулся, собираясь выйти в следующий коридор, но тут Париса ухватила его за руку. Огорошенный, он не помешал ей привстать на цыпочки и положить ему ладони на грудь.

Обычно в такие моменты мелькала короткая вспышка раздумий – и за мгновения до того, как все заканчивалось, совершалась самая трудная работа. Ее дыхание маняще касалось его губ; он сверху вниз заглядывал в ее большие темные глаза, постепенно проникаясь ее теплом. Сейчас он вдохнет ее парфюм и будет ловить его отголоски позднее, гадая, не она ли сейчас зашла за ближайший угол или побывала недавно в комнате. А его разум станет раздувать эти небольшие следочки до ощущения полноценного присутствия. Сама же близость моментально собьет его с толку, и в этот миг, не соображая и забыв защититься, он даст волю фантазии.

Поцелуй получился мимолетным и ни к чему не обязывающим. Париса лишь уловила запах туалетной воды и вкус губ Далтона. Она лишь хотела проверить: ответит ли он? Если честно, то отсутствие взаимности она посчитала бы хорошим знаком, ведь ни один мужчина, рьяно целующий женщину, не впустит ее в наиболее значимые уголки своего разума.

– Прости, – сказала Париса, стараясь сохранить хрупкое равновесие: отстраниться физически, вместе с тем дав понять, что испытывает влечение. Это был своеобразный танец, а те, кто считал иначе, просто не занимались хореографией достаточно долго и самозабвенно. – Боюсь, я потратила больше энергии, чем собиралась, – пробормотала она, – вот и не совладала с собой.

Магия была энергией, которую никто попусту не расходовал, Париса понимала, что Далтон сложит два и два.

– Мисс Камали. – Эти первые после поцелуя слова навсегда сохранят для него ее вкус, и ему захочется повторять их снова и снова. – Похоже, вы не понимаете…

– О, уверена, так и есть, но, кажется, это непонимание мне нравится.

Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх, и он медленно отстранился.

– Лучше, – сказал Далтон, – приберегите силы для того, чтобы убедить в своей ценности остальных. Я не могу напрямую повлиять на то, выберут ли вас для посвящения или нет.

– Я очень хороша в том, что делаю, а мнение остальных меня не занимает.

– А должно бы.

– У меня нет привычки делать то, что я должна.

– Заметно.

На этот раз Париса уловила в его взгляде то, чего и ждала.

Дверка открылась.

– Если бы я верил в то, что вы способны быть искренней, то посоветовал бы развернуться и бежать, – сказал он. – К несчастью, мне кажется, у вас достойный арсенал оружия для победы в этой игре.

– Так это все же игра. – С этим уже можно работать.

– Да, игра, – подтвердил Далтон. – Но, боюсь, вы просчитались. Я фигура бесполезная.

Как правило, Париса не просчитывалась, но Далтон пускай заблуждается, так уж и быть.

– Тогда я, возможно, просто позабавлюсь с тобой, – сказала она и первой сделала шаг на выход, поскольку не любила, когда ее покидают. – Транспортные порталы в той стороне? – спросила она, нарочно указывая неверное направление.

Момента легкого замешательства хватило Парисе, чтобы уловить в его голове проблеск чего-то, сильно подавленного.

– Вон там, – сказал Далтон. – Сразу за углом.

То, что томилось в его разуме, законченной мыслью не было. Оно больше напоминало поток плотских импульсов. Вожделения, например. Поцелуй распалил Далтона, однако было и еще кое-что, не вязавшееся с остальным. Обычно Париса без труда читала даже тех, кто владел сильным навыком телепатической защиты, но мысли Далтона замутняло нечто непознаваемое.

Похоть проявлялась как цвет, а вот страх – как ощущения: неловкость и холодный пот, но куда чаще – своеобразная сенсорная путаница, когда видишь солнце, а чувствуешь запах дыма или вкус желчи; касаясь шелка, слышишь звуки, возникающие из кромешной тьмы… Это было примерно то же, только страннее.

Далтон Эллери определенно чего-то боялся. Жаль, но не Парисы.

– Спасибо, – сказала она довольно искренне и покинула коридор, обнаружив, что в мраморном вестибюле у лифтов стоит еще один человек – неприветливый британец, чьими шрамами она втайне так восхищалась.

Он, подумала Париса, интересный. Было в нем то, что будто свилось кольцами, вскинулось, готовое ужалить. Но самое лучшее в змеях то, как слабо они реагируют, пока не заслонишь от них солнце.

К тому же (зовите это беспощадной вестернизацией) ей нравились британские акценты.

– Тристан, ведь так? – спросила Париса и подождала, пока он вынырнет из туманной трясины мыслей. – В Лондон направляешься?

– Да. – Он слушал вполуха, продолжая думать, хотя его мысли почти не читались. Они вроде и строились по прямой, словно карта Манхэттена, но при этом уходили в такие дали, что Парисе не хватило бы сил за ними последовать. – А ты?

– Тоже в Лондон, – сказала она, и он удивленно моргнул, обратив наконец на нее должное внимание.

Сейчас он вспоминал, что ее выпестовала Эколь Мажик де Пари и что родилась она в Тегеране. Эти основные сведения сообщил Атлас.

Хорошо. Значит, он слушал внимательно.

– А я думал…

– Ты все иллюзии насквозь видишь? – спросила Париса. – Или только плохие?

Мгновение Тристан колебался, а потом улыбнулся. Рот у него был злой или по крайней мере привыкший к гневным гримасам.

– Ты одна из этих, – сказал он.

– Если ты не занят, предлагаю выпить.

Он моментально исполнился подозрительности.

– С какой стати?

– Ну, мне смысла возвращаться в Париж нет. К тому же хочу найти развлечение на остаток вечера.

– И ты подумала, что я стану тебя развлекать?

Она позволила себе бегло скользнуть взглядом по его телу.

– Посмотрела бы, как ты станешь это делать. Да и потом, если мы хотим дать согласие, самое время подружиться.

– Подружиться? – Тристан мало не облизнулся.

– Мне нравится близко узнавать своих друзей, – заверила его Париса.

– Я помолвлен. – Правда, но это не существенно.

– Какая прелесть. Уверена, она милая девушка.

– Вообще-то нет.

– Так даже лучше, – сказала Париса. – Я тоже.

Тристан взглянул на нее искоса.

– Что тебя так задержало после встречи?

Париса прикинула, что именно можно ему сказать. Тристан, конечно, не Далтон Эллери, он – чистая забава. Далтон – больше профессиональный интерес, хоть и с легким оттенком подлинного влечения.

Далтон – шахматы; Тристан – спорт. Впрочем, что важно, оба – игра.

– Расскажу за завтраком, – предложила Париса.

Тристан шумно и обреченно вздохнул и обернулся к ней.

– Мне сперва надо кое-что сделать, – сказал он. – Порвать отношения с Иден, уволиться и дать по роже лучшем другу.

– Понимаю, ответственные дела, но они могут подождать и до завтра, – ответила Париса, входя в открытую дверь портала и маня его за собой. – Не забудь внести в расписание ту часть, где я рассказываю тебе свои теории о том, чего нам недоговорили. Примерно между разрывом помолвки и, вероятно, заслуженными тумаками.

Тристан с готовностью вошел в портал следом за ней.

– У тебя есть догадки?

Она нажала кнопку Лондона.

– А у тебя – нет?

Они переглянулись с улыбками, а портал подтвердил направление: станция Кингс-Кросс, Лондон, Англия, Соединенное Королевство.

– Почему я? – спросил Тристан.

– Почему нет?

Похоже, думали они одинаково. У Парисы не было опыта в сотрудничестве, но она чувствовала, что это – важная составляющая командной работы.

– Сейчас бы пинту накатить, – сказал Тристан, и двери закрылись, унося их туда, где они проведут остаток вечера.

Либби

День у бедного Эзры не задался и, само собой, хорошо закончиться просто не мог. Сперва Эзра был вынужден сидеть с родителями Либби на церемонии выпуска, с которой она, кстати, улизнула без предупреждени я, а вернувшись, отложила объяснения, решительно затащив его в кровать. Ну, зато ему секс перепал; это освежило обстановку, пусть при этом его партнер по акту (читай: Либби) никак не мог выбросить из головы таинственные и заведомо манипуляторские делишки, которые отвлекали, так и не позволив кончить. Поэтому и Эзра не… испытал большого кайфа.

Из плюсов: Либби милостиво приготовила ему ужин.

Из минусов: за вышеупомянутым ужином она сообщила, что принимает предложение Атласа Блэйкли, Хранителя, хотя и не смогла толком объяснить почему.

– Значит, ты вот так… уезжаешь? – спросил Эзра. Его черные волосы с одной стороны примялись, с другой встопорщились, а распухшие губы раскрылись от удивления. Когда Либби заговорила, он как раз пригубил вино, да так и забыл поставить бокал на стол. – Но, Либ…

– Это всего на два года, – напомнила она. – Ну, на один точно. Потом, надеюсь, меня примут, и я продолжу обучение.

Эзра поставил наконец бокал и хмуро посмотрел на него. Молодой человек по природе своей был задумчивым и, честное слово, до невозможности мягким. А еще никогда не мог толком уложить волосы.

– И… что это вообще такое? Эта возможность?

– Нельзя говорить.

– Но…

– Просто доверься мне, – в который раз сказала Либби. – Это, по сути, такая стипендия, – добавила она, но выбрала, к несчастью, совсем не те слова.

– Кстати, о стипендиях. Я как раз хотел об этом поговорить, – Эзра внезапно просиял. – Буквально только что услышал от Портера из кабинета казначея, что Варона отклонил стипендию НУМИ. Я знаю, ты была не в восторге от работы в ВС, и если тебе по-прежнему интересно, то я уверен, что мог бы замолвить за тебя словечко.

Вообще-то ему следовало знать, что это плохое предложение. За Нико она ничего подбирать не станет, сейчас – уж точно.

Другое дело, ей пришлось объяснять еще кое-что.

– Кстати, о Вароне… – Либби откашлялась. – Он, в общем… тоже приглашен.

Эзра опешил.

– Вот как?

– Ой, да брось. Было бы чему удивляться. – Либби принялась гонять пасту по тарелке. – Ты же видел нас этим утром, разве нет?

– Да, но я подумал…

– Слушай, ничего не изменилось, – прохладно сказала Либби. – Непонятно почему, но мы с Нико умеем делать одинаковые вещи и…

– Тогда зачем вы им оба? – спросил Эзра. Ну вот, опять не то спросил. – Тебя же бесит работать с ним. Я уж не говорю о том, что все знают: ты лучше…

– Вообще-то не знают, Эзра, – фыркнула Либби. – Раз уж ему досталась моя степуха. Видишь, как все устроено?

– Но…

– Я не дам ему победить на этот раз, малыш. Серьезно, не дам. – Она промокнула губы салфеткой и в отчаянии бросила ее на стол. – Мне надо отмежеваться от него. Как ты этого не видишь?

– А нельзя сделать это… ну, не знаю… – Эзра укоризненно помолчал. – Как-нибудь по-другому?

Его послушать, так это просто. Как Эзра до сих пор не поймет, что, поступая по-другому, Либби по умолчанию делала меньше Нико? Прозвучит абсурдно, но прагматические (ладно, признаем, разумные) предложения Эзры каким-то образом постоянно заставляли Либби, забыв отвращение, защищать талант Нико де Вароны.

– Послушай, – сказала Либби, – шансы таковы, что только один из нас дойдет до финиша, когда… стипендия, – спохватилась она, чуть не выдав лишние подробности, – определит окончательный состав этого… – Пауза. – Факультета. – Еще пауза, а потом: – У нас с ним одинаковые способности, поэтому нас, само собой, сравнивают. Либо его выберут, а меня отсеют, и в этом случае я вернусь через год, а может, и скорее, или же выберут меня, а его сольют, и тогда…

– Ты победишь, – выдохнул Эзра, прикрыв рот ладонью, – и мы наконец перестанем беспокоиться о том, что делает Варона?

– Да. – Ну, хотя бы это ясно. – Да и сейчас не стоит о нем переживать.

Эзра застыл.

– Либ, я не…

– Вообще-то переживаешь, – сказала Либби, поднимая бокал. – И я буду дальше твердить тебе, что ничего нет. Он просто осел.

– Уж поверь, я в курсе…

– Буду звонить тебе каждый вечер, – пообещала она. – И приезжать домой на выходные. – Так и будет. Может быть. – Ты моего отсутствия даже не заметишь.

Эзра вздохнул.

– Либби…

– Просто дай мне проявить себя. Вот ты все твердишь, что Варона не лучше…

– …он и не лучше…

– …но, по сути-то, Эзра, твое мнение никого не волнует. – Он поджал губы. Видимо, слегка обиделся, что она отвергает его заботы и попытки ободрить. Впрочем, здесь нельзя было идти на компромиссы. – Ты так ненавидишь его, что не замечаешь, как он на самом деле хорош, малыш. Мне лишь нужна возможность подучиться и проявить себя. А проявить себя, выступив против лучших из лучших, значит выступить против Нико де Вароны, веришь ты в это или нет.

– То есть у меня нет права голоса? – сказал он хмуро, но истинное выражение его лица было не прочитать. Точно с таким же он смотрел на кроссворды или старался не указывать на грязную посуду, которую Либби стабильно оставляла в мойке.

– У тебя еще как есть право голоса, – заверила она его. – Ты можешь сказать «Либби, я тебя люблю и поддерживаю» или еще что-нибудь. – Она сглотнула и добавила: – Но поверь мне, Эзра, на этот вопрос есть всего два ответа. И не дав одного, ты даешь другой.

Либби приготовилась, скрепя сердце. Она не ждала от Эзры эгоистичных требований – их он никогда, даже в ущерб себе, не предъявлял, – как не ждала и восторгов. Эзра ценил близость; это ведь он предложил съехаться и, разумеется, настраивался на вещи, которые семейный консультант назвал бы совместным времяпрепровождением. И, уж конечно, он не радовался тому, что вдали от него Либби будет рядом с Нико.

Но, к неимоверному облегчению Либби, Эзра просто вздохнул и взял ее за руку.

– А ты широко берешь, умница моя, – сказал он.

– Это, – пробормотала она, – не то чтобы ответ.

– Ладно, Либби, я люблю тебя и всегда поддержу. – Дав ей на мгновение испытать облегчение, он добавил: – Только будь осторожна, ладно?

– Осторожна с чем? – фыркнула Либби. – С Вароной?

Нико был до смешного безобиден. Он был хорошим, даже отличным человеком, когда хотел; но, если он решит строить козни, вряд ли у него на это хватит мозгов. Может, он и достает Либби, но даже так ей не грозит ничего, разве что потерять выдержку.

– Просто будь осторожна. – Эзра поцеловал ее в лоб. – Никогда себе не прощу, если с тобой что-то случится, – пробормотал он, и Либби застонала. Ну вот, опять эта рыцарская байда.

– Я могу о себе позаботиться, Эзра.

– Я знаю. – Он потрепал ее за щеку, слабо улыбнувшись. – Но зачем еще я нужен тогда, а?

– Есть еще твое тело, – заверила его Либби. – И потом, ты готовишь ужасные болоньезе.

Он резко поднял ее с места и прижал к себе, а она засмеялась, неубедительно сопротивляясь.

– Буду скучать по тебе, Либби Роудс, – сказал Эзра, – честное слово.

Ну, вот все и уладилось. Теперь Либби смело может соглашаться.

Она обхватила Эзру за шею руками и на мгновение прижалась к нему. Она, может, и не беспомощная барышня, но было так приятно ухватиться за что-то надежное, прежде чем броситься в неизведанное.

Часть III. Битва

Каллум

Решение ответить Атласу Блэйкли согласием далось не особенно сложно. Если бы Каллуму было плевать на новый опыт, он бы удалился. Так он, собственно, по большей части и жил: приходя и уходя, когда вздумается. Те, кого эти выходки ранили, если и злились на его похожую на ртуть личность, долго обиды не держали. Каллум вообще делал так, что они сами приходили узнать его мнение. Поговорив же, они, с его подачи, легко соглашались вести себя рассудительно.

Каллум всегда знал, что термин, которым определяет его специальность диплом Эллинистического университета магических искусств, неверен. Под манипулистическую субкатегорию иллюзионистов чаще подпадали физики: люди, которые умели искажать вещи, превращать их в нечто иное. В умелых руках вода соглашалась стать вином, ну или хотя бы принимала его цвет и вкус. Одна из особенностей магии, как науки и ремесла, состояла в том, что в конце концов важны именно форма и вкус, а их назначение или первоначальную природу легко можно отвергнуть в пользу нужного результата.

Однако, похоже, Общество и Атлас Блэйкли знали то, чего не знали другие: специальность Каллума более точно определялась как очень мощный вид эмпатии. Неверному диагнозу Каллум не удивлялся; эмпатию считали чисто женским видом магии, и когда ее обнаруживали, то культивировали осторожно, по-матерински мягко. Было много женщин-медитов, способных манипулировать чужими эмоциями; зачастую они становились чудесными филантропами, чей вклад в медицину прославляли. Очень по-женски: обладать и магией, и святостью. Будь у Каллума время, он обвинил бы во всем ложность гендерной дихотомии.

У мужчин эмпатия проявлялась настолько жидко, что считалась вовсе не магией, а просто чертой характера. Когда речь заходила о даре убеждения, способности, которая потенциально могла развиться до уровня медитского навыка (и снабжалась смертным ярлыком «харизма»), то ее часто забывали в пользу примитивного образа жизни: учебы в каком-нибудь знаменитом университете смертных вроде Оксфорда или Гарварда, например, а следом удачной карьеры в смертной области. Порой мужчины-эмпаты становились генеральными директорами, адвокатами или политиками. Иногда тиранами, мегаломаньяками или диктаторами – и в данном случае, наверное, было даже лучше, что их талант не раскрывался полностью. Магия, как и большинство видов физической нагрузки, требовала должной тренировки, если хочется обращаться с нею правильно и подолгу. Пойми хоть кто-то из этих мужчин, что их природное качество можно отшлифовать, и миру пришлось бы гораздо хуже.

Само собой, есть и исключения, и в данном случае это Каллум. От семени любого распространенного в мире зла его (на благо все того же мира) избавило всякое отсутствие амбиций, которое, вкупе с любовью к изящному, гарантировало, что он не устремится к господству над миром или чему-то похожему. Голод в сочетании с любым навыком манипуляций – страшная сила. Основной закон человеческого поведения: когда низы получали необходимые инструменты, они принимались прогрызать себе путь наверх. Те же, кто родился наверху, как тот же Каллум, в обратную сторону не стремились. Когда вокруг тебя и так все красиво и позолочено, какой смысл что-то менять?

Посему ничто не побуждало Каллума соглашаться на предложение Атласа Блэйкли, но ничего и не отталкивало. Он мог пройти инициацию, а мог и не пройти; Общество могло впечатлить его настолько, чтобы он остался, а могло и разочаровать. Оно само по себе, разумеется, не впечатляло ничем. Каллум происходил из богатой семьи, а значит, успел повидать деньги во множестве естественных ипостасей: королевские, аристократические, капиталистические, грязные… Список он мог продолжать до бесконечности. А эта форма, александрийская, была чисто академической, хотя богатство, принадлежащее научной элите, частенько относилось к уже перечисленным, если не сочетало их все.

Право слово, из поколения в поколение, во всех системах знание бесконечно порождает знание, равно как власть бесконечно порождает власть. Не то чтобы Каллум хотел критиковать такой порядок вещей. Действительно ли он лучше, умнее, опытнее своих соперников или же просто родился с нужными ресурсами? Никогда, добиваясь успеха, Каллум себе таких вопросов не задавал.

Остальные пятеро тоже вернулись (что неудивительно), готовые принять предложение Атласа Блэйкли, – благодаря новому заклинанию перемещения. На этот раз оно выбросило их не в корпоративном конференц-зале, где проходила первая вербовочная встреча, но в прихожей пышного особняка, который так и дышал безошибочно узнаваемым изяществом, свойственным элитизму и унаследованному богатству.

Нет, правда, обхохочешься. Впечатление, будто Александрийское общество решило, что теперь, когда они все в теме, можно раскрыть перед ними карты. Каллум взглядом скользнул по балюстраде балкона на верхнем этаже и основанию большой лестницы, задержавшись поочередно на каждом из пятерых кандидатов. Лучше всего запоминалась американка по имени Либби Роудс – по тому, как часто и раздражающе она говорила, и, естественно, она же первой задала глупый вопрос.

– Мы сейчас в Александрии, правда? – спросила она, наморщив спрятанный за очень непривлекательной челкой лоб. Будь на то воля Каллума, он бы сделал ей совершенно другую прическу; собрал бы волосы наверху или сзади, лишь бы она только не теребила кончики прядей. – Что-то не похоже на Александрию.

Определенно. Интерьер постройки здорово напоминал убранство какого-нибудь британского загородного поместья. Изнутри площадь земель определить было трудно, но сам дом Каллум мог описать как величественный; а то, что мелькало в окнах – Н-образная конструкция с загнутыми внутрь крыльями, – намекало на причудливый итальянизированный декор поверх классического Тюдоровского кирпича. Прихожая на первом этаже, через которую они вошли, перетекала в галерею на верхнем, а потом уводила в завешанную приятными гобеленами гостиную; комнаты, шедшие дальше, были одна другой позолоченнее. В декоре чувствовалась тьма, в палитре преобладали зеленые и винные оттенки. Либо с последней модернизации дома минуло некоторое время, либо человек, ответственный за эстетику, чувствовал глубокую экзистенциальную тоску.

В любом случае обилие гостиных наводило на очевидные выводы – например, где находится дом. Жила семья Нова, конечно, в Кейптауне, однако ей неоднократно приходилось гостить у британской королевской семьи (некогда Нова близко общались с греческой монархией, отсюда и комфортное обучение в афинском Эллинистическом универе), и декор особняка показался Каллуму очень знакомым. Стены украшали портреты аристократов наряду с разнообразными викторианскими бюстами, и, хотя в самой архитектуре угадывалось греко-романское влияние, она несла очевидные маркеры романтизма, больше склоняясь к неоклассицизму восемнадцатого века.

Короче говоря, скорее всего, они где-то в Англии.

– Что ж, думаю, не грех сказать, что мы в пригороде Лондона, – подтвердил Далтон Эллери, чопорный помощник, аура которого читалась сразу: страх или запуганность. Каллум полагал, что Далтон испытывает навязчивое чувство умственной неполноценности, а больше ничем другим объяснить его бессмертную приверженность наукам он не мог. Если членство в Обществе дарило богатство и престиж, зачем торчать здесь, не пользуясь ими?

Впрочем, видя, что Далтон не больно-то парится, Каллум не стал размышлять над этим долго.

Вместо этого он присмотрелся к Тристану и Парисе, единственным интересным людям, которые, перемещаясь с остальными по дому, тайком переглядывались.

Либби, которая так колюче и безостановочно волновалась, что у Каллума начало сводить зубы, смущенно нахмурила брови.

– Но если это и есть Александрийская библиотека, как тогда…

– В ходе истории Общество несколько раз меняло ее расположение, – объяснил Далтон. – Конечно же, изначально она располагалась в Александрии, но вскоре переехала в Рим, а после в Прагу – до Наполеоновских войн, и в конце концов оказалась тут, примерно в Эпоху великих географических открытий, заодно с прочими благами капитализма.

– Еще ни разу, – пробормотал Нико, юноша-кубинец, который, к счастью, был не настолько высок, чтобы пробудить в Каллуме приземленные импульсы, – не слышал такой откровенной британщины.

– Да, это больше походит на Британский музей, – небрежно подтвердил Далтон, уводя их вверх по ступеням, – тем, как реликвии множества культур принудительно собраны под единой монархической крышей. Как бы там ни было, – продолжал он таким тоном, будто предыдущего заявления было мало и никто не удивился, – предпринимались бесчисленные попытки разместить библиотеку где-нибудь в ином месте. До 1941 года американцы предъявили весомый аргумент, желая перевезти ее в Нью-Йорк, но мы, разумеется, все знаем, что тогда произошло. В общем, как я уже говорил, вас всех разместят здесь, – сказал он, сворачивая за угол галереи, в очередную гостиную, а оттуда проходя в коридор с дверьми. – Ваши имена значатся на табличках у дверей, вещи уже в спальнях. После экскурсии вы встретитесь с Атласом, потом вас ждет ужин. Каждый вечер в половине восьмого звучит гонг, – добавил Далтон. – Этим вечером ваше присутствие обязательно.

Каллум заметил, как Тристан с Парисой обменялись еще одним заговорщицким взглядом. Может, они уже знали друг друга, как те двое американцев? Каллум немного подумал над этим, а потом решил, что они, как и остальные, прежде не встречались, но после знакомства еще виделись наедине.

Он ощутил приступ ревности, потому что не любил, когда кто-то успевал завести друзей прежде него.

– На что похож обычный день? – так и сыпала вопросами Либби. – У нас будут занятия или…

– В некотором смысле, – сказал Далтон. – Хотя, думаю, Атлас вас еще просветит.

– А вы разве не знаете? – спросила Рэйна, скучающего вида японка с кольцом в носу, у которой оказался неожиданно низкий голос. Она до этого еще ни разу не говорила и вроде как даже не слушала, зато пристально осматривала содержимое всех комнат.

– Что ж, каждый новый класс кандидатов немного отличается от предыдущего, – сказал Далтон. – Каждые десять лет выбор падает на разные специализации, и всякий новый круг адептов – это новый комплект навыков. Таким образом, исследовательские задания разнятся.

– Полагаю, вы не скажете нам, у кого какая специализация? – спросила Париса. Она сама излучала некоторую ауру убеждения, только направляла ее на Далтона. Знакомо; лжеинтеллектуальность всегда привлекает девчонок, загостившихся во Франции. Это такая же парижская мода, как короткие стрижки, минимализм в одежде и сыр.

– Решать, – произнес Далтон, – уже вам. Впрочем, не сомневаюсь, что вы скоро и сами все разузнаете.

– Мы будем жить вместе и совместно принимать пищу? Представляю, как мы скоро все перезнакомимся, аж тошно станет, – заметил Тристан, растягивая слоги, что вызвало у Парисы сдавленный и в высшей степени поддельный смех.

– Уверен, так и будет, – невозмутимо ответил Далтон. – А сейчас прошу всех сюда.

Спустившись, Далтон провел их лабиринтом величественных аванзалов в стиле неоклассицизма и остановился в особенно солнечной, пышной комнате. Ее обстановка шла вразрез с остальными частями дома; под раскрашенным куполом выгибалась наружу апсида, а напротив камина тянулась заставленная книгами стена. Рэйну, которая до этого незаинтересованно куксилась, вид богатой библиотеки будто наконец пробудил. Стоя позади остальных, она так и вытаращила глаза.

– Это раскрашенная комната, – пояснил Далтон. – Именно здесь вы будете видеться по утрам с Атласом и со мной, сразу же после завтрака в небольшой столовой при кухне. Самый короткий путь через сад в читальный зал и архивы – через эти двери, – добавил он, указав взглядом влево.

– Так это не библиотека? – спросила Рэйна и хмуро задрала голову, оглядывая верхние полки. Стоявший рядом папоротник опасливо сжался.

– Нет, – ответил Далтон. – Библиотека – для письменных работ. И, если будет угодно, для чая со сливками.

Нико, стоявший рядом с Либби, изобразил отвращение.

– Да, – согласился Далтон, дергая за выбившуюся ниточку на манжете. – Согласен.

– А здесь разве больше никто не живет? – спросила Либби, заглядывая с прищуром в дальний конец коридора. – Это же вроде как общество?

– Здесь размещены только архивы. Александрийцы обыкновенно приходят по записи, – объяснил Далтон. – Время от времени в читальном зале проводят встречи небольших групп. На это время вас попросят не беспокоить их, и их вас – тоже. Атлас принимает гостей в большой столовой или у себя в кабинете в южном зале.

– Это часть его хранительства? – без интереса спросил Тристан.

– Да, – ответил Далтон.

– Что это вообще значит? – Это был Нико.

– Хранитель – это еще ко всему прочему и стюард при архивах, – сказал Далтон. – Он отвечает за их сохранность и доступ просителей.

– Неужели вот так просто можно прийти и уйти? – Снова Либби.

– Разумеется, нет, – сказал Далтон, – хотя и это тоже зависит от вашей осторожности.

– Нашей? – переспросил Тристан.

– Вашей, – подтвердил Далтон, и Либби раскрыла рот.

– Но как…

– Далтон имеет в виду, – послышался елейный голос Атласа, – что я работаю с посвященными членами Общества, а когда речь заходит о посторонних, встает вопрос определенных мер безопасности.

Каллум и Тристан оглянулись первыми.

– Часть вашей работы как нового класса, – продолжал Атлас, – состоит в том, чтобы разработать протокол безопасности, соответствующий вашему коллективу. И, предупреждая вопросы, – он ободряюще улыбнулся Либби, – я буду рад объяснить, что это значит. Как и в случае со всеми самыми крупными тайнами, существует целый ряд людей, которые знают об Обществе. Годами кое-какие организации пытались ограбить нас, проникнуть к нам или даже погубить. Поэтому мы полагаемся не только на имеющиеся чары, но и на разработки класса кандидатов.

– Постойте, – сказала Либби, видимо, не в силах вообразить, как такой большой секрет может быть известен чуть ли не всем. – Это значит, что…

– Это значит, что первым делом вам всем предстоит обсудить ваши умения создавать магическую защиту, – подтвердил Атлас, и за их спинами материализовались стулья, стоявшие до этого за столом у камина. – Прошу, присаживайтесь, – сделал он жест, и все шестеро настороженно (Рэйна, наверное, настороженнее прочих) заняли места. – Надолго я вас не задержу, – успокоил их Атлас. – Сегодня во второй половине дня вам предстоит разработать коллективный план. Я здесь в основном для того, чтобы дать руководство, остальное – уже за вами.

– Кому-нибудь что-нибудь уже удалось стащить? – спросил Тристан, самый циничный из всех. А может, ему просто так везло первым делать подобные замечания.

– Или вообще добился хоть какого-то успеха? – вставил Нико.

– Да, – сказал Атлас. – И в этом смысле, я надеюсь, что ваши наступательные навыки отточены не менее оборонительных, поскольку вы получите распоряжение вернуть все, что отсюда вынесли.

– Распоряжение, – эхом пробормотала Рэйна, и Атлас посмотрел на нее с улыбкой.

– Распоряжение, – подтвердил он. – Вежливое. Отнеситесь к нему со всей серьезностью.

Даже это прозвучала благонравно, чему Каллум не удивился. Все тут было исключительно по-британски: от купола так называемой раскрашенной комнаты до ужина, на который их станут зазывать по сигналу гонга.

Либби, конечно же, робко подняла руку.

– И как часто от нас будет требоваться защищать… – Она помолчала. – Коллекцию?

– Что ж, это зависит от силы вашей системы. – В углу комнаты ненадолго мелькнул красный огонек. – Вот сейчас, например, – сказал Атлас, – была предотвращена попытка нарушить периметр Общества. Хотя, может, кто-то просто забыл ключи.

Он улыбался, а значит, скорее всего, шутил. У Каллума возникло чувство, будто Атлас Блэйкли отчаянно пытается им понравиться. Ну, или он просто был таким человеком, который ото всех ждал, что его полюбят.

– Что же до предмета… «коллекции», как вы ее назвали, мисс Роудс, – произнес Атлас, кивнув в сторону Либби, – подразумевая содержимое наших архивов, то это вопрос куда более сложный. Постепенно вы все получите доступ к записям Общества, и по мере того, как будете заслуживать доверие, вам будет открываться все больше. Каждая отпертая дверь приведет к следующей, которая, открывшись, приведет к другой. Метафорически, естественно.

На этот раз встрял Нико:

– А эти двери…

– Мы начнем с физических понятий. С пространства, – сказал Атлас. – С фундаментальных законов физики и того, как их обойти.

Либби переглянулась с Нико, и это стало первым разом, когда она при Каллуме не отреагировала на что-то в своей нелепой манере.

– Когда докажете, что вам можно доверить самые доступные из наших открытий, перейдете к следующему предмету. Пятеро посвященных, конечно же, продвинутся еще дальше в течение второго года, посвященного самостоятельной работе. Там предметы становятся более узкоспециализированными; Далтон, к примеру, – Атлас оглянулся на помощника, который мало не сливался с обоями, – работает в такой узкой области знаний, что доступ к этим материалам открыт только ему.

Париса, рассмотрел Каллум, нашла этот кусочек информации воистину любопытным.

– Он закрыт даже для вас? – спросила Рэйна, снова поражая Каллума тембром.

– Даже для меня, – подтвердил Атлас. – Мы, как общество, не считаем, что одному человеку необходимо знать все. Это и не реально, и не безопасно.

– Почему? (Снова Либби.)

– Потому, мисс Роудс, что жажда знаний бесконечна. Чем больше вы их получаете, тем меньше, как вам кажется, вы знаете. И так в нескончаемых поисках мужи часто теряют разум.

– А как насчет женщин? – спросила Париса.

Атлас кротко улыбнулся ей уголком рта.

– Им чаще хватает ума не искать знаний. – Его ответ прозвучал как предупреждение.

– Вот вы говорите «система»… – снова начала Либби, и Каллум вздрогнул, в который раз испытав раздражение. Ее тревога напоминала облако комаров: оно не то чтобы жалило, просто не давало покоя, и Каллум не мог спокойно сидеть на месте.

– Вас шестеро, – сказал Атлас, указывая на группу. – На каждом лежит одна шестая ответственности за безопасность Общества. Как разделить ее, решать вам. И, пока я не оставил вас решать этот вопрос, – добавил он, напугав Либби перспективой работать без руководства, – скажу, что, хоть в настоящий момент у вас и нет доступа к сокровищам, вы несете полноценную ответственность за их защиту. Разрабатывая план, помните об этом.

– Как-то это не очень логично, – бунтарски заметил Тристан, оправдывая ожидания Каллума. – Мы отвечаем за то, чего не видим?

– Да, – ответил Атлас и быстро кивнул. – Вопросы есть?

Либби открыла было рот, но, к несказанному облегчению Каллума, Нико остановил ее жестом.

– Отлично, – сказал Атлас и обернулся к Далтону. – Что ж, мы еще увидимся за ужином. Добро пожаловать в Александрийское общество, – добавил он, выпуская Далтона из раскрашенной комнаты первым, а после вышел и, склонив напоследок голову, закрыл за собой двери.

Рэйна

Некоторое время все шестеро, настороженно и молча, с любопытством приглядывались друг к другу.

– А ты тихоня, – заметил Тристан, оборачиваясь к Каллуму, блондину-африканеру, сидевшему слева от него. – Никаких мыслей по этому поводу?

– Срочных нет, – сказал Каллум. Внешность у него была типажная, напоминающая о стандартах старого Голливуда и неослабевающей чуме вест ернизации, которую Рэйна просто ненавидела, однако его голос звучал успокивающе, а жеманность чуть ли не убаюкивала. – Зато ты какой-то мнительный.

– Такая уж у меня, боюсь, природа, – беззастенчиво ответил Тристан.

Париса, как заметила Рэйна, пристально за ней наблюдала. Рэйна чуть вздрогнула, ощутив небольшое вторжение в свои мысли, а это уже огорчило стоявший рядом папоротник.

– Как странно, – сказала Либби, заметив реакцию растения. Она нахмурилась, присматриваясь к нему, а потом подняла взгляд на Рэйну – Так ты… натуралист, я угадала?

Рэйне вопрос не понравился.

– Да.

– Почти все натуралисты медитского уровня свои навыки контролируют, – заметила Париса, чем сразу выдала свою бестактность. Не то чтобы Рэйну ее поведение ошеломило: она видела, что Париса из тех, кто присутствие бесполезных людей просто не замечает.

С одной стороны, такое отношение раздражало, а с другой, оценка Парисы Рэйну не трогала. Личный опыт показывал: бесполезное и в дурных руках не сработает – поэтому Париса могла сколько угодно делать неверные выводы.

Настоящим вызовом для Рэйны была работа в группе. Им придется зависать в одном месте.

Рэйна уже жалела, что не осталась дома.

– Ой, я же не то хотела сказать… – Либби зарделась. – Я только… думала… э-э…

– Я не изучала натурализм, – подсказала Рэйна. – Я специализировалась на древней магии. Классической.

– О-о-о, – немного смущенно протянула Либби, а Париса прищурилась. – Как историк?

– Как историк, – эхом повторила Рэйна. Историк-одиночка.

Парису ее тон не смутил.

– Так ты свое собственное ремесло не развивала?

– А какая тут у кого специализация? – вмешался Нико. Надо сказать, очень вовремя, потому что Рэйна начала закипать, и Париса за свои намеки могла вот-вот получить удавку на шею в виде папоротника, который Рэйна якобы контролировать не в силах.

Впрочем, Нико не столько вступался за Рэйну, сколько хотел оживить беседу.

– Вот у тебя, например, – обратился он к Парисе, и та напряглась.

– А у тебя?

– Мы с Роудс работаем с материей. Физика силы, молекулярная структура, вот это все… Я, разумеется, лучше…

– Заткнись, – пробормотала Либби.

– …у нас у каждого есть любимая тема, но оба мы умеем манипулировать физическими свойствами материи. Движение, волны, стихии, – суммировал Нико, выжидательно глядя на Парису. – А ты?

– А что я? – небрежно ответила та.

Нико замялся.

– Ну, я просто подумал…

– Не понимаю, зачем делиться подробностями наших специализаций, – уныло вмешался Тристан. – Мы ведь соревнуемся друг с другом, разве нет?

– Так мы же работаем вместе, – ошеломленно возразила Либби. – Ты что, правда намерена весь год хранить свою магию в тайне?

– Почему бы и нет? – пожала плечами Париса. – Всякий, кому хватит ума ее раскусить, возможно, довольно сообразителен, но что касается тонкостей…

– Мы не сможем работать в группе, ничего друг о друге не зная, – вкрадчиво попытался возразить Нико.

Он явно считал себя обаятельным и способным сплотить.

– Даже если кого-то в конце исключат, – сказал Нико, – я все равно не понимаю, в чем смысл расшатывать группу.

– Ты говоришь так только потому, что уже раскрыл свою специализацию, – пробормотал Каллум, улыбаясь уголком рта, за что понравился Рэйне еще меньше.

– Ну, мне-то стыдиться нечего, – чуть раздраженно ответил Нико, за что понравился ей больше. – И если только остальные не испытывают неуверенности в своих способностях…

– Неуверенности? – фыркнул Тристан. – То есть ты считаешь себя лучше всех?

– Я этого не говорил. Я только…

– Он и правда считает себя самым крутым, – сказала Париса. – Но кто думает о себе иначе? Разве что ты, – недружелюбно бросила она в сторону Рэйны… и с треском провалилась на самое дно списка потенциальных друзей.

– Я только подумал, что есть, наверное, какой-то способ прийти к компромиссу, – сказал Нико. – Нужно хотя бы примерно представлять, кто на что способен.

– Согласна, – ответила Рэйна, главным образом потому, что упирались Париса с Тристаном. Ей-то никакой разницы не было: все и так уже знали ее специализацию, вот она, как Нико с Либби (которая, слава богу, наконец-то умолкла), и решила выдавить признание из остальных. – Иначе физикам придется взять на себя львиную долю работы, а мне – тратить всю свою энергию на защиту…

– Не все упирается в грубую силу, – раздраженно заметил Тристан. – То, что у вас материалистическая специализация, не значит, что вам придется колдовать одним.

– Ну, ты уж точно не даешь мне повода для…

– Стоп, – прервал Рэйну Нико, чем немало смутил остальных. – Кто это делает?

Рэйне это не понравилось, но лучше уж Нико, чем Тристан.

– Делает что?

– Роудс уже должна была высказаться, – заметил Нико, скользнув взглядом в сторону Либби. Та удивленно моргнула, а Нико с подозрением пригляделся к Тристану, Парисе и Каллуму. – Но кто-то убедил ее молчать. Кто?

Тристан глянул на Парису.

– О, спасибо, – сухо произнесла она. – А ведь так и не скажешь.

– Ну, меня-то винить трудно…

– Это не я, – раздраженно отрезала Париса, и Рэйна с трудом сдержала улыбку. Мало того, что союз Тристана с Парисой уже дал трещину, так еще и специальность Парисы вскрылась: она читала мысли и эмоции людей.

– Кто-то из вас влияет на чужое поведение, – произнес Нико и, ощетинившись, добавил: – Так нельзя.

Оставался последний подозреваемый, и один за другим все обернулись к Каллуму.

– Расслабьтесь, – со вздохом сказал тот, апатично закидывая ногу на ногу. – Она переживала, и я ее отключил.

Либби моргнула и тут же вспылила:

– Как ты посмел…

– Роудс, – осадил ее Нико. – Здесь воздух слишком сухой.

– Заткнись, Варона…

– Так ты эмпат, – Рэйна взглянула на Каллума, – и это значит… – Она посмотрела в сторону Парисы. – … что ты читаешь мысли, – догадалась она, решив, что для общества, позиционирующего себя как самое продвинутое в своем роде, было бы нелогично пригласить две пары человек одинаковой специальности.

– Больше нет, – сказала Париса, зло посмотрев на Тристана. – Тут все уже щиты возвели.

– Никто их долго не удержит, – ответил Тристан, подозрительно глядя на Каллума. – Особенно если нам придется еще и эмоции свои скрывать.

– Это глупо, – сказала Либби, успешно избавившись к тому времени от влияния Каллума. – Послушайте, я буду последней, кто скажет, что Варона способен на разумные поступки…

– Кто-кто? – спросил Каллум, который, похоже, решил поиздеваться над ней.

– Я про… Нико… как угодно… Смысл вот в чем, – нетерпеливо выдохнула Либби. – Мы ничего так и не сделаем, если будем защищаться друг от друга. Я, мать вашу, сюда учиться пришла! – взорвалась она, что Рэйна восприняла с несказанным облегчением.

Либби, может, и раздражала, но она хотя бы не боялась настаивать на том, что правда важно. Система ценностей у нее была в полном порядке.

– Я наотрез отказываюсь, – дымилась Либби, – тратить свою магию на то, чтобы не пускать вас всех к себе в голову!

– Отлично, – небрежно заметил Каллум. – Я тогда обещаю никому из вас спуску не давать.

– Эй, – отрезал Нико. – Она права. Я бы тоже хотел кое-какой автономии для своих чувств, спасибо.

Тристан и Париса как будто согласились, хоть и не были готовы сказать этого вслух.

– Вряд ли надо объяснять эмпату, почему никто не хочет, чтобы с их эмоциями играли, – не уступала Либби.

Каллум вяло отмахнулся.

– Я, конечно, знаю, что вы переживаете, но не собираюсь вникать в ваши чувства. Впрочем, так и быть, обещаю вести себя хорошо, – добавил он, бросив на Парису хитрый взгляд, и та злобно посмотрела на него в ответ.

– Я ни на кого не влияю, – раздраженно сказала она. – По крайней мере, магически. Я же не манда какая-нибудь.

«Ну-ну», – громко подумала Рэйна, чем тоже заслужила злобный взгляд Парисы.

Обсуждение закончилось, и оставшиеся три члена группы посмотрели на Тристана, который – как запоздало сообразил Рэйна, – еще не раскрыл свою специализацию.

– Я… – Загнанный в угол, он напрягся. – Я что-то типа иллюзиониста.

– Ну да, как и я, – с сомнением протянул Каллум. – Это слишком уж общий термин, не находишь?

– Постой-ка, – сказала Париса, внезапно что-то вспомнив. – Тебя ведь зовут Каллум Нова? Из клана иллюзионистов Нова?

Остальные заинтересованно встрепенулись, и даже Рэйна не смогла скрыть любопытства. Корпорация «Нова», глобальный медиаконгломерат, который тайком – да и то не всегда – специализировался на иллюзиях; он доминировал как в смертной, так и медитской сферах, наиболее ловко действуя в индустрии косметики и красоты. Нова восхищали не только своей продукцией, но и беспощадным отношением к конкурентам. Они вывели из дела несколько малых компаний, постоянно подрывая медитские регламенты на использование магии в смертных продуктах.

Впрочем, не это заинтересовало Рэйну. До Парисы начало доходить, как она проворонила самого богатенького из кандидатов, и это привело Рэйну в такой восторг, что плачущий фикус Бенджамина в углу радостно дал плоды.

– Да, я Нова, – признал Каллум, не сводя глаз с Тристана, который так ни в чем и не признался. – Хотя, как ты уже, наверное, догадалась, иллюзии – это не смысл моей жизни.

– Отлично, – прорычал Тристан. – Я вижу иллюзии насквозь.

Рука Либби взметнулась к щеке, а Тристан вздохнул.

– Да, я его вижу, – сказал он. – Это просто прыщ, расслабься.

Затем Тристан не спеша обратил внимание на Каллума, который напрягся в тревожном ожидании. Восхитительно, подумала Рэйна. Лучше станет, только если Тристан раскроет всем, что у Парисы нос не свой.

– Я им не скажу, если ты не скажешь, – пообещал Тристан Каллуму.

На какое-то время в комнате повисло такое напряжение, что даже цветы насторожились.

А потом Каллум расхохотался.

– Давай тогда это будет между мной и тобой, – согласился он и, обняв Тристана, похлопал его по плечу. – А они пусть гадают.

Значит, есть «мы» и «они». Вот это уже не так радовало.

«Мама-мама-мама», – дрожа от ужаса, шептал плющ в углу, а стоявший рядом фикус зашипел.

«Мама злится, – хныкал филодендрон. – Они злится, о нет-нет-нет…»

– …нет смысла ссориться из-за этого, – говорила в это время Либби, и Рэйна тихонько сделала глубокий вдох в надежде, что зелень в комнате не взбунтуется. – Как бы мы ни относились друг к другу, нам все еще надо выработать хоть какой-то план безопасности, так что…

Не успела Либби Роудс начать командовать, как прозвучал низкий, громкий, взрывной звук гонга, и двери в раскрашенную комнату распахнулись. Как будто дом приглашал группу на выход.

– Похоже, придется отложить дела, – заметил Каллум и, не дожидаясь, пока Либби договорит, встал и вышел.

Тристан с Парисой у него за спиной переглянулись и двинулись следом; Нико тоже поднялся и, скривившись, позвал за собой Либби. Она, впрочем, не спешила и в отчаянии посмотрела на Рэйну.

– В общем, послушай, – начала она, переминаясь с ноги на ногу. – Понимаю, что была груба, ляпнула там про тебя, про натуралиста, но я просто…

– Нам необязательно становиться друзьями, – сказала Рэйна в лоб, перебив ее. Либби явно хотела предложить оливковую ветвь мира, но Рэйне хватало и живых ветвей, с которыми приходилось считаться; без метафорических она обошлась бы прекрасно. Друзей она заводить и правда не стремилась; она лишь искала побольше доступа к архивам.

Впрочем, двери запирать тоже не спешила.

– Нам просто нужно быть лучше их, – ворчливо заметила Рэйна, кивая в сторону остальных трех, и хотя бы это Либби уяснила.

– Понятно, – сказала она и, слава богу, последовала за Нико из комнаты, не дожидаясь Рэйны, которая поплелась следом под нытье потерянных растений.

Нико

Как ни противно было Нико говорить следующее, альтернативы он не нашел.

– Послушай, – обратился он к Либби, понизив голос, когда они огибали угол одного из запутанных коридоров. Узкие окна на первом этаже с видом на залитые закатным светом земли омывали интерьер золотом. – Мне нужна эта работа.

Либби, естественно, восприняла заявление в штыки.

– Варона, можно напомнить, что ты здесь не единственный, кому надо что-то доказать…

– Избавь меня от нотаций, Роудс. Мне нужен доступ. Особенный допуск, хотя пока еще не знаю, к чему. Мне необходимо увидеть как можно больше архивов Общества.

– Зачем? – тут же спросила Либби.

Когда дело касалось Нико, ее паранойя просто не знала границ. Он, разумеется, мог сказать, что большая часть исследований по отпрыскам нелюдей была древней и утраченной (или же незаконной и поверхностной), но ему не сильно хотелось откровенничать. Это ведь не его тайна, к тому же преступница-мамаша Гидеона в любой момент могла пробиться через наложенные Нико защитные чары. Время поджимало.

– Нужно, вот и все, – сказал Нико и, не давая Либби раскрыть рта, добавил: – Ты главное знай: я тут своего добьюсь, любой ценой.

– Нико, если ты пытаешься запугать меня…

– Я не… – Он в отчаянии умолк. – Роудс, твою ж налево, я пытаюсь работать с тобой.

– С каких это пор?

Ну не может такая умная девчонка быть настолько тупой!

– С тех самых, как заметил, что трое старших уже сбиваются в команду, – прошептал он, указывая на Тристана с Парисой, которые нагнали Каллума.

До Либби наконец стало доходить.

– Так ты хочешь подобия союза?

– Ты слышала, что сказал Атлас. Сперва у нас в программе материальная магия, – напомнил Нико. – Мы с тобой в этом перещеголяем всех остальных.

– Кроме разве что Рэйны, – сказала Либби, со страхом оглядываясь. – Правда, я не могу ее раскусить.

– Неважно, превзойдет она нас или нет. Роудс, мы с тобой в заведомо невыгодном положении. Есть мы и они. Если кого-то и выгонят, то явно одного из нас.

Она пожевала губу.

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Работать заодно. – Они так долго враждовали, что предложение звучало нелепо, однако Нико рассчитывал на гибкость Либби. – В любом случае так мы добьемся большего. – Поразительно, а ведь все четыре года преподаватели твердили им то же самое! – Нельзя давать остальным повода считать кого-то из нас расходником.

– Если кто и считает меня расходником, так это ты, – сказала Либби, и Нико тяжело вздохнул.

– Не придирайся. Я стараюсь вести себя как взрослый. – Типа того. – Или хотя бы думать прагматично.

Поразмыслив, Либби сказала:

– А вдруг союз с тобой не в моих интересах? Вдруг ты правда окажешься бестолковым…

– Я не бестолковый и никогда таким не был, – резко ответил Нико. – Но если тебе так угодно, то мы будем командой, пока нам это выгодно. Что скажешь?

– А когда выгода закончится?

– Сразу сожжем мосты.

Либби снова задумчиво помычала.

– Мне кажется, они просто кучка снобов, – пробормотала она, когда они вошли в зал в центре Н-образного особняка. – И я типа уже ненавижу Каллума.

– Держи себя в руках. Эмпаты могут много чего натворить с сильными эмоциями.

– Не надо мне про эмпатов лечить. – Предсказуемый ответ, хотя Либби уже, кажется, сдалась. – Просто это так глупо, что мы не можем работать все вместе, – пробормотала она себе под нос. – То есть зачем собирать столько талантов, если никто из них не хочет посмотреть, к чему это приведет?

Нико пожал плечами.

– Может, они еще перешагнут через это?

– А, ну да, это ведь так часто случается, – проворчала Либби, теребя от волнения челку.

Она явно была готова согласиться. Нико демонстративно ждал, пока она про себя все прикинет, и вот она закатила глаза.

– Ладно, – ворчливо уступила Либби, и Нико напомнил себе, что раздражаться тут не с чего: он получил желаемое, к тому же это доказало его правоту. – Значит, мы союзники, пока полезны друг другу, но в любой момент все может закончиться.

– Мне нравится твой энтузиазм, Роудс, – сказал Нико, а она в ответ проворчала нечто оскорбительное, впрочем, тут они наконец вошли в столовую.

Здесь, как и везде, все было отвратительно формальным, на стенах висело еще больше пасторальных пейзажей, а посередине стоял длинный стол – в самый раз для банкетов или мятежей. Нико постарался не думать, что предпочел бы он, хотя в такой компании банкет казался маловероятным.

Если не считать разбивки на партии, чувствовал себя Нико вполне уверенно. Это Либби боялась. Да, ее сразу же выбрал целью Каллум (предсказуемый сорт подонка), к тому же хрупкость не позволяла ей смириться с надменностью и равнодушием Рэйны. В личном моральном кодексе Либби Роудс было прописано бояться всего, чем нельзя управлять.

Дайте ей проявить себя и раскрыться, и она уже не будет такой мышкой: это Нико знал по опыту. Элизабет Роудс обладала многими качествами – бесполезными по большей части, – но когда оспаривали ее способности, сдержанностью даже и не пахло. Ну, хоть раз эта ее склочность послужит на пользу.

«Чем скорее ей представится шанс пройти испытание, тем лучше», – хмуро подумал Нико, наблюдая, как Каллум, Тристан и Париса очевидно заблуждаются: они решили, будто скрытность и больший опыт делают их неким закрытым клубом. Нико чуть ли не жалел, что счел Парису такой привлекательной, хотя не первый раз западал на девушку, главным свойством которой была неспособность впечатляться.

Хорошо еще, ужин выдался недолгим, и в конце трапезы Далтон сообщил, что завтра их ждет первый полноценный день. А сегодня их проводят в комнаты.

Свернув от столовой в сторону западной части Н-образного здания, Далтон отвел их в прихожую, где располагалась большая лестница. Их разместили в перестроенном крыле; восточная сторона второго этажа содержала формальные гостиные, часовню (ладно хоть, светскую), где на узком витражном триптихе изображались мудрость, справедливость и не то просветление, не то пожар, и очередной калейдоскоп белых мужчин в гофре. Их так называемый общий аванзал (пафосный термин для комнаты, которая скоро все равно заполнится разномастными носками) был обычной гостиной перед спальнями, а те, в свою очередь, собрались в едином, непримечательном коридоре. На небольших табличках у дверей виднелись имена кандидатов.

– Как будто снова в школе-интернате, – пробормотал Каллум Парисе, хотя, конечно, никто больше связи не уловил. Увидеть ее худо-бедно мог еще Нико, ведь как только подтвердился его статус медита, его отослали из Гаваны в Новую Англию, но ему хотя бы хватило осознания своего богатства, чтобы не указывать на это. В НУМИ обучалось полно студентов вроде Либби и Гидеона, которые до этого ходили в школы смертных; происхождение из магической денежной аристократии – это не то, чем принято бахвалиться, если только не желаешь вызвать у окружающих недоверие или антипатию. Для человека, который ощущал эмоции окружающих, Каллум проявлял ужасающую неосведомленность.

– Говори за себя, – пробормотала в ответ Париса, доказывая тем самым правоту Нико, хотя Каллум тут же усмехнулся.

– Вы люди взрослые, – сказал Далтон, уловив, к чему идет их приглушенный разговор, – поэтому правил нет. Постарайтесь только не наделать глупостей.

– Нет правил? – эхом повторил Тристан, глянув на Либби так, будто та от этих слов должна упасть в обморок. Тут он угадал: Либби всегда производила впечатление ябеды, а то, что одежда на ней была как со страниц весеннего каталога для универских старост (кардиган с квадратной горловиной, плиссированная юбка и туфли-балетки) этот образ дополняло.

– Посторонних в дом водить нельзя, – как бы уточняя очевидное, предупредил Далтон. – Никаких оговорок, ведь сюда все равно хода нет.

– Ты тоже здесь живешь? – спросила Париса.

– На территории, – уклончиво ответил Далтон.

– А если вдруг будут проблемы… – прощебетала Либби.

– Это не школа, – снова прояснил Далтон, – и посему тут нет директора, которого следует оповещать, если кому-то что-то вдруг не понравится. Я, – добавил он, – вам не учитель и не опекун. Если проблема и правда возникает, то решать ее вам шестерым. Еще что-нибудь?

Ничего.

– Что ж, ладно, спокойной ночи, – пожелал Далтон, и все шестеро разбрелись в поисках комнат.

Спальни, как и сам дом, были выдержаны в невероятно английском духе: в каждой стояло по одинаковой кровати под балдахином, среднего размера столу, гардеробу, отделанному белым мрамором очагу и пустому книжному шкафу. Комната Нико – первая налево – располагалась рядом с комнатой Каллума и напротив Рэйны. Либби неловко добралась до конца коридора вместе с Тристаном, что Нико не удивило. Она сильно боялась неодобрения, а Тристану вряд ли кто-то когда-нибудь нравился по-настоящему. Пока что решение Нико заключить союз с Либби не принесло ему популярности, но лучше пусть с ним мирятся материалисты, чем держат за шавку остальные трое.

Со сном Нико не медлил. Во-первых, Гидеон обещал навестить, а во-вторых, его сила практически полностью зависела от физической формы. Если в общих чертах, то магия – это как спорт; прибегая к ней, приходилось изрядно попотеть, и между подходами требовалось восстановиться. Нико сравнивал колдовство с Олимпиадами смертных: человек с природной склонностью мог работать по своей специальности на базовом уровне довольно легко, даже не запыхавшись, но для золота требовались изнурительные тренировки. И еще больше предстояло пахать для результата за пределами своей области. Можно, конечно, стать чемпионом во всех видах спорта, но так и сдохнуть недолго. Совершать подвиги сродни тем, на которые шел Нико де Варона, мог либо сильно глупый, либо сильно талантливый медит.

К счастью, он был и жутко талантлив, и чрезвычайно глуп.

– Это было офигительно трудно, – заметил Гидеон, проявляясь в подсознании Нико где-то посреди его предыдущего, полузабытого сна. Зато сейчас он очутился в бесконечной тюремной камере, на узкой койке, а Гидеон смотрел на него из-за решетки.

– Где бы ты ни был, – произнес он, – это крепость.

Нико, нахмурившись, огляделся.

– Правда?

– Я не могу к тебе проникнуть, – сказал Гидеон, указывая на прутья. – Да и Макса пришлось оставить снаружи.

– Снаружи чего?

– О, одного из миров. – Они еще в универе попытались составить карту царства грез, но не смогли: области мыслей было не так-то просто охватить, а миры подсознания простирались слишком широко и, запутанные, постоянно менялись. – С ним все будет хорошо. Уверен, он спит.

Нико встал и подошел к решетке.

– Вот уж не думал, что будет так трудно. – Хотя, если так поразмыслить, догадаться стоило.

– Тут полно охранительных чар, – сказал Гидеон. – Больше, чем можно было бы ожидать.

– Даже ментальных?

– Особенно ментальных. – Гидеон ущипнул невидимую гитарную струну. – Видишь? Тут поработал телепат.

Если Тристан прав в своих предположениях, то это, наверное, Париса. Хотя вряд ли показанные чары сотворила она. Скорее всего, то была нить в составе крупного телепатического барьера. Логично, воруют же не всегда что-то материальное.

Нико задрал голову, высматривая камеру наблюдения (или ее местную вариацию), и заметил ее в углу.

– Вот, – сказал Нико, указывая на нее. – Постарайся без громких обвинений.

Гидеон обернулся и пожал плечами.

– По правде, мне и сказать-то больше нечего. – Пауза, потом: – Avez-vous des problèmes? Tout va bien[4]?

– Sí, estoy bien, no te preocupes[5]. – Любой, кто следил за ними, мог бы, наверное, перевести, но смысл был не в том. – Думаю, не стоит встречаться слишком уж часто.

Гидеон склонил голову в знак согласия.

– Пока я тут, ты толком не спишь, – заметил он. – А судя по местной системе безопасности, энергия тебе понадобится вся.

– Да, – вздохнул Нико, – возможно. – Он постарался не думать, насколько тяжело пройдут следующие два года, когда даже в подсознании не останется и следов Гидеона, не дающего свихнуться.

– Либби тут? – спросил Гидеон.

– Да, где-то здесь. – Нико скривился. – Хотя тебе этого знать не положено.

– Ну, я же просто наугад предположил. – Гидеон склонил голову набок. – Ты ведь хорошо с ней обращаешься?

– Я сама вежливость. Не надо учить меня манерам.

Улыбка Гидеона стала шире.

– Tu me manques[6], – сказал он. – Макс, естественно, твоего ухода не заметил.

– Ну еще бы. – Пауза. – Y yo también[7].

– Без тебя так непривычно.

– Знаю. – На самом же деле разлуку Нико еще толком не прочувствовал. – Хотя бы тихо стало?

– Да, а мне тишина не нравится. Так и жду, что из уничтожителя мусора вынырнет мама.

– Не вынырнет, мы с ней поговорили.

– Вот как?

– Да, она неожиданно навестила меня в ванне, – признался Нико. – Но я бы сказал, что сумел ее убедить.

«В некотором смысле, – мрачно подумал он, – если защитные чары считаются».

– Николас, – со вздохом произнес Гидеон, – déjate[8].

Гидеон знал, конечно же, – ему ли не знать, – что Нико от большой любви прячет правду, но опять-таки, Эйлиф была темой сложной. Нико все не мог взять в толк, как ей удается пересекать астральные планы так легко (впрочем, какая-нибудь книга тут, наверное, и дала бы ответ, с надеждой осознал он), однако если отбросить детали, то она разбойница и притом необычайная. Что бы Эйлиф ни делала – в смысле магии, – ей это удавалось невероятно ловко, и потому Гидеон постоянно пребывал под ударом. Рисковать Нико не хотел. Последний раз, когда она угрозами заставила сына выполнять для нее работу, то истощила его, и у него несколько дней кряду не прекращались припадки. В конце концов Гидеон упал неподалеку от Томпкинс-сквер-парк и загремел в больницу, не успев связаться с Нико. И это еще не говоря о том, как Гидеона во всех мирах преследовал и те, кого он обокрал (деталь, которую Эйлиф не упомянула, будучи либо преступно забывчивой, либо – что вероятнее – просто преступницей). Нико, впрочем, без ее объяснений знал, почему Гидеон не дает себе спать, почти месяц отдыхая вполглаза.

О таких вещах, как и о том, что без чар Нико не обойтись, вслух говорить было не нужно.

– Гидеон, я просто пытаюсь…

Договорить Нико не успел: прутья скомкались, Гидеон пропал, а, открыв глаза, он обнаружил себя в кромешной тьме. Кто-то тряс его за плечо.

– Тут кто-то есть, – произнес чей-то голос, и сонный Нико с трудом сел.

– Что? Это просто мой друг, он не…

– Да не у тебя в голове. – Рэйна, наконец сообразил он, разглядев ее очертания в темноте. – Кто-то проник в дом.

– Откуда ты…

– Тут растения в каждой комнате. Они меня разбудили. – Тоном голоса она как бы сообщала: хватит болтать. – Кто-то пытается вломиться, если уже не вломился.

– И что мне делать?

– Не знаю, – сказала Рэйна, нахмурив брови. – Что-нибудь.

Нико опустил руку на пол и ощутил вибрацию дерева.

– Колебания, – сказал он. – Тут и правда кто-то есть.

– Это я знаю. Я же сказала.

Что ж, лучше ему будет разобраться с этим в одиночку или почти в одиночку. Рэйна, пожалуй, оказала ему услугу, разбудив первым.

Только вот он обещал не делать ничего единолично.

– Буди Роудс, – подумав, сказал Нико и встал. – Она в последней…

– В последней комнате направо, я знаю. – Рэйна ушла быстро, не задавая вопросов, а Нико украдкой выбрался в коридор, мимо гостиной (названной в честь какой-то там архитектурной мишуры), прошмыгнул в сторону западного входа в галерею и прислушался. Это получалось у него хуже, чем у Либби: она была тоньше настроена на колебания материи, на звуки и скорость – поэтому он обратился к другим своим чувствам. Уловил где-то внизу разрушение.

Он вздрогнул, когда за спиной раскрылась дверь в гостиную, но увидел всего лишь Парису.

– Ты слишком громко думаешь, – известила она его с сильным отвращением, и в этот момент из своей комнаты выбралась наконец Либби.

– Может, стоит разбудить…

– В чем дело? – зло спросил Каллум, широким шагом выходя в коридор.

– В доме кто-то есть, – ответил Нико.

– Кто? – хором спросили Либби и Каллум.

– Кто-то, – ответили Нико и Рэйна.

– Много кого, – уточнила Париса, приложив руку к стене и читая обстановку в доме как по азбуке Брайля. – По меньшей мере три точки доступа скомпрометированы.

– Она права, – сказала Рэйна.

– Я знаю, что права, – прорычала Париса.

– Тристана разбудили? – спросила Либби. Она, как и следовало ожидать, испугалась.

– Сама буди, – безразлично ответила Париса.

– Нет, – сказал Нико, оглядывая с балюстрады зал – не движется ли там кто. – Роудс идет со мной.

– Чего? – хором спросили Либби, Париса и Каллум.

– Вы меня слышали, – ответил Нико и жестом велел Либби следовать за ним. – Рэйна, буди Тристана и скажи ему, чтобы догонял нас. Роудс, не отставай.

Либби взглянула на него, как бы говоря «не смей мной помыкать», но Нико уже отвернулся и двинулся дальше. Каллум пошел следом прогулочным шагом, показывая, что ни капли не напуган.

Но не успели они дойти до лестничной площадки большого зала, как поняли, что нарушение границ переросло в полноценное проникновение. А с галереи увидели, что у передних дверей поджидает засада – хорошо скоординированная группа, хотя Нико пока еще не мог понять, сколько в ней человек.

– Пригнитесь, – зашипел он, утягивая за собой Либби и делая предупредительный жест Каллуму.

В воздухе что-то просвистело – из прихожей и прямо в их сторону. Снаряд был куда крупнее пули, так что, наверное, не смертельный. Скорее всего, для временного оглушения, как и многое из магического оружия. Правда, боеприпасы такого типа стоили дорого и не приносили большой пользы, если ими стреляли вверх в неизвестную цель. Нико задумался.

– Да это тест, наверное, – низким ленивым голосом произнес Каллум. – Чтобы заставить нас работать в коллективе.

Возможно, подумал Нико, хотя вслух с Каллумом соглашаться не торопился.

– Прикрой меня, – сказал он Либби.

– Ладно, – ответила та, скривившись. – Не поднимай головы.

В НУМИ ежегодно проходили турниры физиков; нечто вроде игры с захватом флага, только правил было меньше, а допущений – больше. Нико с Либби никогда не играли за одну команду и под конец пересекались в финальном раунде, однако в группе работа всегда сводилась к принципу: один атакует, другой прикрывает.

Нико поднялся на ноги, а Либби накастовала вокруг него тонкий пузырь защиты, манипулируя молекулярной структурой воздуха. По большей части мир представлял энтропию и хаос; зато магия являла собой порядок, потому что давала контроль. Нико и Либби умели менять материю вокруг себя: брали тягу вселенной заполнять вакуум и гнули ее, искривляли, меняли. Они были естественными источниками энергии, двойными резервуарами для огромного электрического заряда и умели не просто подчинять силу, необходимую для взрыва, но еще и прокладывать путь с наименьшим сопротивлением.

Однако никакой батарейки не хватит на все. Сражение в одиночку – отличный способ потратить время и энергию, поэтому Нико предпочел раскинуть сеть пошире. Он изменил вектор трения в гостиной, отбросив захватчиков к дальней стене. Тут же к ним устремились тонкие побеги растений и крепко спеленали их.

– Спасибо, Рэйна, – сказал Нико, облегченно выдохнув, когда вернул баланс сил в комнате. Рэйна у него за спиной в ответ только пожала плечами.

Защитный пузырь Либби рассеялся.

– И это все? – спросила Либби. Нико про себя сосчитал тела в ловушке Рэйны – всего трое, и это подозрительно. Разве троих достаточно для того, чтобы вломиться в дом с той защитой, которую выявил Гидеон?

– Нет, – подсказала Париса, и Нико моргнул, забыв на мгновение о ее способностях, но потом решил, что сейчас не время тратить силы на сокрытие мыслей. – В восточном крыле, у столовой еще кто-то…

– И в библиотеке, – подсказала Рэйна, а потом раздраженно поправилась: – В раскрашенной комнате.

– Так где? – зло спросил Каллум.

– Ты вообще помогать собираешься? – Рэйна гневно посмотрела на него.

– Помог бы, если бы решил, что стóит заморачиваться. А так какой смысл напрягаться?

– В чем тут дело? – спросил Тристан; снизошел-таки и присоединился к остальным.

– Блэйкли нас проверяет, – ответил Каллум.

– Ты не знаешь наверняка, – возразила Либби и сосредоточенно нахмурила брови. Явно ощущала, что люди внизу вот-вот выдадут себя. – Все может быть по-настоящему.

– С этими что делать? – спросила Рэйна и указала на людей, извивавшихся в зеленых путах.

– Ну, – нетерпеливо сказала Париса, – раз уж они гости нежеланные…

– Варона, ты это слышишь?

Но не успел Нико ответить «да, Роудс, раз уж ты это слышишь, то и я, очевидно, тоже», как по ушам врезало странным, дезориентирующим звоном. Разум наполнился пустой белизной, что слепила даже закрытые глаза.

Нико смутно ощутил укол чем-то острым, будто его пронзили иглой. Что-то впилось ему в плечо, и захотелось отмахнуться, да только его словно парализовало: он ничего не видел, кроме белого света, и не слышал, кроме какого-то скрежета. В голове агрессивной опухолью, грозившей поглотить все, росло давление.

А потом звон ушел, и Нико, открыв глаза, увидел, как Либби пытается ему что-то сказать. «Варона, – прочел он по губам. – Варона, это война!»

Война? Нет, не война.

Он моргнул, и зрение прояснилось.

Волна.

Отлично. Нико поднял было правую руку, но, пошатнувшись от боли, переключился на левую. Ухватился за частичку звука и, размотав ее, словно кнут, ударил. Либби, которая уже вытащила его из-под парализующей звуковой волны, погасила чужую атаку.

– …никакой это не тест, – договорила она, а Нико осознал, что в плече болит вовсе не от укола. Рана кровоточила, а такие, насколько он знал, магическое оружие не оставляет. Он скользнул к основанию балюстрады и вгляделся между балясинами на то, что творилось внизу, тогда как остальные спрятались в укрытие, вжимаясь в стену с противоположной стороны.

– Это, – в ужасе проговорила Либби, – не поддельная рана!

– Огнестрел, – заметила Париса. – Кто бы это ни был, они не маги.

Логично, пусть даже сперва их атаковали магией; кое-какие ее формы можно продать смертному покупателю, лишь бы у него денег хватило, а вот медитов и так мало, нет смысла посылать на убой целую группу. Стволы дешевле и эффективнее, Нико сам только что убедился. Он раздраженно зарычал, сворачивая кровь взмахом руки.

– Общество не могло пойти на такое, – протестовала Либби. – Мы должны что-нибудь предпринять!

– Здесь по меньшей мере один медит, – сквозь стиснутые зубы процедил Нико и попытался подняться. Унимать боль он не собирался, потому что потратил бы на это больше энергии, чем мог себе позволить. Рана не смертельная, он займется ею позже. – Думаю, надо разделиться. Могу взять на себя остальных, если Роудс поищет медита.

– Остальных? – с сомнением повторил Каллум. – У тебя плечо в мясо. Это же не пистолет, а автоматическая винтовка. Вдруг это военный спецназ?

– Крайне тебе признателен, – съязвил Нико, и в этот момент снизу раздался еще выстрел. Нико прекрасно понимал, с чем имеет дело. – Никто не стал бы вооружать банду медитов калашами, – проорал он, перекрикивая грохот очереди, – так же, как никто не стал бы засылать сюда смертных без магического прикрытия. – Если это какой-то отряд военных, то ими наверняка командует медит. – А если наш маг умеет в волны, Роудс услышит его приближение.

– Тогда точно надо разделиться, – сказала Париса, которая хотя бы сохраняла хладнокровие. Она говорила как ни в чем не бывало, будто советовала надеть ветровку в прохладную погоду.

– Да, хорошая идея. Ты со мной, – предложил ей Нико. – Роудс может взять Тристана, а Рэйна пойдет с…

– Я остаюсь, – сказала Рэйна.

– Что? – хором спросили Каллум и Либби: он с насмешкой, она – с сомнением.

Рэйну это не проняло.

– Нико возьмет на себя больше людей. У меня есть боевой опыт.

– Правда? – Нико зло уставился на нее.

– Ну, я обучалась приемам рукопашного боя, – поправилась Рэйна, что прозвучало так, будто она всего лишь прочитала уйму книг по этой теме. – И потом, вы ведь все думаете, что я в своей области бесполезна, не так ли?

– Нет времени спорить, – напомнила Либби, не давая больше никому ничего сказать. – Париса, бери Каллума, – сказала она, лишь бы самой с Каллумом не идти, – Варона прав, Тристан может пойти со мной.

– Отлично, – равнодушно ответила Париса. – Я отыщу медита.

– Хорошо, а мы проверим точки доступа внизу…

Вот и славно, больше Нико ничего обсуждать не собирался. Рука к тому времени слегка онемела – видимо, потому что он мысленно уже отбивался от противников, забыв о ране.

В турнирах он был очень, очень хорош. Четыре года подряд его признавали лучшим, а Либби даже если старалась… ладно, она выкладывалась по полной, но Нико ни разу побить не сумела. Он любил адреналиновое опьянение, но потом все же собирался обратиться к врачу, с пулевой-то раной. По его не совсем скромному мнению, ему были многим обязаны.

– Идем, – позвал Нико Рэйну, запрыгнув на перила галереи. Прикрываясь вытянутой рукой, он поманил ее за собой прямо навстречу шквалу огня. – Встречаемся внизу.

– Варона, – ахнула Либби. – Есть же лестница…

Не слушая ее, он сиганул вниз. По нему тут же – вот диво-то! – открыли пальбу, но он был готов. Приземлившись, легко ушел от пули, как от удара кулаком, а при виде шевронов на форме нападавших понял, что не ошибся: к ним и правда нагрянули военные. Пошла жара! Он один против всех. Жаль, не пришел отряд вдвое больше. Нико вмял пол, создав подобие воронки, в которую скатились солдаты. Шестеро, наконец пересчитал Нико и с улыбкой вернул полу прежний вид. Стрелки́ тут же, пошатываясь, встали и снова открыли огонь.

Как ни странно, первой напала Рэйна. Запустила в грудь шедшему впереди оперативнику чем-то грубым и быстрым. Винтовка вылетела у него из рук, и приклад угодил в челюсть соседу. Судя по тому, как он выругался, это были американцы. Возможно, ЦРУ. «И впрямь, – трепеща от предвкушения, подумал Нико, – веселуха». Первый раз он удостоился покушения!

Выстрелы не стихли, что, само собой, ему не понравилось. Нико прикрылся временным щитом, немного подождал, а потом схватил ближайшего стрелка и раскрутил его так, что остальные бросились в укрытие за аристократической мебелью. Потом Нико слегка ослабил под ними притяжение, и они медленно, теряя винтовки, поплыли по воздуху. Нико собрал оружие в кучу, уничтожив его затем единым взрывом – детали шрапнелью разлетелись в стороны, – после чего вернул гравитацию.

Ну вот, подумал он, сейчас оторвемся.

Рэйна сцепилась с противниками в рукопашную и, похоже, недурно справлялась – оттеснила их в столовую; Нико заметил это краем глаза, уходя от кулака, нацеленного ему в ухо, и постепенно отступая в соседнюю комнату. Рэйна действовала, словно бык, нанося удар за ударом, – явно не в полную силу, но все же сокрушительно. Сам Нико полагался на ловкость и скорость. Первый стрелок, выхватив небольшой нож, набросился на него, однако Нико лихо ушел от удара сверху. Стрелок запнулся и пролетел мимо, разразившись потоком громких ругательств.

А вот это определенно британский английский, догадался Нико. Возможно, ЦРУ заодно с МИ-6? Польстили.

Рэйна тем временем расправилась с двумя оперативниками, нанеся одному мощный, но не самый трудный удар в бедро, чтобы обездвижить, тогда как Нико снизил число оставшихся противников с четырех до трех – выкрутив одному руку с ножом и вонзив лезвие ему же в почку. Потом сократил число до двух – оглушив очередного врага несколькими небрежными джебами и добив апперкотом так, что у него голова запрокинулась назад. Удар получился действенный, красивый и четкий. Пришлось только немного напрячься, работая левой.

А ведь и правда логично, что на штурм особняка не послали целую команду медитов. Взломщики, само собой, знали, какая тут система безопасности, но и отряд солдат мог нанести ущерба не меньше, и не пришлось бы жертвовать ни каплей драгоценной магической крови. Да, медит им понадобился для взлома защитных чар, но никто из противников Нико не представлял реальной угрозы. Возможно, потому что он сам не собирался умирать.

Оставшиеся противники оказались не глупы и атаковали бок о бок, сделав Нико вершиной равнобедренного треугольника. Это был основной и потому предсказуемый принцип работы «двое на одного». Как и решение Нико выстроить их в пояс Ориона: он стартанул на правого, выстрелив в левого сгустком силы. Для Нико магия была всего лишь дополнением к естественным навыкам: он обладал хорошей устойчивостью, чувством равновесия, компактным телосложением и скоростью – и все это без помощи сил, которые он решил беречь как можно дольше. Нико мог бы и потратить их, окончив бой намного быстрее, но тогда пришлось бы дольше восстанавливаться. Может, эти люди и не маги, зато с ними пришел некий колдун, и скоро он точно себя проявит. К его выходу Нико хотел быть готовым. А до тех пор он поработает кулаками.

Магию он использовал ровно настолько, чтобы придать ударам силу электрошока. Оттолкнул одного, временно обездвиженного противника (предварительно проткнув ему бедро его же ножом, который притянул заклятием), тогда как второй атаковал и промахнулся всего на дюйм.

Нико вернул себе нож и вовремя ушел в сторону – избежав удара в раненое плечо, которое, видно, выдавало себя кровавым пятном. К счастью, рефлекторная атака поставил врага в такое затруднительное положение, какое и было нужно Нико. Он в очередной раз увернулся и перенаправил бежавшего на него из-за спины стрелка так, что тот врезался в первого.

А потом Нико ощутил под ногами дрожь. Как предупреждение и напоминание: эта команда не единственные нарушители в доме. Зажатый оперативниками, Нико еще раз ослабил силу притяжения и воспарил над полом; вскрыл сонную артерию одному, полоснув по ней ножом, а другому дал с ноги в грудь. Удар пришелся прямо в сердце, стрелок ахнул на вдохе и упал, а Рэйна в этот момент вонзила нож в висок своему противнику.

Нико хотел уже развернуться и поздравить ее, хлопнув по плечу, мол, ты хороша для того, кто занимался по книжкам, но тут в голове у него снова заскрежетало. На этот раз мощность выкрутили так, что он, полностью парализованный, оторвался от пола и поплыл.

Так это все, на что способен неизвестный медит? Волны? Наверное, поэтому в Общество отобрали только их шестерых: не у всякого есть и сила, и навыки. Вот у этого, похоже, лишь один талант. Маг, впрочем, был очень хорош в защите; Нико моментально ослаб и не смог больше сдерживать кровь, которой вовсю истекал. Не потрать он столько сил, то сейчас без проблем защитился бы. Он в одиночку сделал бы большинство медитов, но только не с серьезной раной.

Надо было собраться. Превозмочь боль и ударить.

Нико призвал остатки сил, чуть не истощив себя полностью, и тут же с удивлением почувствовал, как в ладонь немеющей руки стрельнула искорка. Она открыла некий ток вроде электрического, который ворвался в тело Нико ревущей волной.

Должно быть, дополнительный заряд шел от Рэйны – рука, лежавшая у нее на плече, ощутимо пульсировала и гудела, как под напряжением, – но сейчас было не время думать об этом. Неизвестный медит того и гляди накастует еще одну волну. Нико, не отпуская Рэйну, запустил сгустком магии – силы, энергии, как ни назови, – прямо в тело медита, затаившегося у прохода в большой зал. Ударной волной от получившегося взрыва Нико и Рэйну бросило в разные стороны, и они отлетели к занавешенной гобеленом стене, где присыпало штукатуркой.

Какая-то женщина закричала от боли. Нико принялся размахивать руками, разгоняя пыль и туман, пока они с Рэйной наконец ее не увидели.

– Ну, – сказал Нико Рэйне, глядя на женщину, которая пыталась вылезти из-под обломков дурацких портретов. – Ты первая или я?

Он не удивился, когда Рэйна, мрачной улыбнувшись, шагнула вперед.

– Уверена, что нам тут на двоих хватит, – ответила она, кладя руку ему на плечо, а Нико с радостью призвал силу, что искрилась у него в венах.

Тристан

Тристан уловил грохот взрыва, за которым последовало легко узнаваемое ликование и смех Нико де Вароны.

Да ему это нравится, с отвращением подумал Тристан. Когда они покидали Нико, он, хоть и был ранен, двигался беспечно и легко, словно танцевал, уходя от выстрелов. Будто сама гравитация действовала на него как-то иначе. Может, так оно и было. Тристан еще не встречал физиков с широким спектром способностей; обычно у таких список талантов самый короткий. Большая сила даровала какую-то одну способность: левитация, нагревание, скорость… Тристан и не знал, что человек может обладать всем сразу, а у Нико, похоже, перечень талантов этим не ограничивался. Магия материи забирала много сил, и он должен был уже истощить себя, однако еще даже не устал.

Он смеялся, получая наслаждение, и Тристана от этого мутило.

Ему казалось, что это ему выпала самая простая работа – обезопасить периметр или вроде того, – и если начнется пальба, то Нико и словит все пули. Ну и ладно, все равно он Тристану не нравился. Знал Тристан подобных людей: крикуны, выпендрежники, фанфароны… Почти все колдуны из банды его папаши были такие, а свою жестокость они худо-бедно маскировали рабским почитанием регби. Точно таким же Тристан видел Варону: молодое хамло, лезущее в заведомо проигрышные бои.

Но, видимо, Тристан ошибался. Нико не просто побеждал, он делал это, будучи раненным в ведущую руку.

А что еще тревожнее, он был такой не один.

Тристан вообще сперва с большой неохотой отделился от остальных в компании Либби. Как же она доставала; хрупкая, она вряд ли продержалась бы тут и день. Только рыцарство (или нечто вроде того) не дало Тристану уйти вместе с Каллумом и Парисой: те свернули налево, ориентируясь на мысли дома. Тристан подумал: ладно, надо же присмотреть за бедной, маленькой, доставучей девчонкой, а то еще не выживет, ведь некому будет отвечать на тысячу ее вопросов.

Однако потом, разумеется, из чрева чудовищного особняка показалась горстка людей, которых Тристан принял за вооруженных шпионов, и атаковала их сбоку. Пришлось Тристану положиться на раздражающую девчонку куда сильнее, чем он хотел.

– Ложись! – велела она, и через миг у них за спинами грянул очередной выстрел. Ну ладно, она хотя бы больше не мямлила. Вообще Тристан испытал облегчение, видя, что Либби куда способнее, чем казалась вначале.

Тристан уже начинал жалеть, что не подружился хотя бы с одним физиком. Отличным вариантом был Нико: он столько силы в себе аккумулировал – настоящая подстанция! Еще никто на памяти Тристана не излучал такую чистую энергию, а ведь он на посту инвестиционного аналитика видел многое. Встречались медиты, заявлявшие, будто могут питать заводы, подобно атомным электростанциям, хотя до Вароны они не дотягивали и, уж конечно, не умели так управлять материей. Тристан жалел, что дал обмануть себя мнимой невинности Нико и Либби: такими юными и неопытными они выглядели. Теперь границу, которую он опрометчиво провел между ними и собой, стереть будет непросто.

Все это неприятно напоминало о том, что отец Тристана, колдун на уровне физика средней руки, всегда считал сына позором. Тристан с самого начала не спешил проявлять магические способности и к подростковому возрасту едва ли мог считаться медитом. Следовало ожидать, ведь детские годы прошли в уверенности, что он ничем не наделен.

Не потому ли Тристан согласился? Атлас Блэйкли сказал, будто он редкий и особенный, вот он и решил: отлично, к черту все, пошла эта жизнь, которую я столько лет выстраивал, зато папаня, отказавшийся от меня, поймет, что и сынок способен на дикость.

– Боевыми чарами владеешь? – запыхавшись, спросила Либби, глядя на Тристана, как на самого бесполезного человека, какого она встречала. В тот момент он сам себе таким и казался.

– Я… матери ей не так хорошо управляю, – выдавил он, уклоняясь от выстрела.

Эти люди отличались от тех, с которыми остался разбираться Нико в главном зале, но и они определенно были вооружены автоматами. Тристан не обладал шикарными познаниями в том, как работает магия и технология в военном деле, ведь Джеймс Уэссекс предпочитал решать любые связанные с оружейными технологиями дела лично, однако Тристан подозревал, что эти смертные использовали магически доработанные прицелы.

– Да, ладно, – ответила Либби с явным раздражением, – но ты хоть чем-то…

Она замолчала, так и не произнеся, наверное, слова «полезен».

Каковым, не уставал напоминать Эдриан Кейн, Тристан никогда не был.

– Идем, – в отчаянии проговорила Либби, утягивая его за собой. – Держись за мной.

Подобный поворот событий слегка выводил из себя. Во-первых, Тристан не привык, что в него стреляют. Он ведь на учебу приехал, мать вашу; в Александрийских архивах он не собирался прятаться от пуль за ближайшим предметом безвкусной мебели.

А ведь он мог остаться в «Уэссекс», и в него бы ни разу никто не выстрелил. Велел бы Атласу Блэйкли засунуть предложение себе в зад и отправился в отпуск с невестой; прямо сейчас упоенно трахался бы, а проснувшись, обсуждал будущее компании с тестем-миллиардером за стаканом идеально смешанной «Кровавой Мэри». Так ли важно при этом, что Иден – нудная потаскуха, а Джеймс – тиран-капиталист, если тебе в жизни придется попотеть только за партией в бадминтон с родней, на пьяную голову да посмеиваясь над очередными бедами неотесанного пролетариата?

Пока что четко Тристан ответить не мог.

Зато хотя бы Либби взяла на себя инициативу по защите, отбросив всякие сомнения. Кто бы ни вломился в особняк, они были с ног до головы затянуты в черное и двигались проворно по жуткой гостиной среди портретов чопорных, аристократического вида белых мужчин, словно легчайшие призраки теней. В комнате магическая аура стояла такая плотная, что разглядеть удавалось лишь туманные следы.

Либби развернулась и прицелилась во что-то; грохотнул ушедший в пустоту взрыв силы.

– Промазала, – невнятно пробормотал Тристан, как бы говоря «а я предупреждал», о чем мог бы благопристойно умолчать, если бы не потенциальная угроза жизни.

Либби ответила ему сердитым взглядом.

– Ничего я не промазала!

– А вот и промазала, – процедил он сквозь зубы и махнул рукой в сторону. – Футов на пять.

– Но ведь он упал, он…

Проклятье, она что, слепая? Надо было остаться с Нико.

– О чем ты говоришь? Ладно бы в лампу попала, но это же просто эдвардианский…

– Я не… – Либби заморгала, не договорив. – Хочешь сказать, там ничего нет?

– Ну конечно, там ничего нет, – в отчаянии прорычал Тристан. – Это…

Господи Иисусе, ну он и дурак!

– Это иллюзия, – вслух догадался Тристан, сердитый на себя за то, что упустил очевидное, а потом, не теряя больше ни секунды, ухватил Либби за плечи и развернул в нужную сторону. – Вон там, видишь? Прямо перед тобой.

Она снова пальнула, на этот раз взорвав очередь из пуль, – остановила их прямо на лету и тут же подожгла. Стрелка отбросило назад, а воздух наполнился шрапнелью и клубами дымовой завесы. Либби оказалась пугающе опасной, что пришлось очень кстати, но в то же время это следовало использовать экономно. Взрывы наверняка стоили Либби тех же затрат энергии, каких требовали фокусы Нико, которые он сейчас вытворял внизу. Не следовало палить направо и налево, ведь еще неизвестно, сколько осталось противников.

– Как ты видишь комнату? – прошептал Тристан на ухо Либби, одновременно пытаясь сосредоточиться. Дым пока еще не совсем рассеялся, и в нем мелькали вспышки, потоки магии.

– Не знаю… их тут десятки, – скривилась Либби. Она явно боролась с отчаянием; для такого слабонервного человека атака иллюзорных противников была, наверное, особенно кошмарна. – Комната кишит ими.

– Осталось всего трое, – подсказал Тристан, – но ты не трать энергию. Посмотрим, смогу ли я отыскать медита, который кастует иллюзии.

Либби заскрипела зубами.

– Торопись!

И то верно. Тристан поднял голову и огляделся в поисках мага (если этот человек и правда был тут). Никаких следов чужой волшбы он не увидел, зато разглядел пулю – настоящую; наверно, Либби не сумела отличить ее от иллюзорных, – и в последний миг возвел примитивный щит, который тут же распался от удара. Либби встревоженно вскочила.

– Медит не здесь, – сказал Тристан. Вывод был пугающим. – Давай избавимся от этих троих и двинем дальше.

– Наводи меня, – без колебаний попросила Либби. – Трех я снять могу.

Тристан и не сомневался.

Он взял ее за левую руку и направил на стрелка в тот момент, когда тот выпустил в них очередь. Как и в прошлый раз, взрыв Либби ударил в нападавшего, только Тристан не стал ждать и смотреть, поразила ли она цель. Двое других зашевелились, и вот он прижал Либби к груди, прицелившись сперва в того, который двигался на них, а потом – не без трудностей – в того, который попытался выскользнуть из комнаты.

– Бежит туда, – сказал Тристан, устремляясь за беглецом и утягивая Либби за собой. – Наверное, там и медит. Ты можешь…

Вокруг них сомкнулся тонкий пузырь воздуха и с легким чпоком герметично отсек их от внешнего мира.

– Спасибо, – сказал Тристан.

– Не за что, – запыхавшись, ответила Либби.

Тристан поймал след магии и последовал за ним к часовне. Ближайшая панель витражного триптиха изображала мудрость, и янтарное пламя, ее воплощение, зловеще мерцало в свете искр из ладоней Либби.

Не успели они еще даже выйти из аванзала, а Тристан уже с легкостью обнаружил иллюзиониста. Защитное заклинание было явно дорогим и накрывало почти всю комнату, достигая близлежащих точек доступа. Тристан придержал Либби, желая сперва убедиться, не работает ли медит в паре с кем-то.

Видимо, напарник все же был, хотя Тристан не понимал, в доме он или действует на расстоянии. А вот медит строчил что-то на клавиатуре совершенно обычного ноутбука. Наверно, взламывал камеры наблюдения, чтобы увидеть обстановку; значит, оставались считаные секунды. Если бы иллюзионисту не приходилось поддерживать морок, он бы уже заметил Тристана с Либби в комнате.

– Давай, – сказал Тристан, – пока он не смотрит.

Либби помедлила в нерешительности, на что он совершенно не рассчитывал.

– Мне на убой стрелять или…

И именно в этот момент медит оторвался от компа и посмотрел на Тристана.

– ДАВАЙ! – не выдержав, отчаянно скомандовал Тристан, и Либби, слава, мать его, богу, успела вскинуть руку, остановив атаку. Медит выпучил глаза, явно осознав, что уступает в силе, а Либби двинулась на него, прижимая его же заклятием.

Без боя медит сдаваться не собирался, но на вторую его попытку Либби ответила чем-то вроде молнии, разряд которой плетью ударил его по руке. Раздался крик боли, а следом – приглушенное бормотание. Мандаринский диалект Тристан подзабыл, но видимо, это было какое-то простенькое ругательство.

– Кто вас прислал? – зло спросила Либби, а медит кое-как встал на ноги. Тристан, предчувствуя, что он сейчас накастует какую-нибудь иллюзию для защиты, рванулся вперед, схватил Либби за руку и направил ее на него.

– Который? – ахнула Либби. – Он разделился.

– Вон тот, вон там, у дальнего окна…

– Он множится!

– Держи ровнее, он мой…

На этот раз, наводя руку Либби на удирающего медита, Тристан что-то мельком заметил: неуловимый след магии, похожий на блестящую цепочку. Тонкая, как ювелирное украшение, она вдруг лопнула.

Медит обернулся, испуганно выпучив глаза. Ясно, это его партнер оборвал связующие чары.

– Его напарник слился, – пояснил на ухо Либби Тристан.

Она застыла.

– Это значит…

– Мочи его, пока не ушел!

Через пальцы, которыми Тристан держал запястье Либби, он ощутил, как из ее руки вырывается сгусток силы: по жилам будто пронеслась волна. И стоя вплотную к этому живому оружию, Тристан поражался. Либби – настоящая бомба из плоти и крови, которая легко разложила бы и комнату, и воздух в ней на мельчайшие и невидимые (разве что Тристану) частицы. Эдриан Кейн в лепешку бы расшибся, пытаясь купить ее услуги: самая большая доля в прибыли, высочайший пост в его секте… Отец Тристана такой: пол, раса, класс для него – пустое. Внешность – ничто. А вот польза – все. Разрушительную силу Эдриан Кейн почитал, словно бога.

Тристан отвернулся, и все равно жаром ему опалило щеку – такой сильный получился взрыв. От усилий Либби покачнулась, но Тристан подхватил ее за талию и чуть ли не вынес из комнаты.

Остановился он только при виде Парисы: бледная, она поднималась им навстречу по лестнице, а рядом с ней шел Каллум.

– Вот вы где, – отрешенно заметила Париса. Она словно призрака повстречала.

– Что произошло? – спросил Тристан, помогая Либби встать на ноги. Ее покачивало, но она все же кивнула и отстранилась.

– Все хорошо, – сказала Либби, не ослабляя, впрочем, бдительности: она будто готовилась к очередной атаке, вжимая голову в плечи.

– Только что наткнулись на медита внизу, – сообщил Каллум. – Какая-то шпионская организация из Пекина. Специалист по бою.

Тристан моргнул, когда до него стало доходить.

– У того медита напарник был?

– Да, какой-то илл…

– Иллюзионист, – закончил за Каллума Тристан и переглянулся с Либби. – Мы его достали. Как вы поняли, что они шпионы?

– Вообще это было очевидно, но она сама сказала, – ответил Каллум. – Только она да ее напарник обладали магией, остальные были смертные.

Возможно, они отвлекали внимание, позволяя медитам прорваться.

Либби размяла суставы, все еще опасливо озираясь по сторонам.

– Она сказала, что больше никого нет? Так она соврать могла запросто.

– Нет, она не врала, – заверил ее Каллум.

– Откуда знаешь? – с подозрением допытывалась Либби. – Она же могла просто…

– Я вежливо спросил.

Париса должна была знать правду – то есть могла знать, ведь медит не возвел никакой ментальной защиты, – однако почему-то не высказывалась.

– Все хорошо? – спросил Тристан, и она дернулась, посмотрев на него снизу вверх. Вид у нее был нездоровый.

– Да, отлично. – Париса прочистила горло. – Мы вроде как уже зачистили дом.

– Группа была всего одна?

Париса покачала головой.

– Нико и Рэйна устранили одну команду, мы разобрались с их партнерами, но был еще какой-то одиночка.

– Нет, не одиночка. – Голос Атласа раздался неожиданно, и все машинально вскинулись. – Не стоит волноваться, – со смехом произнес Хранитель, за которым шел по пятам Далтон. – Это я.

– Он настоящий? – шепотом спросила Либби у Тристана, чем слегка его впечатлила. Паранойя – или перфекционизм? чем она там страдала? – пришлась кстати. Больше Либби своим глазам не верила, и в долгосрочной перспективе это было только к лучшему.

– Да, – сказал Тристан. – Настоящий.

Либби в ответ только хмуро кивнула.

– Агента, которого устранила мисс Камали, прислал наш бывший наниматель, мистер Кейн, – сообщил Атлас, взглянув на Тристана. – Каждые десять лет мы, кстати, ожидаем атаки кого-нибудь из корпорации «Уэссекс», так что ничего удивительного.

Тристан нахмурился.

– Вы… их ждете?

В этот самый момент по лестнице радостно взлетел Нико. За ним тенью поспешала Рэйна.

– Привет, – произнес он, словно не замечая, что тонкая белая футболка на нем пропиталась кровью, а нос сломан. Адреналиновый кураж еще не прошел, и Нико очень уж бодро кивнул Атласу. – В чем дело-то?

– Ну что ж, мистер Варона, я тут рассказывал остальным об оперативниках, с которыми вы столкнулись этим вечером, – ответил Атлас, решив не делать нетактичных замечаний по поводу внешности Нико. – Вы с мисс Мори устранили группу спецназа.

– МИ-6? – спросил Нико.

– Да, и ЦРУ, – подтвердил Атлас. – Их вел медит, специалист по…

– Волнам, ага, – подсказал распаленный Нико, глядя на Либби. – Как выступила, Роудс?

Либби, стоявшая рядом с Тристаном, сжалась.

– Твой восторг неуместен, Варона, это просто ужасно, – прошипела она, но Атлас отчитался за нее:

– С помощью мистера Кейна мисс Роудс ликвидировала одного из самых опасных в мире иллюзионистов, – сказал он, кивнув в знак уважения и Тристану. – Его напарника, специалиста по рукопашному бою, устранил мистер Нова. Оба они были излюбленными оперативниками одной пекинской разведывательной организации. Очень кстати, что их разыскивали по всему миру за военные преступления, – учтиво уведомил он Либби, – и мы с удовольствием сообщим властям, что о них больше не стоит беспокоиться.

– Мы никого не упустили? – спросила Либби, которая явно никак не могла отделаться от дурного предчувствия, но не успел Атлас и рта раскрыть, как заговорила Рэйна:

– Да. Двое ушли.

Остальные пятеро обернулись к Рэйне, и та пожала плечами, спокойно ответив:

– Они не получили того, за чем приходили. Охрана была слишком сложной.

– Да, – подтвердил Атлас. – Мисс Мори права. Приходило два медита из Форума, они безуспешно пытались пробиться через охранные чары архивов.

– Из Форума? – переспросил Каллум.

– Это академическое сообщество вроде нашего, – пояснил Атлас. – Они убеждены, что знание нельзя хранить и лелеять, его надо раздавать свободно. Признаюсь, они сильно заблуждаются относительно сути нашей работы и часто нападают на наши архивы.

– Откуда вы все это знаете? – спросил Тристан, которого все больше и больше расстраивал беспечный тон Хранителя. – Чувство, что вы подставили нас, как мишени.

– Ведь это была проверка, – встрял Каллум.

Атлас одарил его раздраженной улыбкой.

– Не проверка, – сказал он. – Не в строгом смысле этого слова.

– Ну так и говорите тогда не так строго, – напряженно попросила Париса. – В конце концов, нас ведь едва не убили.

– Вас никто не убивал, – поправил ее Атлас. – Да, ваши жизни оказались под угрозой, но вас отобрали в Общество, потому что вы обладаете необходимыми для выживания инструментами. Шанс, что кто-то из вас мог погибнуть, был…

– Реален. – Либби поджала губы. – Статистически, – добавила она, кивнув в сторону Атласа с выражением, в котором Тристан с отвращением опознал уважение, – наша смерть была возможна.

– Многое возможно, – согласился Атлас. – Но я ведь и не гарантировал вам безопасность. На самом деле я довольно ясно дал понять, что вам потребуется определенный объем познаний в техниках боя и защиты.

Неприятно удивленные, все молчали. Да, они вроде как не подписывались под тем, что не согласны на внезапные ночные обстрелы, но есть же элементарное уважение к чужим чувствам.

– В обществе принята такая практика: каждые десять лет, когда собирается новая партия кандидатов, сливать дату их прибытия, – продолжил в тишине Атлас. – Ожидается, что в дом попытаются вломиться, но при этом никто не знает, кто это будет и что он предпримет.

– Большую часть атак отбивали уже существующие чары, – добавил Далтон, неожиданно напомнив о своем присутствии. – Инсценировка позволяет увидеть, в каких направлениях развились наши враги.

– Инсценировка, – эхом повторил Нико. – Что это, игра какая-то?

Его как будто вдохновляло приглашение поучаствовать.

– Всего лишь распространенная практика, – сказал Атлас. – Нам нравится смотреть, как кандидаты работают в команде.

– Значит, если коротко, это была проверка, – сказал не слишком-то обрадованный Каллум.

– Традиция, – уточнил Атлас, изобразив очередную уверенную улыбку. – И, сказать по правде, все вы отлично справились, хотя, надеюсь, увидев друг друга в действии, вы куда дотошнее отнесетесь к созданию охранной системы. Сотрудничество очень важно для работы, которую мы здесь выполняем. – Он обернулся к Далтону и выгнул бровь. – Вы согласны, мистер Эллери?

– Как я уже сказал, каждый новый класс – это уникальный комплект специальностей, – равнодушно сообщил Далтон, обращаясь ко всем шестерым. – По опыту могу сказать, что вас отбирали за индивидуальные таланты, но для работы в группе. Общество рассчитывает, что, продвигаясь вперед, вы станете действовать соответственно.

– Да, именно, – заключил Атлас, снова обращая внимание на кандидатов. – Нам, конечно же, еще предстоит оценить практический и магический ущерб, но раз уж дом зачищен и защитные чары работают в прежнем режиме, я бы предложил вам передохнуть, а утром снова осмотреть системы безопасности. Доброй ночи, – коротко пожелал он, кивая всем, а после развернулся и ушел, уводя за собой Далтона.

Париса, заметил Тристан, провожала Далтона, слегка нахмурившись, пристальным взглядом, в котором читался чрезмерный интерес. Тристан выждал, пока остальные тронутся с места – сперва Рэйна, которая без слов отправилась к себе, потом Каллум, закативший глаза, а следом Нико с Либби, которые немедленно принялись спорить приглушенными голосами, – и подошел к Парисе. Та смотрела в сторону, о чем-то тревожно задумавшись.

– Что не так? – спросил Тристан.

Париса стрельнула глазами в сторону Каллума, успевшего отойти на несколько шагов.

– Ничего, – ответила она. – Ничего.

– А с виду не скажешь.

– Правда, что ли?

Каллум, впрочем, и правда вел себя как ни в чем не бывало.

– Что произошло? – снова спросил Тристан.

– Ничего, – повторила Париса. – Просто… – Она замолчала, а потом прочистила горло и вместе с Тристаном пошла за остальными. – Ничего не было.

– А, ну да, ничего, – сухо произнес Тристан. – Верно.

У начала коридора с комнатами они задержались, тогда как остальные разошлись по своим спальням. Нико еще бросил что-то неодобрительное в адрес Либби – вроде «ничего с твоим Фаулером не случится», – и вот наконец в коридоре остались только Тристан и Париса.

Тристан остановился в нерешительности возле ее двери.

– Я тут подумал, – начал он, прочистив горло. – Если ты хотела…

– Сейчас не хочу. Вчера прикольно получилось, но вряд ли нам стоит заниматься этим постоянно.

Он сразу вскинулся:

– Я не то имел в виду.

– А вот и то, – возразила Париса. – Ты побывал на грани смерти, и тебе не терпится присунуть свой конец кому-нибудь, чтобы тебе полегчало. – Тристану, воспитанному слишком по-английски для таких разговоров, ее выбор слов сильно не понравился, но не успел он высказаться, как она его перебила: – Это закон эволюции: вблизи смерти тело естественным образом стремится к размножению.

– Не так уж и близко мы были к смерти, – пробормотал Тристан.

– Да? Ну, значит, тебе повезло. – Выражение лица Парисы сделалось жестче, и ее взгляд метнулся в сторону двери Каллума.

Тристан раскусил Парису сразу, но отговорками она лишь подтвердила его подозрения: что-то явно случилось.

– Я думал, Каллум тебе нравится, – заметил Тристан, и тут уже вскинулась Париса:

– А кто сказал, что нет?

– Я имел в виду…

– Я его не знаю.

Тристан прикинул, что третий раз спрашивать, наверное, не стоит, поэтому сказал напрямую:

– У вас явно что-то случилось. Ты не обязана говорить, что именно, просто я…

– Ничего. Ничего не было. – Париса бросила на него колючий взгляд. – Как там маленькая мисс Солнышко?

– Либби? Нормально. Даже хорошо, – поправился Тристан, ощутив укол совести. Может, без него Либби и не управилась бы так быстро, а вот он без нее не справился бы вовсе. – Она молодец.

– Немного убогая, нет?

– Разве?

Париса хмыкнула.

– Видел бы ты изнанку ее головы.

Куда-куда, а в голову к Либби Тристан заглядывать точно не хотел.

– Сомневаюсь, что мы с ней подружимся, – неловко произнес он, – но она хотя бы полезна.

Ну вот, снова эти разговоры про пользу.

– Самоуничижение – пустая трата сил, – сказала Париса, как будто ей уже наскучила перспектива слушать его мысли. – Ты либо веришь, что достоин, либо нет – вот и вся сказочка. Если нет, – добавила она, открывая дверь к себе в комнату, – то вчера я, видимо, ошиблась, составив о тебе высокое мнение. Разочаровываться было бы жаль.

Тристан закатил глаза.

– Так значит, я хорош, а? В этом проблема?

– Проблема в том, что мне не нужна твоя привязанность, – ответила Париса. – Нельзя просто так взять и заменить одну требовательную женщину другой, но что еще важнее, у меня нет времени на твои заморочки с папулей.

– Ну, не надо меня так уж откровенно по стенке размазывать, – протянул Тристан.

– О, я вовсе тебя не размазываю. Не сомневаюсь, мы с тобой еще повеселимся, просто не две ночи кряду, – пожала плечами Париса. – Это создает совершенно неверный посыл.

– А именно?

– Будто я не уничтожу тебя, если выпадет шанс, – сказала она и, скользнув к себе в комнату, закрылась.

Зашибись, подумал Тристан. Парисе каким-то образом даже в такие моменты удавалось оставаться прекрасной, будучи при этом первостатейной стервой, и это сбивало с толку. Еще она была куда прекрасней Иден, а это многое говорило о ее красоте… и стервозности.

У Тристана был потрясающий талант выбирать женщин, ставивших на первое место себя любимую. Он, как натасканная поисковая собака, вечно находил именно ту, которая убьет его чувство собственного достоинства. Он вроде и жалел, что его тянет на таких наглых и заносчивых, но амбиции – это ведь так мило, да и Париса сама по себе очаровательна. Возможно, она даже была права, говоря о заморочках с папулей.

Быть может, Тристан просто хотел, чтобы им пользовались, поскольку всю жизнь ему вдалбливали в голову, будто он бесполезен.

Часть IV. Пространство

Либби

– Ну, – сказал Эзра. – И как оно?

– О, ну так, – ответила Либби. – Нормально.

– …Нормально? – Эзра насмешливо и одновременно недоверчиво застонал в трубку, а Либби представила, как он там закатывает глаза. – Ладно тебе, Либс. Ты уже месяц почти ничего о работе не говоришь, а я тут минут десять разглагольствую про луковые бейглы своего куратора. Могла быть хоть что-то рассказать.

М-да, отличненько. А ведь казалось, что Либби снова удалось съехать с темы и что, послушно выдержав рассказ о кураторе с его бейглами, она сумеет ненавязчиво так перейти к сексу по телефону, но… не прокатило. С другой стороны, она хотела этого, нуждалась в том, кто захочет выслушать все «ничего», которое можно рассказывать посторонним.

– Это стипендия, – повторила Либби, прикусывая щеку изнутри. – Мы тут… ну, это… учимся по ней. Почти все время читаем. Утром – и еще, бывает, после обеда – у нас лекции. Исследованиями занимаемся.

Ну вот, как бы все. Все, что позволено говорить. Скучно, зато, если повезет, Эзра не подкопается.

– И что исследуешь?

Не повезло.

– А, ну… это…

– Магия и наука всегда шли рука об руку, – сказал Атлас во введении к первой теме, спустя каких-то сорок восемь часов после инсценировки.

Дом и защитные чары полностью восстановили (а состояние его обитателей разнилось от замутненного взгляда до тошноты; только Каллум выглядел до того неправдоподобно свежо, что Либби подумала, не переборщил ли он с иллюзиями), и Атлас проводил класс в читальный зал, где и хранились архивы. Это было двухуровневое помещение, в центре которого расположилось несколько столов с одним-двумя стульями да небольшими лампами. Нижняя половина освещалась слабо, чтобы не портить литературу (видимо), зачастую очень хрупкую. Верхнюю же, напротив, опоясывали рельсовые светильники, тускло сиявшие с заставленного книжными стеллажами балкона. В дальнем конце комнаты на верхнем уровне выстроилась батарея труб для пневматической почты, прямо как в старину. По ним, объяснил позднее Атлас, доставляются рукописи из хранилищ.

Когда они только вошли, на них с балкона посмотрел мужчина средних лет, который, должно быть, заправлял манускрипты в трубу пневматической почты. Проводив взглядом кандидатов, он кивнул в знак приветствия Атласу.

Атлас в ответ сделал галантный жест.

– Bom dia[9], сеньор Оливейра, – поздоровался он, и Либби слегка опешила, опознав в незнакомом господине нынешнего председателя медитского министерства Бразилии.

– Как бы там ни было, – продолжал лекцию Атлас, – многое из того, что здесь хранится, не проводит черты между магией и наукой. Размежевание произошло в более поздних веках, особенно в эпоху, предшествовавшую Просвещению и последовавшую за протестантской Реформацией. Научное воззрение на древний мир, как, например, в работах Демокрита[10], которые у нас есть…

В этот момент Рэйна, которая обычно мысленно пребывала где-то далеко отсюда, встрепенулась. И неудивительно, ведь Демокрит написал десятки текстов по древней атомистике, и почти каждый в классической программе обучения значился как «утерянный».

– …указывает на то, что большая часть исследований природы и самой жизни вовсе не исключает существование магии. Вообще, некоторые средневековые исследования неба и космоса предполагают как научный, так и магический подход. Возьмем, к примеру, «Рай» Данте, предоставляющий художественную – но оттого не менее точную – интерпретацию представлений о Земле и ее атмосфере. Феномен неба Данте можно приписать как научным, так и магическим силам.

Большая часть уроков, если их можно было так назвать, представляла собой Сократовы дискуссии с Атласом или философские рассусоливания Далтона в одной из чудовищно душных комнат на нижнем этаже (обычно в той, которая под раскрашенным куполом). Программа, по мнению Либби, была скудновата: короткий перечень тем и никакого списка рекомендованной литературы, что поначалу вызвало ступор. Ни проектов, ни курсовых или направления в принципе… При этом от всех, невзирая на разницу в специальностях, ждали посильного вклада в обсуждение тем и постулатов. Для Либби, которая недавно сбросила университетские оковы, такая степень свободы стала одновременно благословением и проклятьем.

Свободное от лекций и работы над охранными чарами время можно было считать личным и проводить его как угодно. Особняк, такой величественный и полный укромных местечек, ужался до нескольких комнат для отдыха и еды. Либби, как и остальные (кроме, пожалуй, Каллума), зачастую занималась бессчетными первыми изданиями текстов. Что бы класс ни обсуждал днем, быстро прилетало из архивов – так на столике рядом с Либби, не успела она высказать пожелание, появилась рукописная копия записок Гейзенберга[11].

– Занятно, – сказал тогда Атлас, – что принцип неопределенности Гейзенберга основан по большей части на крупном заблуждении. Возможно, вы слышали о том, как в тот вечер, когда Вернер Гейзенберг взялся за вычисления, он наблюдал за человеком, который шел перед ним на небольшом удалении: тот словно бы появлялся под фонарями и пропадал во тьме, возникая потом вновь в очередной лужице света… и так далее. Само собой, Гейзенберг предположил, что человек не исчезает и появляется в буквальном смысле, а просто становится видим или невидим в зависимости от степени освещенности улицы. Таким образом, если бы Гейзенберг воссоздал траекторию незнакомца, ориентируясь на его взаимодействие с окружающей материей, то мог бы сделать то же и с электронами, что является неоднократно подтвержденным положением физики. К несчастью, – посмеялся Атлас, – человек, за которым наблюдал бедняга Гейзенберг, был медитом по имени Амброс Виссер. Он очень даже умел исчезать и появляться где пожелает, и в тот вечер знатно поразвлекся. После смерти Амброс возглавил сообщество полтергейстов того самого копенгагенского парка и сегодня пользуется глубоким почтением за вклад в наше понимание атомных спектров.

А вот с запросами на смежные темы или не касавшиеся учебы вовсе дело обстояло не так радужно. Не то чтобы Либби ударило в голову нечто конкретное, но из любопытства (ну, вспомнила она мельком о Кэтрин, стоило Рэйне в очередной раз закатить глаза) и совершенно неожиданно для себя она решила испытать службу доставки: запросила книгу про отказоустойчивые магические методы лечения дегенеративных заболеваний. Архив ответил просто и незатейливо: на руки Либби из пневматической трубы выпорхнул квиточек с надписью: «Запрос отклонен».

– Либ? – позвал ее Эзра, и Либби вздрогнула, вынырнув из размышлений. – Ты еще там?

– Да, прости, – сказала она, поморгав. – Так о чем ты спрашивал?

Эзра как-то смазанно рассмеялся. Должно быть, переворачивался в этот момент набок. Еще Либби расслышала красноречивый шорох его любимых корзинок с арахисовой пастой. Вообразила смятые об изголовье кровати черные кудри Эзры, и ее накрыло волной тоски по нему, на гребне которой пенилось желание.

– Над чем ты сейчас работаешь? – спросил Эзра.

– О, ну… охрана окружающей среды. В некотором смысле.

Это было частично правдой, если считать процесс терраформирования агрессивных сред экологическим проектом. Днем накануне Либби с Нико потратили чуть ли не всю энергию в попытках изменить молекулярный состав раскрашенной комнаты. Они надеялись подправить природу ее атмосферы до предпочтительных параметров, но Рэйна рявкнула на них, мол, фикус в углу задыхается.

– Мы просто пытаемся понять базовые принципы науки и магии, чтобы их можно было применить к… крупным проектам.

Вроде кротовых нор. Пока что Нико и Либби удалось создать одну червоточину: на исследование ушло две недели, а потом еще целый день на то, чтобы ее накастовать. Испытывать переход в конце концов Нико пришлось лично, потому что больше никто не захотел рискнуть – да мало ли куда занесет, вдруг еще на Юпитер забросит? Технически это было невозможно, ведь подобные перемещения потребовали бы расчетов и энергии целой команды медитов тысяч из десяти Нико и Либби, и все же Тристан выглядел так, будто скорее отгрызет себе ногу.

Червоточина выводила из коридора на первом этаже западного крыла в кухню, и Нико, полностью в своем духе, теперь использовал ее на постоянной основе.

– Ну, можно понять, если это пока не так интересно, – сказал Эзра. – Когда ты на ранних стадиях исследований, многие науки могут показаться совсем бесполезными. Да и потом, наверное, тоже.

– Ты… совершенно прав, – нерешительно согласилась Либби, не желая, однако, признавать, что создание червоточины так уж бесполезно, ведь Нико постоянно прыгал в нее, возвращаясь потом с перекусом.

Насколько Либби знала, они первыми не то что доказали реальность червоточин, но и создали одну такую. Да, это пока крохотная попытка, едва достойная упоминания, но если в будущем появятся более крупные источники силы – скажем, где-то чисто случайно родится медит, у которого из пальцев будет бить энергия расщепленного атома, превосходящая возможности Нико и Либби раз эдак в миллион, – то кто-нибудь легко сумеет добиться того же эффекта с пространством, со временем… в пространстве-времени! И вообще, узнай об этом большие люди, они махом собрали бы толпу медитов и посодействовали магической космической программе. Либби даже хотела звонить в НАСА, но вспомнила: в конечном счете управлять проектом будет политик (неважно какой, неважно откуда), а то и вовсе толпа политиков, из которых кто-нибудь неизбежно менее сведущ или более злобен, чем остальные. И потом, говорил же им Атлас: знание в большинстве его форм лучше держать под спудом, пока не станет ясно, что подобные откровения не решат использовать во вред.

Даже если бы у Либби получилось успешно терраформировать Марс, не было гарантий, что это не повлечет за собой вторую глобальную эпоху империализма и неизбежную катастрофу. Лучше было им пока держать открытие в архивах.

– …с Вароной?

– Что? – спросила Либби, мысленно покорявшая иные планеты. – Прости, я просто…

– Я спрашивал, как там у тебя с Вароной, – повторил Эзра, только уже не насмешливо, а напряженно. О Нико он, похоже, вообще спокойно говорить не умел, и это было понятно. Либби сама ершилась при упоминании его имени. – Он не позволяет себе… ну, типа… быть собой?

– О, ну…

В этот самый момент с галереи донеслись нечленораздельные крики Нико, а значит, он, скорее всего, снова спарринговал с Рэйной. Это началось сразу же после инсценировки (как Атлас назвал событие, в ходе которого они все в первую же ночь едва не погибли), и теперь Нико и Рэйна занимались боевыми искусствами ежедневно.

Жизнь с Нико, маниакально соблюдавшим режим тренировок, казалась Либби странной: с одной стороны, он своим привычкам, которых нахватался еще в НУМИ (непонятные мании, случайные исчезновения, вечная нерасторопность), не изменял, а с другой, они проявились в новой, пугающей форме. Нико, например, и так не был фанатом рубашек, зато теперь уж больно часто налетал в коридорах на Либби и, голый по пояс, истекающий потом, пачкал ей блузки.

Признаться, то, как легко Нико сдружился с Рэйной (или как еще назвать их отношения?), поначалу тревожило. Либби невольно призналась себе, что ближе Нико у нее никого нет, а Рэйна с Либби дружить явно не собиралась. Остальные, наверно, тоже ее возненавидели (в случае с Каллумом, впрочем, это было взаимно), поэтому перспектива потерять Нико пугала. Либби в жизни не подумала бы о таком.

Свою наивность Либби тоже признавала, но все-таки представляла Общество некой академической утопией. Где же помощь друг другу, где общий интерес к учебе? Вот НУМИ ломился от единомышленников, и от Общества Либби ждала схожей, если не лучшей, формы сродства. Но сумела добиться лишь сносного подобия симпатии со стороны Парисы. От телепатии Либби старательно защищалась, однако Париса как-то неожиданно сообщила ей: «Опережая твой вопрос, Роудс, скажу: нет, это не личное. Будь у меня время заняться тобой, я бы, может, нашла тебя симпатичной, но мы ведь обе знаем, что ты во мне разочаруешься».

В общем, речи о дружбе и не шло.

Если честно, то, как крепко Нико и Рэйна сошлись на почве учиненного ими совместно насилия, возмущало. С одной стороны, Либби утратила Нико и автоматически становилась той, кого элиминируют в конце года, когда все сойдутся в неприязни к ней; с другой, он всю дорогу в универе ненавидел Либби, а тут взял да и сошелся с девчонкой, которая даже почти не говорила, только знай себе корчила презрительные мины.

– Сдуйся, Роудс, – посоветовал Нико.

К тому времени они выбрались исследовать территорию в пределах защитных чар; южный сад окружала милая ухоженная лужайка с рощей деревьев и розовыми кустами, у которых Нико и Рэйна и устроили первую импровизированную площадку для шуточного кулачного боя.

Где-то еще в первые недели Нико отвел Либби в сторонку; она притенила глаза ладонью от яркого летнего солнца, а он, щебеча что-то, обтирался полотенцем.

– Ты по-прежнему нужна мне, – заверил он ее, как всегда бойкий и напыщенный.

– О, славно, – сухо ответила Либби, – слава богу, я все еще тебе как-то полезна.

– Я вообще-то собирался тебе кое-что сообщить. – Нико, привычный к ее сарказму, пропустил колкость мимо ушей, взял ее заговорщицки под локоть, к ее удивлению, и отвел за россыпь розовых кустов, которые тут, похоже, именовались садом. – Я кое-что заметил за Рэйной.

– Варона, – вздохнула Либби, – снова ты со своей похабщиной…

– Что? Нет, ничего такого. Если я с кем и хочу переспать… а, забей, – пробормотал он. – Поверь, тебе нужно, чтобы Рэйна заняла нашу сторону, – заверил он ее интригующим (по его мнению) тоном. – Она нужна нам, хотя я даже не уверен, что она это понимает. Как и то, зачем ей мы.

– А ты? – недоверчиво спросила Либби, ведь Нико снискал дурную славу за свою феноменальную невнимательность. Например, ухитрился проглядеть, что лучшая подруга Либби по НУМИ, Мира, была по уши в него влюблена.

И до и после того, как он с ней переспал. Ох уж эти кобели.

– Я это случайно выяснил, – признал Нико, отмахиваясь от очередной попытки Либби отомстить за Миру и принизить его мужественность, – так что твой скептицизм – это еще не самое страшное, но да, сам я понимаю. Рэйна… – Он замолчал, нахмурившись. – Она как батарейка.

Либби моргнула.

– Что?

– Я тут подумал… Натуралист – это же не просто какой-то источник энергии, верно? Не знаю, как это у Рэйны получается или во что она вмешивается, но ты сама подумай, Роудс… – Этот его умоляющий тон раздражал; шестеренки в голове у Либби и так уже вращались в ритме с его. – Я это заметил, когда вражеский медит накрывал нас волнами во время инсценировки. Стоило мне коснуться Рэйны, и я словно подключился к дополнительному источнику энергии.

Он признался в этом еще до того, как они создали червоточину. И если бы не открытие Нико, кротовая нора даже не получилась бы. Впрочем, благодарить Нико Либби не спешила.

– Надо проверить, – только и сказала она, оглядываясь через плечо. Было здорово выяснить, что их союз все еще в силе. Нико ведь дождался, пока они останутся наедине, и лишь затем поделился подозрениями. – Как думаешь, она встанет на нашу сторону?

– Роудс, она и так за нас, – хмыкнул Нико, и Либби поначалу списала это на его неутомимую заносчивость, но потом, слава богу, он выложил доказательства: – Мы больно-то не болтаем, – пояснил он, жестом показывая на результаты недавней тренировки, – но она вроде как вполне тебя терпит…

– Какая похвала, Варона, спасибо тебе за это…

– …и она, без сомнений, ненавидит Парису. А еще не скрывает недоверия к Тристану и Каллуму.

– Да и не надо, – пробормотала себе под нос Либби и этим невольно спровоцировала еще одно озарение в безумной сети мыслей Нико де Вароны.

– Во время инсценировки ты была с Тристаном, – вслух принялся размышлять он, поливая себе на голову из бутылки с водой (и обдав Либби брызгами, за что она спасибо не сказала), а потом допил остатки. – Как он тебе?

Ах да, Тристан… Полная загадка.

– Он умеет кое-что странное, – признала Либби, смахивая со лба каплю воды, пока та не испортила ей челку. Отросшие волосы теперь постоянно лезли в глаза. – Помнишь, он говорил, что видит иллюзии насквозь? Оказалось, он вообще их не воспринимает.

– Прямо совсем-совсем?

– Да, начисто. Ему приходилось спрашивать, как я вижу комнату.

– Ха, странно. – Нико задумчиво помолчал, прикусив горлышко бутылки. – Как думаешь, это пригодится?

– Очень. Ну, – поправилась она, подумав немного, – полезный же навык. Только я не уверена, достаточно ли его, чтобы Тристана не исключили. Как ни противно признавать это, – вздохнула она, – эмпат и телепат могут оказаться намного более ценными союзниками, когда мы выйдем за пределы физических наук.

– Лучше телепат, чем эмпат, не думаешь? Если уж выбирать.

– Ты так говоришь только потому, что тебе нравится Париса, – чуть слышно проворчала Либби, и Нико улыбнулся ей непростительно широко.

– Я, что ли, виноват, Роудс?

– Ей-богу, Варона! – Нет, конечно, он не виноват; Париса бесспорно была прекраснейшей девушкой из всех, кого Либби встречала. К счастью, Либби не заморачивалась, словно беспомощный мальчишка, на посторонних деталях вроде того, как залезть Парисе в трусы. – Если о твоих утехах не думать, то какой от нее прок в команде? Когда дело дойдет до совместной работы, я бы не назвала Парису ресурсом.

– И то верно, – ответил Нико. Видно, крепко по башке получил, а иначе с какой стати ему соглашаться? – Как-то странно она себя с Каллумом вела, ты заметила?

Либби посмотрела на Нико, как бы говоря ему взглядом: все мы странно себя с ним ведем, и на то есть причины.

– И то верно, – повторил Нико.

– В чем дело-то, кстати? – осторожно спросила Либби, указывая Нико на торс, который он патологически отказывался прикрывать одеждой, а заодно уж имея в виду его отношения с Рэйной. – Вы двое что, это самое…

– Упражняемся, Роудс, – ответил Нико, напрягая мышцы пресса для пущего эффекта. – Говорю же, мы с ней больно-то не болтаем.

– Ладно, – вздохнула Либби, – но ты… в смысле… вы двое не… того?..

– Тебе-то что? – Он изобразил одну из своих самодовольных, ослепительных улыбок, которые Либби ненавидела до глубины души. – Только не говори, что ревнуешь.

Боже всемогущий!

– Иди ты знаешь куда, Варона! – сказала Либби, разворачиваясь. Дольше она разговоров с ним просто не вынесла бы.

Впрочем, Нико успел перехватить ее и притянуть к себе.

– Ты ведь ничего Фаулеру не рассказала, да? Если уж я что-то говорю Гидеону, то и ты Фаулеру растрепать могла.

– Ах да, ведь твой сосед и мой парень – это прям одна и та же опера. – Либби закатила глаза.

– Я только хотел сказать…

– Расслабься, Варона, я ему ничего не выболтала.

– Что, и об инсценировке тоже?

– Нет, черт возьми. Ты издеваешься? – Она и правда собиралась рассказать Эзре, но, поразмыслив всего секунду, передумала. Он бы с ума сошел, узнав, что Либби побывала на грани смерти. Все-таки оба они пережили горе утраты, а еще Эзра, такой старомодный, вечно строил из себя рыцаря на белом коне. – Вообще ничего.

– К кому склоняется Тристан? – спросил Нико, забыв уже об Эзре и переходя к следующей цели. – Как думаешь, получится переманить его на нашу сторону?

– Он нам нужен? – с сомнением спросила Либби.

– А что, он тебе не нра?

– Дело не в этом. – Если честно, она ожидала, что Тристан понравится ей куда меньше. – Он умен, этого не отнять, – признала Либби, вспомнив, как он помог с расчетами гораздо больше, чем те же Каллум и Париса. Он был инвестором в области магических технологий и обладал внушительным багажом знаний, пускай даже практический опыт в физических дисциплинах и не давал ему сделать большого вклада в само творение. – Просто он еще и очень… ну…

– Ворчливый, – подсказал Нико.

– Ну, я бы не…

– Он ворчун, – повторил Нико.

– Варона, я же пытаюсь…

– Он ворчун, – громко произнес Нико.

– Скорее уж застенчивый, – неубедительно возразила Либби.

А потом, видя, что ее самообман на других не работает, вздохнула.

– Вряд ли с ним что-то не так, просто мне… Ладно, во-первых, я ему почти наверняка не нравлюсь, – сказала Либби и тут же осеклась, удивляясь собственной инфантильности.

– Ты и мне-то не нравишься, Роудс, так что вряд ли это имеет отношение к делу, – сказал Нико с омерзительной усмешкой, доказав, что остался прежним. – К тому же видно, что Тристану никто не нравится, нечего принимать это на свой счет.

– Я и не принимаю. – Ну-ну. – Я лишь говорю, что пока еще не готова заключать союз с ним. Или с Рэйной, если на то пошло, – поспешила добавить Либби. – Может, она и полезная, и всякое такое, но прошло-то всего несколько недель.

– Никто не говорит о преданности душой и телом. Мне просто кажется, что она… типа… – Его улыбка сделалась шире, выдавая мстительную радость. – В меру эпичная.

Высокая похвала от того, кто поместил Либби на самое дно списка двадцати худших знакомых (то есть так сказал в запале сам Нико где-то на третьем курсе). С другой стороны, Либби его к Рэйне не ревновала. Ей достаточно было узнать, что он намерен до конца поддерживать союз именно с ней, с Либби.

Каково было бы обзавестись союзником и другом в одном лице? Наверное, неплохо. Где-то с полсекунды Либби гадала, не потеплеет ли к ней Тристан после того, как они вместе прошли по лезвию бритвы, но с тех пор он ее сторонился. Она даже подумала, будто просто насочиняла себе всякого. В конце концов, в классе она самая младшая, а Тристан примерно ровесник Каллуму – вот они и сближаются. Или же дело в открытой неприязни самого Каллума к Либби (или к ее эмоциям, на что ей точно было плевать)? Вдруг поэтому Тристан и отдалился от нее?

Если так, то Тристан не просто идиот. Инстинктам его тоже верить не стоило. Либби почти сразу поняла, что Каллум негодяй, и с этим вроде как даже соглашалась Париса. И если Тристан этого не видит…

Либби пожевала губу, задумчиво приложив трубку телефона к другому уху.

– Не стоит тратить на него энергию, Либ, – сказал Эзра.

– Знаю, – ответила Либби, только тут вспомнив, что Эзра говорит о Нико, а не о Тристане, и что, ну да, она все еще болтает с ним по телефону. – То есть это… прости, – моргнув, поправилась она, – с Вароной нет проблем, я просто…

– Есть еще кто-то?

– Гм? – Черт, вот и еще момент, о котором говорить нельзя: прочие участники программы. Тоска по Эзре снова сцепилась с неудобной необходимостью отвечать на расспросы. С каждым днем выносить это становилось все труднее. – Нет, я просто…

В дверь тихонько постучались.

– Погоди, Эзра… Кто там? – спросила Либби, прикрыв трубку ладонью.

– Тристан, – ответили из коридора таким тоном, будто не терпелось поскорее окончить едва начавшийся разговор. Иного, впрочем, от Тристана Либби и не ждала.

– О, э… – Вот так сюрприз. – Секунду. Эзра? – снова сказала Либби в трубку. – Можешь мне перезвонить потом?

Повисла пауза.

– Я собирался уходить, Либ. Тут у нас поздновато. До завтра?

– До завтра, – сказала она, испытав небольшое облегчение. – Люблю тебя.

– И я тебя, – подозрительно равнодушным тоном попрощался Эзра и нажал отбой.

Ну и ладно, с этим Либби разберется в будущем, а в настоящем она встала с кровати, прошла к двери и открыла ее.

Для человека, которому иллюзии не создавали помех, Тристан Кейн определенно сам был таковой. Наступила суббота, и от рутинных дел класс освободили – если только никто не попытается нарушить обновленные охранные системы, – однако Тристан пришел при параде (модненько так заправив рубашку, закатав рукава и чуть отвернув манжеты, словно собирался на небольшой, но очень важный деловой обед) и держа под мышкой газет у. Либби даже подумала, что Тристан и на завтрак, и на обед спускался в столовую, хотя по выходным трапезничать им позволяли у себя в комнатах. Будто внешняя обыкновенность была неотъемлемой частью его личности.

– Да? – спросила она, чуть запыхавшись после рывка до двери.

Тристан смотрел на нее сверху вниз ястребом, как всегда непостижимый.

– Лукреций все еще у тебя?[12]

– О, да, конечно, погоди… Ты не стой на пороге.

Оставив для него дверь открытой, она развернулась поискать книгу.

– Работаешь по субботам? – спросила Либби, копаясь в груде вещей. В ближайшее время Лукреций ей не понадобится; она вообще собиралась провести день в трико для йоги, заранее восстанавливаясь после всего того, на что в понедельник потребуется уйма энергии.

– Просто захотелось еще раз на него взглянуть, – ответил Тристан.

– Если честно, не знаю даже, какая в нем польза, – сказала Либби, отыскав наконец книгу в куче у прикроватной тумбочки. Она бы не назвала себя образцом чистоплотности, да и рано вставать не умела. Короче, чувствовала себя прискорбно неадекватной рядом с Тристаном, который был до того опрятен, что мало не сверкал. – Сомневаюсь, что в нем есть то, о чем не пишут в поздних работах.

– Там вроде было кое-что о времени, – сказал Тристан. – Правда?

– Типа того. Никакой конкретики, но…

– Хочу сам посмотреть, – коротко сказал Тристан, и Либби вздрогнула.

– Прости, я не хотела…

– Не извиняйся, – нетерпеливо сказал он. – Просто хочу одну догадку проверить.

– О. – Либби протянула Тристану книгу, но, прежде чем он ушел, прочистила горло и сказала: – Не хочешь поделиться со мной догадкой?

– А что?

– Мне… как бы любопытно. – Поразительно, но после такого признания Либби почувствовала, будто совершила преступление, караемое смертью. – Ну, мне типа правда интересно исследование, которым мы занимаемся.

Тристан слегка ощетинился.

– Я этого и не отрицал.

– Знаю, из… – Она осеклась, не дав себе снова извиниться. – Забей. Можешь, кстати, себе оставить, – сказала она, указав на книгу. – Вряд ли в ней есть что-то полезное. Теоретически, мне кажется, мысль о том, что время и движение – это не две отдельные функции, интересная отправная точка, но вряд ли она уникальна для…

– Вы ведь с Нико манипулируете силой, да?

Либби очень удивилась: во-первых, ее перебили, а во-вторых – поинтересовались ее способностями.

– Что?

– Сила? Верно?

– Да, сила. – Тристан, казалось, обыгрывает в голове какую-то мысль, и Либби добавила: – Мы применяем ее, чтобы изменять физический состав вещей.

– Почему бы вам не создать червоточину во времени?

– Я… – Не этого она от него ждала. – Что ж, я… теоретически мы могли бы при помощи кротовой норы соединить две точки во времени, но это потребовало бы для начала понимания природы самого времени.

– И что вам мешает ее понять?

Он не прикалывался. Либби не хотелось звучать виновато из-за того, что она не задумалась над очевидным, казалось бы, вопросом.

– Ну, время – это не то чтобы прямо физическая величина, – медленно проговорила Либби, подбирая слова. – Мы с Вар… с Нико манипулируем вещами, которые можем видеть и потрогать, а время… это нечто иное.

– Вы его не видите и не чувствуете?

– Я… – Либби снова запнулась, немного огорошенная. – Погоди минуту. Хочешь сказать, что ты его видишь и чувствуешь?

Некоторое время Тристан смотрел на нее с легкой тревогой во взгляде.

– Я не это имел в виду. Просто хочу быть готов к тому, чем мы займемся в понедельник.

Либби сочла, что не стоит напоминать Тристану о том, как за прошедшие недели он не сделал практически ничего. Только выдвигал теоретические аргументы, направляя остальных.

Впрочем, вряд ли в том была его вина. Он хотя бы усердно трудился, ведь так? Читал и комментировал все тексты, в выходные занимался самостоятельно. А раз он по-другому смотрел на иллюзии, то, может, и прочие вещи видел не так, как Либби?

Она слегка затрепетала от мысли, что у Тристана есть некий полезный дополнительный талант, как и у Рэйны, и об этом можно будет сообщить Нико. Не все же ему одному раскрывать в людях полезные стороны!

– Есть теория о том, что кванты – это пространство, – сказала Либби, возбуждаясь от мысли, что она, похоже, на что-то такое наткнулась, – а пространство не пустота, но материя, ткань, состоящая из крошечных отдельных частиц. Полагаю, и время может состоять из подобных частиц. Гравитационный потенциал…

– Послушай, за книгу спасибо, – сказал Тристан, – но мне особенно не о чем болтать.

– О, – сокрушенно обронила она. – Ну да, прости.

Тристан раздраженно сжал зубы, и Либби поморщилась.

– Ладно, не извиняюсь, – выдавила она улыбку. – В смысле…

– Знаешь, не надо извиняться за то, что ты просто есть, – заметил Тристан и развернулся, а Либби уже жалела, что не продолжила говорить с Эзрой, побежав открывать дверь.

Эзра так здорово умеет поддержать, и вот это ей в нем нравилось. Потеря свела их, и потому он всегда старался быть рядом. Разве можно не ценить того, кто так решительно принимает твою сторону? Эзра – ее фанат номер один, неутомимый заступник. Но есть беда: верил он в Либби так искренне и пылко, что это порой начинало бесить. Казалось, он не видит, как ей приходится вкалывать. Он топил ее в своей вере, даже когда просто хотел немного приободрить.

Подобная уверенность, убежденность – это дар. И во времена вроде нынешних Либби остро нуждалась в некой путеводной звезде, которая не дала бы сбиться с курса и прибавила сил.

– Роудс, – произнес Тристан, и Либби с удивлением заметила, что он задержался на пороге ее комнаты. – Спасибо за книгу.

Либби моргнула, кивнув.

– Надеюсь, поможет, – сказала она.

Тристан, пожав плечами, закрыл за собой дверь, а Либби рухнула на кровать и тяжело вздохнула.

Каллум

Больше Париса ему не верила. Она излучала подозрительность и боязливость, щупальца которых намертво свивались в воздухе между ними. Учитывая его и ее таланты, она должна была знать, что он в курсе ее чувств; видеть, как неверие превращает их совместный потенциал в однобокий огрызок. Но она не трудилась скрывать опасений и восстанавливать союз явно не намеревалась, а если так, то, выходит, провела черту.

Это было очень плохо и не только по очевидным причинам; просто выходило, что Каллум ошибся. Он-то принял Парису за женщину, которая восхищается, когда мужчина берет все в свои руки, а не сваливает работу на нее.

Очевидно, все не так.

В том, что касалось союзников, Либби, конечно же, сразу отпадала, как и Нико. Рэйна напоминала остров, и потому Каллум считал ее бесполезной, но ему нужно было с кем-то подружиться. Нет, не за тем, чтобы не выбыть. Когда дело дойдет до элиминации, если он вообще решит остаться, то сможет всех склонить на свою сторону.

Это был вопрос развлечения, а раз уж книги и исследования Каллума не привлекали, он решил поискать стимул в ком-нибудь живом.

К счастью, один кандидат еще оставался.

– Ты какой-то сам не свой, – сказал он Тристану во время одной лекции, подавшись к нему и как бы секретничая у всех на виду под куполом раскрашенной комнаты. – Тебя что-то тревожит?

Взгляд Тристана скользнул на него, а потом снова вернулся к Либби и Нико. Эти двое сдвинули в сторону стол и диван, устроив в центре комнаты очередной космологический эксперимент.

– Ты что, не видишь?

– Вижу.

– И тебя это не тревожит?

Каллум слегка улыбнулся.

– Думаю, мне черная дыра посреди гостиной без пользы, – сказал он.

Каллум вполне себе представлял, что Либби с Нико (а возможно, и с Рэйной) вытворяют нечто относительно монументальное. Это был лишь последний из целой серии экспериментов, первый же привел к созданию пространственного моста, по которому Нико тырил из кухни закуски. Теоретически Каллум мог понять, почему магическое моделирование ранее необъяснимого феномена – предмет интеллектуально значимый, а значит, в интересах Общества. Он признавал это достойным места в архивах. Академическую ценность никто сомнениям не подвергал.

Просто все это казалось прагматику Каллуму ужасно непрактичным.

– Тупость большинства людей обесценивает такую информацию, – объяснил он Тристану. – Чего ради понимать вселенную, если большая часть того, из чего она сотворена, находится за пределами человеческого осознания?

– Так ведь они только что доказали основной элемент квантовой теории. – Тристан нахмурился, не в силах оторваться от того, чем занимались Нико и Либби. – Эти два вчерашних школьника в свои двадцать с небольшим создали то, что люди силились понять всю свою историю.

По мнению Каллума, он больно сильно восторгался. И неудивительно. В этом доме царила сущая страна фантазий, но кое-кому требовалось вернуться к реальности.

– Эти двое вчерашних школьников в свои двадцать с небольшим на практике проверили теорию, составляющую всю современную историю человечества, – поправил Тристана Каллум, пытаясь привнести капельку разумности в происходящее. – Хотя, повторюсь, не вижу никакого практического смысла в том, чтобы швырять нечто в черную дыру и наблюдать, как оно выскакивает назад.

Наконец Тристан сумел оторваться от созерцания того, как Нико с Либби жонглируют молекулярными структурами, и резко посмотрел на Каллума.

– Ты ведь несерьезно?

– Боюсь, что очень даже, – ответил Каллум. – Как по мне, это хитрый салонный фокус.

– Салонный фокус, – в недоумении повторил за ним Тристан. – Что тогда можешь ты?

Тристан, само собой, шутил, не спрашивая даже, а просто доказывая свою точку зрения. Жаль, потому как ответ определенно заткнул бы ему рот. Во-первых, Каллум мог разгадать душу Либби Роудс за пять вопросов, а то и меньше (хватило бы поинтересоваться, единственный ли она ребенок в семье), а во-вторых, заставить этих двух космологов плясать под его дудку. То есть, среди прочего, он бы сам довольно легко стал владельцем этой черной дыры. А будь он особенно активным, то заставил бы всех в этой комнате сигануть в нее.

Сидевшая напротив Париса напряглась.

– Мне магия физики не нравится, – сказал в конце концов Каллум, снова обращая внимание на Тристана. – У меня от нее в горле першит. Будто стекла наелся.

Тристан не сразу, но раскусил, что Каллум просто прикалывается. Хорошо, значит, он не совсем безнадежен.

– Скажи хотя бы, – со вздохом произнес Тристан, – что понимаешь, насколько важно происходящее здесь.

– Понимаю ли? Да, определенно. Невероятное магическое событие, – согласился Каллум, – которое скоро будет поглощено другим невероятным магическим событием. – Во всяком случае, так работала любая наука. Все они в конечном счете становятся частями чего-то иного: атом – частью атомной бомбы; катаклизм, резня, мировые войны, субстандартное ипотечное кредитование, санация банков… Каллум считал, что история интересна людьми, а не науками, ведь это людям хватало дурости превращать элементы жизни в оружие. Зато Либби и Нико по-настоящему удалось (по мнению Каллума) терраформирование миниатюрной модели Луны, а значит, спутник Земли можно будет покорить. Кто-нибудь другой попытается отстроить Рим или создать новый Ватикан. Безумие, а потому интересно.

По крайней мере интереснее, чем изучать уровни видоизмененного углерода, или что там еще им удалось?

– Радует, что мы не услышали тысячи вопросов, – заметил Каллум за ужином тем же вечером, кивнув через стол в сторону Либби, когда Тристан присел рядом на свободное место.

Слышно было, как Либби с Нико перешептываются, сравнивая заметки; Париса уже откланялась до конца дня, а Рэйна рассеянно отправляла в рот ложку за ложкой, корпя одновременно над экземпляром какого-то древнего дневника.

– Будет жаль покинуть область компетенции Роудс, – негромко добавил Каллум, – хотя бы потому, что ее осведомленность дарит нам заслуженные моменты тишины.

Тристан неохотно фыркнул, словно принципы морального превосходства не позволяли ему рассмеяться. Ну, разве что самую малость.

– Смотрю, она тебе совсем не нравится.

– Есть люди с недостатками, но интересные, – пожал плечами Каллум. – А есть просто с недостатками.

– Напомни не спрашивать, что ты думаешь обо мне.

– А мне вот кажется, – ответил Каллум, – что тебе лучше спросить.

Тристан ничего не сказал.

– Знаю, ты на мой счет очень подозрителен, – произнес Каллум и тут же добавил: – Да и на счет всех.

– Люди меня сильно разочаровывают.

– Что интересно, меня тоже.

– И это, по-твоему, интересно?

– Ну, если считать, что моя специальность – ухватывать детали человеческой природы, то да, это интересно. Зная то, что известно мне, я должен считать других и правда восхитительными или хотя бы ценными.

– И как, считаешь?

– Некоторых – да. Остальные мне кажутся репликами друг друга.

– Предпочитаешь добрых людей, – мимоходом поинтересовался Тристан, – или дурных?

– Люблю смесь, понемногу и того и этого. Хаос, – ответил Каллум. – Вот ты – наглядный пример.

– Правда?

– Ты хочешь быть преданным Парисе, и это занятно, – заметил Каллум, а Тристан слегка поерзал, чем подтвердил его слова. – Ты ее поматросил, а бросать не желаешь, чувствуешь себя чем-то обязанным. То же и с Роудс, хотя с ней ты пока еще не спал.

Тристан побледнел.

– Вряд ли они из одной категории.

– О, нет, конечно, – согласился Каллум. – Ты чувствуешь, что обязан Роудс жизнью. Парисе же ты просто хочешь отдать свою жизнь.

– Вот как?

– Да. И ради нее ты очень хочешь не доверять мне. – Каллум еще раз осторожно ему улыбнулся. – К несчастью, ты считаешь меня привлекательным.

– В каком смысле?

– Почти во всех, – ответил Каллум, добавив, глядя на него: – И это взаимно.

Некоторое время Тристан молчал.

– Ты как будто что-то сделал с Парисой, – сказал он наконец, и Каллум вздохнул.

– Ну да, вроде как. Жаль. Она мне нравится.

– Что же ты сделал? Оскорбил ее?

– Только если непреднамеренно, – сказал Каллум, хотя нет, он ее не оскорблял. Он ее напугал, а страх – единственное чувство, которого Париса Камали не могла стерпеть. – Но мне кажется, Париса еще придет в себя. – Она же из тех, кто в конце концов поступает в своих интересах, пусть и прозревает не сразу.

– А тебя не больно-то заботит, нравишься ты людям или нет, да? – немного удивленно спросил Тристан.

– Да, не заботит.

Каллум сомневался, что Тристан поймет его, но чувство, когда ты всем нравишься, чрезвычайно пресное. Каллум не знал ничего столь же ванильного. Вот чувство, когда тебя боятся, немного отдавало анисом, как абсент, – странный и возбуждающий аромат. Чувство, когда тобой восхищаются, было золотистым и сладким, словно кленовый сироп. Когда презирают – каким-то лесистым, с сернистым ароматом, запахом дыма; сильное, удушающее. А кислость зависти напоминала цитрусовые или зеленое яблоко.

Однако больше всего Каллуму нравилось вожделение. Оно тоже напоминало дымок, только очень горячий, с ароматом того, к чему и взывало. Пахло оно смятыми простынями. И напоминало трепещущее пламя свечи. Словно трепетный вздох, в котором слышались уступки и мольба. Каллум неизменно ощущал его кожей, острое, как лезвие бритвы. Пронзительное, как стон любовницы.

– Боюсь, когда тебя любят – это пресно, – сказал Каллум. – Невыразимо банально.

– Как посредственно, – сухо ответил Тристан.

– О, иногда оно бывает полезно. Но я точно не стремлюсь к нему.

– Как же тогда собираешься избежать элиминации?

– Ну, – терпеливо произнес Каллум, – во-первых, ты этого не допустишь.

Тристан прикрыл рот ладонью и хмыкнул.

– Это как же?

– Роудс к тебе прислушивается, Варона прислушивается к ней, а Рэйна – к нему.

Тристан выгнул бровь.

– Поэтому от меня ты ждешь…

– Что ты не станешь исключать меня. – Каллум снова улыбнулся. – Правда же, все просто?

– Ты не ввел в свои вычисления Парису. И меня, если на то пошло, – как обычно растягивая слова, произнес Тристан. – Хотя ради спора я на это закрою глаза.

– Ну, – сказал Каллум, – телепат, разумеется, полезен, если твоя цель – вмешаться в чужие мысли. Но ты знаешь, как нечасто люди думают? – спросил он, поднося к губам бокал, когда Тристан неизбежно ответил согласным эхом беззвучного смешка. – Как только остальные привыкнут к Парисе, то смогут большую часть времени не впускать ее в свои мысли. – Пока что никто к ней не привык, это точно, и она, следовало признать, была очень, очень хороша. Бесспорно, Париса была лучшим телепатом, каких встречал Каллум, а это говорило о многом. – Зато эмоции, за редким исключением, куда сильнее, и их контролировать не так просто. И в отличие от мыслей, ими проще манипулировать. Мысли, напротив, нужно имплантировать, внедрять или красть, а значит, телепат на свою магию тратит больше энергии, чем эмпат на свою.

– Значит, себя ты считаешь более полезным выбором?

– Себя я считаю идеальным выбором, – уточнил Каллум. – А еще я считаю, что в конечном счете ты поймешь меня куда лучше.

Утверждение было относительно понятным. По каким бы причинам остальные ни возненавидели Каллума, он почти не сомневался, что Тристан его логику найдет более убедительной. Цинизм, утрата иллюзий Тристана – или что бы там ни заставило его столь горько разочароваться в мире – играли на руку.

– Мое предложение таково, – сказал Каллум. – Я на твоей стороне.

– И?

– И все, – сказал Каллум. – Ты же считаешь это игрой союзов? Я твой союзник.

– А мне надо стать твоим?

В этот самый момент Либби подняла голову. У нее уже вошло в привычку избегать внимания Каллума (мудро, наверное), и потому, случайно встретившись взглядом с Тристаном, она снова вернулась к разговору с Нико.

Тристан напрягся; понял, видимо, что его застали за разговором с Каллумом, дружбу с которым больше никто заводить не спешил.

– Париса не союзник, – предупредил Каллум Тристана, который в это время откашливался. – И Роудс тоже. Что касается прочих, то Варона и Рэйна – прагматики. Примут сторону того, кто в нужный момент поможет им пройти дальше всех.

– Может, и тебе так поступить? Выждать? – предложил Тристан. – Проверить, ценен ли я, прежде чем меня вербовать?

– Ты ценен. Вряд ли мне стоит напоминать об этом.

Нико по ту сторону стола объяснял нечто невразумительное насчет гравитационных волн и нагрева. Или же насчет времени и температуры. Вряд ли это имело значение, ведь ничего не вышло бы… если только Нико не собирался спустя два года пребывания тут превратиться в какого-нибудь медита-физика, прикованного к лаборатории до конца своих дней. Общество нужно было за тем, чтобы войти в него, по лучить доступ к ресурсам, а после свалить. Оставаться, как тот же Далтон Эллери, и становиться исследователем Каллум смысла не видел. Самые лучшие из них постараются нажиться на влиянии Общества, а не связывать себя с его анналами.

Каллум был из тех, кто всегда готов пойти далеко, с Обществом или без него. Тристан придерживался тех же взглядов, только иначе. Каллум слышал исходящий от него дух амбиций, голода, драйва. Жажды власти, в которой ему до сих пор отказывали. Она и в других ощущалась, но совсем не так сильно, как в Тристане, и, уж конечно, в них она не граничила с тоской. У Нико были тайные устремления (сильно засекреченные, они отдавали металлом), как, возможно, и у остальных, однако по-настоящему, всей душой власти желал только Тристан. Его суть казалась солоноватой, пикантной, как сама слюна.

Единственной, кто кроме Тристана испытывал те же голод и отчаяние, была Рэйна. Но располагать ее к себе Каллум и не думал. Пока. Придет время, и она сама примет нужную сторону.

Либби не представляла совершенно никакой угрозы, поэтому как фактор значения не имела. Вот Каллум и не стал вводить ее в свои уравнения. Если ему когда-нибудь понадобится черная дыра, он просто отыщет Либби на какой-нибудь скучной правительственной работе, куда она устроится, вылетев отсюда. Верно, между Либби и Тристаном установилась пока еще непонятная связь – возможно, из-за общего опыта во время инсценировки, – но этот вопрос решаем. Либби или же ее способности вызывали у Тристана тихое негодование, а с такой эмоцией играть просто. Каллум легко намотает ее на палец и неспеша завяжет в узелок ненависти.

Вот с Парисой придется сложно. Каллум принизил ее способности в глазах Тристана, по понятным причинам, но только в отношении ее номинальной специализации. Медит из нее был лучше, чем из Каллума, который никогда прилежно к занятиям не относился, а она вот проявила невероятную расчетливость. Даже в роковой степени. Только Парису Каллум и не хотел себе во враги, однако она уже провела черту, так что нужно было скорее убрать ее фигуру с доски.

Впрочем, тратить время на пешек Каллум не собирался; он хотел сразу короля.

– Должен признать, что меня уже слегка воротит от представлений физиков, – пробормотал себе под нос Тристан, пристально глядя на Либби с Нико, но еще не зная, что это в нем говорит зависть, в то время как эти двое с непонятной и несущественной целью пытались изменить чашку кипящей воды.

А, неизбежные уступки. Как это чудесно и мило.

– Ну что, выпьем на сон грядущий? – предложил Каллум, вставая из-за стола. – Как тебе скотч?

– Мне бы сейчас его целую бочку, – ответил Тристан.

– Отлично. Доброй ночи, – пожелал остальным Каллум, выходя из столовой в раскрашенную комнату.

Рэйна даже головы не подняла, как и Нико. Зато подняла Либби, на что Каллум и рассчитывал: вот сейчас она увидит, как Тристан уходит следом за ним, и почувствует себя еще более отверженной, и все это – совершенно без усилий со стороны Каллума.

Бедная ведьмочка. Столько силы и так мало друзей.

– Доброй ночи, – тихо ответила Либби, не глядя на Тристана. Какие же люди хрупкие маленькие игрушки.

Нико

Появление мамаши Гидеона в ванной, когда Нико вышел из душа, идеальным не было. С его языка слетело «бля!» по меньшей мере на трех языках, а Эйлиф, которая материализовалась прямо из воздуха сидевшей на краю раковины, закатила глаза. Она раздраженно ответила на беглом исландском или норвежском, на что Нико, совершенно голый, ответил злобным взглядом, как бы напоминая, что владение четырьмя языками – навык полезный, но сегодня он его осваивать не в настроении.

– Это всего лишь я, – сказала Эйлиф уже по-английски, наблюдая за лихорадочными попытками Нико прикрыться. – Успокойся.

– Сразу говорю: нет, – отрезал Нико, решив, что это верный способ начать разговор, и одновременно постарался сохранить контроль над соображалкой (а в идеале еще и над женилкой). – И вообще, как ты сюда проникла? – зло спросил он, кружась на месте в ожидании каких-либо санкций со стороны Общества за вторжение русалки в его ванную. Как ни ужасно, но в углу не зажглось красного огонька, извещающего о нарушении магического периметра. – Это ведь невозможно…

– Побегать пришлось, но в конце концов я вычислила, где ты находишься. Напрягла кое-каких должников. Мне нужно, чтобы ты немедленно снял чары, укрывающие моего сына. Хорошо выглядишь, Николас, – заметила Эйлиф, не прерывая потока мысли. – Так и попробовала бы такую вкусняшку.

– Ты, – проворчал Нико в ответ на ее развратный взгляд, – должна это прекратить. – Он снова задергался, досадуя, что здесь совсем не так людно, как в других комнатах. Тут были только ванна, душ и зеркала в позолоченных рамках над двойной мойкой из белого фаянса, но пользы в них Нико не видел. – И что еще за «должники» такие?

– О, я знаю, где ты, – протянула Эйлиф, поигрывая волосами. Ее кожа легкого голубоватого оттенка, как обычно, была сплошь покрыта венками; на оголенной груди Нико видел речушки цвета индиго, словно прожилки на восстановленном японском фарфоре. – Было не так уж и трудно. Шалунишка, – подумав, кокетливо побранила она его.

– И все равно ты не должна была сюда проникнуть, – грубо произнес он.

– Николас, я же не виновата, что тебе не ответили на запрос о чарах против нелюдей.

Справедливо. Когда они устанавливали охрану, эта мысль бегло приходила ему в голову, но архивы не помогли. Едва выпала возможность, Нико прокрался в читальный зал и заполнил форму, перечислив все возможные варианты: «отпрыск нелюдей», «продолжительность жизни гибридов», «?? типа как бы нарколепсия» и (уже отчаявшись) «защита от чьей-либо матери», скормив ее потом разумной, как ему казалось, старомодной системе пневматической почты. Но запросы отклонили. Несколько недель он не сдавался, формулируя просьбу иначе, расширяя, а потом сужая конкретику, но все, чего удалось добиться от архивов, так это скучные энциклопедические источники: атлас известных нелюдей и их происхождения, больше напоминавший сказку, и несколько томов сплошной генеалогии фейри. Получилось отыскать неподъемный кирпич со справочными материалами о магии нелюдей; его Нико передал Рэйне, однако никому не мог сказать, зачем ему защита от одной конкретной русалки.

То есть рассказать-то мог, просто никто не воспринял бы это го всерьез. К тому же Нико Эйлиф казалась не опасной, а… сомнительной и почти всегда несдержанной. Но архивы были наглухо закрыты для требований сверх обсуждаемой темы, а значит, если Нико надеялся помочь Гидеону, сперва стоило открыть кое-какие двери Общества – пройдя посвящение и обеспечив себе следующий год свободного исследования. То есть для начала Нико должен был не дать Эйлиф разнести дом. Ну или, если на то пошло, не угробить самого Гидеона.

– Итак, чары, которыми ты окружил моего сына, – перешла она к делу.

– Нет, – ответил Нико, ведь если для него Эйлиф почти не представляла опасности, то Гидеон – дело совсем другое. – Ты вообще понимаешь, чего мне стоило их навести? И оставить Гидеона без присмотра?

– Что ж. – Эйлиф поджала бледные губы. – Вижу, ты не разбираешься в вопросах потомства.

– Как и ты! Пользуешься им, и это бесит. Гидеон не хочет впускать тебя, Эйлиф, и ты не пройдешь к нему.

В ответ Эйлиф непринужденно облокотилась о соседнюю мойку и опустила взгляд на его бедра.

Затем ниже.

И стала смотреть.

Пристально.

– Хватит мне тут порчу на член наводить, – раздраженно сказал Нико. – Я не передумаю.

Эйлиф со вздохом вскинула руки.

– Ты знаешь, я начинаю от тебя уставать, – визгливым голосом известила она его. – Тебе умирать не пора? Гидеону уже по меньшей мере семьдесят смертных лет.

– Ему двадцать два, – поправил Нико.

– Что? Не может быть, – фыркнула Эйлиф.

– Я лично закатил для него днюху. Которую, кстати говоря, ты пропустила.

Эйлиф только отмахнулась, напоминая, что принятые стандарты материнства – это не про нее.

– Тогда он был ребенком по меньшей мере несколько столетий!

– Он не ребенок, он взрослый. Прожил примерно четверть человеческой жизни.

– Это звучит неправильно…

– А вот и правильно! – возмутился Нико, а Эйлиф издала громкий, переливчатый стон.

– Отдай мне моего сына, – спокойно потребовала она. – Я ему нужна.

– Нет, не нужна.

– Как он будет питаться?

– С питанием у него все ништяк.

Эйлиф с сомнением прищурилась.

– Знаешь, пока ты не появился, у нас все было замечательно.

– Это даже близко не так, – ответил Нико. – Ты бросила сына младенцем в лесах Новой Шотландии, а потом повадилась объявляться раз в несколько лет, таская его за собой по мирам сновидений. Я бы не сказал, что это «замечательно», разве что для тебя одной.

– А для кого же еще? – зло спросила Эйлиф и, помолчав, добавила: – Ах да, еще же есть Гидеон.

– Вот именно, Гидеон. – Нико заметно устал. – Твой отпрыск. Помнишь такого?

– Отдай мне моего сына, – потребовала Эйлиф, дрожа от ярости. – Отдай его мне. Милый Николас, – промурлыкала она, видимо, пытаясь применить к нему некие чары сирен. – Дорогуша, разве ты не мечтаешь о богатствах?

– Хватит, – велел Нико.

– Но…

– Нет.

– Я же хочу…

– Нельзя.

– Так ведь он мой! – взвыла Эйлиф и по-девичьи надулась. – Ну ладно, оставь его себе. Пока что, – предупредила она, а потом, бросив напоследок на Нико очередной испепеляющий взгляд – смесь соблазна и человеческого гнева, – растворилась в воздухе.

– Варона, какого дьявола тут творится? – раздался из коридора голос Либби.

– Дьявол и пришел, – отозвался Нико. – Но ты не волнуйся, я его сбагрил. – Или скоро сбагрит, смотря насколько серьезно Эйлиф настроена мстить или какой на ней висит долг. Это могло сулить проблемы, особенно если Эйлиф должна нынешнему работодателю. К счастью, Гидеона, пожалуй, удастся проведать во сне, не сильно его при этом обеспокоив.

– Как скажешь, – ответила Либби и зашагала к себе в комнату.

Нико быстро настрочил сообщение Гидеону: «Встретимся как обычно?», в ответ на которое пришло поспешное: «Все пучком! Спать лягу рано».

– Что ты сделал? – с ходу спросил Гидеон, едва Нико сел, очутившись у себя в клетке охранительных чар в подсознании. – Что-нибудь интересное, надеюсь?

– Тебе что, скучно, Сэндмен?[13] – спросил его Нико, приближаясь к прутьям.

Гидеон пожал плечами.

– Наверное, – сказал он. – Есть не так много книг, за которыми можно уснуть.

– А ты перед теликом не торчи целыми днями, – посоветовал Нико. – Вечно ты залетаешь в опасные миры, когда пересмотришь жестокого контента, а стрелóк из тебя, уж прости, так себе.

Гидеон картинно вздохнул.

– Хвати бранить меня, Ники. Ты же мне не мама.

Это, разумеется, была шутка, но Нико все же поморщился, а Гидеон, заметив это, застыл.

– О нет, – произнес он, тут же побледнев.

Нико вздохнул.

– Со мной все хорошо, Гидеон. Я справился, обещ…

– Что она сказала?

– Ничего. Говорю же, все х…

– Николас! – взревел Гидеон. – Что она сказала?

Жаль, но Нико никогда не умел врать Гидеону. Зато все другое у него получалось исключительно талантливо.

– Ничего особенного, – ответил Нико. – Ты вроде как… нужен ей для чего-то.

– Да знаю, что нужен, – сказал Гидеон, устало почесывая щеку. – В конце концов я всегда ей зачем-то да нужен. Я уж думал, на сей раз она меня оставила в покое, но…

Она замолчал, а Нико снова скривился. Вот и плакала недосказанность во имя дружбы.

– Ты, – сообразил наконец Гидеон и зло посмотрел на Нико. – Ты поставил чары против нее, а мне не сказал, так?

– Что? Бред какой-то, – спокойно проговорил Нико.

– Ты не имел права…

Нико тут же отбросил всякое (и очень вялое) притворство.

– Разумеется, это я их поставил, кто же еще…

– …нельзя вот так вмешиваться, ничего не сказав…

– Я хотел сказать тебе и, вообще-то, уже сказал! Я не виноват, что ты не читаешь пункты мелким шрифтом…

– …последний раз говорю: моя мать – это мои заботы, а не твои…

Нико в ответ на это, само собой, пришел в ярость.

– Как ты не поймешь! Я хочу решать твои проблемы! – чуть не проорал он, и Гидеон, слава богу, заткнулся. – Твоя боль – моя забота, глупый ты хлыщ. Мудак мелкий. – Нико устало помассировал виски, а Гидеон скривил рот в улыбке и чуть не засмеялся. – Чего ржешь? Не смей… не смотри на меня, хватит. Хватит…

– Откуда такие ласковые прозвища, Ники?

– Заткнись. Я зол.

– А почему ты зол?

– Потому что ты, похоже, по какой-то идиотской причине хочешь сам разобраться со всем…

– …хотя решать все сам должен ты, так? – Туше. Вот падла.

– Гидеон, твою ж налево, я богат и чрезвычайно привлекателен, – прорычал Нико. – Думаешь, у меня есть какие-то заботы? Нет, у меня нет забот, так что дай мне заняться твоими. Дай доброе дело сделать, прошу тебя.

Гидеон закатил глаза.

– Ты просто, – вздыхая, произнес он, – невыносим.

– А то. Ты сейчас надежно скрыт от твоей мамаши, так что цыц. Но она точно ищет тебя, – признал Нико. Собственно, об этом он и собирался срочно предупредить Гидеона. – Чары еще какое-то время продержатся, но в конце концов она их разрушит. Или наймет того, кто снимет их. – К несчастью, Эйлиф была куда хуже обычного представителя вида русалок: главным образом потому, что завела много друзей на дне, и большинство из них имело бескомпромиссный допуск туда, куда многие люди и правительства пускать их не хотели бы.

– Я мог бы остаться тут, – задумчиво проговорил Гидеон.

– В царствах сна? – Это поможет, но лишь временно. – У тебя еще есть тело.

– Да.

– Смертное тело.

– Ну, выглядит оно как смертное тело, согласен.

– И оно стареет, так?

– Возможно, да, похоже на то, однако…

– Как-нибудь что-нибудь придумаем, – пообещал Нико. – И насчет твоего срока жизни, и всего остального. Чем тебя лучше кормить, – неспешно стал перечислять он, – куда поставить лоток, как выгуливать… Ну, типа обыкновенный уход за гибридными созданиями…

– Хотя все это будет неважно, если мама угробит меня.

Пришлось Нико отойти от прутьев и быстро сосчитать до трех, чтобы дать разумный ответ.

– Не надо, – со смесью злобы и муки в голосе произнес он, – говорить такого.

Однако Гидеон, который не уставал дивиться поступкам Нико, лишь улыбнулся.

– Да не парься ты из-за меня, – сказал он раз уже, наверное, в миллионный, да все зря. – Сомневаюсь, что она меня по правде убьет. А если и убьет, то случайно. Она же просто очень небрежная.

– Она дважды чуть не утопила тебя!

– Что-то не припомню.

– Да как такое забыть-то?!

– Справедливости ради, она просто не знала, что я не умею дышать под водой. В первый раз – точно.

– Это, – пораженно проговорил Нико, – не оправдание!

Гидеон же расхохотался.

– А знаешь, вот Максу все это по барабану. Брал бы с него пример.

– Это как? Задницей ковер протирать?

– Нет. И он так больше не делает. Слава богу.

– Гидеон, я просто хочу, чтобы все у тебя было хорошо, – умоляющим тоном проговорил Нико. – Por favor[14]. Je t’en supplie[15].

– Все хорошо, Нико. Забота обо мне – это для тебя лишь предлог не жить своей жизнью, о которой, к слову, я ничего не знаю, – подчеркнуто напомнил Гидеон. – Ты мне расскажешь что-нибудь или и дальше будешь держать, как принцессу в башне?

– Ну, во-первых, принцесса из тебя ужасная, – пробормотал Нико. – Твою фигуру в корсет не втиснешь, а что до остального, то будь моя воля…

– Нет твоей воли, – предостерегающе произнес Гидеон и скривился. Отвернулся, а потом добавил: – Знаешь, я за тебя тоже волнуюсь. Забудь о тщеславии и признай: тебе и без меня забот хватает.

– Например? – хмыкнул Нико, демонстративно приглаживая свою пышную шевелюру.

– Я… забей. – Гидеон пожал плечами. – Я только хотел сказать, что это улица с двусторонним движением.

– Ну, уж это-то я знаю. Я бы так по-рыцарски не посвятил себя никому, кто не сумел бы заметить, какой я интересный.

– И еще ты очень преданный.

– Настолько же, насколько интересный. Вот мы и выдохнули.

Гидеон посмотрел на него так, будто хотел хлестнуть по лицу газетой. Все как обычно.

Да, как ни странно, дела у Нико и правда шли довольно неплохо. Они с Либби очень даже поладили и спорили только по академическим вопросам («Одно дело – остановить время, и совсем другое – пытаться развернуть его», – прокомментировал он ее последнюю теорию, но у нее, само собой, нашлось что возразить), да и с Рэйной дела задались. Нико хорошо питался, и окружающих ему убить не хотелось. Без Каллума и Тристана он бы прекрасно обошелся, однако ему встречались противники и похуже.

Конечно, не хватало маленьких радостей вроде свободы смыться из дома или возможности перепихнуться… С другой стороны, оно, наверное, даже к лучшему, что Нико ни с кем в особняке не спит. Вот Парисе он, возможно, дал бы с собой позабавиться, просто это не всех обрадовало бы.

– Je vais bien[16], – решительно произнес Нико.

– Вот и хорошо, – ответил Гидеон. – Иди тогда в постельку.

– Что, уже? – нахмурился Нико. – Но…

Гидеон щелкнул пальцами, и Нико, бурно дыша, сел в кровати. Он вернулся в тело в особняке Общества. Вернулся туда, откуда, в принципе, никуда и не уходил.

Рядом завибрировал телефон.

«Спи давай».

Нико закатил глаза. Вот придурок.

«До встречи в моих снах», – пошутил он.

Телефон в руке снова завибрировал.

«Обязательно, Николас, обязательно».

Рэйна

Рэйна считала, что в обмен на свои вложения, поступив в Общество, она уже получила крышесносные дивиденды. К концу лета, то есть всего спустя четверть отведенного им первого года, она, можно сказать, разбогатела. Рэйна, конечно, не много-то и потеряла, так что авансовая жертва была невысока, но теперь она по-своему отрывалась. Общество дало ей доступ, о котором она могла только мечтать. Содержимое и архивы Александрийской библиотеки не обманули ожиданий, а ведь Рэйна получила лишь базовый доступ к древним научным и магическим изысканиям. Проведя каких-то три месяца за исследованиями физики силы и пространства, она раздобыла гримуар Цирцеи и потерянные труды Демокрита и Анаксимандра[17]. Что же тогда откроется спустя весь этот год и еще один, дополнительный!

Желание как минимум сохранить достигнутое служило отличным стимулом и дальше потакать причудам Атласа Блэйкли. В распоряжении Рэйны были работы по анимизму, натурализму, космологии… А что же приготовили тогда средневековые медиты, которые вносили свой вклад в дело исключительно втайне? А эпоха Просвещения? Увидит ли Рэйна работы Исаака Ньютона и феи Морганы? Заранее не скажешь, а значит, Рэйна обязана до них добраться.

Она проводила много времени в читальном зале. Проверяла границы доступа к ресурсам архивов, без привязки к предмету, который они в данный момент изучали, а потому чуть больше остальных знала, кто время от времени наведывается в Общество. Посвященные не общались с классом, но Рэйна видела, как они заглядывают в архивы или встречаются с Атласом у него в кабинете. Непонятно, каким таким «хранением» занимается Атлас, ведь Рэйну и остальных пятерых в дела элиты Общества не посвятили, но он явно исполнял свои обязанности хорошо. Кто бы ни входил в двери дома, какой бы статус ни имел он во внешнем мире, прийти он мог лишь с разрешения Хранителя, и в то же время люди в его присутствии вели себя спокойно.

Впрочем, с одним посвященным Рэйна случайно познакомилась: Айя Сато, заседавшая в совете директоров крупного технического конгломерата из пригорода Токио. Айя была самой молодой женщиной-миллиардером, добившейся своими силами всего в мире смертной экономики, и заодно прославленным медитом, успешно совмещающим жизнь в двух мирах.

– О, вы, должно быть, мисс Мори, – сказала Айя. Они пересеклись на верхнем уровне читального зала в ожидании, когда из недр архива придут ответы на запросы. Айя, бывшая непревзойденным специалистом по общению, завязала разговор на их родном диалекте. – Расскажи, как прошла инсценировка?

Рэйна, которая не стремилась с кем-либо общаться, все же поведала кое-какие детали. Однако Айя оказалась настоящей болтушкой.

– Полагаю, когда Атлас у руля, это немного иначе, – сказала она, и тут Рэйна ее остановила:

– Так вы прошли посвящение так давно? – Ей это казалось невозможным, ведь Айя выглядела очень молодо, едва за тридцать.

– Нет, не особо. Я из предпоследнего потока.

– Вы были в одном классе с Далтоном Эллери?

Айя удивлено моргнула.

– Знаешь Далтона?

– Он так и занимается тут исследованиями.

– Я бы скорее подумала, что он в первых рядах двинется дальше, – нахмурилась Айя. – Ума не приложу, что ему еще тут делать.

– А что, разве членами Общества не принято оставаться? – Сама Рэйна жаждала этого места: стать привилегированным участником, которому дозволено после обучения продолжить собственные исследования. Их так называемый учебный план первого, кандидатского года уже приятно радовал схематичностью (широкие категории пространства, времени, мысли), большая часть дня была вовсе не расписана, а изыскания ничем не ограниченны. Впрочем, второй год предусматривает еще меньше надзора. Уж если такая академическая свобода пришлась Рэйне по вкусу, то насколько обрадуют ее потенциальные девять лет спокойных занятий, пока не наберут новый класс?

Чистое блаженство.

– О, некоторые и правда предпочитают задержаться сверх обычных двух лет и продолжить исследования, но чтобы Далтон… – озадаченно проговорила Айя. – Ты ведь в курсе, какая у него специализация?

Чем именно тут занимался Далтон, Рэйна не понимала, как не понимала и причин, по которым он задержался, вместо того чтобы выйти в обещанный мир славы. Она попыталась припомнить, не говорил ли он.

– Нет, вряд ли.

– Далтон – аниматор, – подчеркнуто и со значением проговорила Айя.

– Он оживляет вещи?

– Вещи? – Айя хихикнула себе под нос. – Да.

Рэйна нахмурилась.

– Так он…

– О нет, не некромант, – торопливо поправилась Айя. – То есть воскрешение ему под силу, но он предпочитает неодушевленные вещи и метафизику. Предпочитал, когда мы учились. Знаешь, он ведь откуда-то из лесов Дании. Или Нидерландов. Вечно я эти северные страны путаю, а он еще и частицу «фон» из своего имени выбросил. Однако смысл вот в чем: в его деревне ходит легенда о мальчике, способном оживить целый лес и даже сам ветер. Он – современный миф. – Айя едва заметно улыбнулась. – Не представляю, как Далтон решил остаться, хотя он, наверное, просто еще очень молод. И потом, он всегда был любимчиком Атласа.

– А я-то думала, что Атлас всегда был Хранителем, – сказала Рэйна, вспомнив, что вообще-то именно упоминание Атласа разогрело в ней интерес. Впрочем, если так подумать, то он не такой уж и старый. Могущественный, да. И высокий пост ему очень даже шел, однако если классы набирают каждые десять лет, то свое посвящение он мог пройти задолго до Далтона и Айи.

Айя покачала головой.

– Нет, довольно долго Хранителем был кое-кто другой. Один американец, почти полвека проработал. Где-то тут, – она неопределенно повела рукой, – висит его портрет.

– Но вы знаете Атласа?

– Думаю, сперва он занимал место Далтона. Если честно, мы нашего Хранителя нечасто видели. Атлас выполнял почти всю работу. – А ведь он и сейчас почти не пропускал лекций, даже если их читал Далтон. По старой привычке, наверное. – Ты его часто видишь?

– Да, почти каждый день.

– Гм… странно.

– Вот как?

– Ну, у него есть иные обязанности. – Айя улыбнулась. – Хотя он всегда вроде был очень активным. Этакий вундеркинд, я слышала. Для Хранителя.

– И часто исследователи переходят в Хранители? – спросила Рэйна. Должность исследователя ей нравилась, а вот Хранителя, которому приходится заниматься организацией, вербовкой, политикой – нет. – Далтон станет следующим?

– Ну, честно говоря, Далтон именно такой человек, который скорее стал бы Хранителем, чем исследователем, но нет, – ответила Айя. – Атлас – особый случай. Хранителя обычно выбирает совет попечителей из тех, кто не связан с внутренними делами Общества.

– На это есть причины?

– Думаю, нечто вроде принципа не пить из отравленного колодца. Атласа это, само собой, не касается, – подумав, добавила она. – Его просто нельзя было не выбрать. Он всем нравится. А вот Далтон… Это загадка. – Она нахмурилась. – Я ждала, что он станет преследовать иные цели.

Наконец запрошенные книги прибыл и – разумная система пневматической почты доставила их одновременно. Рэйна получила копию «Великой космологии» Левкиппа[18], а вот книга Айи была без названия.

– Вы часто приходите в архивы? – спросила Рэйна.

– Нет, не особенно, но это очень ценный ресурс. В этих стенах скрыто куда больше, чем ты можешь вообразить.

Убрав книгу в сумочку, Айя улыбнулась Рэйне.

– Используй время здесь по полной. Честно, оно того стоит. Поначалу я сомневалась, но ты все же мне поверь. Я бы запросто все повторила.

– Трудно было? – спросила Рэйна. – Я о процессе элиминации?

Улыбка Айи ненадолго погасла.

– Ты имеешь в виду саму инициацию?

– Нет, я имею в виду… трудно ли это, – попыталась выразиться иначе Рэйна, – выбрать однокашника, которого надо элиминировать?

– О, да. Невообразимо. – Улыбка вернулась. – Но как я уже сказала, оно того стоит. Чудесного тебе дня, – пожелала Айя, уважительно поклонившись Рэйне, а после быстро удалилась. Под отдающий эхом цокот шпилек она прошла по узкому проходу в тяжелые двойные двери.

Этот разговор показался Рэйне странным, но почему, она понять не могла. Неясное чувство не покидало ее следующие несколько дней, то и дело напоминая о себе, однако никаких выводов Рэйна сделать не сумела.

В конце концов она о той беседе забыла. Все время занимали работа, спарринги с Нико (который оказался сильнее, к тому же Рэйне правда требовалась нагрузка) и чтение для удовольствия, поэтому некогда было размышлять обо всяких пустяках. Рэйна вообще наслаждалась жизнью, хотя при этом смутно ощущала, что остальные – нет.

«Мама-мама-мама, – прохныкал как-то во время занятий один из папоротников, свесившийся с книжной полки раскрашенной комнаты. – Мама, в воздухе витает беда-беда-беда, мама, ты это видишь-видишь?»

Поначалу Рэйна решила, что всему виной крепнущий порочный союз между Каллумом и Тристаном: эти двое сидели как раз под папоротником. Когда между физическими специальностями и остальными провели границу (намеренно или же нет), Рэйна часто видела их вместе, а в последнее время порознь их почти и не встречала. Тристан и Каллум о чем-то тайком перешептывались; говорил обычно Тристан, а Каллум, подавшись к нему, слушал. Рэйна думала, что так даже хорошо – уж точно не плохо, ведь теперь Тристан не ходил за ней как приклеенный. Постепенно она поняла: они наказывают Парису, а вот кто именно – Тристан или Каллум, – она не знала.

Беда Тристана – и причина, по которой Рэйна предпочитала ему Каллума, – заключалась в его подлости и едкости. Эти острословие и раздражительность неизбежно казались зловреднее вкупе с его…

«Интеллектом» прозвучало бы слабо. Тристан был не просто остроумным, сметливым или прошаренным; он быстро соображал и всегда первым указывал на неточности. Поначалу Рэйна приняла это за банальные придирки из вредности, но постепенно становилось очевиднее: не зная, как улучшить эксперимент, Тристан бы и рта не раскрыл. Он почти ко всему испытывал потрясающее равнодушие, никак не вязавшееся с его насмешками в моменты, когда нечто действительно шло не так и сулило проблемы. Рэйна не могла определить, усугубилась ли его интуитивная злоба при Каллуме (этот на работу плевал) или же при Парисе (эта, похоже, считала науку ниже своего достоинства).

Манеры Парисы нисколько не изменились, но не потому, что она скрывала страдания – к вящему разочарованию Рэйны, – она просто умела отвлечься. Утрата Тристана ее как будто не задевала: Париса по-прежнему сидела слева от него, но старалась все же не попадаться ему на глаза. Внезапная пропажа интереса к нему настораживала, однако причину Рэйна сумела определить, лишь когда поникший папоротник пожаловался на состояние кислорода в комнате.

– Между пространством и временем существует естественный переход, – сказал Далтон, как обычно стоявший возле Атласа. – Большинство современных физиков вообще их не разделяют. Некоторые в принципе не верят в реальность времени, во всяком случае в его надуманную концепцию, согласно которой во времени можно путешествовать неким линейным образом.

Вспомнив о существовании Далтона Эллери, Рэйна снова задумалась о разговоре с Айей, о том, как та смутилась, узнав, что Далтон решил вернуться сюда. Рэйне он представлялся прирожденным академиком – воплощением принципа «кто не умеет творить, тот учит», – и все же, судя по реакции Айи, подобный поворот событий был просто непостижим. Вдруг Далтон скрывает некую могущественную способность, на овладение которой у него ушли последние десять лет жизни? Эта мысль интриговала, если не сказать захватывала.

Впрочем, заметив, как Париса поглядывает на Далтона, Рэйна поняла, что не одна увлеклась им.

Что ж, это многое объясняло. Например, почему Парису часто не принимали в расчет или почему ее как-то не особенно трогала утрата Тристана, первой пассии (вроде как). Тогда же Рэйна окончательно – и к собственному разочарованию – убедилась: Каллум с Тристаном объединились против Парисы.

Выходит, папоротник не ошибался: в воздухе и правда витала беда, но ответственной была Париса.

Ну еще бы, она что-то затевала. Не зря же они с Далтоном так многозначительно переглядывались. Рэйна еще не поняла, насколько они близки, однако нечто, в том или ином виде, скоро определенно произойдет.

– Что ты делаешь? – напрямую спросила Рэйна, преградив Парисе путь в столовую после лекции. – Зачем тебе это?

Париса раздраженно посмотрела ей в глаза.

– Читай мои мысли, – в шутку предложила Рэйна, и Париса ответила ей новым раздраженным взглядом.

– Должна быть причина? Он привлекательный, а мне скучно. – Как и подозревала Рэйна, Париса уже прочла ее мысли. Ну и ладно, пусть что хочет, то о них и думает.

– Ты ведь за дуру меня не держишь? – сказала она. – Я вот тебя дурой не считаю.

– Ну, спасибо, – ответила Париса, утонченно, как она это умела, ощетинившись, – но у тебя что, есть какие-то доводы против или ты просто к веселью не восприимчива?

– Мне дела нет до твоих развлекушек. Просто не люблю бессмысленные действия. Они не вызывают доверия. Как и ты сама.

Париса громко вздохнула.

– Тебе вроде бы пора с детишками играть.

Рэйну возмущало снисходительное отношение к Либби и Нико, хотя сильнее возмущали разговоры о том, чтобы разделить этих двоих, или предположения (которые шепотом высказывал Каллум), будто одного терпеть куда проще другого. Рэйне эта пара казалась системой из двух звезд, в которой обе звезды удерживают друг друга в поле взаимного притяжения и потому не гаснут. Рэйна даже не удивилась, выяснив, что Нико правша, а Либби – левша.

– Отрицай сколько влезет, но эти двое доказали свою ценность. Ты вот какой вклад сделала?

– А ты? – огрызнулась Париса. – Ты же ученый. Можешь двигать науку и без Общества.

Сказала представительница древнейшей профессии.

– О, как мило, – отозвалась она, услышав презрение, которое Рэйна почти не скрывала. – Вот, значит, как ты обо мне думаешь? Алчный суккуб, которого надо приволочь к судьям?

– «Суккуб» звучит куда лестнее, чем то, что было у меня на уме, – ответила Рэйна, и Париса закатила глаза.

– Слушай, ты, может, не замечаешь, но я-то вижу твою потребность пожалеть меня. Мило с твоей стороны. И совершенно излишне. – Париса плотнее сжала губы. – Каллум меня не наказывает, он пытается меня победить, но у него не выйдет. А если разрываешься между нами, не понимаешь, кого выбрать, то послушай: знай ты то же, что и я, предпочла бы меня ему в любой ситуации.

– Ну так раскрой нам, что тебе известно, – рассердилась Рэйна, поверив ей лишь наполовину. – Раз ты его так сильно ненавидишь?

– Ненависти нет. Я вообще к нему ничего не испытываю. Да и ты, если бы знала, что для тебя хорошо, последовала бы моему примеру, – предупредила Париса, а калатея в горшке в углу задрожала от дурного предчувствия. – Ну, мы закончили?

Да… Нет… В некотором смысле Рэйна получила желанный ответ: Париса и правда гонится за Далтоном, а еще у нее зуб на Каллума. Однако причины всего этого по-прежнему не давали покоя.

К несчастью, то же было видно и Парисе.

– Заешь, почему я для тебя загадка? – ответила она на мысли Рэйны и, подойдя ближе, понизила голос: – Ты думаешь, будто раскусила меня. Думаешь, будто встречала подобных мне прежде, но ты понятия не имеешь, кто я такая. По-твоему, я – это моя внешность? Мои амбиции? Ты даже близко не можешь вообразить сумму всех мои составляющих. Искать будешь – не найдешь, пока я сама все не покажу.

Так легко было бы сейчас ввязаться в спор, но ведь именно этого Париса и добивалась, а что еще хуже, настолько сильных телепатов Рэйна прежде не встречала. И это выбивало из колеи. Дело, видимо, было в образовании: Рэйна считала мысли абстрактными и бесформенными, поэтому большинство телепатов могли их прочесть, а вот уже истолковать – нет. Да и тех, кто мог, легко получалось спровадить из головы.

Невесомая, магия Парисы не внедрялась, она впитывалась. И Париса была права: Рэйна не видела ничего.

– Не надо мне завидовать, – прошептала ей на ухо Париса. – Лучше бойся меня.

И она, пойдя дальше по коридору, исчезла из виду.

Париса

Она всегда могла определить, в какой части дома сейчас Далтон. Во-первых, его окружал плотный кокон магии: клубки заклинаний, которые возникали, вспыхивая подобно пламени. Во-вторых, он не так хорошо защищал свои мысли во время работы, а работал он обычно один. Один он вообще оставался довольно часто, если только не прогуливался по территории поместья в компании Атласа, как-то наставлял их шестерых или работал с другими членами Общества, когда те приходили в особняк по особым проектам. Да, он умел защитить свои мысли, но все же бывали времена, когда даже Далтон Эллери не мог не пустить Парису к себе в голову.

Ночью спал он мало; она слышала, как гудят его мысли, сосредоточенные на вещах, которые с расстояния разобрать не получалось, пока она не расслышала то, в чем уже не могла ошибиться.

Париса.

Почему секс? Он был так незатейливо безэмоционален, первобытен. Напрямую возвращал к основным импульсам. И хотя в самый разгар действия мысли не оформлены и аморфны, когда бурлит такая химия, защитить их не так-то просто. Хороший секс никогда не бездумен; сосредоточенность не пропадает, она лишь переходит на другой уровень. Париса знала это, ведь она хорошо освоила свое ремесло, и с первого же поцелуя Далтон стал бы ее: она отомкнула бы замочек его разума, и больше он от нее запереться бы не сумел.

После секса Париса держалась бы от Далтона на расстоянии, но за лето он успел бы намечтаться. Он думал о ней все чаще, и она допускала все более интимные мысли о нем, просчитывая, где станет ласкать его, целовать и покусывать в первую очередь. Теперь ее присутствие приводило его в трепет; она наклонялась к нему, когда он что-то объяснял, наполняла воздух ароматом своих духов.

Он знал, чем она живет, как знал, чем живут остальные. Он изучил ее навыки, ее историю. А значит, понимал, что, когда она, проходя мимо по лестнице или коридору, задевала его руку своей, это было всего лишь верхушкой невообразимо огромного айсберга. Однажды Париса налила себе бокал и неподвижно устроилась в противоположном от Далтона конце комнаты. Молча пригубила шампанское, давая вкусу разлиться на языке. Она ощущала вибрацию мыслей Далтона, напряжение в воздухе, не позволяющее ему сосредоточиться: он восемнадцатый раз перечитывал одно и то же предложение.

Сегодня Далтон был в читальном зале один. К своей чести, он не вздрогнул от неожиданности, увидев Парису, но еще ему хватило ума не выдать и своего облегчения.

– Не стоит, – предупредил он, откидываясь на спинку стула. Правда, не уточнил: приходить сюда или приближаться к нему. Однако Париса пришла и приблизилась. Спорить он не стал, никак не выдавая даже намека на несогласие. В настоящий момент его разум был как запечатанное хранилище.

Париса по опыту знала, что долго он не продержится.

– Выглядишь усталым, – сказала она, приближаясь и проводя пальцами по деревянной столешнице. Коснулась уголков книг, кожей ощущая мысли на самой поверхности его разума. Провела рукой по предплечью Далтона, скользнула к плечу и задержалась там на мгновение, а он закрыл глаза. К тому времени они сталкивались уже бессчетное количество раз; жесты эти были невинны, но память делала половину работы.

– Что-то не так?

– Тебе не стоит здесь находиться. – От краткого прикосновения кожа Далтона покрылась мурашками. Не все зависело от телепатии.

– Я думала, что правил нет.

– Я бы не назвал это правилом.

Жаль, но ему так шла сдержанность. Он был напряжен именно там, где нужно, готовый к сражению.

– Тогда что это?

– Нецелесообразные действия. – Он так и сидел, не открывая глаз, а она провела кончиками пальцев по его шее, задержавшись у впадины над ключицей. – Возможно, неверные.

– Неверные? – Ее пальцы нырнули под воротник и очертили ключицу.

– Не искушай меня.

Он резко перехватил ее руку.

– Ты осторожна, Париса?

У нее возникло чувство, что говорит он не о происходящем сейчас.

– А стоит быть осторожной? – спросила она.

– У тебя есть враги. Ты не можешь позволить их себе.

– Отчего же? У меня всегда есть враги. Это неизбежно.

– Нет. Только не здесь. Нет… – Он умолк. – Найди кого-нибудь не здесь, Париса. Не трать свое время на меня… Выбери кого-нибудь из класса, кого-нибудь надежного. Либо так, либо покажи, что ты не бесполезна.

– Зачем? – спросила она со смехом. – Не хочешь, чтобы я уходила?

– Не хочу, чтобы тебя…

Он резко умолк, распахнув глаза.

– Чего тебе от меня надо? – тихо спросил он и, не давая ей ответить, сказал: – Я дам тебе это, если будешь усерднее играть в игру.

Ну вот, снова это: едкое чувство его страха.

– Тебе нужны ответы? – спрашивал он. – Сведения? Ну? Что? Почему я?

Она высвободилась и поправила волосы у него на висках.

– С чего ты решил, будто мне что-то нужно? Далтон. – Ей хотелось произнести его имя, обкатать его, поэкспериментировать, и вот она назвала его, а на его лице отразились внутренние муки.

– Нужно. Я знаю это. – Он сделал резкий вдох. – Скажи, что именно.

– А если скажу, что не знаю? – пробормотала она, выходя из-за стула и откидываясь на крышку стола, в которую уперлась ладонями. Он, словно в трансе, будто собственные руки его не слушали, потянулся к ее бедрам. – А вдруг ты меня интригуешь? Вдруг я люблю загадки?

– Ну так поиграй с кем-нибудь другим. Нико. Каллум.

Услышав имя Каллума, Париса невольно ощетинилась, и Далтон поднял взгляд, нахмурился.

– Что такое?

– Ничего. – В царившем полумраке черты лица Далтона высвечивала одна-единственная настольная лампа. – Каллум мне неинтересен.

Далтон провел губами по ткани ее платья, по груди, под яремной впадиной. Закрыл глаза и снова распахнул их.

– Знаешь, я ведь видел, что он сделал. Я же наблюдал. – Далтон неопределенно повел рукой вокруг. – Тут повсюду чары наблюдения и охраны, и в то время я следил за вами двумя. Я все видел.

– Значит, ты видел, как он ее убил. – От тех воспоминаний Париса чуть не вздрогнула; вернее, вздрогнула бы, если бы не умела себя контролировать.

– Нет, Париса.

Далтон погладил ее по щеке, провел большим пальцем над скулой.

– Я видел, как она убила себя, – тихо произнес он, и, хотя момент был неподходящий (уж точно неправильный), Париса инстинктивно, порывисто притянула его к себе, чтобы он обнял ее.

Она лелеяла его тягу к ней, заставляя его желать ее, как наркотик. Одна капля – и он перешагнет черту. Он поддался легко и с охотой; в опасной близости от безумия. Ухватил ее за бедра и, распаленный, грубо уложил на край стола.

– Люди способны на противоестественные вещи. Порой темные. – В его голосе звучали голод, алчба, отчаяние. Он провел губами по ее шее, и она ахнула – как поступала бессчетное число раз до этого и как будет еще поступать. Хотя умудрялась сделать это всегда по-разному, а с Далтоном вышло даже непрофессионально убедительно.

Это была магия секса, оживление. От прикосновений Далтона внутри Парисы пробуждалось нечто.

– Отчего не заключить сделку с дьяволом, если взамен получишь то, что нужно? – прошептал он.

Веки затрепетали, она закрыла глаза и вспомнила слова Каллума.

«Ты разве не устала? Вся эта работа, суета, от которых не убежать. Я чувствую это в тебе, вокруг тебя. Ты ведь больше ничего не чувствуешь, да? Ты раз бита, устала, истощена. Ты – сплошное изнеможение».

Париса вздрогнула и притянула Далтона ближе, чтобы их пульсы вместе сбились с ритма и звучали нестройно.

«За что ты борешься? Ты хоть помнишь? Не забыла еще? Все это не оставит тебя в покое. Они устроят погоню, последуют за тобой хоть к черту на рога. Ты и так это знаешь, ты знаешь все. Как они убьют тебя тысяч ей способов, часть за частью. Кусок за куском. Как разрушат тебя, постепенно отнимая у тебя твою жизнь».

Она ласкала спину Далтона, впиваясь ему ногтями в лопатки.

«Смерть ты примешь от их рук, на их условиях, не на своих. Им придется убить тебя, чтобы самим выжить».

Она чувствовала, как Далтон балансирует на краю: он вот-вот сломается.

«И, знаешь, у тебя есть выбор. У тебя он всего один: жить или умереть. Решать тебе. И его у тебя никто не отнимет».

Губы Далтона были пряными на вкус – бренди и забвение. Она запустила пальцы ему в волосы, упиваясь его дрожью, которая заставила ее прильнуть к нему плотнее, будто из страха упасть. Она не глядя раскидала из-под себя книги, а Далтон запустил руки ей под платье, ухватил за бедра.

«Вот ты тычешь в нас стволом… А знаешь ли ты, кто мы такие? Знаешь, зачем ты здесь?»

– Обещай, – сказал Далтон. – Обещай мне сделать кое-что.

«Разверни ствол».

– Далтон, я…

«И нажми на спуск».

Париса ахнула, охваченная безумием, когда Далтон задрал ее платье и подтянул ближе к себе. В ее мыслях нападавшая наемница убивала себя снова и снова. Разверни пистолет. Запах пламени, кровь этой женщины у нее под ногами. И нажми на спуск. Каллум и пальцем не пошевелил. Вид у него был скучающий. Разверни пистолет. Он смотрел той женщине в глаза и велел ей застрелиться. И нажми на спуск. Ее смерть ничего для него не значила. Он даже на секунду не задумывался.

Не этого ли дьявола имел в виду Далтон?

– Я не добрый, – прохрипел он, целуя ее. – Здесь добрых нет. Знание – это бойня. Без жертвы ты его не получишь.

Она впилась в его рот, а он, повозившись с ее платьем, опустился на колени и подтянул ее бедра к себе. В поясницу уперся краешек книги, но тут же Париса ощутила неизбывную сладость поцелуев Далтона, его языка и губ. С тихим стоном она выгнула спину. Где-то в глубине разума Далтона рушились преграды, открывалась дверь, и тогда Париса скользнула в нее и закрыла за собой, одновременно потянув его за волосы у самых корней.

Ну, что же там? Ничего особенного. Даже сейчас, даже у себя в голове он сохранял осторожность. Парисе попадались осколки, остатки. И снова страх. Отголоски вины. Париса хотела раскрепостить его, разобрать. Она могла потянуть за ниточки и заглянуть в его нутро, найти там источник страха. Надо лишь направить Далтона на путь, ведущий к разрушению.

Она рывком подняла его на ноги и суетливо расстегнула ширинку. На свете не было мужчины, который вошел бы в нее, не ощутив слепого забытья экстаза. Удовлетворение отвлекало. Париса притянула Далтона за бедра, впилась ногтями ему в спину, а зубами – в плечо. Если их застукают сейчас, так тому и быть, пускай.

Он уже представлял себе это прежде: Париса видела все у него в голове, как кадры мультфильма. Он овладевал ею сотни раз, тысячи, и это обнадеживало. В его защите была слабость, и имя ей Париса. Бедный маленький ученый, подумала она, окружает себя книгами, пытается держать дистанцию, а сам в глубине мыслей дерет ее раком. Он и это видел прежде – как имеет ее на столе, заваленном его же заметками, – а сейчас просто воплотил в жизнь фантазию.

Она оба ахнули. Он хотел близости, крепко держать Парису в руках, и того же хотела она. Теперь она ощущала обжигающий вкус на краешках его мыслей. Он не просто чего-то боялся, он боялся всего. Он ненавидел этот дом, воспоминания, связанные с ним. Они были ножами с блестящими на свету лезвиями. И они кололи ее в пальцы, предупреждая, гоня прочь. «Разверни пистолет. И нажми на спуск. Тут обитали демоны, дьяволы. Отчего не заключить сделку с дьяволом, если взамен получишь то, что нужно?» Было тут и детство, полное радости, ярости и отчаяния. Однажды Далтон оживил мертвый побег, но тот потом все равно засох.

Его вкус, реальный и выдуманный, напоминал жженый сахар: необузданное обожание, нежный гнев. Бедняга, маленький отчаянный бедняга. Париса вспомнила мысли в голове Рэйны, которые та не сумела сдержать: «Далтон что-то значит, что-то важное, он знает нечто, неизвестное нам».

Я знаю это, дурочка, подумала Париса, и я никогда не промахиваюсь.

– Далтон, – прошептала она далеко не последний раз, ей предстояло повторять это имя снова и снова, ведь, как бы ей ни хотелось раствориться в нем, именно этого она себе пока позволить не могла. Он хотел сказать ей то, что считал отчаянно важным, о чем он говорить вслух не смел, и, если она это знание сейчас не заберет, он спрячет его еще глубже. Запечатает. Париса снова назвала его имя, прокручивая его на языке, подгоняя под форму его грубых желаний: – Далтон.

– Обещай, – снова попросил он, прерывисто, надломленно и слабо, а она пыталась не растерять свои мысли. Что он собирался сообщить? Нечто могущественное, почти взрывное, но оно то возникало, то пропадало. Он хотел открыть это, но не смел рассказать ей. Он хотел того, в чем не мог сознаться вслух. И что могло разрушить их обоих.

Что же это? Он близко подошел, совсем близко, а она оплела его поясницу ногами, шею – руками. Как с этим связан Каллум? «Разверни пистолет. И нажми на спуск». Узел у нее внутри затянулся туже и увеличился, запульсировал в венах. Сердце заколотилось слишком часто, мышцы натянулись. Далтон, Далтон, Далтон. Он казался ей идеальным, именно таким, как она и хотела. Эту изящную, утонченную пытку она искала бы снова и снова, а тиски его близости сжимали одновременно злобно и сладко. О, он полнился ложью и секретами, но не все стремился сокрыть. Что он натворил? Что знал? Чего хотел?

Это она увидела лишь в тот момент, когда все отпустила, издав беззвучный крик и вместе с тем прильнув губами к его рту. Так значит, он хотел от нее близости. Лишь когда она стала уязвима, растаяла в его объятиях, сумел он забыть, кем она так долго была, и открылся. Она кончила, и вместе с тем разрядился его разум во вспышке взрывного облегчения.

Это был кусочек мысли; неровный осколок большей истины. Столь маленький и узкий, что Париса едва не проглядела, – словно шип на корне под ногами: Далтон не хотел ее смерти. Париса. Тихий голос, что она услыхала, и был частью того самого страха. «Париса, не уходи. Париса, прошу тебя, будь осторожна».

Мысль щепкой вошла в ее разум. Она была столь крошечной, безобидной, опрометчиво погребенной в неглубокой могиле дурного предчувствия. Далтона терзали бесчисленные страхи, колючие, болезненные мыслишки, но эта вот лежала на открытом месте – недолго и споткнуться.

Париса ногтями впилась Далтону в челюсть.

– Кто собирается меня убить?

Она спросила так быстро, что он не сдержал бы ответа. Он и так уже стоял перед ней восторженный и побежденный. Потом придет и раскаяние или негодование, а может, сожаление. Но сейчас он был ее, дальше некуда.

Слова слетели с ее губ и перетекли ему в глотку, и он с готовностью их проглотил.

– Все, – сдавленно произнес Далтон, и тогда она все поняла.

«Им придется убить тебя, чтобы самим выжить».

Часть V. Время

Тристан

Бывали времена, когда природная склонность Тристана к цинизму сопутствовала более длительному расстройству – масштабной, хронической паранойе. С редкими проблесками оптимизма его разум и тело разбирались резво, как с вирусом. Лучик надежды? Раковая клетка. Возможно, это было чем-то системным, результатом строгого недоверия длиною в жизнь. Когда в жизни все шло хорошо, Тристану казалось, будто его готовятся крупно прокинуть.

Собственно, по этой причине мысль о том, что со своей магией он способен на большее, чем подозревал до вступления в Общество, и выводила его из себя до умопомрачения. Были ли тому логические подтверждения? Разумеется. Любые способности, если их развивать как надо, усиливаются, особенно магические, а если даже эксперты и не подтвердили его статус медита («Да и с хрена ли перед этими хлыщами выеживаться, сын?» – железно изрек Эдриан Кейн), это значило, что он просто еще не изведал все грани своего таланта.

Удерживало ли это его от мысли, будто он попросту медленно сходит с ума? Нет, нисколечко, ведь оставалась вероятность, что и его, и остальных потихоньку, методично травят. Афера трудная, зато хорошая. И если так ему суждено умереть, пусть. Кто бы ни замыслил это, он очевидно настроен на положительный результат.

Объяснить такое было трудно, вот Тристан и не объяснял. Никому. Хоть и чувствовал, что отпускает некоторые глубинные страхи; это чувство усиливал Каллум, всякий раз глядя на него с ободрением в моменты, когда крыша у него начинала течь особенно сильно. В этом противоречии и заключался конфликт: тяжело, когда видишь одно, а знаешь другое. Странно, но последней каплей стали слова Либби. Ей показалось важным, что Тристан не способен видеть ее версию реальности, и дальше он сам сделал выводы.

Все упиралось в фундаментальный и непреложный факт: Тристан и остальные видели все по-разному. Если верить Каллуму с Парисой, прочие люди воспринимали мир через призму опыта, образования и систему ценностей и морали. Сам Эйнштейн (который, как ни странно, медитом не был, хотя с виду – так натуральный колдун) утверждал, будто реальности не существует вовсе, разве только в отношениях между системами. То, что видят все – иллюзии, восприятие, толкования, – это не объективная форма реальности.

В то время как Тристан видел саму реальность: ее истинную, объективную форму.

Но чем сильнее он к ней присматривался, тем туманнее она становилась.

Как-то ночью ему не спалось, и он сел по-турецки на кровати, желая проверить зрение. Смотрел он, само собой, не обычными глазами; он использовал другую форму зрения, которую считал магической, хотя в том, как называть ее, пока не продвинулся. Чаще всего, сосредоточившись, он начинал видеть крошечные частицы вещей, нечто вроде пылинок, а присмотревшись к одной, мог проследить ее траекторию. Иногда удавалось выделить из нее нечто – настроение, принимавшее форму цвета, вроде ауры, вот только это не было аурой, просто Тристан еще не научился давать таким вещам имена. Он не слышал реальность, не ощущал ее запаха и, уж конечно, не чувствовал вкуса. Он, скорее, разбирал ее, слой за слоем, изучая, как модель.

Реальность, как и большинство вещей, подчинялась логике. Взять, к примеру, очаг. Осень быстро приближалась, неся холода, и вот Тристан задремал под танец света и теней, под запах пламени, которое согревало комнату, и под шорох золы. Он знал, что это огонь, потому что он соответствующе выглядел и пах. Тристан по опыту знал: если сунуть туда руку, то можно обжечься. Ведь когда-то ему так сказали, и он сам убедился в этом множество раз.

Но вдруг это был не огонь?

Этот вопрос и не давал Тристану покоя. Не о самом огне, но обо всем. Очень даже экзистенциальный кризис получался: Тристан больше не видел разницы между истинным, объективно истинным, и тем, что он только считал таковым, однажды кого-то послушав. Со всеми ли это происходит? Мир некогда был плоским; то есть люди верили в это, и потому в коллективном сознании он оставался таким до определенного момента.

Или же он правда был плоским?

Мозг взрывался, и когда в дверь постучали, Тристан даже не задумался, кого это нелегкая принесла в такой час, а просто махнул рукой, и дверь открылась.

– Чего? – по-тристановски спросил он.

– Отключи катаклизм, будь добр. Ночь же на дворе, – по-парисовски сказала Париса. Она была полностью одета, разве что… немного помята. Тристан присмотрелся к ней, нахмурив брови, а она вошла, прикрыла за собой дверь и привалилась к ней.

– Тебя явно не я разбудил, – высказал предположение Тристан, рассчитывая, что Париса заглотит наживку и все объяснит.

Однако Париса не клюнула, чему он, впрочем, не удивился.

– Нет, не ты меня разбудил. Но вообще мог бы и успокоиться, – сказала она и отошла от двери.

В свете луны Тристан разглядел у нее на лбу тревожную морщинку. Какую бы мину Париса ни состроила, все они были достойны висеть в Лувре, и Тристан не первый раз задумался о том, как же выглядели родители Парисы, если уж ей самой от природы досталась такая потрясающая симметрия.

– Вообще-то, мои предки не так уж и привлекательны, – сказала Париса. – И технически у меня лицо не симметрично. – Помолчав, она добавила: – Титьки уж точно.

– Я знаю. – Не то чтобы он заострял на этом внимание, просто решил напомнить: он был в том положении (точнее, в позе или даже позах) и все видел. – И что же это? Тщеславие? Или смирение?

– Ни то, ни то. Красота – ничто. – Она отмахнулась от вопроса и, мягко приблизившись к его кровати, присела на краешек. – Восприятие у людей несовершенно. Они опираются на стандарты, которые им вдолбила культурная пропаганда. Никто уже не видит вещи такими, какие они есть. Восприятие мешает.

Ну очень в тему, мрачно подумал Тристан. Возможно, Париса поступала так намеренно, однако в данный момент ему было плевать, в каких его мыслях она копается, а в каких нет.

– В чем дело? – спросил он – Видно же, что тебя что-то тревожит.

– Так, узнала кое-что. Вот и думаю теперь… – Она рассеянно побарабанила пальцами по коленке. – Не уверена, что тебе пойдет на пользу, если я расскажу.

– На пользу? Мне?

– Что ж, ты прав, это тебе не нужно. Тебе это не понравится. – Она присмотрелась к нему, сощурив глаза. – Нет, нельзя тебе говорить. Но, как это ни печально, я очень хочу, чтобы ты мне доверял.

– Вряд ли тебе знакомо это понятие, – заметил Тристан, намекая на то, что в этом он просто уверен. – Оно очень редко строится на пустом месте. Поправь меня, если ошибаюсь, но ты просишь мне слепо довериться твоему суждению, несмотря на то, сколько всего ты от меня утаиваешь?

– Я вижу все, что у тебя в голове, Тристан, – напомнила ему Париса тем же тоном, каким он рассуждал об их близости, разве что более уверенно. Она же изучила его в подробностях, тогда как ее натура его просто занимала. – Тебе это не понравится.

– А, как чудесно, – пробормотал Тристан. – Даже снисходительная, ты прекрасна.

Она придвинулась поближе, и он уловил слабый аромат духов. Причем не только ее. У Парисы был свой собственный, отличительный – целый спектр цветочных запахов, но сейчас к нему примешивались нотки туалетной воды, мужской мускусный запах с оттенком дымка, от которого Иден, бывшая невеста Тристана, к своей чести, всегда тщательно избавлялась. Иден Уэссекс, может, и не знала, что Тристан ее иллюзии насквозь видит, но прелюбодейкой была осторожной. В этом заключалась – и Тристан, кстати, так и не изменил своего мнения – одна из ее главных сильных сторон.

– Это Общество, – сказала Париса, возвращая его назад к теме разговора, – совсем не то, чем я его считала. В одном они там точно лгут.

Снова подняло голову неуютное чувство сопротивления. И снова эти муки: Тристан хотел верить, что Общество даст ему силу, которую в иных условиях больше никто не дал бы, даже снизойди Джеймс Уэссекс до этого. И вот теперь Париса снова качнула чаши весов, зарождая в Тристане неубиваемое сомнение.

– Вряд ли с этим можно что-то поделать, – коротко заметила она. – Пока что. Но думаю, стоит узнать, на кого мы работаем.

Тристан нахмурился.

– Ты про Атласа?

– На него ли? – Она выдала волнение, поджав губы. – Думаю, мне надо поискать кое-какие ответы, а ты тем временем будь осторожен.

Тристана уже порядком достало выражать одно лишь недоумение, но поделать он с этим ничего не мог.

– Я?

– Каллум тобой вертит. Не знаю, делает ли он это при помощи магии, но ему от тебя что-то нужно. И ради этого он тебя хочет ослепить.

– Я не девица в беде, Париса. Меня спасать не нужно.

Этим он, к вящему разочарованию своей тщеславной стороны, только позабавил ее.

– Вообще-то ты именно такой, Тристан. – Париса коснулась его щеки. – Я же знаю, ты Каллуму не доверяешь, – пробормотала она. – И мне кажется, именно это он против тебя и использует. Раскрывает перед тобой свою реальность в расчете на то, что откровенность привлечет тебя, но ты ведь его не слушаешь, правда, Тристан? Ты глух к тому, что он такое, даже когда он говорит тебе это в лицо.

Тристан напрягся.

– Ну, не доверяю я ему, и что с того?

– А то, что ты все равно ему веришь. Он влияет на твое восприятие, подтверждая все твои убеждения. Боюсь, он внедряет тебе в голову свои идеи.

Большим пальцем она провела вдоль линии его челюсти и задержалась у губ.

– Я боюсь, – повторила она, только тише.

Тристана так и тянуло не поверить в эту ее мягкость.

– Что он натворил? – спросил он Парису. – Что тебя могло так расстроить?

– Это меня не расстроило, а выбило из колеи. – Она отстранилась. – И если ты правда хочешь знать, то он заставил иллюзионистку застрелиться.

Тристан нахмурися.

– И что?

– И что, ты не понимаешь? Мы – его оружие. Наши убеждения, наши слабости – он все это может обернуть против нас. – В слабом свете луны Тристан увидел, как она вновь поджала губы. – Он освобождает наших чудовищ, которых мы посадили в клетку. С какой стати мне показывать ему своего монстра?

– Ладно, – уклончиво допустил Тристан, – а ты разве на такое не способна? Ты читаешь мысли. Разве не стоит нам отнестись к тебе с тем же подозрением?

Париса возбужденно вскочила на ноги.

– Есть разница между тем, на что мы способны, и тем, как мы это используем, – огрызнулась она.

– Может, и так, но если ты хочешь моего доверия, дай повод. А то чем ты отличаешься от Каллума?

Она бросила столь колючий взгляд, что об него можно было буквально пораниться.

– Каллум, – сказала Париса, – в тебе не нуждается, Тристан. Он просто хочет тебя. Спроси себя, почему так?

С этими словами она выскочила из комнаты и после не разговаривала с Тристаном четыре дня.

Не то чтобы это сильно тревожило. За свою жизнь он привык к молчанию темпераментных женщин, да и потом, он не знал, как быть с этим ее… предупреждением? угрозой? Так и не поняв ее мотивов, он тихонько радовался, что она осталась с пустыми руками. Давать людям желаемое Тристан ненавидел, особенно непреднамеренно.

К тому же его занимали другие дела. На лекциях класс проходил множество теорий относительно времени, начиная с попыток путешествий средневековых магов, они затронули, по некой причине, желание европейских ведьм продлить срок смертной жизни. Тристан считал, что тему времени следует изучать в контексте физической магии, а не исторических и алхимических фиаско. Хотя это мог быть просто повод открыть им больше доступа к очередному историческому периоду.

Тристан стал чаще тайком выбираться в библиотеку, проводя собственные исследования по древним текстам, которые они читали, на предмет устройства вселенной, но в итоге возвращался к нерешенным загадкам. Почему их червоточина не перемещала во времени? Правда ли манипуляции со временем требовали больше магии или они просто где-то ошиблись? Однажды, пока Далтон бубнил что-то про Магеллана и Источник молодости, Тристан попытался провести расчеты, но ничего не вышло.

То есть ничего, пока его не нашла Либби.

Он сперва даже не понял, что она искала его, приняв встречу в раскрашенной комнате после ужина за случайность, и поспешил на выход. Однако тут же стало ясно: «натыкаться» на кого-то – это еще один побочный эффект обычного поведения Либби. Тристан вопросительно поднял взгляд.

– Мне тут в голову пришло… – начала Либби.

Тристан молча ждал.

– То есть это нам с Вароной в голову пришло. Ну, я подумала, – поспешила пояснить Либби, – а он помогал проверить, и, в общем, не знаю, хочешь ли ты про это знать, просто я видела на днях, как ты чертишь… я не то чтобы подглядывала, так уж… о боже, прости, – сказала она, чуть было великодушно не добравшись до конца мысли. – Я не специально… Короче, дело вот в чем…

– Выкладывай уже, Роудс, – поторопил Тристан, чувствуя близкое решение своего вопроса. «А может, и не близкое, – напомнил мозг. – Мечтать не вредно». – У меня так-то дела еще есть.

– Да, верно, в общем, так. – Либби отчаянно зарделась, но все же подошла ближе. – Ты не мог бы… испробовать со мной кое-что?

Тристан посмотрел на нее, словно хотел пообещать подумать над этим, но только – и только – если она уже перейдет к делу и оставит его потом в покое.

– Ага, значит, – Либби откашлялась, – следи.

Достав из кармана резиновый мячик, она бросила его о пол. Дала подскочить три раза, а потом остановила в воздухе.

– Теперь понаблюдай, как я его инвертирую, – сказала Либби.

Мячик трижды отскочил в обратную сторону и метко вернулся ей в руку.

– Ну ладно, – произнес Тристан. – И?

– У меня есть теория о том, что ты все видел не так, как я. Для меня это было одно и то же действие, в ту и в другую сторону. Вернись я хоть на десять секунд во времени, и все равно не заметила бы разницы. Но ты… – она красноречиво умолкла.

Тристан подумал немного.

– Давай-ка еще раз, – попросил он, и Либби тут же расслабилась. Испытала облегчение, наверное, потому что считала, будто он и правда нечто такое заметил или хотя бы давал ей шанс.

Либби еще раз подбросила мячик, дала ему трижды отскочить от пола и остановила в воздухе.

Затем инвертировала, как и в первый раз, поймав его потом.

– Видишь что-нибудь? – спросила она.

Да. Объяснить Тристан этого не мог, но кое-что выделялось. Едва различимое мельтешение вокруг мячика.

– А что я должен был увидеть? – спросил он у Либби.

– Нагрев, – задышав чаще, сказала она. Возбудилась, как ребенок, ей-богу. – Дело в том, – затараторила Либби, – что, согласно прочитанному мною, время существенно не отличается от гравитации. Что опускает вещи сверху вниз? Гравитация. Что двигает вещи вперед и назад? Сила, само собой, в зависимости от измерения, но еще и в некотором смысле время. Если бы часы встали и ничего не изменилось, то не было бы совершенно никаких физических свидетельств того, что я обратила вспять само время, когда инвертировала мячик. Единственный верный способ узнать, что мы не путешествовали во времени… кроме осознания, что мы и правда не путешествовали, – проговорила она, обводя комнату жестом, – это нагрев мячика от соприкосновения с полом, а эта энергия не теряется. Энергия тепла, которая заставляет мячик подпрыгивать, должна куда-то деваться, и поэтому, раз она не исчезла, то и мы во времени не перемещались.

– Ну ладно, – медленно проговорил Тристан. – И?

– И…

Либби застыла.

– И… ничего, – заключила она, немного сдувшись. – Я просто подумала… – И она снова замолчала, поникнув. – Вдруг, если видишь тепло, то можешь и время видеть? – спросила она, убирая со лба челку. – Если ты видишь нечто более специфическое – электроны там или сами кванты, – то следующий шаг – это манипуляция ими. Я об этом уже давным-давно задумывалась, – поделилась она, снова становясь Либби-Заучкой, у которой на время пропал нервный тик. – Когда на нас наслали иллюзии, и я того медита…

Она запнулась на слове «убила» и прочистила горло.

– Ты сообщал мне, что видишь, – пояснила она, – а я применила эту информацию для того, чтобы изменить мое окружение. Вот если бы ты сказал, что видишь, когда дело касается времени…

– Ты смогла бы это использовать. Изменить его. – Тристан немного поразмыслил над этим. – Манипулировать им?

– Думаю, это зависит от того, что ты видишь, – осторожно проговорила Либби, – но если я не ошиблась насчет твоих способностей, если ты и правда сможешь определить физическую структуру времени, то да. Мы смогли бы как-то с ним управляться.

Она пришла в такое возбуждение, что у нее даже дыхание перехватило; она трепетала в преддверии открытия.

– Хотя, если ты занят, – поправилась Либби, замявшись и поморгав, – можем попробовать в другой р…

– Роудс, заткнись, – велел ей Тристан. – Подойди-ка сюда.

Она была так довольна, что даже не удосужилась возмутиться его тону, а вместо этого подскочила к нему и хотела уже сесть рядом, за стол под переполненными полками. Тристан остановил ее и встал, жестом приглашая на свое место.

– Присядь, – сказал он. – Я встану позади.

Либби быстро опустилась на сиденье и кивнула, а он снова сосредоточился. Какой бы особенной магией Тристан ни обладал, стоило ему приглядеться, и картинка будто рассыпалась в зерно. Он словно прищуривался и начинал видеть все как под микроскопом. Очертания предметов расплывались, но при этом он замечал другие вещи, намного меньше размером. Слой за слоем они уменьшались; и чем глубже он уходил, тем быстрее они двигались.

– На что это похоже, – сказал Тристан, – когда ты манипулируешь гравитацией?

Либби закрыла глаза и вытянула руку.

Обратив ее раскрытой ладонью вниз, она как бы надавила, и Тристан под ее воздействием чуть не рухнул на колени.

– Это как волна, – запоздало объяснила Либби. – Все как будто плывет в невидимом потоке.

Тристан повертел в голове собственное линейное понимание времени. Где тут могли затаиться ошибки? Видимо, в том, что оно двигалось вперед и назад, было упорядочено и не соотносилось с понятиями вроде нагрева.

А вот и оно. Стоило отбросить ожидания, и Тристан увидел единственное, что двигалось с определяемым постоянным ритмом, который, впрочем, варьировался в зависимости от уровней по всей комнате. Чем выше – тем быстрее, чем ниже – тем медленнее. Это было не похоже на постоянство часов на стене, висевших ближе к маковке купола, но рядом с Либби оно казалось устойчивым. Ровным, словно пульс. Тристан видел или чувствовал (в общем, как-то да воспринимал), что этот ритм где-то шестьдесят ударов в минуту – прямо там, где волосы Либби ниспадали ей на плечи, по девчачьи ерошась. С начала занятий они, кстати, отросли минимум на дюйм.

Тристан положил руку на предплечье Либби и стал отбивать ритм.

– Есть в комнате что-нибудь, что ощущается вот так? – спросил он.

Либби снова закрыла глаза, нахмурилась, а потом положила руку Тристана себе на грудь чуть ниже ключицы. Стоило же ему коснуться ее кожи, и его собственный ритм слегка сбился.

– Прости, – сказала Либби. – Мне надо четко чувствовать.

Верно. Так пульсация срикошетит обратно ей в грудь.

Тристан нащупал именно тот ритм, который искал, и в ожидании принялся снова его отбивать. Как метроном, он отстучал следующие десять, двадцать ударов, но когда достиг где-то сорока, Либби сказала:

– Нашла. – Открыв глаза, она шевельнула рукой, и ритм, за которым Тристан следил, замер.

К недоумению Тристана, замерло вообще все.

Встали часы на стене. Сам Тристан, его дыхание – все остановилось, как, наверное, и кровь у него в жилах. Ничего не двигалось, хотя он как-то смог оглядеться, почувствовать окружение, заново осознавая себя внутри этого пространства. Его рука замерла на груди Либби, большой палец – чуть ниже выреза рубашки. На лице Либби замерло наистраннейшее выражение – подобие улыбки, только выразительнее. Тристан увидел огонь жизнелюбия, победы и понял: Либби сделала это намеренно, при помощи своих навыков.

Либби Роудс остановила время.

Вот она моргнула, и все вернул ось на место, задвигалось. Вышла задержка, не более, сопротивление длиной в момент, почти неразличимое, но все равно лоб Либби покрылся испариной. Свою цену она заплатила.

Она слишком резко встала на ноги, порывисто развернувшись к Тристану, и упала. Тристан подхватил ее, и она попыталась встать, цепляясь за его плечи.

– Будь здесь Нико, я бы смогла больше, – глядя в пустоту, сказала Либби. Ее взгляд был устремлен одновременно ему в грудь и в никуда, в тоннель собственных мыслей, где происходили быстрые вычисления. Как сделать это снова, продлить, улучшить. – Одной мне это не удержать, но с Нико или даже с Рэйной… и если ты мне сперва показал бы, как это двигать, то мы бы, наверное, смогли… То есть если бы я только… черт, надо было…

– Роудс, – вздохнул Тристан. – Послушай…

– Что ж, если честно, я не знаю, что бы нам удалось, – обеспокоенно призналась Либби. – Если вот так время и движется, то это все немного меняет, да? Если время – это сила, которую можно измерить, как любую другую…

– Роудс, послушай…

– …то мы самое меньшее могли бы его моделировать, так? То есть если ты его видишь, то…

– Роудс, мать твою!

Она подняла голову и встретилась с сердитым (наверное) взглядом Тристана.

– Спасибо, – сказал он и раздраженно выдохнул. – Твою мать. Я просто хотел сказать спасибо.

Либби убрала со лба свою отросшую кошмарную челку и слегка потупилась.

– Пожалуйста, – тихо проговорила она.

В тишине, которая за этим последовала – поистине редкость, – Тристан ощутил именно то, что всегда ненавидел. Эфемерные, напыщенные чувства вроде благодарности за осознание: он ничего не выдумал. Это доказала ему Либби. Она подтвердила, что его глюки или слепоту можно как-то пустить в дело. Он и правда мог стать бóльшим, чем просто линза, через которую просматривают вещи, – возможностью, необходимостью. Без него Либби ничего не видела. Без него она бы ничего не добилась.

Какое же это облегчение быть шестеренкой в механизме, который в кои-то веки начал вращаться.

– В чем дело? – спросили позади них, и Тристан тут же отпустил Либби, сделав неровный шаг назад. – Странно, – заметил Каллум, неторопливо входя в комнату, а Либби в это время нервно нащупала стул позади себя. – Домашку делаете, ребятки?

Тристан не ответил.

– Мне пора, – пробормотала в ответ Либби и, опустив голову, поспешила на выход.

Каллум проводил ее взглядом, легонько посмеиваясь себе под нос.

– Нет, ты только подумай… Быть как она, родиться с такой силой, но по-прежнему отчаянно сбегать из комнаты. Грустно, если так подумать. – Каллум подвинул свободный стул и опустился на него. – Забрать бы у нее дар и обратить на пользу.

Если бы Тристан рассказал Каллуму, что она сейчас сотворила, это бы никак не заставило его передумать. Напротив, только укрепило бы во мнении.

– Надо отдать ей должное, она неумолима.

– Это она-то? Мягкая, как не знаю что, Кейн. – Каллум продолжал улыбаться. Какого бы низкого мнения он ни был о Либби, это никак не портило ему настроения. – Интересна?

– Она? Мне? Даже близко нет. – Тристан сел на стул, который недавно еще занимала Либби. – Но я вижу, за что ее сюда выбрали.

– А я вот не понимаю, как ты такое в голову-то берешь. Что вообще значит это «за что»? Ну, если не считать твоего пристрастия к интригам.

Тристан взглянул на него.

– А тебе разве не интересно?

– Нет. – Каллум пожал плечами. – У Общества были свои причины отобрать всех нас, а для меня важен мой собственный выбор. Зачем играть в эту игру, – добавил он, снова сверкая зубами, – если можно сыграть в свою?

«Каллум в тебе не нуждается, Тристан. Он просто хочет тебя, – напомнил голос Парисы. – Спроси себя, почему так?»

– Ну вот, опять это сомнение, – сказал Каллум, видимо, восхищенный тем, что прочел в голове у Тристана. – Это ведь так освежает. У всех остальных в уме эти противные колебания, рывки и прыжки, но вот у тебя… Приятная, основательная устойчивость.

– Это хорошо?

– Это как медитация. – Каллум закрыл глаза, поудобнее устраиваясь на стуле, сделал глубокий вдох и медленно открыл их. – Твои вибрации, – протянул он, – великолепны.

Тристан закатил глаза.

– Выпить хочешь? Мне бы не помешало.

Каллум встал и кивнул.

– Что отмечаем?

– Нашу хрупкость и смертность, – сказал Тристан. – Неизбежность того, что мы вернемся в хаос и прах.

– Мрак, – одобрительно заметил Каллум, кладя руку Тристану на плечо. – Только постарайся не говорить этого Роудс, а то, чего доброго, еще захиреет тут в корень.

Не в силах удержаться, Тристан спросил:

– А вдруг она крепче, чем ты думаешь?

Каллум пренебрежительно пожал плечами.

– Мне просто любопытно, – пояснил Тристан, – порадует ли тебя это или отправит в штопор экзистенциального отчаяния.

– Меня? Мне отчаяние неизвестно. Я лишь стабильно, терпеливо ничему не удивляюсь.

Не первый раз Тристан подумал, как опасна, должно быть, способность совершенно точно читать людей. Дар понимать реальность человека, ее свет и тьму, без погрешностей восприятия, которые размывали бы грани или придавали значение их существованию, вызывал… тревогу.

Это было благословение или проклятие?

– А если я тебя разочарую? – спросил Тристан.

– Ты постоянно меня разочаровываешь, Кейн, и за это мне нравишься, – вслух подумал Каллум, поманив Тристана за собой в библиотеку, где хранился отменный выдержанный скотч.

Нико

Логично было предположить, что в барьере образовалась брешь, раз уж Эйлиф объявилась у него в ванной. Не то чтобы вопросы чар можно свести к таким простым категориям, как дыры, прочность или еще что в том же духе, но защита, призванная не пустить в Общество посторонних людей, была нацелена на людей. А Эйлиф, по прикидкам Нико, к ним не относилась.

Зато хотя бы в архивах библиотеки отыскалось кое-что актуальное, пусть это и был учебник начального уровня по нелюдям и их магическим свойствам, освоить который полностью он бы не смог без знания рун и архаичной лингвистики Рэйны. Трудов по этой теме в последнее время не составляли, ведь охота, контрабанда и «академическое изучение» со временем сократили их численность. Сомнительная практика консервации (читай: регистрации и отслеживания), которую предприняли ввиду этого, получила такую дурную репутацию среди самих нелюдей, что, если верить Гидеону, они по большей части предпочитали прибиваться (как и его мамаша) к другим маргинальным источникам магии – людям вне медитской юрисдикции.

Бедность, деколонизация, конвейер «школа – тюрьма», глобальный миграционный кризис… Быть человеком и не получать поддержки общественных институтов – уже тяжко. Экосистема океанов менялась, и потому современных русалок вроде Эйлиф Нико не мог винить в том, что они больше не довольствовались одной только морской средой, и это еще не говоря о том, чем промышлял Гидеонов папаша.

– Он либо помер, либо в бегах, – сказал как-то Гидеон, – хотя мне по барабану, я его и не жду. Не сомневаюсь, что у меня по всему миру есть братишки-сестренки от любых других нелюдей. И вряд ли батя кого-то из них признает.

Тогда Гидеон говорил совершенно обыденным тоном, не испытывая никаких эмоций, и Нико не удосужился спросить подробности. Гидеону и без того хватало душевных травм, нечего было еще на папаше зацикливаться; его отсутствие казалось, наверное, даже благословением. Эйлиф хватало за глаза, если учесть, что искала она сыночка отнюдь не из материнских побуждений.

В детстве Гидеон просто исполнял ее указания – когда она навещала его в приемной семье: засни, укради такую-то цацку у того-то и передай ее тому-то. Он не понимал деталей просьбы или кто заказчик, пока постепенно жертвы не перестали видеть в нем ребенка и не принялись охотиться за ним. Люди, говорил Гидеон, просто с ума сходили, если что-то стягивали у них из башки. Ему расхотелось в этом участвовать. А стоило познать на себе последствия поручений Эйлиф в мирах грез, как он перестал их исполнять, ну, или попытался. Эйлиф, понятное дело, не считала человечность Гидеона (а то и потенциальную смертность) причиной не вмешиваться в его жизнь.

В лучшем случае она просто не пропадет с горизонта, а в худшем – ее придется обезвреживать, словно бомбу. Вот почему Нико всегда в первую очередь волновало, как удержать мамашу Гидеона на расстоянии. Обезопасив же периметр Общества, он смог наконец вернуться к изучению оставшихся жизненных травм Гидеона – без страха прощелкать крупное вторжение.

Нико доверил Рэйне точный перевод рун, но при этом надеялся, что не придется объяснять, почему он пустился в столь редкое внеурочное исследование. И Рэйна в свойственной ей манере ни о чем не спросила.

– Насколько мне известно, магия есть магия, – сказала она, не отрываясь от страницы, в раскрашенной комнате. Она сидела в кресле, поджав ноги и нависнув над книгой, словно боялась, что ее кто-то может стащить. – Гены большинства нелюдей отличаются не больше, чем гены примата от человеческих. Это лишь вопрос эволюционных различий, вот и все.

– Мутации?

Она подняла голову и слегка прищурилась.

– Генетические?

Нико вскинулся: как будто он что-то другое мог иметь в виду!

– Ну разумеется! – выпалил он.

– Незачем так кипятиться, – невыразительно заметила Рэйна и снова вернулась к изучению страницы. – Похоже, разница в магических способностях лежит в привычной форме их использования, – сказала она, почти безостановочно водя по строчкам взглядом, и лишь однажды косо посмотрела в сторону растения в коридоре, которое, как решил Нико, отвечало ей. – Верно, – проворчала она, видимо, все тому же растению, хотя сама в это время подняла пристальный, изучающий взгляд на Нико. – Оно меньше, – сказала она.

– Что именно? – нахмурился Нико.

– Да… – Рэйна замолчала и ругнулась вполголоса себе под нос. – Выброс, – наконец нашла она нужное слово у себя в полилингвальном лексиконе. – Употребление, сила – как ни назови… Нелюди производят меньше или, скорее, расходуют меньше.

– Расходуют?

– Спроси Тристана.

– О чем? – донеслось за спиной.

Нико развернулся и увидел, что в дверном проеме раскрашенной комнаты стоит и мнется в нерешительности Либби.

– Ни о чем, – ответил Нико, а Рэйна в это же время сказала:

– Сколько магии производят люди.

– Люди, – эхом повторила Либби, заинтересованно впорхнув в комнату. – По сравнению с кем?

– Да так, – продолжал отбрехиваться Нико, постепенно распаляясь, а вот Рэйна вернулась к изучению книги и, не моргнув глазом, пробормотала:

– С нелюдьми.

Либби вопросительно посмотрела на Нико.

– Нелюди? Варона, ты серьезно? Они-то здесь каким боком?

Она выгнула брови так, что те скрылись под занавесом густой челки, которую Нико определенно ненавидел. Одно дело, когда Либби сует всюду свой нос, и совсем другое – когда она относится к нему самому с таким очевидным подозрением.

Чего она вообще ждала от Нико, в очередной раз испортив ему малину?

– Хотел кое в чем убедиться, – уклончиво ответил он таким нетерпеливым тоном, который Либби точно нашла бы отталкивающим. Если ее достать как следует, она может и свалить.

– Ну ладно, и как с этим связан Тристан?

Проклятье. Они явно не на шутку разбудили в ней любопытство.

– Не имею ни малейшего понятия, – зло ответил Нико, но, к его вящему недоумению, Рэйна словно вспомнила, что надо объяснить:

– Тристан видит магию во время ее применения, – сказала она из-за вуали черных волос.

– А ты откуда знаешь? – спросила Либби, и в ее голосе Нико почудились нотки неуместного обвинения, словно она с негодованием узнала, как Рэйна с Тристаном раз в неделю вместе за поздним завтраком обсуждают личную жизнь и тайные желания друг друга.

– Наблюдение, – ответила Рэйна; очевидный же ответ. Рэйна говорила мало, а подмечала многое, однако больше всего в ней Нико нравилось то, что почти все увиденное она считала в общем-то неважным и, следовательно, недостойным обсуждения.

Не то что Либби, поступавшая с точностью до наоборот.

– Тристан, – продолжала Рэйна, – видит магию во время использования. Как я и говорила, – она демонстративно перевела взгляд на Нико, как бы подчеркнуто возвращаясь к оставленной теме, – нелюди свою магию используют более тонко. В медитских исследованиях она определяется как стихийная, но для тебя это академический снобизм. – Нико пожал плечами, выражая молчаливое согласие, и Рэйна продолжила: – Нелюди лучше и эффективнее направляют свою магию. Она… – Рэйна снова сделала паузу, подбирая нужное слово. – Тоньше. У́же. Как витая струна, а не… – Еще пауза. – Выхлопы.

– Тристан вроде бы описывал магию словом «фон», – задумчиво пробормотала себе под нос Либби. – Хотя, думаю, можно попросить его объяснить это подробнее.

Терпение Нико и так было на пределе, а мысль добиваться от Тристана чего-то еще кроме хмурой гримасы или едкого саркастичного замечания и вовсе добила его.

– Нет, – отрезал он и хотел уже было забрать у Рэйны книгу и утопать прочь, но она склонилась над томом, накрывая его всем телом. – Дело не в тебе, Роудс.

Либби вскинулась:

– А в чем же тогда?

– Ни в чем. – В Гидеоне. – Ты уж точно мне не поможешь.

Либби прищурилась, а Рэйна в ответ еще решительнее склонилась над книгой, давая понять, что в споре она нисколько не заинтересована и никому помогать не станет.

Нико хватало опыта ссор с Либби Роудс, он знал, когда назревает крупный взрыв, а потому предпочел забыть о книге. Он вскочил на ноги, развернулся к лестнице и, смирив раздражение, прошел мимо Либби. Он и прежде без помощи библиотеки неплохо справлялся. Так что займется-ка он лучше вопросом безопасности, не тратя времени на споры.

Или нет. За спиной раздались четкие, уверенные шаги Либби.

– Варона, если ты затеял какую-то глупость…

– Во-первых, – сказал Нико, резко оборачиваясь, когда она врезалась ему в спину, – реши я совершить что-нибудь глупое, твоего мнения спрашивать точно не стал бы. А во-вторых…

– Нельзя же просто так играть с чем-то без нужды, только из скуки, – солидным и усталым тоном сказала Либби. Словно мать или опекунша, которыми решительно не была. – А вдруг ты для чего-то понадобишься?

– Например?

– Не знаю… для чего-нибудь. – Она в отчаянии вперила в него сердитый взгляд. – Просто логично не делать глупостей, Варона, хотя бы потому, что это глупости. Или до тебя это не доходит?

– Если мне скучно, то ты просто умираешь со скуки, – выдал ответное обвинение Нико. Он чувствовал, что скатывается в неуместную подлость, но как всегда, когда речь заходила о Гидеоне, не был готов вести себя спокойно. – То, что ты просто не признаешь это, не значит, что это не правда. И тебе так нравится преследовать меня и ждать, где я ошибусь?

– Я, – выпалила Либби, – тебя не преследую. Я занимаю себя делом. Использую результаты наших исследований везде, где можно, чего и тебе советую.

Сказав, будто в принципе знает, чем ему заниматься, Либби Роудс зашла слишком далеко.

– Правда, что ли? Какая же ты у нас прекрасная. Какая же ты ученая, – язвительно-печальным тоном сказал Нико и погладил ее по голове. – Хорошая девочка, Роудс…

Она отбила его руку, и воздух между ними заискрился.

– Просто скажи, что задумал, Варона. Мы могли бы провернуть все быстрее, попроси ты…

– Чего? Помощи?

Либби умолкла.

– А ты попросила бы о помощи меня, Роудс? – возразил Нико, понимая при этом, что вопрос риторический. – То, что мы пришли к соглашению, не значит, будто мы стали другими. Или ты забыла, что мы до сих пор соревнуемся?

Он сразу же пожалел, ведь собирался сказать совсем другое. Враг в лице Либби ему не нужен, и, уж конечно, он не горел желанием тратить время на распри сверх того, что было нужно для инициации. Впрочем, не хотел он и посвящать Либби в личные дела и выслушивать лекцию на тему, как он по недосмотру позволил проникнуть к себе ванную преступнице-русалке. Вряд ли нотация получилась бы краткой, да к тому же за ней последовал бы шквал вопросов, ни на один из которых он отвечать не собирался.

– Вот, значит, как ты себе союз представляешь? – глухим голосом произнесла Либби. Нет, это был не гнев, а нечто горькое и не такое злобное.

Грусть и надлом.

– Пора бы уже трезво на вещи смотреть, – сказал Нико, потому что уже обидел, а Либби прежде еще ни разу его не прощала. – Мы не друзья, Роудс, никогда ими не были и никогда не станем… И, – добавил он, взрываясь отчаянием вперемешку с безжалостным чувством вины, – раз уж я не могу просто попросить тебя оставить меня в покое…

Либби развернулась, но Нико успел напоследок разглядеть опустошение и разочарование у нее на лице и проводил ее взглядом вниз по лестнице. Либби, резко поверну в, скрылась из виду, а в голове у Нико раздалось тихое эхо слов Гидеона: «Ты хорошо с Роудс обращаешься?» И цоканье языком.

«Нет, конечно же», – подумал в ответ Нико, чувствуя угрызения совести. В целом мире не было человека, который одним своим существованием заставлял бы его ощущать себя неполноценным. Вот только признаться Либби в этом – значит покрыть себя несмываемым позором.

Да и потом, надо было еще чары чинить.

Нико в запале преодолел оставшиеся ступеньки и свернул в противоположную спальням сторону. Чтобы ему не мешали работать, нужно было уединиться где-нибудь, и это точно не первый этаж. К счастью, наверху еще оставалось полным-полно сцен невостребованного великолепия, куда никто не заглядывал. Нико заперся в одной из позолоченных гостиных в восточном крыле (где уже давно не предавались забавам аристократы: не играли в карты и всякое такое прочее) и стал в раздумьях расхаживать у камина.

В конечном счете чары представляли собой решетку, строгий порядок, и потому в них просто было заметить нечто неправильное, а неправильного Нико не замечал. Вшестером они сообразили структуру охранной системы в виде сферы, в пределах которой Общество и его архивы накрывало плотной тканью магической защиты. Физическое проникновение с легкостью остановила бы внешняя броня измененных сил, тогда как нематериальное магическое воздействие засекла бы внутрення система переплетенных и текучих элементов, с которыми всегда работала Париса.

Как же тогда Эйлиф ухитрилась проникнуть и отыскать ванную Нико?

Стоило, наверное, проверить трубы.

Нико закрыл глаза и, морщась, проверил водопровод, прошелся по краю магических воронок, которые наколдовал он сам или, возможно, Либби. Если сравнивать следы воздействия с отпечатками пальцев, то у Либби с Нико они были практически идентичны – видимо, вследствие одинаковой подготовки. Нико ощутил новый укол вины – раздражения, а может, неприязни – и дернул плечами, спеша прогнать его и стараясь сосредоточиться получше или, напротив, ослабить контроль. На интуитивном уровне неважно было, какой конкретно элемент магии принадлежит ему. Его чары или чары Либби – все одинаково подчинятся опытной руке, и неважно, кто их накастовал.

Как и следовало ожидать, присмотревшись хорошенько к трубам, Нико обнаружил уйму лакун, косяков и мелких недоработок. И еще, вглядевшись получше, нашел их в слоях изоляции стен. В такие трещины человек, конечно, физически не протиснулся бы – компрессия дело нелегкое, требует уймы энергии, и выброс потревожил бы внутренние системы безопасности прежде любой мало-мальски успешной попытки проникновения, – но если внедриться попытается Эйлиф или еще какой-нибудь нелюдь? Эти, может, и проберутся, если Рэйна не ошиблась насчет тонкости их энергии. В доме, конечно, защитили чарами воздуховоды и другие пути проникновения, однако тут-то Нико и увидел, как инфраструктура проседает, разъедаемая магией, жесткой водой и всем, что со временем повреждает металл. Механик из Нико был так себе, и в этом, наверное, заключалась проблема. В Общество принимали академиков, не ремесленников, и выбирали их не за умение определять, в каком месте старинный дом нуждается в уходе. Особняк, несмотря на разумность, оставался физической конструкцией, а Нико как раз специализировался на материи. Видимо, ему (а может, и Либби) и полагалось отвечать за дом.

Магия не отличалась от гниения, коррозии, температурных перепадов или износа. Сжатия, расширения, расщепления или расслоения, сдвигов во времени и пространстве. Странно, как все в итоге оказывается до смешного просто, даже когда речь заходит о неизмеримом или бесценном. Нико придется всего лишь скрепить чары там, где они ослабли, аналогом изоленты.

Будет ли она держаться – вопрос клейкости, а вот уже это… слегка труднее, но не сказать, чтобы невыполнимо. Нико просто выпрямит все, что прогнулось, а что не получится выпрямить – прикроет.

На краю сознания Нико билась мысль: он затевает то, что Гидеон назвал бы «безответственным», или же так сказала бы Либби, а Гидеон просто стоял бы у нее за спиной и согласно кривился. Вот Максу было бы пофиг; да и Рэйна плевала бы, и это ему в ней определенно нравилось. Можно, конечно, сгонять за ней – дополнительный буст энергии совсем не помешает, – но вышло бы катастрофически неразумно («Глупо», – противно поддразнила воображаемая Либби), и потому Нико отбросил эту идею мысленным щелчком пальцев.

Подумаешь, разок перенапряжется. Силу ему восстановить нетрудно. Ну, пострадает ночь или даже три, зато потом дискомфорт пройдет, и никто даже не узнает, какую ошибку он совершил. А если Либби и станет тыкать его носом, мол, он выглядит изможденней обычного, то и пусть. Все равно в плоскости времени пользы от него мало; всякие там источники и молодость ему побоку.

Вспомнив о собственной бесполезности и разозлившись, Нико еще больше утвердился в решении сделать все в одиночку. Тревоги в праздности он не любил, но в нем она жила постоянно, как жил в Либби потаенный страх. Но чего? Неудачи, наверное. Она была из тех перфекционистов, которые так отчаянно боятся оказаться хоть в малейшей степени неполноценными, что временами даже мысль об этом приводит их в ступор. Нико же не думал о неудаче – возможно, себе во вред, зато его ничто не сдерживало.

Если Либби ошибалась, представляя себя слишком маленькой, то Нико в пику ей считал себя слишком большим. Можно сказать, возможность превысить потолок собственных возможностей его распаляла. Почему бы не замахнуться на нечто большее, недоступное? Это очень даже неглупо, если он сможет помочь Гидеону. Пусть даже для этого придется лететь к солнцу или, объятым пламенем, рухнуть в море. Безопасность в этом случае была рудиментом, терпеть который Нико де Варона не собирался.

И вот он начал с самых пустяков: потянулся вслепую к распустившимся пучкам вокруг небольших отверстий в доме, размягчая их прямо в воздухе. В этих местах магия была тоньше, поэтому, ощутив небольшие точки проводниковой слабости, Нико усиливал их молекулярную структуру, запечатывал трещины, пока сила не восстанавливала плавный ток. Где-то Нико подтягивал, где-то пропихивал, направляя энтропию распада в упорядоченные русла. Сознание дома сопротивлялось его попыткам чинить систему, и по ложбинкам на его спине тонкими ручейками стекал пот. Застучало в узелке зажатых мышц в шее, на который он прежде почти не обращал внимания. Все оттого, запоздало понял Нико, что в последние недели, работая над пространством, он перенапрягался. Не первый раз ему укажут (возможно, с руганью) на необходимость растяжки.

Нико старался не обращать внимания на боль, которая иголочками колола нервы вдоль шеи, на отдающую в череп пульсацию в зажатых мускулах. Мигрень, зашибись. И обезвоживание до кучи. Но если Нико остановится, потом придется начинать все заново, а он ненавидел бросать дела незаконченными. Может, это и гиперфокус, но если уж он за что принимался, то всерьез.

Не найдя больше дыр и утечек, Нико занялся вопросом металлургии, стал убирать токсичные элементы, плоды эррозии. Что-то мельком проклюнулось в памяти; давняя, прослушанная вполуха лекция: «Магию не произвести из пустого места, и так же дела обстоят с энергией, разницы никакой, мистер Варона, не будете ли столь любезны обратить на нас внимание?» А потом смех, когда Нико ответил что-то невпопад… Короче, ясно, эта тема из раздела о времени. Неприятно было сознавать: разум упрятал это, а в нужный момент и не вспомнил, потому как суть урока (о том, что Нико – всего лишь человек, который пытается запитать регенерацию материальной конструкции больше себя размером) едва ли помогала теперь, когда он взялся за дело. Пол, укрытый багряным эдвардианским ковром, вздыбился – план выходил из-под контроля. Видимо, Нико не рассчитал, с какой скоростью дом попытается иссушить его, жадно высасывая энергию, которую он намеревался выдавать постепенно. Нико слишком сильно порезался и истекал магией, не в силах умерить этот поток или прижечь рану.

Гм, что же делать? Ответ у Нико всегда был один: не тормозить. Признать провал, остановиться, прекратить действовать или существовать – такие варианты он даже не рассматривал. Он стиснул зубы, дрожа от холода или от рывка, с которым из него, подобно взрывному, болезненному чиху, вылетела сила. Ай, сука, будь здоров; так и перелом ребра или разрыв сосуда заработать недолго. Да-да, от чихания такое случается. Забавно, но быть человеком – значит быть таким вот нежным и хрупким. Есть много способов сломаться, и не все они героические и благородные.

Ладно, если его сожрет бесполезная салонная мебель, то хотя бы Либби использует его панегирик в качестве посмертной лекции: «Николас де Варона, – зачитает Либби, – болван, который не верил, что у него есть предел, как бы искренне я ему о том ни напоминала, и не знал, что можно умереть от перенапряжения. Нет, он знал, конечно же, ведь я столько раз ему об этом напоминала, но – внезапно! – он не слушал…»

– Варона, – донесся откуда-то из недр его нутра голос Либби, но выбивающие дробь зубы позволили только замычать в ответ. Главным сейчас было не утратить сосредоточенности, ну, и не загнуться, желательно. – Господи боже.

Голос ее звучал как обычно, неодобрительно, поэтому Нико и не мог понять, реальная она или воображаемая. Грохот в голове стоял оглушительный, боль в спине отдавалась в шею так сильно, что давление между глаз и в пазухах ослепляло. Рубашка сходила с груди и живота, видимо, намокнув от пота, но останавливаться было нельзя, только не сейчас, да и как можно упускать шанс? Нико вытравил кисты магических застоев и гнили и переключился на пустоты и прорехи.

Он чувствовал, как его волокут куда-то к теплу, и вот оно накатывает волнами от чего-то трепещущего, – наверное, пламени. Должно быть, это Либби – если она правда пришла, а не явилась ему в воображении, – разожгла огонь в камине. Наверное, хотела дать ему пропотеть, вытравить из него холод. Мило, конечно, но, скорее всего, мало. В худшем случае это будет не многим эффективнее костылей, которыми Нико в данный момент чинил упадочные зоны в доме – самопальные украшения, призванные оттянуть неизбежную кончину.

Но это он, конечно, драматизирует. Умирать? Нетушки.

– Ты невыносимый инфантил, принц болванов. – Она обожала его так называть. Эти эпитеты Либби произносила настолько часто, будто Нико, ненароком для себя, и впрямь такой. – Я не дам тебе просрать свой талант и подохнуть, – сообщила она ему, рывком заставляя сесть.

Нико и рад был бы ответить нечто вроде «Я знаю, Роудс, заткнись», не будь он так занят выживанием, а именно – не давал утечь остаткам магии, необходимым, чтобы не умереть.

– Ты, жалкий, мелкий любитель, – сказала Либби. – О чем вообще думал? Нет, не отвечай, – ворчала она, грубо прислоняя его спиной к чему-то твердому (вроде бы ножке викторианского кресла). – Просто скажи, чем занят, и я помогу… Хотя по уму надо тебя просто вон в то окно выбросить, – пробормотала она, видимо, уже себе под нос.

Нико ответил нечто невнятное, лишь бы отстали. Последняя часть работы потребовала бы уймы сил, да и объяснить ее он не мог. Почти все, что можно было запечатать и укрепить, он запечатал и укрепил; оставались области распада, прогнившие и истончившиеся, которым требовалась не столько перевязка, сколько ампутация, а затем восстановление изнутри. Обращение порчи вспять, попытка привести хаос к порядку иссушали Нико, выдавливая остатки. Он чувствовал это в том, как конвульсивно сжимаются его внутренности, как магию теперь попросту забирают у него из почек, сердца и легких. Она росла и крепла вот уже несколько месяцев, глубоко пустив корни в почву, но когда тебе много дают, спрашивают тоже немало.

– Нельзя же вот взять и отдаться, – бранила его Либби, вечно ведущая себя как строгая училка, но тут она угрюмо взяла его за руку и сплела свои пальцы с его. – Просто покажи.

Она почти наверняка увидела, в каком направлении уходит энергия, едва взяв Нико за руку. С первых лет учебы они умели проворачивать такой трюк, становиться началом и продолжением друг друга. Старались, правда, не обращаться к нему, ведь он подразумевал взаимопроникновение, когда Нико использовал Либби или наоборот. Это было как временно продать свои конечности, поменяться суставами. Остаток дня потом Нико казалось, будто он не свою руку сгибает, а Либби, не своими ногами ходит, а ее; да и она наверняка переживала то же самое. Стоило им потом встретиться взглядами, и Либби кривилась, словно он забрал часть ее: взятое всегда равнялось отданному. Получалось не намеренно, но чувства тоски и потери это не отменяло, для обоих.

Попытки отделиться, распутаться делали только хуже. Нико и Либби превращались в убогие, отлитые в матрице копии друг друга.

Лишь когда они принялись вытворять фокусы с пространством, чувство заимствованной силы и украденных конечностей перестало напоминать жуткий, вялый половой акт и стало походить на подлинную синхронность. Теперь, объединяя усилия, Нико и Либби ощущали гармонию, словно с наслаждением расправляя лишнюю пару широких крыльев. Разницу объяснить было трудно, но они будто наконец поняли, как правильно использовать энергию, нашли идеальную цель. Да, силой они всегда обладали нечеловеческой, однако прежде не видели направления, и потому сольная магия задним числом казалась им неуклюжей, топорной. В паре же она получалась чище и сосредоточенней, незамутненной и ясной.

Теперь плодом объединения был рост.

Нико только сейчас за последние несколько минут задышал без усилий, втихаря испытывая облегчение. Когда энергия Либби прибавилась к его, задание не просто пошло легче. Исчезло то, что Тристан назвал бы утечкой (хотя сам Нико только сейчас задумался об этом, когда сила перестала непрерывно хлестать из него), и магия потекла четче, ровней, постоянней.

Несколько минут – и трубы починены. Еще немного – и чары уже пульсируют бесперебойно. Остатки энергии Нико потратил на тщательный осмотр сферического периметра, после чего его стало кидать то в жар, то в холод. Зато никаких промашек, случайных ошибок, даже по мелочи, или изъянов он на волне проверки не допустил.

Либби разжала пальцы и отстранилась.

– Зачем? – спросила немного погодя она.

Нико с трудом приподнял веки и увидел сбоку ее смутные очертания, расплывчатые пятна закрытых глаз. Контуры волос сливались с красными стенами в золотых бликах. Либби хоть и не потратила все силы, но взяла на себя часть бремени, и ей тоже досталось.

– Мне жаль, – хрипло и неискренне выдавил Нико.

– И правильно. – Либби уперлась ладонью в пол и заметила: – Еще потряхивает.

– Ты поэтому… – Черт, как же сухо во рту, терпеть невозможно. – Ты поэтому прибежала? Из-за тряски?

– Да.

Ну конечно же, из-за тряски. Вечно она суетится из-за того, что он учиняет беспорядки и не умеет контролировать свои силы, хотя на самом деле никто, кроме нее, этой дрожи не замечает. Но Либби все свалит на Нико и станет песочить…

– Ты незаслуженно одарен. Хорош, как это ни печально. – Либби вздохнула, и Нико услышал отчетливые нотки зависти в ее мычании. – Так много колдовать… – Она развернулась и пристально посмотрела на него. – Я бы в одиночку за такое браться не стала.

– Мне тоже за такое браться в одиночку не стоило. – Сейчас-то какой смысл отрицать?

– Да, но ты почти выгреб. И без меня прекрасно справился бы.

– Почти, да… было бы не в счет, если бы я ошибся.

– Верно. И все же… – Либби пожала плечами. – Ты ведь прекрасно знал, что я приду.

Нико открыл было рот, желая возразить, мол, ничего подобного, однако, подумав, решил, что она не так уж и не права. Можно и не признаваться, конечно, но, когда Либби поблизости, это как страховка. Подсознательно – а может, даже и сознательно, – Нико понимал: без нее многого провернуть не сумел бы.

– Спасибо, – сказал он или уж скорее промямлил.

Вид у Либби был довольный, если не сказать самодовольный.

– Чего ты вообще взялся в одиночку чинить дом? – спросила она, отбросив это отвратительное благодушие, которое ненадолго снизошло на нее. – Рэйна помогла бы тебе, – подумав, добавила Либби.

То, что она не стала предлагать свою кандидатуру, Нико нашел чудесно тактичным, и потому из благодарности ответил:

– Если бы я кого и стал звать на помощь, Роудс, то тебя.

– Болтай, Варона, – так же любезно ответила Либби. – Ты никого никогда о помощи не просишь.

– Но это же правда.

Либби закатила глаза и прощупала у него пульс на запястье.

– Медленный.

– Я устал.

– Еще что?

– Башка трещит.

– Воды попей.

– Да, – прорычал Нико. – Без сопливых скользко, Роудс…

– Еще где-нибудь болит? Припухлости есть?

– Да, да и да. На все вопросы – «да»…

– Тебе бы поспать, – мягко посоветовала Либби.

– Твою ж налево, я просто сказал…

– Зачем? – перебила она, и, хотя Нико был истощен и ему не хотелось затевать спор, который точно начался бы после его слов – и вообще славно было бы забраться к себе в кровать и продрыхнуть самое меньшее часов двенадцать, – он произнес то единственное, чего Либби точно не приняла бы:

– Не скажу. – Собственный голос показался ему глухим.

Как и следовало ожидать, Либби промолчала. Нико чувствовал, как рядом раздувается пузырь ее напряжения, как ее защитным коконом окутывает тревога – словно та же Рэйна, закрывающая собой книгу. Либби стремилась спрятать, сберечь нечто свое.

И как ни противно было признавать, больше всего Нико ненавидел себя, когда заставлял ее чувствовать себя маленькой.

– Просто… не допрашивай, – запинаясь, проговорил он в надежде, что последняя попытка проявить искренность убедит ее не погружаться в омут страданий.

Некоторое время Либби молчала.

– Ты же сказал, что это союз, – напомнила она.

– Так и есть. – Так оно и было. – Это союз, Роудс, честно слово. Я говорил серьезно.

– Так что если тебе нужна помощь…

– К тебе, – поспешил он заверить ее. – Я приду к тебе.

– А если мне что-то потребуется?

Она была по-детски чопорна и мстительна, но в кои-то веки Никоне разозлился на нее за это.

– Ко мне, – пробормотал Нико, радуясь, что ему есть что предложить. – Отныне можешь на меня полагаться. Клянусь тебе, Роудс.

– Хорошо бы. – Она осталась довольна, ну, или хотя бы испытывала облегчение. – Ты мне нехило так задолжал после этой мелкой идиотской выходки.

– Ну вот ты и врубила наконец ханжу. – Для приличия он еще немного постонал. Так резко уходить от взаимной вражды был о вредно для них обоих.

– И все же, – вздохнула Либби. – Ты бы сказал, если бы тебе грозила реальная беда?

– Больше она нам не грозит.

– Это не ответ, Варона.

– Ладно, да. – Еще стон. – Если бы нам она грозила, я бы тебе сказал, а так она нам не грозит.

– Но грозила?

– Не то чтобы опасность. Просто были кое-какие… упущенные моменты.

– А теперь?

– Не веришь – проверь защитные чары сама.

– Уже. – Впрочем, Либби все равно немного помолчала. – Трубопровод, серьезно?

– Ты что, не знаешь основ домовладения, Роудс?

– Боже мой, терпеть тебя не могу.

А, ну вот, все по-прежнему.

– Взаимно, – согласился Нико, с трудом поднимаясь. Либби, верная себе, помогать не стала. Просто насмешливо смотрела, как он отрывается от ножки кресла.

Тут же напомнила о себе сведенная мышца бедра: в ноге стрельнуло так, что Нико еле-еле, едва не заскулив, удержал равновесие.

– Судорога? – невыразительно спросила Либби.

– Заткнись, – проскрежетал сквозь зубы Нико, смаргивая слезы. – Не будь ребенком.

Взмахом руки Либби растворила его в воздухе. Пол ушел из-под ног, и Нико материализовался у себя в спальне; мгновение – и его бросило на кровать. Не успей он выставить ладони, расшибся бы о каркас. Затем, спасибо Либби, гравитационное поле выровнялось, и Нико без возражений, лелея боль в отбитых конечностях, плашмя рухнул на матрас.

– Спасибо, – выдавил он, утыкаясь лицом в подушку, да так и остался лежать, даже не раздевшись. Рубашка, как успело заметить стремительно гаснущее сознание, осталась совершенно в другом месте – наверняка все еще пропитанная потом, – а он, что главное, так и не успел попить…

Нико моргнул, когда на тумбочке материализовался стакан воды.

– Чтоб тебя, Роудс, – пробормотал он.

– Я все слышу, – сказала из-за двери Либби.

Однако Нико к тому времени уже вовсю летел навстречу сну без грез: все его чувства погасли, как по щелчку выключателя.

Париса

Выходит, это была не игра. Либо игра, но какая-то изуверская.

До Парисы запоздало дошло, что возвращения домой никто не обещал; и Атлас, и Далтон говорили только, что кого-то из класса элиминируют решением пятерых. Пятеро назначат лишнего, но вот условий его выбывания не назвали. Сперва она подумала, будто это такой спорный – пусть и цивилизованный – способ расчистить путь самым лучшим и самоотверженным.

Теперь же она видела изощренную логику системы отбора. С какой стати сáмому закрытому сообществу академиков отпускать кандидата? Это же в лучшем случае угроза безопасности. И даже если – если! – исключенный уйдет по-хорошему, то люди ведь так небрежно хранят информацию.

Тайн не раскрывают лишь мертвые. И стоило Парисе это осознать – наткнувшись на ответ в голове у Далтона, – как все сразу же встало на места.

Воспоминание об их связи прочно засело у нее в мозгу, заново прокручиваясь, словно пророчество.

– Один из нас должен умереть, – вслух сказала Париса, еще тогда, в читальном зале, проверяя, как эти новые сведения впишутся в общий фон реальности. То, что Далтон при этом еще был на ней, ее заботило уже во вторую очередь, но вот он замер.

– Что?

– Ясно, почему ты не хочешь, чтобы я проиграла. Ты не хочешь, чтобы умерла я. – Она отодвинулась и посмотрела на него. – Как-то это круто, не находишь?

Ее открытие не принесло ему ни облегчения, ни горя. Он, самое большее, уступил; попытался отодвинуться, но она его не пускала, продолжая размышлять.

– Значит, ты кого-то убил. – Она моргнула, догадавшись. – Ты это прячешь? Свою вину?

– Ты меня использовала, – заметил он, убедившись в своих подозрениях.

Собственно, да.

– Но с какой стати вообще убивать кандидата? – продолжала Париса, даже не думая о его уязвленном самолюбии. Как будто женщина не может заниматься себе в удовольствие сексом и читать при этом мысли! Далтон еще не вышел из нее, а уже сделал ее злодейкой в своей повести о роковой женщине, но у нее на это не было ни времени, ни терпения. – Избавить мир от медита, и все ради чего?

Далтон отстранился, возясь с брюками.

– Тебе этого знать не положено, – пробормотал он. – Надо было быть осторожнее.

Лжец. Он явно хотел, чтобы она узнала.

– Возможно, нам не стоит говорить о том, чего кандидатам знать не положено, – заметила Париса, и Далтон искоса взглянул на нее; сладость ее вкуса так и растекалась у него на языке; все его мысли сейчас кружились вокруг нее. – Ты скажешь мне почему? – спросила Париса. – Или мне пойти и разболтать остальным о том, что все это – просто изысканная смертельная схватка?

– Все не так, – машинально ответил Далтон. Видимо, такова была политика компании. Может, ему какой-нибудь договор мешал сказать иначе? – Магия бесплатной не бывает, сама знаешь, Париса. Некоторые вещи требуют жертвы. Крови, боли. Единственный способ создать такую магию – разрушить ее.

Тумана это не рассеяло, да и в мыслях у Далтона крылось что-то еще.

– Дело не в этом, – сказала Париса, проверяя его реакцию.

– Нет, в этом. – Ну вот, он потерял терпение, задергался. Возможно, ему просто не нравилось, что с ним спорят, хотя дело, подозревала Париса, было в другом. – Предметы в архивах – не для всех. Они редки и требуют невероятной силы и сдержанности. Круг ограничен шестерыми не просто так…

– Пятью, – поправила Париса. – Круг состоит из пятерых. Шестого отдадут на заклание.

Далтон поджал губы.

– Не говори так, это не заклание. Это…

– Добровольная жертва? Сильно сомневаюсь. – Она резко рассмеялась. – Скажи, кто из нас согласился бы на это, зная заранее, что одному придется умереть, гм? И потом, я вижу, что все не так просто.

Она впилась в Далтона взглядом, ожидая, вдруг он раскроет и другие детали, но он снова заперся. Далтон и так уже разболтал слишком много или же просто хотел, чтобы она так думала. Неясно только, был это его план или нет.

– Ты хотел, чтобы я все узнала, Далтон, – напомнила Париса, решив открыто обвинить его и проверить, к чему это приведет. – Вряд ли ты настолько беспечен, чтобы подпустить меня так близко. Но если хочешь, чтобы я послушалась твоего предупреждения, придется объяснить, зачем оно. Иначе, – хмыкнула она, – какой мне смысл оставаться?

– Тебе не уйти, Париса. Ты слишком много видела.

Вот именно, да и сам он сомневался, что она уйдет, даже будь у нее возможность. Говоря так, он не испытывал паники, его не колотило от тревоги. Он просто ставил ее перед фактом.

Жаль, но уверенность Далтона не была беспочвенной. Куда, в конце концов, Париса ушла бы после всего этого?

Она натянула нижнее белье, оправила юбку и встала.

– Далтон, – сказала Париса, беря его за воротник. – Ты ведь знаешь, что я не просто использовала тебя, да?

Он облизнул губы.

– Не просто?..

– Мне понравилось, – заверила она его и притянула ближе. – Но боюсь, что, когда я обдумаю твои слова, у меня появятся еще вопросы.

Он не глядя взял ее за руку. Теперь его ладоням будет не хватать ее форм: посреди ночи он проснется, лаская призрачные изгибы ее тела.

– Вряд ли я тебе что-то дам, – сказал Далтон.

– Может, и не дашь, – согласилась Париса.

После той их встречи она ничего делать не стала, позволив времени показать, как поступит Далтон. А он затаился, и это его молчание значило слишком много. Он тоже ждал, хотя Париса сомневалась, что продлится это долго.

И оказалась права. Пройдет всего несколько недель, и они снова попадут в рискованное положение.

Класс к тому моменту перешел к теориям о времени, и Париса, которая специализировалась на информации, сумела сделать куда больше, чем в областях физической магии. Почти все они были, мягко говоря, психологическими, ведь восприятие времени и его хода формируется мыслью и памятью. Частички прошлого казались ближе, тогда как будущее – несуществующим, далеким и быстро приближающимся одновременно. Тристан явно вознамерился доказать значимость квантовой теории (или еще чего), но Париса сосредоточилась на очевидном: как таковая функция времени – это не вопрос его устройства, а то, как его переживают другие.

Впервые библиотека стала открывать нечто исключительно для нее: псевдоразум, как обычно, подталкивал то в одну сторону, то в другую, и вот она уже углубилась в исторические тексты, которыми до того брезговала. Само собой, это был не Фрейд; западная смертная психология, сосредоточенная на комплексах, опоздала века на два, и неудивительно. Париса вместо этого взялась за рукописи Золотого века ислама[19], постепенно подбираясь к открытию. Например, арабский астроном Ибн аль-Хайсам[20] заметил за оптическими иллюзиями то же, что и Париса – за человеческими переживаниями в целом: время – само по себе иллюзия. Почти все теории о нем коренились в заблуждении, а идея манипуляции им осуществлялась посредством механизма мысли или эмоции. Каллуму на последнем сосредоточиться мешала лень, зато Париса погрузилась в ранние психологические искусства медитов – главным образом исламские и буддийские – с удивительным рвением.

Не удивлялся разве что Далтон.

– Я же говорил, – напомнил он, встретив ее как-то ночью одну в читальном зале.

Париса притворилась удивленной.

– Гм? – промычала она, разыгрывая испуг.

Далтон подвинул стул и уселся рядом с ней за стол.

– Рукопись аль-Бируни?[21]

– Да.

– Изучаешь время реакции? – Аль-Бируни первым стал экспериментировать с мысленной хронометрией, то есть задержкой между стимулом и ответом; проверял, сколько проходит времени, прежде чем мозг среагирует на увиденное глазом.

– Откуда тебе известно, что я изучаю? – спросила Париса, хотя и не нуждалась в ответе: Далтон не мог отвести от нее глаз.

– Над теорией работаешь, – заметил он. – Я решил, что ты, может быть, захочешь ее обсудить.

Париса позволила себе улыбнуться уголком губ.

– Пошепчемся о дифференциальной психологии? Как непристойно.

– Есть нечто такое интимное в интенсивных занятиях, что даже мне становится неуютно, – сказал Далтон, придвигаясь ближе. – Это такое выражение неоформленной мысли.

– Кто сказал, что мои мысли остаются неоформленными?

– Ты ничем не делишься с остальными. А я советую тебе найти союзника.

Париса потерлась коленом о его ногу.

– Уже вроде как нашла.

– Не меня. – Далтон криво усмехнулся, но ноги не убрал. – Я же говорил, меня выбрать нельзя.

– С чего ты взял, будто мне нужен союзник? Или что я позволю убить себя?

Далтон огляделся, хотя вряд ли их подслушивали. Париса не ощущала во всем доме ни одного активного сознания. Разве что Нико. К нему зачастил некий гость, телепатический, но принимал его Нико, не совсем бодрствуя.

– И все же, – сказал Далтон, как бы умоляя поверить, прислушаться к нему.

Возжелать его, трахнуть, полюбить.

– Что ты во мне нашел? Ты же мне не доверяешь, – сказала Париса. – Да если бы и мог, вряд ли бы стал.

Он сдержанно и красноречиво улыбнулся.

– Верно, я не хочу.

– Значит, я тебя совратила?

– В привычном смысле, думаю, да.

– А в не привычном?

Далтон взглянул на упавшие ей на плечо волосы.

– Ты меня немного истязаешь, – сказал он.

– Тем, что могу тебя не хотеть?

– Наоборот, – сказал он, – но это обернулось бы катастрофой. Бедой.

– Иметь меня? – Это вписалось бы в ее образ: совратить и уничтожить. Мир полнился поэтами, считавшими себя жертвами женской любви.

– Нет. – Далтон иронично улыбнулся. – Если бы ты меня имела.

– Нагло. – А еще маловероятно. Париса пока еще не определила природу Далтона. Скромняга или хвастун? Позволил ли он беспечно увести себя в сторону или увел бы сам? Мысль о том, что он играет с ней точно так же, как она играет с ним, жестоко опьяняла. Париса развернулась к Далтону. – А что стало бы, захоти я тебя?

– Ты бы меня получила.

– И?

– И ничего. Вот и все.

– Разве я уже тебя не получила?

– Тогда тебе бы все это наскучило.

– Так ты игру затеял, значит?

– Играми я бы тебя оскорблять не стал.

Далтон опустил взгляд, и свет небольшой настольной лампы выгодно подчеркнул его царственные скулы. Он под всяким углом хорош, одобрительно подумала Париса.

– Что у тебя за теория? – спросил Далтон.

– Кого ты убил?

Оказавшись в патовой ситуации, они немного помолчали.

– Остальные, – заметил Далтон, прерывая неуютное напряжение, – хотят сосредоточиться на механике времени. Петлях.

Париса пожала плечами.

– Мне воссоздавать вселенную по кирпичикам смысла нет.

– Почему? Разве не в этом сила?

– Исключительно из-за того, что никто прежде этого не делал? Мне не нужен новый мир.

– Тебе нужен этот?

– Сила, – раздраженно ответила Париса, – которая потребуется на созидание, уничтожит все на своем пути. Магия даром не дается. Разве не ты это сказал?

– Занятно. – Далтон пристально посмотрел на нее. – Так ты согласна?

– С чем?

– С правилами Общества. С процессом элиминации.

– Со смертельной игрой на выбывание? Которая сама по себе оскорбительна?

– Но ты, смотрю, остаешься?

Она невольно скосила взгляд на свои записи.

– Я же говорил. – Улыбка Далтона стала шире. – Я же говорил. Даже зная правду, ты не отказалась бы.

– Кого ты убил? – спросила Париса. – И как ты это сделал?

Он выдернул у нее из-под руки листочек и присмотрелся к нему.

Париса вздохнула, припомнив его слова об интимности исследований. Значит, больше всего она нравилась Далтону уязвимой? Когда он получал от нее то, чего она давать не хотела? Чистейшее наслаждение или сокрытое знание.

– Память, – сказала она, и Далтон поднял взгляд. – Восприятие времени через память.

Он выгнул бровь.

– Путешествие во времени, – пояснила Париса, – это просто, если путешествуешь по чьему-либо восприятию времени. Возможно, – возразила она, предвидя его неспособность понять, – это будет не так интересно моим прямолинейным партнерам…

– Они изучают то, в чем специализируются, как и ты. Продолжай, – сказал Далтон.

– Это не так уж и сложно, – ответила Париса, удивленная, но не смущенная его отговоркой. – Умные люди на стимул реагируют быстрее, и получается, что умные переживают время быстрее, и его у них, возможно, больше. Разумность в некотором смысле это еще и болезнь: гений зачастую – это побочный эффект мании. Вероятно, у некоторых есть такой избыток времени, что они переживают его иначе. Также если время можно потреблять по-разному, то его можно и сохранять. И если бы у кого-то был избыток времени…

– Он смог бы путешествовать через свой собственный опыт переживания времени иначе, – подсказал Далтон.

– Да, – согласилась Париса, – по сути.

Далтон задумчиво прикрыл рот ладонью.

– И как бы ты измерила ум? Или, в данном случае, магию?

– Кого ты убил? – спросила Париса.

– Его не больно-то любили, – ответил Далтон, снова ее удивив. Она-то ответа не ожидала. – Не то чтобы это законный повод…

– Он был опасен?

Далтон наморщил лоб.

– Что?

– Он был опасен? – повторила Париса. – Для тебя или Общества?

– Он… – Далтон моргнул и слегка отстранился. – Не Общество решало, жить ему или умереть.

– Вот как? Хотя… Каждые десять лет они набирают шестерых кандидатов, зная, что одного элиминируют. Тебе не кажется, что они заранее представляют, кого пустят в расход?

Далтон снова моргнул.

И еще раз.

Его мысли подернулись дымкой и перестроились; приняли иную форму.

– Как ты его убил? – спросила Париса.

– Ножом.

– Устроил западню?

– Да. Небольшую.

– Как это по-римски.

– Нас сильно опоили. – Он устало почесал челюсть. – Не так-то просто взять в руку нож. Пусть даже мы знали, что этого от нас ждут.

Принуждение к чему-либо Парису не радовало.

– А если бы ты этого не сделал?

– Что?

– Если бы ты решил никого не убивать? – повторила Париса, а мысли Далтона снова утратили форму. – Тогда Общество вмешалось бы?

– Он знал, – произнес Далтон, но это был не ответ. – Он знал, что убьют его.

– И что?

– Он бы сам кого-нибудь из нас убил, если бы смог. – Пауза. – Вероятно, меня.

А, так вот откуда этот страх, ну, или хотя бы часть его.

Париса поправила Далтону челку.

– Впусти меня сегодня в свою кровать. Я просто изнываю от любопытства.

Простыни у него были кипенно-белые, гладкие, тщательно заправленные. Ей очень понравилось мять их.

Еще и еще.

Как-то она застала его в саду. Час был ранний, холодный и сырой. Далтон стоял на краю владений, спиной к особняку, обозревая бесцветный кизил.

– Англичане, – заметила Париса, – слишком уж романтизируют свои безотрадные зимы.

– Англофилия, – обернулся Далтон.

От мороза его щеки раскраснелись, как два ярких бутона, и она протянула к нему руки – согреть его лицо в ладонях.

– Осторожно, – предупредил Далтон. – Как бы я не принял это за нежность.

– По-твоему, я не нежная? Совращение – это не всегда смертельно. Большинство хочет только, чтобы о них заботились. Не будь во мне мягкости, я бы ничего вообще не добилась.

– И куда бы ты хотела сходить этим утром?

– Да веди куда хочешь, – ответила Париса, дела я приглашающий жест.

Далтон неспешно двинулся вдоль границы лужайки.

– Лесть – это часть совращения, – сказал он, – не так ли?

– Да, неизбежная.

– Ах, как жаль, что я такая легкая добыча.

– Легкой добычи не бывает.

Далтон улыбнулся уголком губ.

– То есть мы не простые, мы всего лишь… одинаковые?

– Изъян человечества, – сказала Париса, пожимая на ходу плечами, – стремление быть уникальным. Оно идет вразрез с желанием принадлежать тому сáмому, в ком узнаешь себя.

Они уже вышли за пределы видимости, да и час был слишком ранний, чтобы потревожить кого-нибудь, однако Далтон все равно увлек Парису в березовую рощу.

– Для тебя я такой серый, – сказал он.

– Правда?

– Представь, каким интересным меня мог бы найти кто-нибудь другой, – предположил он. – Академик-убийца.

– Мне ты тоже интересен. Почему он пытался тебя убить?

– Кто?

Притворство утомляло, но, видно, без него было никак.

– А тебя много кто хотел убить, Далтон?

– Уйма народа, наверное.

– Просто чудо как незаурядно, – уклончиво заметила Париса.

Он привлек ее к себе, прижимаясь к ней бедрами.

– Скажи кое-что, – попросил Далтон. – Ты бы хотела меня сильнее, если бы я дольше тебя избегал?

– Нет. Я бы тогда сочла тебя большим болваном.

Париса поиграла с петелькой у него на брюках, роясь в мыслях.

– Расскажи о Форуме, – попросила она, довольная тем, что на лице у Далтона промелькнул испуг. – Я тут размышляла о врагах Общества. В частности, о том, что они могут быть правы. – Она не забыла, как во время инсценировки одни только агенты Форума ухитрились поникнуть за их охранные чары, а потом еще и сбежать.

Далтона сперва этот вопрос удивил, но ответил он невозмутимо:

– Откуда мне вообще знать о Форуме?

– Ладно, – вздохнула Париса, разочарованная, но не удивленная, – тогда скажи, за что ваш шестой хотел тебя убить.

– Он должен был кого-нибудь убить, – как заезженная пластинка повторил Далтон, – пока не убили его.

– Ты был слишком слаб или слишком силен?

– Что?

– Он выбрал тебя мишенью либо потому, что ты был слишком слаб, – пояснила Париса, – либо потому, что ты был слишком силен.

– Сама как думаешь?

Она подняла взгляд и увидела, как пристально смотрит на нее Далтон.

– Ты и сама выбрала меня не без причины, – пожав плечами, напомнил он ей. – Я слаб или силен?

– Говоришь иносказательно?

– Возможно.

– С чего ты взял, – парировала она, – что ты опасен? И для кого вообще?

– Для меня. Среди прочих.

– И тем не менее ты не больно-то бережешься, а?

– Скорее всего.

– Он потому хотел тебя убить?

Она так пошутила, решив проверить, что будет, если ударить вслепую, но Далтон как будто ожесточился еще больше.

– Давай кое-что проверим, – сказал он. – До вечера?

– Где?

– У меня в комнате. Хочу посмотреть, насколько ты хороша.

– Это мы уже проверяли, – сухо заметила Париса, – и мне кажется, мы оба показали себя с наилучшей стороны.

– Я не о том, – сказал Далтон, хотя и против явно не был. – К вечеру я кое-что спрячу. Одну мысль.

– Ответ?

– Да.

Парису охватил небольшой трепет.

– Ты же не играешь со мной.

– А это и не игра. Это проверка.

– Для чего?

– Любопытства ради.

Некоторое время она смотрела на Далтона с подозрением, но он, похоже, говорил искренне.

– Я тебе интересна, – догадалась она.

– Я вроде и так ясно дал это понять.

– Нет. – Она улыбнулась уголком рта, подергивая его за шлевку. – Ты хочешь меня изучить.

Отрицать Далтон не стал.

– Я первая?

– Возможно. – Нет, отнюдь.

– Но почему?

– Я не уверен. – Париса присмотрелась к Далтону: он не врал. – Интуиция, наверное.

Она пожала плечами, меняя тему.

– И что я получу, если пройду тест?

– Ответ.

– Тот самый?

– Тот самый. – Пауза. – Это тебя истощит.

– Тест или ответ?

– Тест. – Губы Далтона дрогнули. – Пока что.

– Хорошо, – соблазнительным тоном сказала она.

– Я уже знаю, что ты можешь делать одной левой, – предупредил Далтон. – Хочу посмотреть, что будет, если ты поднапряжешься.

Париса вздрогнула в предвкушении. Как же она истосковалась по работе в родной стихии.

– Ну ладно, – сказала она, разминая пальцы. – Я поднапрягусь.

К тому времени, как остальные улеглись, а она, незаметно прокравшись в восточное крыло, проникла к Далтону в спальню, тот уже спал. Его комната почти ничем не отличалась от их, никаких следов индивидуальности: гардероб, стол, пустой очаг. У кровати стояли песочные часы, служившие явным намеком: на проверку отводилось определенное время. Париса перевернула их и, закрыв глаза, улеглась на спину рядом с Далтоном, нащупала его пульс. Отыскать границу его сознания на параллельном астральном плане она могла, всего лишь погрузившись в свое собственное, а вот найти сокровенные двери было задачкой посложнее.

Она с легкостью проскользнула в разум Далтона и, открыв глаза, очутилась среди спутанных колючих зарослей.

– Как все банально, – вздохнула Париса, раздвигая кусты ежевики. После тоннеля шел лабиринт из высоких кипарисов с мощенной плитняком тропинкой, которая вела (ну разумеется) к сказочному готическому замку со стройными башенками. – Мне за час предстоит найти принцессу в башне, да?

Час внутри жизненного опыта Далтона, где все детали указывали на исключительное мастерство хозяина. Париса свернула в сторону и заметила вдоль терновой тропинки легкую поросль чужеродных грибов.

– Тонко, – сухо заметила она, срывая один. Гриб тут же обратился в песок, который просыпался у нее между пальцев, напоминая о часах у кровати.

Ментальная хронометрия, прямо как они обсуждали. По пути через свой разум Далтон позволял Парисе манипулировать местной концепцией времени, собирать ее и накапливать, как бонусы в видеоигре. Так вот, значит, что это такое? Все-таки игра. Для большей аутентичности Париса накастовала себе изящные доспехи из тонких пластин стали и припрятала избыток накопленного времени.

Лабиринт Далтон сконструировал так, чтобы вымотать Парису: магия в его голове требовала энергии в разы больше, чем колдовство в реальной вселенной. Это напоминало эффект дорожной пробки: замедлилась одна машина, и за ней уже вырос длиннющий хвост. Вот и здесь заклинания забирали такие силы, рядом с которыми старания вовне показались бы пустячком. Если бы Париса пустила в ход избыток времени, то истощила бы себя, а нет – попросту не успела бы. Такой топорный, свод правил был все же продуман, особенно если учесть, что составил его не телепат. В конце концов это, как и прочее, сводилось к азарту. Именно Парисе предстояло выбрать подход к головоломке Далтона.

Королевство в его голове ни в коем случае не было примитивным; он явно потратил на него не один день, а уж медит уровнем ниже не соорудил бы такого и за всю жизнь. Значит, Далтону было что скрывать. И от кого. Схема лабиринта постоянно менялась, оставаясь при этом сложной и грандиозной. Какую бы тайну ни хранил Далтон Эллери, он не хотел, чтобы ее отыскали, и, стараясь скрыть ее от Парисы, он приложил к этому довольно много сил.

Учитывая продвинутость ментальной защиты, она ждала, что ее попытаются выгнать. Разуму легко дается создание пламени, и в щелях под ногами Парисы то и дело вспыхивали небольшие очаги огня, этакие раскаленные осветители пути. Нападению призрачной стражи Париса не удивилась. Их наштамповали по одному гуманоидному типажу, сражались они механически, раз за разом повторяя одну и ту же тактику. Опять-таки, для любителя – впечатляюще, но это была всего лишь проверка. Далтон ясно дал понять, что не желает Парисе смерти, вот потому, наверное, его разум и не мог ей навредить. От нее тут требовалось просто проявить себя.

В конце лабиринта кипарисы уступали место длинной колоннаде, ведущей ко входу в замок. Париса проскользнула в арку и, перемахивая через две ступеньки зараз, побежала вверх по лестнице в самую высокую башню. Доспехи тем временем начали ржаветь, да и сама Париса таяла. Время заканчивалось.

Замок сам по себе продумали хорошо, без выкрутасов и заморочек. Далтон, видимо, основывался на реальном строении, которое когда-то видел, хотя попадались и неожиданные детали: каждый отдельно взятый из висевших на стене факелов по-своему реагировал на колебания воздуха, да и гобелены наверняка окрасили не по памяти. Париса выбрала центральную лестницу, следуя намеченным для нее путем, однако обстановку в комнатах по сторонам Далтон не скопировал с реального прототипа, а создал с нуля. Палитра состояла в основном из оттенков кобальта и фиолетового, словно синяк, и сбивала с толку.

Коридоры становились все ýже, площадка шла за площадкой, пока, наконец, Париса не вышла на винтовую лестницу. Наверху располагались три башенные комнаты, но они, в отличие от предыдущих, были заперты. Времени открыть все три хватало, но осмотреть их Париса успела лишь мельком. Тщательно обследовать она могла только одну.

За первой дверью она обнаружила себя. Эта Париса, Париса Далтона, заключенная в его объятия, обернулась и вопросительно посмотрела на Парису в коридоре. А, так он дал ей возможность увидеть его истинные чувства к ней. Скучно.

За второй дверью она нашла воспоминание. Незнакомец и Далтон с ножом в руке. Вот, значит, что произошло. Заманчиво.

В третьей комнате ее ждал только запертый сундук. На взлом могло просто не хватить времени, но, обратив внимание на обстановку, Париса задержалась. Это была римская площадь, форум. Тот самый Форум.

Париса собиралась шагнуть внутрь, но остановилась. Это могло и подождать. Либо же она отыщет ответ на этот вопрос самостоятельно.

Париса выбежала назад в коридор и распахнула вторую дверь, за которой, выставив перед собой нож, Далтон стоял напротив незнакомца.

Парису почти сразу же затянуло в сознание Далтона, где и разыгрывалась сцена. Правда, не с того момента, который она видела.

– …уверен?

Это прошептал незнакомец – юноша, – более молодому Далтону, которого она с трудом узнала. Прическа вроде та же, внешность – такая же безупречная, а вот в выражении лица читалось какое-то отличие. Да, здесь он был на десять лет моложе, однако и наполняло его нечто иное.

Точнее, в нем чего-то еще не появилось.

– Если так поступим, назад пути не будет. – Юноша, расхаживавший по спальне – возможно, той, которую сейчас занимала она, – был смуглым и говорил с незнакомым акцентом. – Ты сможешь жить с таким?

Лежавший на боку в постели, Далтон слушал его вполуха. Он что-то лениво зачаровывал; воздух над раскрытой перед ним книгой дрожал и закручивался, над страницами созревал небольшой вихрь.

– Мне бы не пришлось, – ответил Далтон и пугающе посмотрел в сторону дверного проема, где стояла Париса.

– Люди думают, что важен смысл жизни, – обратился он к ней, и Париса моргнула. Он не понимала, как он так манипулирует собственной памятью, чтобы заговорить с ней, но именно это он и делал, тогда как второй человек в спальне продолжал расхаживать из стороны в сторону. – Однако дело не в смысле, – продолжал Далтон. – Все хотят иметь цель, а цели нет. Есть только живое и неживое. Тебе нравится? – спросил он, неожиданно меняя тон. – Я для тебя делал.

Не успела Париса ответь, как он уже обернулся к собеседнику.

– Я мог бы вернуть тебя.

Даже Париса слышала неискренность в словах этого молодого Далтона.

– Ты же вроде говорил, что не выйдет? – резко замерев, напомнил парень.

– Я сказал, что просто не стану этого делать. – Далтон снова искоса взглянул на Парису и пугающе улыбнулся. – Я аниматор, – сказал он ей, но второй юноша этого, похоже, не услышал. – Смерть для меня не имеет ни малейшей постоянности. Разве что моя собственная, и это, полагаю, объясняет мой следующий поступок.

Он обратился к собеседнику.

– Нам ничто не мешает вернуть тебя, – сказал он, убирая миниатюрный вихрь. – Вдруг это дополнительная проверка? Вдруг на подхвате всегда есть аниматор и никто на самом деле не умирает?

Что-то сверкнуло. Нож. Он оказался в руке у самой Парисы. Нож дернулся, и она безошибочно определила, что лезвие входит в плоть. А потом внезапно оказалось, что она сидит одна.

– Мне не следует этого делать, но я считаю, что ты должен меня выслушать. – Это произнес Атлас Блэйкли.

На этот раз уже он расхаживал по комнате из стороны в сторону, а Париса, опустив взгляд, увидела сцепленные пальцы Далтона.

– Убить хотят тебя, Далтон. Все согласились с этим выбором.

– Откуда вы знаете? – раздался голос Далтона из уст Парисы. Она все еще сидела в спальне, в которой, должно быть, раньше жил он, а Атлас встал у очага.

– Они тебя боятся. Ты их пугаешь.

– Как это мелко с их стороны, – дерзко заметил Далтон, а потом уступил: – Ладно. Пусть попробуют.

– Нет. – Атлас развернулся. – Ты должен их переубедить. Ты должен выжить.

– Зачем?

– Ты нужен Обществу, видят они это или нет. То, что тебе под силу, то, к чему у тебя есть доступ… – Он покачал головой, замолчав. – А чего Общество добьется с ним? Такие, как он, бывали и прежде. Люди вроде него богатеют, делают состояния, и все. Вносят лепту в глобальную олигархию, и только. Ты же необходим в ином смысле.

Раздался треск, картинка распалась на кусочки, и они полетели в бездну. Париса ненадолго оказалась посреди кромешной тьмы, а потом перед ней вновь появился Далтон. Париса тщетно попыталась проморгаться от светового пятна в глазах; на ней снова были доспехи, и они с Далтоном сидели в тесной и почти пустой башенной комнате.

На этот раз они устроились на простых деревянных стульях, одни, и Далтон – эта его совсем юная версия – подался вперед, чуть не уткнувшись Парисе носом в лицо.

– Они ко мне привыкли, – сказал он, – и убийство мне не нравилось. Я же аниматор, – добавил он, словно бы это все объясняло. Отчасти так оно, наверное, и было.

– Ты даруешь жизнь, – заметила Париса.

– Я дарую жизнь.

То, что над этим Далтоном – воспоминанием, голограммой, призраком – поработали, Париса видела ясно. Утонченному Далтону, которого она знала, вспышки эмоций были несвойственны. И потому-то она не могла понять, насколько он честен. Его воспоминания точно изменили: то ли трагичный опыт из прошлого, то ли ловкая рука настоящего.

– Ты меня используешь? – спросила Париса, гадая, не позволила ли она втянуть себя в какую-нибудь глупость.

Юный Далтон ослепительно улыбнулся.

– Жаль, ты не увидела другую комнату, – сказал он. – Мы с тобой получили бы невероятное наслаждение. Эта – скучная.

– Ты ему солгал. Другому кандидату. Ты обещал вернуть его?

– Так он и не соглашался, – ответил Далтон. – Знал, наверное, что я не стану этого делать.

– Чего? Убивать или воскрешать?

– Мне кажется, он не ждал ни того ни другого.

– И поручил убить тебя другим?

– Да.

– Но ты переубедил их?

– Да.

– Трудно было?

– Нет. Они только обрадовались, что выбрали не их.

– И что же ты его не вернул?

– Не хотел возиться, – пожал плечами Далтон. – Да и потом, я ошибался.

– В чем?

– Во всем. – Он снова пожал плечами. – Кто-то всегда умирает. Так надо, или все идет под откос.

– Все – это что?

Далтон равнодушно посмотрел на Парису. Эта его версия совершенно не соответствовала ее ожиданиям.

– Что такое Форум? – спросила Париса.

– Ничего интересного. Отвергнутые Обществом.

– Тебе это не интересно?

– Враги есть у всех.

Что-то здесь было не так: некий глюк или же деталь, которая не укладывалась в картину.

– Почему ты до сих пор здесь? – спросила Париса. – В Обществе. Почему ты остался?

Далтон медленно, хищно придвинулся к ней, и в этот момент она догадалась, что он такое. Он слегка мерцал, двигаясь урывками; наделенный слабой искоркой жизни; сознанием, но не разумом.

Не призрак. И не воспоминание.

– Ты анимация? – спросила Париса, забыв свой предыдущий вопрос.

Далтон криво усмехнулся. Приоткрыл рот…

А потом кто-то потянул Парису за шиворот.

– Выйди, – произнес глубокий голос. – Быстро.

Она резко села на кровати, точнее попыталась, ведь, вернувшись в свое сознание, она, не в силах пошевелиться, лежала на боку. Настоящий Далтон придерживал ей голову, и постепенно, когда она вернулась в тело окончательно, до нее дошло: у нее припадок. Она задыхалась, запоздало сообразив, что проглотила собственный язык.

Париса переутомилась; песочные часы у кровати давно опустели, и, судя по выражению лица Далтона, ему пришлось попотеть, чтобы ее разбудить.

Она отползла от него, моргая.

– Что это было? – Париса нахмурилась.

– Что – это что?

– Голос в самом конце. Это был…

Она не договорила, снова заморгав.

Далтон неким образом изменился. И дело не в возрасте, хотя Далтон и заматерел. В воспоминаниях десятилетней давности ему было лет двадцать, но не это тревожило Парису. Изменилось выражение его лица: в нем теперь читалась какая-то озабоченность. Будучи в голове у Далтона, Париса даже не пыталась прочесть его мысли, решив, будто говорит напрямую с ними же, однако сейчас задним умом понимала, что ошиблась.

От прежнего Далтона и следа не осталось. Его отрезали и выбросили, как отошедшую нитку, лишив той самой сущности из его головы.

– Ты не целый, – вслух высказала догадку Париса, – я права?

Далтон уставился на нее.

– Что?

– Тот тип, анимация… это было…

– Ты даже не начала проверку, – медленно перебил Парису Далтон, и тут уже она уставилась на него:

– Что?

– Где ты была? – озабоченно спросил Далтон. – Я чувствовал тебя, но…

Париса вздрогнула, ощутив неуверенность.

– Что она из себя представляла? Твоя проверка.

– Банковское хранилище. С кодовым замком. Загадка, по сути.

Куда же тогда вломилась Париса? Как странно. Даже очень странно. Описанное Далтоном задание напоминало незамысловатый, примитивный ребус. Короче, нечто, чего и стоило ждать от не-телепата.

– И что же было в этом твоем сейфе? – устало спросила Париса.

– Листок пергамента, ничего особенного… Ты бы нашла его за пару минут. А ты где была? – встревоженно спросил Далтон, но Париса не ответила.

Где бы она ни оказалась, вытянул ее оттуда Атлас Блэйкли.

Рэйна

На время декабрьских праздников класс отпустили, позволив вернуться домой, если они, конечно, хотели, но Рэйна уезжать никуда не собиралась.

– Разве не должен кто-нибудь следить за чарами? – тихонько спросила она у Далтона.

– Здесь будем мы с Атласом, – ответил тот. – И это ведь только на время выходных.

– Я не справляю Рождество, – раздосадованная неудобствами, сказала Рэйна.

– Как и большинство медитов, но во время смертных праздников Общество проводит ежегодные мероприятия.

Рэйна нахмурилась.

– Разве нас не приглашают на мероприятия Общества?

– Вы не члены, а кандидаты.

– Мы живем тут.

– Да, и один из вас, – невыразительно произнес Далтон, – до конца года тут не задержится, так что нет. Вы не приглашены.

Сама мысль о возвращении домой (пустое понятие вроде семьи и полноценного сна) вызывала у Рэйны недоумение, если не сказать злость. Она как раз дошла до середины обалденной рукописи, которую еще Париса читала, – мистическое исследование снов одним медитом по имени Ибн Сирин[22], – а этот манускрипт в свою очередь распалил в Рэйне интерес к идее миров внутри подсознания. Даже Нико умеренно интересовался им, значит, он совершенно точно стоил прочтения. Непонятно, правда, зачем Нико книга про сны – как и руны, которые Рэйна для него переводила. Он же не интересовался исторической психологией, да и вообще ничем, при помощи чего нельзя сотворить чудо физики (Нико вообще дулся всякий раз, когда не удавалось проявить себя во всем своем непостижимом великолепии), но все же приятно было, что есть с кем поделиться мыслями. Остальные кандидаты свои проекты и теории держали в секрете.

Нико всегда был с Рэйной предельно открыт и даже пригласил ее на время каникул в Нью-Йорк.

– Макса ты возненавидишь, – радостно пообещал он во время спарринга, говоря, похоже, о своих соседях по берлоге. – Сперва тебе захочется убить его, но через пять минут после расставания ты поймешь, что жить без него не можешь. С Гидеоном все наоборот, – добавил Нико. – Сперва ты подумаешь, что лучше никого не встречала, но потом вдруг обнаружишь, что он утащил твой любимый свитер.

Рэйна сделала финт с жестким ударом правой, но Нико ее раскусил. Скользнул назад, одной рукой прикрывая голову, а вторую, с немыслимой заносчивостью в масть его ухмылочке, просто уронил. И потом – ага-ага, давай еще – поманил Рэйну.

Мысль, что предстоит жить в одной квартире с тремя мальчишками слегка за двадцать, вызывала у Рэйны неприятный зуд.

– Нет уж, спасибо, – отказалась она.

Нико был не из тех, кто обижается на такие отказы, а потому отреагировал нормально.

– Как хочешь, – сказал он, пожимая плечами и уклоняясь от размашистого хука. Рэйна же приметила, как за ними недовольно наблюдает Либби. Она якобы с нетерпением ждала встречи с парнем, хотя Рэйну ее слова не убедили. Чувствовалось, что ухажер – Либби вообще упоминала его имя? – всегда звонит в самый неподходящий момент: глядя на экран телефона, Либби неизменно морщилась. Раздражение она, конечно же, отрицала, и особенно пылко перед Нико, но Рэйна видела, как она, точно собака Павлова, рефлекторно при любом упоминании своего парня старается не кривиться.

Предстоящего отъезда почти все, как и Рэйна, ждали без особого энтузиазма. Тристан, похоже, был в ужасе; видимо, чтобы сюда попасть, он сжег очень много мостов. Париса вела себя жеманно, раздраженная, будто ее на время свергают с пьедестала. Каллум, верный себе, будто и не переживал. И только Нико искренне радовался перспективе вернуться домой, но опять-таки, он столь ловко приспосабливался к чему угодно, что любые временные неудобства были ему нипочем.

Последние несколько месяцев выдались относительно спокойными. Кандидаты будто нашли общий ритм, и грядущее нарушение этого хрупкого мира доставляло особый дискомфорт, если не сказать тревожило. Узами дружбы они, конечно, себя не связали, но хотя бы потеплели друг к другу настолько, что умудрялись сосуществовать без нервяков и претензий. Как же не вовремя, подумала Рэйна; растения в академии тоже не скрывали своего горя в преддверии ее отъезда.

В конце концов Рэйна решила остаться в Лондоне.

Она прежде не покидала пределов особняка и в собственном городе притворилась туристом. В первый день посетила театр «Глобус», а потом прогулялась по Тауэру. На второй день предприняла короткую утреннюю вылазку в сад Киото (охваченные радостным трепетом, деревья там загудели, перешептываясь в морозном воздухе и вспоминая родину), а после заглянула в Британский музей.

Рэйна как раз любовалась портретом японской куртизанки работы Утамаро[23], когда кто-то у нее за спиной прочистил горло. Рэйна раздраженно ощетинилась.

– Куплена, – обратился к ней по-английски джентльмен из Южной Азии с редеющими волосами.

– Что? – переспросила Рэйна.

– Куплена, – повторил господин. – Не украдена.

Акцент у него был не совсем британский, с нотками родного говора.

– Прошу прощения. Технический термин, как мне кажется, все же «приобретена». Британцы очень не любят, когда их обвиняют в краже.

– Как и большинство людей, надо думать, – ответила Рэйна, надеясь на этом закончить разговор.

Но не вышло.

– От музея есть хоть какая-то польза, – продолжал господин. – Здесь сокровища со всего мира выставлены напоказ, а не спрятаны.

Рэйна рассеянно кивнула и пошла дальше, но господин догнал ее.

– Каждые десять лет пропадают шесть самых одаренных медитов в мире, – заметил он, и Рэйна поджала губы. – Спустя два года некоторые из них возвращаются, облеченные властью и привилегиями. Полагаю, вы об этом ничего не знаете?

– О чем вы говорите? – раздраженно спросила Рэйна. Грубо получилось? Ну и ладно. Она не видела причин разговаривать вежливо.

– Мы ожидали найти вас в Токио, – сказал незнакомец. Он продолжал развивать мысль, как будто Рэйна его не перебивала. – Мы бы оказались тут раньше, но вас не так-то просто выследить. Хотя с вашей-то семьей…

– Я с ними не общаюсь, – ответила Рэйна. Они не желали видеть ее, она не желала видеть их, а кто к кому питал больше неприязни, значения не имело. – Не хочу, чтобы меня беспокоили…

– Мисс Мори, не уделите ли мне минуту времени…

– Вы явно знаете, кто я, значит, должны быть в курсе, что я отклонила все поступившие мне предложения. Я не принимала ничего, о чем бы вы там ни думали. И что бы вы там ни хотели предложить, это я отвергаю точно так же.

– Вы определенно взяли на себя некоторые обязательства. Ученый вроде вас не мог не оценить возможность доступа к Александрийским записям.

Рэйна застыла. Атлас не единожды говорил, что Общество известно в определенных кругах, но все же ей было неприятно сознавать, как столь вожделенное место может вызывать столь откровенное неуважение.

– Какой прок от этих архивов, – допытывался незнакомец, уловив выражение ее лица, – если черпать из них дозволяется лишь малому проценту магического населения? Вот артефактами в этом музее любуется весь смертный мир.

– Знанию нужны хранители, – небрежно ответила Рэйна и развернулась, готовая уйти.

Незнакомец ее остановил.

– Есть способы заботиться о них получше, чем просто скрывать.

Отчасти Рэйна готова была с ним согласиться, но лишь удостоила его мимолетного взгляда.

– Вы кто?

– Дело не в том, кто я, а в том, за что я выступаю, – сказал мужчина.

– И за что?

– За свобод у информации. Равенство. Разнообразие. Новые идеи.

– И чего же вы ждете от меня?

– Общество по своей природе исповедует классовую дискриминацию. Его уровню соответствуют лишь высококвалифицированные медиты, а его архивы служат одной цели: обезопасить элитистскую систему, не подотчетную никому. Все сокровища мира под одной крышей – и их распределением заведует одна-единственная организация?

– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – отрезала Рэйна.

– Верно, ведь вы еще не член этого общества, – понизив голос, согласился незнакомец. – И у вас еще есть время сделать иной выбор. Вы пока не связаны правилами Общества, как и его тайнами.

– Даже если предположить, что все это правда, – пробормотала Рэйна, – зачем я вам понадобилась?

– Дело не в том, чего мы хотим от вас, мисс Мори, а в том, что мы можем предложить. – Из внутреннего кармана он достал визитку и вручил ее Рэйне. – Если вы когда-нибудь поймете, что попали в ловушку собственного выбора, свяжитесь с нами. Мы позаботимся о том, чтобы ваш голос услышали.

С одной стороны на визитке было написано: «Нотазай» – не то имя незнакомца, не то псевдоним, – а с другой: «Форум». Ясное дело, это антитеза устоям Общества. Римский Форум был рынком идей, самым прославленным местом встреч. Центром торговли, политики, культуры. Если вкратце, то если Общество пряталось за закрытыми дверьми, Форум открывался всем.

Но ведь Александрийская библиотека неспроста затаилась.

– Вы правда из Форума? – равнодушно спросила Рэйна, не отрывая взгляда от карточки. – Или вы просто банда какая-то?

Нотазай спокойно выдержал ее взгляд.

– Ваши способности, Рэйна Мори, не секрет, – сказал он и тут же поправился: – То есть известно, на что вы способны. Мы граждане не скрытого мира, но глобальной экономики, всей человеческой расы. Мир наш неспокойный, он постоянно балансирует на грани прогресса и деградации, и лишь немногие получают возможность внести подлинные перемены. Сила, сосредоточенная в руках Общества, не служит на благо мира. Она лишь переходит из рук в руки, продолжая скрывать свои преимущества.

Спор этот был давним. Зачем нужны империи, когда есть демократия? Логику Общества Рэйна понимала: за тем, что не все способно к самоуправлению.

– То есть вы считаете, что я со своего места не смогу внести никакой лепты? – спросила Рэйна.

– Очевидно же, что вы – клубок больших обид, мисс Мори. Вас возмущает любая форма привилегированности, включая вашу собственную, и тем не менее вы никак не стремитесь разрушить существующую систему. Думаю, однажды в вас проснется собственное убеждение, и вот тогда нечто подтолкнет вас идти дальше. Чье бы это ни было дело, надеюсь, вы и наше не забудете.

– Это вы меня так косвенно в тирании обвиняете? Или это у вас такая вербовочная тактика?

Мужчина пожал плечами.

– Разве история не доказала тот факт, что сила не для узкого круга?

– На каждого тирана найдется свободное общество, которое само себя уничтожает, – ответила Рэйна; уж она-то знала древнюю историю и видела недостатки гордыни. – Сила – для тех, кто умеет с ней обращаться.

– Разве есть тирания хуже той, что считает себя благородной?

– Жадность есть жадность, – равнодушно ответила Рэйна. – Даже если бы я приняла вашу точку зрения на недостатки Общества, с чего вы взяли, будто ваши намерения в чем-то отличны?

Нотазай улыбнулся.

– Я лишь подозреваю, мисс Мори, что скоро вы измените свою точку зрения по этому вопросу, и когда это произойдет, помните, что вас не бросят. Если вам потребуется союзник, он у вас есть. – Сказав это, Нотазай низко поклонился.

Вся эта сцена вызвала у Рэйны определенные ассоциации.

– Вы что, какой-то Хранитель? – спросила она, вспомнив визитку Атласа Блэйкли. И отчего-то она подумала о том, как Атлас упоминал других кандидатов на ее место – особенно одного странника.

А вдруг члены Форума – это те, кого не приняло Общество?

– Нет, я сошка мелкая. Форум сам себя хранит, – ответил Нотазай и хотел уже уйти, однако, вспомнив о чем-то, обернулся. – Кстати, – шепотом добавил он, – вы, наверное, уже в курсе, но миллиардер из Токио по фамилии Сато только что победил на внеочередных выборах в парламент, вытеснив повторно баллотировавшегося члена.

Рэйна постаралась не выдать своего удивления при упоминании Айи.

– Какое значение для меня имеет Айя Сато?

– О, я уверен, никакого, но вот что любопытно: именно она вскрыла коррумпированность соперника. Можно сказать, она располагала данными, которых не было даже у правительства. Соперник, разумеется, все отрицает, но кто же ему поверит? Иных свидетельств, кроме досье, предоставленного Сато, нет, так что правды мы не узнаем.

Рэйна мельком припомнила, что забирала в архивах Айя во время их недолгой беседы: книгу без названия. Рэйна поспешила прогнать воспоминание, размыв эти мысли. Даже если этот человек не такой искусный телепат, как Париса, способы залезть в голову всегда были.

– Заказные убийства, – сказал Нотазай. – Разработка новой технологии, которая входит в интеллектуальное право смертных, но скрыта от людей. Новые виды вооружений, поставляемые только элите. Секретные космические программы для милитаристских стран. Тотально засекреченное биологическое оружие: болезнь, стирающая неугодных, влачащих нищенское существование.

– И вы во всем этом вините Общество? – Громкие заявления, которые, как понимала Рэйна, никак не проверить.

– Даже если эти ужасы не дело рук Общества, то почему оно их не предотвратило? Оно бы только выиграло в итоге.

Где-то в кабинете администрации музея тоненько взвыл умирающий от жажды папоротник.

– Кто-то всегда выигрывает, – сказала Рэйна. – А кто-то проигрывает.

Во взгляде Нотазая промелькнуло разочарование.

– Да, полагаю, что так. Всего хорошего, – сказал он и слился с толпой, а Рэйна осталась смотреть на карточку.

Странно, как он подгадал со временем. А ведь Рэйна предполагала – нечто должно было нарушить покой, который она наконец обрела в стенах Общества, едва она эти стены покинет.

Хотя, если поразмыслить, эта встреча была не просто странной, а очень странной. Нотазай знал о подозрительно узком окошке, когда можно подловить Рэйну за пределами защитных чар Общества. К тому же он нашел ее всего за несколько часов до возвращения в особняк.

Не очередная ли это проверка вроде той же инсценировки?

От одной мысли, что ей что-то помешает вступить в Общество, Рэйна машинально сжала кулак, превратив карточку в жесткий, неприглядный комок.

Другие могут распоряжаться властью как угодно. Рэйна швырнула визитку в мусорную корзину и вышла на холод, не обращая внимания на проклюнувшиеся в трещинах тротуара росточки. Сам разговор о том, чтобы она отвернулась от Общества и бросилась спасать мир, казался нелепым. Взять, к примеру, ее собственные таланты. Да Форум, наверное, первым бы и предложил ей возложить свою независимость на алтарь пропитания планеты, столь безответственно перенаселенной. Кое-кто просит слишком многого, а от нее и так всю жизнь чего-то требуют. Порой даже те, кому она совсем не была нужна.

Персефону либо похитили, либо же она сама бежала от тирании Деметры, тут как посмотреть, – но в итоге она стала царицей. Форум, что бы он там из себя ни представлял, прискорбно ошибся, посчитав, будто у Рэйны нет принципов, когда один из них был совершенно ясен: просто так она себя выпить не даст.

Если этот мир считал, будто может что-то получить от Рэйны, то и пусть. Она с радостью сама его оберет.

Часть VI. Мысль

Либби

Захлопнув дверь, Либби обернулась и увидела Эзру Беда с этими квартирами на Манхэттене: в них просто негде укрыться. А еще стены слишком уж тонкие.

– Я так понимаю, ты все слышал, – груб о сказала она, и Эзра полез в нагрудный карман, оттягивая время.

– Да, – ответил он наконец, прочистив горло. – Послушай, Либ…

Что случится дальше, она уже знала. Еще собираясь домой, Либби не ждала конфет и секса, однако ссора началась, едва она вошла в дверь, и спустя два дня так и не завершилась. Эзра все пилил опилки, допытываясь: где живешь, чем занимаешься, – и это было уже за гранью добра и зла для них обоих. И для несчастных опилок тоже.

– Я уже говорила, – со вздохом напомнила Либби, – мне нельзя ничего говорить, Эзра.

– Да, ты очень ясно дала это понять, – резко ответил тот. И тут же скривился, осознав, как агрессивно звучат его слова, и осторожно сдал назад: – Послушай, я не хочу снова из-за этого цапаться…

– Ну так и не начинай.

Не в силах просто стоять, Либби в отчаянии заметалась по квартире, а Эзра принялся виться вокруг нее, и вскоре она почувствовала себя так, будто он ее душит.

– Я просто волнуюсь за тебя, Либби.

– Не надо. – Стоило бы, наверное, сказать это помягче.

Другое дело, что мягкости в Либби почти не осталось.

– И как прикажешь быть? – печально взмолился Эзра; босой и лохматый, он казался воплощением беспощадной бытовухи. – Спустя полгода ты возвращаешься без предупреждения? Отлично. Нельзя говорить, где ты все это время пропадала? Ладно, хорошо. Но вот заявились непонятные личности, они докучают тебе, а ты… что? Прячешь их от меня?

– Да. Ты здесь ни при чем, – все так же резко и раздраженно ответила Либби. – Я знала, что ты мне не доверяешь, Эзра, до конца ты мне никогда не верил, но это уже ни в какие ворота…

– Дело не в доверии, Либби, это вопрос безопасности. – Ну вот, опять. – Если ты во что-то вляпалась и ситуация тебе не по зубам…

Либби сжала кулак.

– Ты думаешь, что мне хватило глупости влезть в неприятности и теперь нужна твоя помощь. Верно?

– Либби, не надо, – вздохнул Эзра. – Ты моя девушка. Я тобой дорожу. Хорошо это или плохо, но я за тебя отвечаю, и…

– Эзра, послушай меня внимательно, потому что больше я повторять не стану.

Она приблизилась к нему, всем своим видом давая понять: это последний вопрос, и все, тема закрыта.

– Я, – холодно проговорила Либби, – не твоя.

Возражений она дожидаться не стала. Уже по выражению на лице Эзры она поняла, что ответ ей не понравится. Хотелось просто собрать вещи, заорать и заплакать, потребовать… Одним словом, разосраться.

Однако Либби вымоталась и просто молча открыла дверь, уверенная лишь в том, что хочет уйти и позволить Эзре проводить ее взглядом.

О скоропалительном побеге Либби пожалела мгновенно. Не помешало бы хоть пальтишко накинуть. Дрожа в темноте, она прошла мимо пиццерии на первом этаже дома, в котором жила, посторонилась перед пьяным студентиком и посмотрела вперед – в сторону дома Нико. Определенно, это идея, но если она и знала того, кто не проявил бы сострадания – или от чьего сочувствия не было бы никакого проку, – то это Нико, не переносивший Эзру на дух.

Не говоря уже о том, что, если она пойдет к Нико, придется с ним обсуждать людей, которые ее навещали.

– Элизабет Роудс? – обратилась к ней женщина с акцентом жительницы Бронкса. Если бы не дорогой платок, которым она прихватила свои некрашеные волосы, Либби приняла бы ее за одну из активистов, пристающих на улице с намерением поговорить об окружающей среде, веганстве или об угрозах твоей бессмертной душе. – Не уделите ли минутку вашего времени…

Дрожа и прогоняя воспоминания, Либби направилась к станции метро.

И почему никто не предупредил о других организациях, которые попытаются их перехватить? Ладно, Атлас упоминал какой-то там Форум, но при этом забыл сказать, что на два дня кандидаты попадут под прицел вражеских вербовщиков.

Или это была некая проверка вроде той же инсценировки? Может, так испытывали их преданность?

– Мисс Роудс, вы наверняка задумывались об элитизме, свойственном самомý существованию Общества, – сказала женщина, представившаяся как Уильямс. – В вашей семье ведь больше никто магического образования не получал, так? Но вот что любопытно, – тихо размышляла она вслух, – не спасло бы Общество вашу сестру, если бы делилось своими знаниями?

Этот вопрос Либби и сама задавала себе сотни раз. Какое-то время из-за него даже спать не могла, особенно когда к ней только обратились из НУМИ. Мучительные и пагубные мысли никогда не менялись: если бы она только знала больше, или ее обучили поскорее, или кто-нибудь рассказал раньше…

За прошедшие годы Либби этот вопрос изучила вдоль и поперек, но ответ оставался неизменен.

– От дегенеративных заболеваний лекарства нет, – сказала она с мрачной уверенностью человека, знакомого с этим фактом не понаслышке.

Уильямс выгнула бровь:

– Правда?

В памяти непрошено всплыли слова: «Запрос отклонен».

Это определенно была какая-то ловушка. Проверяли Либби или нет, но в западню точно заманивали. Кто-то забавлялся с ее личной историей, манипулировал ею, однако Либби на это плевать хотела. Если она что и усвоила, работая бок о бок с Каллумом, так это то, что сильные эмоции не дают думать.

Либби возразила, мол, вины Общества в том, что капитализм утаил медитскую медицину от смертных, нет. Если бы у цен на магическую терапию было человеческое лицо, тогда ладно, она бы винила исследователей за сокрытие результатов работ. Но корпорации смертных и медитов все равно первыми наложили бы на инновации лапы, а семья Либби пошла бы по миру, решившись попробовать новый вид лечения.

– Выходит, ваша сестра заслужила смерть? – невыразительно спросила Уильямс.

Именно тогда Либби и захлопнула перед ней дверь.

Она уже несколько лет не говорила о Кэтрин. Даже с Эзрой.

Нет, Либби вспоминала о сестре время от времени, но думала о ней при этом как-то отстраненно и, стараясь не сойти с ума, почти не гадала, можно ли было хоть что-то предпринять. Совершенно посторонний человек, смеющий ворошить эту тему, поступал низко, и, конечно, Либби это совсем не понравилось. Особенно если учесть то, чего она, как ни старалась, найти не сумела.

Приложило ли Общество к этому руку? Они наверняка знали о Кэтрин Роудс, которую Либби в детстве называла Китти и которая по праву купалась в родительском обожании. Кэтрин, которая умерла в шестнадцать, когда самой Либби было тринадцать, зачахнув на больничной койке по прихоти не наделенного магией тела. Сотрудники НУМИ объясняли потом Либби, что ее способности, скорее всего, не развивались, пока не прошел стресс после гибели сестры. Кэтрин, говорили они, болела много лет, почти все внимание родители уделяли ей, и потому Либби не сумела бы сосредоточиться на своих возможностях, даже заметив их у себя. Теперь, сказали они, придется напрячься, если ей хочется догнать сверстников.

– А могла бы я сестру спасти? – спросила она, потому что задним числом вина выжившего грызла сильнее.

– Нет, – сказали ей. – Нет ничего, что обратило бы последствия болезни Кэтрин или хотя бы замедлило ее развитие.

Лишь спустя два года маниакальных изысканий Либби убедилась в правоте преподавателей и еще через два сумела наконец перестать постоянно думать о сестре. И если бы не Нико, она бы вряд ли справилась. «А, выше нос, Роудс, у всех проблемы есть. Это же еще не значит, что ты должна впустую тратить время, которого лишили Кэтрин» – так он сказал о ситуации, когда Либби на пике лихорадки выпускных экзаменов все ему раскрыла… совершенно зря. Либби влепила Нико пощечину, и в конце концов пришлось Эзре вмешаться и успокаивать ее. Нико назначили испытательный срок, а Либби обещала себе, что любой ценой опередит его по всем предметам.

В ту ночь она впервые поцеловала Эзру.

Все это Общество должно было знать, за исключением незначительных деталей ее личной жизни. Так что это наверняка была проверка, но, с другой стороны, при желании предыстория Либби раскапывалась без усилий. Поздно раскрывшая в себе талант и рано потерявшая сестру медитка? Не так уж и сложно составить картину из этих кусочков, особенно для организации с такими ресурсами. Тут уж либо Общество точно знало, чем пытать Либби и как проверить на вшивость, либо же Форум стремился предоставить ей убедительный повод усомниться в Обществе.

Как бы там ни было, пойти сейчас Либби хотела только в одно место.

Побродив по улицам Манхэттена, выдыхая слабые облачка пара, она наконец вошла на вокзал Гранд-Централ и спустилась по лестнице, отыскала там медитский транспорт, который доставит ее назад в Лондон. Возвращаться было рановато – в особняке их не ждали до завтра, – но ведь Либби помогала строить защитные чары. Дважды. Уж ей-то система отпора толком не даст. В конце концов, им же не официально запретили появляться до срока, а просто высказали вежливое пожелание.

Либби перенеслась за периметр защитных чар на территорию особняка, решив воспользоваться не парадной дверью, а гостевым порталом в западном крыле. Она промчалась через большую комнату и хотела уже направиться к читальному залу, но, уловив далекое эхо голосов, остановилась; это была низкая звуковая волна приглушенных тонов. Либби нахмурилась, пытаясь расслышать детали, и плавно повернула в противоположную сторону, к раскрашенной комнате.

Выходит, не одна она решила вернуться раньше.

На полу раскрашенной комнаты, спиной к пылающему очагу, сидели Тристан и Париса и пили что-то из бутылки. Все вокруг утопало во мраке, стол и книги скрывали тени, а занавеси апсиды открылись навстречу безлунной ночи.

Обычно, когда Либби входила в эту комнату, она видела ее такой же, как в тот день, когда время замерло по мановению ее руки: согреваемый светом купол потолка, размытый циферблат часов на каминной полке и легкое, как перышко, прикосновение Тристановой ладони к груди. Сейчас все было иначе. Либби словно вторглась в иной мир, далекую вселенную.

Париса, как обычно на зависть прекрасная, положила голову Тристану на колени, и ее темные волосы разметались по его бедрам, а подол платья-комбинации задрался так высоко, что в вырез Либби видела чуть ли не всю ногу. Да и рубашка на Тристане была распахнута, открывая мышцы груди пониже ключиц. Продолжая томно улыбаться, он поднес к губам бутылку, со смехом сделал глоток, а Париса не глядя вскинула руку и кончиками пальцев провела по его губам.

Время для Либби, словно повинуясь неким чарам, снова застыло.

Либби догадывалась о Парисе с Тристаном… Хотя нет, не совсем, просто не удивилась увиденному. Выбор партнеров в доме, конечно, был сильно ограничен, и Либби показалось логичным, что Парису, которую Нико предпочел бы остальным, захотел и Тристан.

Либби снова вспомнила, как он вслушивался в ее пульс, и, сглотнув, прогнала эту мысль.

Отношения Тристана с Парисой ее не то чтобы заботили. У нее же, в конце концов, парень есть… с которым она только что разосралась.

Глаза бы его не видели.

Хотя…

Хотя.

Он все же ее парень.

– Ну, ни к чему этот хмурый вид, – сказала Париса, выпрямляясь и забирая у Тристана бутылку, когда заметила в дверях Либби. – Давай лучше к нам.

От неожиданности Либби моргнула. Она и не поняла, что ее заметили.

– Я, – начала она и запнулась. – Это же… вроде как личное, так что…

– Выпей, Роудс. – Голос Тристана звучал словно низкие раскаты грома, а в его глазах плясало темное веселье. – Тебе уж точно нужно.

– Мы не укусим, – пообещала Париса. – Если ты, конечно, сама такое не любишь.

Либби оглянулась через плечо. Ее так и подмывало покинуть читальный зал.

– Я просто собиралась…

– Что бы это ни было, Роудс, до утра подождет. Присядь. – Тристан мотнул головой, приглашая ее сесть на пол рядом с ним.

Либби медлила в нерешительности, не зная, верный ли это выбор, однако мысль о том, что она будет не одна… соблазняла. Да и Тристан, знал он это или нет, говорил верно: поизводить себя можно и завтра.

Либби шагнула к ним, и Париса одобрительно улыбнулась, протянув ей бутылку. Либби плюхнулась на пол по другую сторону от Тристана и сделала глоточек.

– У-ух, – поморщилась она, когда алкоголь обжег ей горло. – Что это?

– Бренди, – сказала Париса. – С добавлением эфирных масел.

– То есть…

– То есть абсент, – подсказал Тристан. – Это абсент.

– О. – Либби чуть не окосела с единственного глоточка.

– Дай угадаю… – Париса со вздохом протянула руку за бутылкой. – Ты не фанат выпивки.

– Не самый большой, – подтвердила Либби.

Париса снова поднесла бутылку к темно-красным напомаженным губам. Платье на ней было темно-синее, почти черное, и Либби подумала, что никогда не умела ловко стягивать такие шмотки.

– Можешь прямо сейчас поупражняться, – хихикнула Париса, не отнимая бутылки от губ.

Щеки Либби залило краской. Несмотря на ментальную защиту, Париса раз за разом ухитрялась прочесть больше, чем Либби хотелось бы.

– Я имела в виду, что у меня никогда не было возможности носить ничего такого… – Она закашлялась. – Просто в моде не разбираюсь.

Париса подалась вперед, возвращая абсент Либби. В этот момент бретелька легко сползла у нее с плеча, зависнув над пустотой, которую, по идее, должен был заполнять бюстгальтер.

– А я в буквальном смысле, – сказала Париса именно в тот момент, и Либби поперхнулась.

Тристан рассмеялся.

– Должно быть, и к тебе из Форума приходили, – сказал он Либби, которая только что отошла от приступа отдающего абсентом кашля. – И что же такого глубоко личного они раскопали о тебе?

– Ты мне скажи, – ответила Либби, делая очередной глоток. Не хватало еще вести такие разговоры на трезвую голову. Она и так уже чувствовала себя незрелой малолеткой.

– С нами, все, к несчастью, очень прозаично. Мой батя – криминальный босс, все по-старому, ничего не изменилось, – сообщил Тристан, сильнее смутив Либби. – Та еще сволочь. Но маг серьезный.

– Правда?

– Ты что, об Эдриане Кейне не слышала? – спросил Тристан. Либби покачала головой, и он усмехнулся. – Шучу. Я и не ждал, что ты шаришь в криминальном подполье Лондона.

– Он как крестный отец?

– Немного, – сказал Тристан. – Только от отца в нем меньше. – Он взялся за бутылку и, не дожидаясь, пока она ее выпустит, поднес к губам. – Ты бы ему глянулась, – сказал он, сделав глоток и по-собачьи встряхнувшись.

Либби искоса глянула на Тристана, не зная, что это было: оскорбление или нет. Тристан выдержал ее взгляд и вопросительно выгнул бровь.

Вроде бы не оскорбление.

– А я, конечно же, шлюха, – заметила Париса, когда Либби поперхнулась очередным глотком. – Уверена, есть более приличный термин, но я пока не в настроении его искать.

– Эскортница, нет? – предложил Тристан.

– Нет, я же не профессионал. Скорее исключительно одаренная донжуанка, – сказала Париса. – Начала после окончания парижского универа. Нет, – поправилась она, порывшись в памяти, – еще когда училась, но тогда это было просто хобби. Типа как с Олимпийскими играми, на которые допускаются только спортсмены-любители.

Уточняющие вопросы Либби предоставила задавать Тристану.

– И начала ты, наверное, с преподавателя? – спросил он.

– Само собой, да. Ученые в этом плане обделены жестче всех. Ну или сами о себе так думают. В жизни они те еще извращенцы, просто прозябают в таком узком осколке реальности, что никогда бы не покинули своих кабинетов посмотреть, как дела с сексом у остальных.

– С тобой или вообще?

– Вообще, – уточнила Париса, – но и со мной тоже.

Тристан хихикнул.

– Ну а потом?

– Потом был французский сенатор.

– Вот это скачок наверх, а?

– Не то чтобы… Политики – самые неразборчивые и скорострельные. Надо было попробовать, чтобы потом срыгнуть и не вспоминать.

– Понравилось хотя бы?

– Ни капельки. Самая моя короткая интрижка, которой я меньше всего горжусь.

– Ясно. Ну а после сенатора…

– Наследник. Затем его отец. Затем сестра. Впрочем, семейные праздники я никогда особо не любила.

– Понимаю. Любимчик у тебя среди них был?

– Конечно, – сказала Париса. – Их собачонка меня просто покорила.

Либби ошарашенно переводила взгляд с одного на другого. Она просто не понимала, как можно столь открыто… и непочтительно обсуждать сексуальные похождения.

– О, его это утешает, просто он ни за что не признается. Зная правду о моей омерзительной натуре, Тристан только убеждается в своих глубочайших подозрениях насчет человечества, – ответила Париса на мысли Либби, поймав на себе ее взгляд. – Уверена, если Тристана пырнуть ножом посреди оргазма, он еще найдет в себе силы простонать «Я так и знал», и только потом отдастся холодным объятиям смерти.

– Ты права, но с этих пор я стану искать ножи, – двусмысленно сказал Тристан, чем вроде как должен был подтвердить свою связь с Парисой, но вместо этого лишь усилил недоумение Либби.

Так было между ними что-то или нет?

– Нет, – ответила Париса, – но вообще ты ему нравишься, Роудс. Правда ведь? – спросила она, обращаясь к Тристану.

Тот какое-то время смотрел в глаза Парисе, тогда как у Либби все внутри переворачивалось от смущения. Конечно же, это шутка. Да, Париса умеет читать мысли, но сейчас она просто стебется над Либби.

Или нет?

– Думаю, Роудс мне сильно нравится, – как-то уж очень просто ответил Тристан, а Либби быстренько решила, что чýдно было бы поскорее сменить тему.

– Значит, Форумчане попытались… шантажировать вас? – спросила Либби, прочистив горло. – Вымогали что-то или нет?

– Вроде того, – закатив глаза, подтвердила Париса. – Я бы, может, и подумала, но они подкатили так неприятно. Так бысстыже и откровенно. – Она даже вздрогнула от омерзения. – Случались у меня бурные романы, но и в них достоинства было больше.

– Ты правда думала над их предложением? – чуть не захлебнулась абсентом Либби, испытывая жжение в груди и одновременно животе. – Серьезно?! – против воли чуть не взвизгнула она. – Вдруг это…

– Ловушка? Сомневаюсь. Это как-то не в духе Общества.

– Но во время инсценировки…

– Из нас сделали легкие мишени, – подсказал Тристан. – Технически это была не ловушка.

«Наверное, он прав», – подумала Либби и тут же нахмурилась, припомнив, о чем начинала говорить Париса.

– И все же… Ты подумывала принять предложение Форума?

– О да, конечно, – подтвердила Париса. Она забрала у Либби бутылку и, показав ее Тристану, посмотрела ему в глаза. Тристан выгнул бровь, а потом запрокинул голову, чтобы Париса плеснула ему в рот абсента. Слизнул с губ капли и закашлялся от смеха, когда Париса пролила напиток ему на подбородок. – Упс, – сказала она, утирая ему лицо подушечкой большого пальца, а после отпивая сама. – Короче, – сказала Париса, возвращая бутылку Либби, – у меня пока вроде как нет причин присягать на верность Обществу. Я же не прошла посвящение, да?

– Так-то нет, но… – Либби, нахмурившись, забрала бутылку. – По мне, это…

– Отдает изменой? Возможно, хотя верность за мной никогда не водилась. – Париса скосила взгляд на Тристана. – Как насчет тебя?

– Меня? Я однолюб, мисс Камали, – криво улыбнувшись, ответил он. – Почти все время.

– Почти все время, – одобрительно повторила Париса. – Но ведь «почти» не считается?

Либби сделала внушительный глоток из бутылки, внезапно ощутив, что ей требуется побольше этой отравы.

– А почему… м-м… – начала она, и Париса обернулась. – Можно спросить…

– Почем у секс? – подсказала Париса, и щеки у Либби снова налились жаром, а кожа покрылась мурашками. – Мне это нравится, Элизабет. И еще потому, что большинство людей – идиоты, которые платят за него, а жизнь в обществе стоит денег.

– Да, но разве это не… – Либби запнулась. – Ну…

– Ты хочешь знать, не нахожу ли я секс за деньги унизительным? – равнодушно проговорила Париса. – Ведь так?

Либби немедленно пожалела о сказанном.

– Я просто… ты же явно очень одаренная, и…

– И свои таланты применяю умеючи, – согласилась Париса, а Либби неуклюже поднесла бутылку к губам, лишь бы хоть чем-то занять руки. – И не отказывают мне именно благодаря отношению вроде твоего. В конце-то концов, если бы мы все могли в любой момент заняться необузданным и упоительным сексом, стали бы заморачиваться с моногамией? А социальное клеймо вроде твоего держит нас в угнетении, знаешь ли, – заметила Париса и поддела донышко бутылки, чтобы Либби сделала глоток побольше.

Переполнив рот, абсент потек по щекам, и Либби прикрыла слезящиеся глаза, а Париса засмеялась, забирая бутылку. Вкус аниса, такой чуждый и горько-сладкий, развязал Либби язык.

– Неужели необходимость в эмоциональной привязанности совсем не внушает тебе отвращения? – проворчала Париса, поглаживая кончиками пальцев ее шею и лениво теребя прядки. – Мужчины особенно требовательны, выпивают нас досуха. Неси их бремя, лечи их раны… Мужики всегда в поиске хорошей женщины, но что они предлагают взамен?

В уме проскочили вспышки обиды на Эзру.

– В другой день я бы нашла что ответить, – промямлила Либби, и наградой ей стал как никогда пренебрежительный смех Тристана, дрожь которого она ощутила локтем. Тогда Либби прильнула к груди Тристана и теперь уже чувствовала его смех всем своим телом. – И все же, Париса, ты телепат. Их и так мало, а ты – так вообще исключительно одаренная. Просто… – Либби пожала плечами. – Не понимаю, что ты с этого имеешь?

– Ну ты ведь делаешь что-то, чтобы облегчить себе жизнь, так? Ты поднимаешься по лестнице без помощи магии, но силу притяжения все равно отрицаешь, правда?

– И что? – спросила в ответ Либби. Тристан потянулся за бутылкой и задел ее пальцы; тогда Либби еще раскованнее прижалась к нему, как бы ища покровительства. – Не понимаю, при чем тут вообще это.

– Ну, для тебя секс – это чисто физический акт, хотя разум в этот момент открывается не менее полно, – сказала Париса. – Попытки пересилить чье-то сознание, подчинить его – все пустая трата энергии. Но когда мужчина входит в меня, мне даже пальцем шевелить не надо, чтобы в точности понять, кто он и чего хочет. Его даже спрашивать не приходится, он сам все расскажет. Да и зачем навязывать требования, тратить на это силы и энергию? Я могу привязать человека к себе, просто дав ему то, чего он хочет больше всего остального, и это не будет стоить мне и капли усилий.

В этом была какая-то логика. Тристан тем временем сел поудобнее, приобняв Либби за талию и задев при этом полоску кожи между поясом джинсов и кромкой свитера. Либби невольно опустила взгляд на его грудь.

Увидела тонкий рубец.

– То есть ты их используешь, – сказала Либби, прочистив горло и снова посмотрев на Парису. – Своих… любовников?

– Они доставляют наслаждение мне, а я им.

– Это всегда мужчины?

Париса молча увлажнила языком губы и улыбнулась уголком рта.

– Большая часть женщин не столько любят своих избранников, сколько банально жаждут их одобрения и преданности, – сказала она. – Они в большинстве своем хотят, чтобы их ласкали, как никто больше не будет ласкать, и почти все они ошибочно полагают, будто для этого нужна влюбленность. – Она забрала бутылку у Либби. – Но стоит нам понять, что мы можем получить удовлетворение, не принадлежа кому-то, что можно прийти в экстаз без отношений, не быть во власти чужих слабостей, ошибок и неудач, множества невыносимых травм, как мы обретаем свободу, не так ли?

Либби не сразу заметила, что Париса убрала бутылку в сторону, ее отвлекла рука Тристана, коснувшаяся ее поясницы, и розовый аромат длинных, ниспадающих вуалью волос Парисы – так и тянуло до них дотронуться. На губах Парисы еще не высох алкоголь, бретелька шелкового платья, которую она так и не поправила, сползла еще ниже. В голосе Парисы слышалось приглашение – пряное, как абсент, и теплое, как потрескивающий в очаге огонь.

– Ты недооцениваешь свою силу, Либби Роудс.

У Либби перехватило дыхание, когда Париса придвинулась ближе, чуть не садясь на колени Тристану, и убрала волосы от ее щек. Либби не могла пошевелиться, а губы Парисы, такие теплые и мягкие, коснулись ее. Нежно и призывно. Было жарко, но Либби все равно слегка задрожала, а рука Тристана в это время поднималась все выше вдоль ее спины, осторожно минуя разрезы на свитере. Либби робко и легко поцеловала Парису в ответ.

– Ты меня дразнишь, – с легкой мукой в голосе прошептала, не отнимая губ, Либби.

Париса чуть отстранилась и взглянула на Тристана.

– Поцелуй ее, – предложила она. – Ей нужны доказательства.

– Отдуваться, значит, мне? – сухо заметил Тристан, и сердце у Либби заколотилось. – А я-то думал, ты все будешь делать сама.

Париса взглянула на Либби и мелодично рассмеялась.

– О, так ведь мне она не доверяет, – промурлыкала она и снова поиграла с кончиками волос Либби. – Да, я любопытна ей, но если возьмусь за дело, она просто встанет и убежит.

Она положила ладонь Либби на бок.

– Я не дразню тебя, – тихо сказала Париса. – Я бы с радостью тебя распробовала, мисс Роудс, – задумчиво проговорила она, и Либби снова задрожала. – Но все не так просто. Ты толковая, Либби. Ты сильная. Ты… – Париса снова легонько поцеловала ее, – достойна того, чтобы узнать тебя лучше, полнее и… – Она, замолчав, провела кончиками пальцев по внутренней стороне ее бедра. – И возможно, поглубже.

Слова, слетевшие с ее губ, поразили Либби.

Париса понимающе выгнула бровь и посмотрела на Тристана.

– Целуй, – повторила она. – Да как следует.

– А если она меня не хочет? – спросил Тристан, поворачиваясь к Либби.

Когда их взгляды встретились, Либби постаралась вообразить Эзру: такого взъерошенного и родного, Эзру, которого она когда-то любила. Либби старалась напомнить себе, что он дома и это она его бросила, но только заново испытала отчаяние, ярость и раздражение. Эзру, как она ни пыталась, представить не получилось.

Она видела перед собой только Тристана.

Либби беспомощно вслушивалась в биение своего сердца так же, как когда рука Тристана касалась ее груди, отражая пульс, что врывался потом обратно ей в грудь боем племенного барабана. Когда они с Тристаном остановили время. Вот в том-то и беда: здесь, в этих стенах она не принадлежала Эзре, не была его безделушкой, вещью или питомцем. Тут она от и до принадлежала себе. Она остановила время! Воссоздала загадку вселенной! Здесь она занималась тем, что ей нравилось, и у нее это здорово получалось.

Либби сама по себе обладала могуществом и не нуждалась в заботе Эзры. Не хотела ее.

– Придется сказать, чего ты желаешь, Роудс, – грубовато (видимо, от выпитого абсента), произнес Тристан. Или же дело было в том, что взглядом он уже раздел ее, целовал ее в воображении и зубами стягивал с нее трусики. Как будто он уже взирал на нее, лежа в изножье кровати, а ее бедра крепко сжимали его плечи.

– Я скажу или ты сама? – спросила Париса, тихо посмеиваясь и с пониманием взглянув на Либби. Костяшкой пальца она провела по щеке Тристана вдоль скулы, потом вдоль линии губ.

Либби не знала, что тревожит ее больше: мысли о Тристане или Париса, которая видит их и все равно считает, будто Либби не способна получить желаемое.

А чего она хотела?

Либби взглянула на Тристана и вновь ощутила тот легкий толчок, пульс, с которым остановилось время. Это было на нее непохоже: никогда она еще не отдавалась так полно инстинктам и эмоциям. Прежде она полагалась на мысли, не прекращая думать, без пощады к себе; то ли это влияла на нее потеря сестры, то ли она родилась такой. Либби постоянно металась между тревогой, дурными предчувствиями и страхом. Страхом бессилия, страхом неудачи. Страхом ошибиться, напортачить. Страхом того, что она – ребенок-разочарование, живущий вместо блистательной сестры. Она боялась постоянно, кроме моментов, когда спорила с Нико или когда ее касалась Париса. Или когда она слепо отдавалась Тристану.

Либби положила ладонь на щеку Тристану и притянула его к себе, поцеловала, а он, не отнимая губ, застонал от удивления и облегчения.

Она целовала его.

И он целовал ее в ответ.

Либби затрепетала, когда язык Тристана проник ей в рот, а рука обняла плотнее. И пошла еще дальше, нащупав шелковое платье Парисы. Та погладила ее по бедру. Тристан в этот момент отстранился и отдышался, и тогда Париса прижалась к шее Либби, кончиком языка пройдясь вдоль горла. Либби неуклюже огладила ногу Парисы. И тут же Тристан, снова целуя ее, застонал, а значит, уже Париса нашла, чем занять руки.

Происходило ли это на самом деле? Видимо, да. В груди еще полыхало от абсента, и мысли разбегались в разные стороны. Тристан усадил Либби себе на колени, раздвинув ей ноги, а Париса стянула с нее свитер и бросила на пол, туда, где стояла почти пустая бутылка.

В голове у Либби еще промелькнула напоследок неясная мысль, а потом все свелось к ощущениям: руки, языки, губы, зубы. Рубашка куда-то пропала, и Либби впилась Тристану ногтями в грудь так, что покраснела кожа.

Все неслось вскачь, большими рывками, прямиком к эйфории. Либби приникала к обоим, как бы делая глоточки из горла бутылок, а они брали ее, будто оставляя за собой последнее слово. И пусть она пожалеет потом, это будет завтра.

– Не хочу просыпаться одна, – прошептала Либби на ухо Тристану тихим и хрупким голосом, похожим на звон хрустального бокала, от сломанной ножки по боку которого ползла тонкая, в волосок толщиной трещинка. Уязвимость появилась в списке грехов по ошибке, но Либби было все равно. Ей хотелось намотать волосы Парисы на кулак, и чтобы Тристан взял ее в позах, о которых она потом станет вспоминать с содроганием. Хотелось крепко связать себя с кем-нибудь, пусть только на время, пока не забрезжат первые серые лучи рассвета.

Где-то на задворках сознания промелькнула мысль о том, что между ними теперь все будет иначе и это уже необратимо, а разумная часть Либби спросила себя, не задумывала ли это Париса с самого начала. Она ведь чуть ли не открытым текстом заявила: секс – это инструмент контроля, с его помощью на пустом месте создаются узы и цепи долгов. Но пусть даже Либби сейчас использовали, манипулировали ею, пожирали, ей было плевать, плевать, плевать… Вкус, осязание, прикосновения – все это вытеснило мысли. Подарило свободу истомившимся в неволе чувствам.

Позволило в кои-то веки просто отдаться им.

Каллум

С Тристаном что-то произошло.

Это стало ясно сразу же, как только Каллум прибыл в лондонский особняк Общества – поздно, во второй половине дня, после двух суток вынужденных каникул на острове Миконос. Возвращаться домой, в Кейптаун, Каллум и не собирался: слишком велик был риск, что его заставят работать.

Каллум миновал защитный барьер и тут же принялся обыскивать дом, начав с двух обычных утренних прибежищ Тристана: библиотеки, в которой он чаевничал, и читальной комнаты, где он проводил изыскания. Каллуму, которого за время отсутствия навестил один занимательный человек, не терпелось поделиться важными новостями, а именно тем, что кое-кто – а в данном случае все – забыл об одной очень важной оговорке касательно так называемого процесса элиминации.

Однако Тристана он застал в неожиданном месте. Тот стоял у порога раскрашенной комнаты и бессмысленно пялился в пол.

– Полагаю, тебя навещали форумчане, – начал было Каллум и тут же осекся. Тристан выглядел изможденней обычного, как будто не спал всю ночь; от него волнами расходились сожаление и дурнота. – Боже, – присмотревшись, пораженно произнес Каллум. – Во что ты вляпался, пока нас не было?

– Ни во что. Просто устал маленько, – неразборчиво пробормотал Тристан. Голос у него был низкий и хриплый, а от его жутко несчастного вида у Каллума разыгралась вторичная мигрень.

– И еще ты напился, судя по виду. – Пить Тристан умел, и это была одна из основных причин, по которым он нравился Каллуму. О мужчине, который долго не косеет, сказать можно многое.

– В говно, – подтвердил Тристан, разворачиваясь к Каллум у и хватаясь за голову. – Я бы с этим разобрался, но даже мысль о том, что надо с чем-то работать, уже выматывает.

Его можно было понять. Похмельем страдало большинство людей, и медиты сильнее прочих. В конце концов выпивка – яд, а магию легко подпортить.

– Давай, – сказал Каллум, подзывая к себе Тристана и прижимая большой палец к морщинке у него между бровей. – Так лучше?

Избавление от головной боли – дело не хитрое, но еще проще создать ощущение, будто тебя от нее избавили.

– Намного. – Тристан коротко взглянул на Каллума с благодарностью. – Ну как, насладились роскошными пляжами Греции, ваше высочество?

– Тебя тоже приглашали, если ты не забыл.

– Да, и мне явно стоило согласиться.

– Ладно, успеешь еще. Короче, я бы хотел рассказать тебе кое-что интересное.

– Если ты про визит от Форума, то и мне его нанесли. Один очень неприятный жлоб, поверь на слово.

– Вообще-то нет, – сказал Каллум. – Во всяком случае, не совсем так. – Он сделал жест, приглашая Тристана на выход. – Прогуляемся? Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

Температура в садах, где приютились розы самых разных мастей, всегда была терпимой, даже если шел снег. Доносившийся из дома грохот возвещал о том, что вернулся Нико – вместе с Рэйной и, вероятно, Либби.

– Ну вот, снова нас ждут эти бесконечные рассказы Роудс о ее возлюбленном, – вздохнул Каллум.

К его удивлению, Тристану тут же стало не по себе, он побледнел.

– Видимо, да, – пробормотал он, и Каллум нахмурился. Это был не дискомфорт, но явная защита – Тристан при помощи магии отгородился, не давал прочесть себя. Остальные часто так поступали, возводя неосязаемые щиты в присутствии Каллума, но только не Тристан, который считал это пустой тратой сил.

Как странно.

– Короче, – произнес Каллум, – у Общества есть один любопытный механизм. Так называемая элиминация. Понимать стоит буквально.

Отыскать правду в сути намерений форумского вербовщика было несложно. Получалось, что, скрывая содержимое библиотеки, Общество не утаило своей истинной природы.

– Один кандидат, – произнес Каллум, подавшись ближе, – должен умереть.

Он ждал, что Тристан застынет или сощурит свои темные глаза. Или же он и сам такое подозревал, ведь он без подозрений жить не может. Он был одержим собственной мизантропией, и его равнодушие уступило бы только отсутствию страха.

– Это безумие, – не испытывая ничего определенного, ответил Тристан.

Каллум от раздражения стиснул челюсти.

Выходит, Тристан уже все знает.

– Ты мне не говорил, – вслух заметил Каллум, и Тристан поморщился, подняв на него взгляд.

– Я сам только что выяснил и подзабыл.

– Подзабыл?

– Ну, я… – замялся Тристан, на миг ослабив защиту. – Я же говорю, ночь выдалась… странная. Я не до конца все осмыслил.

Отмазку Тристана иначе как топорной было не назвать.

– Не хочешь вслух высказать? – спросил Каллум. – В конце концов, ты же вроде как узнал, что одного из нас убьют. – Раздраженный, он злился, что это не ему выпала честь первым сообщить столь банальную пикантную новостишку. – Кто тебе сказал? Нет, не говори, – передумал он. – Это была Париса, так? Эту ночь ты провел с Парисой.

– Я… – с облегчением произнес Тристан, – да, с ней, просто…

– Откуда она узнала?

– Она не говорила.

– А ты и не спросил? – Уму непостижимо. Обычно Тристан бы точно потребовал объяснений.

– Меня… Меня отвлекли.

Каллум напрягся. Ну разумеется, Париса поспешила заключить с Тристаном союз единственным способом, который ей известен. Каллум уже несколько месяцев был наперсником Тристана, и она наверняка не могла смириться с потерей.

– Знаешь, – заметил Каллум, – нет ничего более бесповоротного, чем предательство. Убитое доверие уже не воскресить.

Тристан резко поднял на него взгляд.

– Что?

– Я про Общество, – елейно пояснил Каллум. – Они лгут нам и уводят не туда. Как нам на это ответить?

– Думаю, на все есть причина…

– Причина, – эхом повторил Каллум и хмыкнул. – Ты правда думаешь, что на то есть причина?

– Ну а чему удивляться? – Тристан вскинулся. – Да и потом, вдруг это очередной трюк? Проверка.

– По-твоему, нас заставляют думать, будто надо кого-то убить? Смотрю, ты не просекаешь, в чем вред такой вот практики, – угрюмо проговорил Каллум. – Нет ничего разрушительнее мысли и особенно решения, которое невозможно отменить. Стоит группе людей понять, что они могут навсегда избавиться от кого-то, то что, по-твоему, они предпримут дальше?

– Хочешь сказать, что не пошел бы на такое?

– Нет, конечно же. Подчиняться требованиям Общества, вступить в которое можно, только принеся человеческую жертву? Ты ведь не принял известие без вопросов? – В этом-то Каллум был уверен. – Даже Париса не стала бы задумываться об убийстве, если бы только дело не коснулось чего-то личного. Что до остальных, то Рэйне было бы плевать, и Варону, пожалуй, убедить реально, но Роудс точно…

Каллум помолчал, задумавшись.

– Если так прикинуть, то вряд ли выбор пал бы на кого-то еще, кроме Роудс.

– Что? – Тристан вскинул голову.

– Ну а на кого же еще? – раздраженно спросил Каллум. – Роудс – единственная, у кого друзей еще меньше, чем у Парисы, но та хотя бы толковая.

– Считаешь Роудс бестолковой?

– Она половинка целого. Варона – это те же таланты, что и у Роудс, только не в такой надоедливой упаковке.

– Варона – не Роудс, – ответил Тристан, и края его щита немного замерцали. – Они не взаимозаменяемы.

– Ой, да брось. Ты не можешь допустить мысли об убийстве Роудс просто потому, что для тебя это вроде как утопить котенка. Она же только шум разводит.

– Не могу… – Тристан с отвращением отвернулся. – Не могу поверить, что мы это обсуждаем.

– Вообще-то именно тебя мысль о предстоящем убийстве человека нисколько не смутила, – напомнил Каллум. – Я же просто пытаюсь прикинуть, как ты себе это представляешь.

– Варона ни за что не согласится убить Роудс. И Париса тоже.

– Но им же придется кого-то выбрать, так?

– А вдруг они меня выберут? – часто заморгав, ответил Тристан. – Может, им и стоит так поступить.

– О, твою мать, Тристан. – Фитилек терпения Каллума вспыхнул. – Так ли надо все время себя принижать?

Тристан бросил на него злой взгляд.

– А что, мне на тебя равняться?

Они явно зашли в тупик.

– Иди вздремни, – сказал, раздраженно разворачиваясь, Каллум. – Ты просто невыносимый зануда, когда не выспишься.

Он-то надеялся провести в некотором роде стратегическое совещание, определить, кого они могут пустить в расход, но Тристан в настоящий момент ни на что не годился.

Каллум прошел коридорами особняка и уже возвращался к себе, когда чуть не столкнулся с Либби.

– Роудс, – проворчал он. Она подняла на него взгляд и, побледнев, умчалась прочь без слов.

Если Каллуму что в себе самом и не нравилось, так это тюрьма собственной дедукции. Значит, и Либби, и Тристан страдали от последствий одной и той же невыносимой человеческой болезни – стыда и пьянства. Чудесно. Явно же между ними что-то произошло.

И Тристан утаил это от Каллума.

Оказавшись в коридоре со спальнями, Каллум вошел к Парисе и закрыл за собой дверь.

– Нет, – лениво произнесла Париса. – И с Рэйной тоже не заморачивайся… Хотя, если подумать, я бы очень хотела на это взглянуть, – вслух поразмыслила она, приподнявшись и подперев голову рукой. – Думаю, если сунешься к ней, она тебе хер откусит. Забьемся?

Париса, в отличие от остальных, не пахла ничем. Она была в идеальном порядке. Ее даже сушняк не мучил. Как будто она…

Умно.

– Что ты сделала? – напрямик спросил Каллум.

– То, что умею лучше всего.

– И при чем тут Роудс?

– Ты знаешь, Роудс мне даже нравится, – задумчиво промурлыкала Париса. – Она такая… милая.

Уголки ее губ издевательски приподнялись в легкой улыбке, и Каллум понял, что с ним забавляются.

Тогда он с облегчением позволил себе немного расслабиться. Ну наконец, хоть кто-то здесь способен играть.

– Они идиоты, – сказал Каллум, осторожно приблизившись и улегшись рядом с ней на кровать. – Все до единого.

– Все идиоты, – ответила Париса, рассеянно водя пальцем по пуховому одеялу. – Ты не хуже других должен это знать.

Верно.

– Что ты сделала?

– Изменила их, – пожала она плечами. – Такое уже не обратишь.

Мысль тем и опасна: стоит подхватить ее, поиграть с ней, и ее уже не отринешь; если же изменить умонастроение, то будет трудно, а то и вовсе невозможно вернуться к прежнему порядку.

Еще хуже с чувствами. Чувства никогда не забудешь, даже если выбросишь из головы их источник.

– Да, не обратишь, – медленно произнес Каллум. – Но тебе-то какое до этого дело?

– А почему нет? – пожала плечами Париса. – Это же игра. Ты знаешь, что это игра.

– Неважно, какие ставки?

Она удивленно моргнула, и выражение ее лица резко переменилось.

– Убил и на этот раз? – натянуто спросила она.

– Убил кого?

– Откуда мне знать? Форумчан.

– Нет, не то чтобы…

Она вытаращилась на него.

– Не то чтобы?

– Ну, если он умрет позднее, то не от моих рук. А от собственных чувств. – Каллум пожал плечами. – Как он их переварит – не моя забота.

– Боже мой, да ты конченый психопат, – сказала Париса, садясь на кровати. – В тебе нет ни капли сочувствия, да?

– Бесчувственный эмпат, – эхом отозвался Каллум. – Ты же понимаешь, как глупо это звучит?

– Нельзя же просто…

– А ты что сделала, хм? – спросил Каллум. – Ты ведь слышишь их мысли, Париса. И ты умеешь менять их, сама только что в этом призналась. Ты такой же осквернитель, да и чем твой случай благороднее моего?

– Я не разрушаю людей…

– Разве? Судя по тому, что я сейчас видел, Тристан и Роудс жестко переменились. Они уже не те, кем были прежде.

– Переменились, – эхом повторила Париса. – Я бы не стала употреблять это слово. О разрушении точно речи не идет.

Каллум придвинулся к ней на дюйм ближе, а она с отвращением отпрянула.

– Ты ненавидишь меня потому, что сама такая же, – тихо произнес он. – Ты разве этого еще не поняла?

Париса ощетинилась, напуганная и такая милая, что сбило Каллума с толку.

– Мы разные.

– А чем мы различаемся?

– Ты ничего не чувствуешь.

– Зато ты чувствуешь, но поступаешь по-своему. Так ведь?

Париса открыла было рот, но промолчала.

– Мы разные, – сказала она потом, – а самое главное, ты себя переоцениваешь.

– Правда?

– Ты ведь считаешь себя сильнее меня, да?

– Тебе, чтобы достичь того же результата, приходится работать усерднее. И если я не могущественней тебя, то запас, из которого я черпаю, уж точно обширнее.

– Другие соображают, что к чему.

– Вот как? Возможно, и нет.

Он чувствовал, как составляет общую картину, легко соединяя кусочки.

Детали вставали на места без труда. Процесс мышления Парисы казался ему очень изящным, очень приятным. Отрадно было посмотреть, как она принимает решения, в отличие от некоторых. Обычные люди делают это неряшливо, неаккуратно. Мысли Парисы изливались, словно мед, и, хотя Каллум не умел читать их, кое-что он воспринимал интуитивно намного яснее.

Например, Париса наивно полагала, будто может победить.

– Проверим? – спросила она. – Возможно, ты прав. Ты же, в конце концов, полагаешь, будто мы с тобой одинаковые. Вот и остальные, так или иначе, думают то же самое. Они ведь не различают мысли и чувства. – Снова они сговаривались втайне ото всех. Даже на безопасном расстоянии от Каллума Париса чувствовала, что их связывают похожие обстоятельства. – Им стоит дать шанс узнать правду о том, на что мы с тобой способны.

– Битва умов?

– Нет, разумеется. Зачем устраивать битву, если можно просто… сыграть в игру?

Той ночью Каллум спал крепко, и его сон ничто не тревожило.

Утром же кандидаты, как обычно, собрались в раскрашенной комнате. Оставалось убедить судью.

– Тема у нас сегодня конкретная, – сообщил Далтон скучным академическим тоном. Остальные, заняв свои обычные места, переглянулись. Атлас, как на грех, отсутствовал по своим хранительским делам. – К тому же я сомневаюсь, что это так необходимо.

– Мы ведь как раз изучаем мысль, – напомнила Париса. – Разве не полезно будет устроить практическое занятие?

Далтон смущенно перевел взгляд с нее на Каллума.

– Сомневаюсь.

– О, продолжайте, – сказал Нико, на которого предмет занятий, как всегда, навевал смертельную скуку. – Нам ведь в конце концов придется кого-то элиминировать? Мне кажется, стоит посмотреть, кто на что способен.

– Да, Далтон, довольно скоро мы кое-кого элиминируем, – вкрадчиво согласился Каллум. – Почему бы не дать нам выяснить, у кого способности круче?

Далтон, как никто другой, знал, чем способности Каллума отличаются от талантов Парисы. Ведь он не пускал ее к себе в голову и сдерживал Каллума, не давая ни тому, ни другой манипулировать своим настроением – а это значит, находясь в одной комнате с ними обоими, он перегружал себя, и в его обороне открывались бреши.

Если то, что Далтон вот уже несколько месяцев спит с Парисой, и было секретом для остальных, то не таким уж и строгим – для Каллума точно. Не единожды он замечал, как Далтон с расстояния, не шевелясь, тянется к Парисе всем своим естеством, словно трется об нее; так работала мышечная память любовников.

Временами Каллум случайно улавливал свежие ощущения – кто-то слышит ее запах, чувствует ее вкус, ласкает ее, – похожие на призраки чьих-то томлений.

Он задумывался, нельзя ли это как-то использовать против Парисы. Предпочтет ли она открыть одному ухажеру, что сотворила с другими двумя?.. Сомнительно, разочарованно думал Каллум. Она вроде была из тех, кого любят на свой страх и риск, да и вряд ли она хотя бы раз за всю жизнь дала (и уж тем более исполнила) обещание.

– Ну что ж, – неуверенно произнес Далтон, – думаю, много времени это не займет.

– Один час, – сказала Париса. – Только чтобы никто не мешал.

Любопытные, однако, запросы.

Если не сказать глупые.

– На кой тогда судья, если ему нельзя вмешиваться? – ворчливо спросил Тристан. Над ним, решил для себя Каллум, надо будет потом поработать. А то он уже дважды украдкой посматривал на Либби. Придется напомнить ему, что союзников выбирают с умом.

– Он просто даст сигнал остановиться, когда час выйдет, – сказала Париса и выразительно посмотрела на Далтона. – Ни больше, ни меньше.

– И никаких астральных планов, – предупредил Каллум. – Это скучно для зрителей.

– Отлично, – ответила Париса. – Только в теле.

На этом они пожали друг другу руки и разошлись в противоположные стороны. Париса встала под куполом, Каллум – у двери, тогда как остальные опасливо переместились к очагу.

– Роудс, – произнес Каллум. – Приглуши-ка тревогу.

Париса дернула губами в улыбке.

– Не переживай из-за него, Роудс, – сказала она. – С ним ничего не случится.

Вибрации нескончаемого нервяка Либби постепенно притихли. Все ждали, затаив дыхание, пока стрелки не показали час.

– Начали, – скомандовал Далтон.

– Зачем ты здесь? – быстро спросила Париса, и Каллум хихикнул.

– Хочешь дебаты устроить? Или допрос?

– Варона, – обратилась Париса к Нико, не сводя с Каллума глаз. – Что ты не делаешь перед началом боя?

– Много чего, – уклончиво ответил Нико.

– А почему?

– Могут быть ловушки, – пожал он плечами. – Прежде чем бить в полную силу, надо понять, в каком ритме противник работает.

– Ну вот, – сказала Париса. – Видишь? Даже Варона это знает.

Каллум хмыкнул.

– Вот чем мы заняты? Спаррингуем? Я думал, наша цель – отойти от физических специальностей, а не приспосабливаться к ним.

Уголки губ Парисы поднялись еще выше.

– Отвечай на вопрос, – сказала она.

– Отлично. Я принял приглашение, потому что никаких других срочных планов не было. А сейчас вопрос задаю я, верно?

– Если хочешь, – любезно ответила Париса.

– Чудесно. Когда до тебя дошло, что ты прекрасна?

Она с подозрением нахмурила брови.

– Это не ловушка для твоей скромности, – заверил ее Каллум. – То есть не слишком коварная, ведь все мы, уверен, можем подтвердить, что ты правда такая.

– Вопрос не в моей скромности, – ответила Париса. – Ума не приложу, какая тут связь.

– Я раскрываю тебя. Или, если угодно, веду.

– Это что, полиграф какой-то?

– Ты ведь спрашивала, зачем я принял приглашение, хотела выдавить из меня некую правду, так? Учитывая твои параметры, то же могу сделать и я.

– Ладно. – Париса поджала губы. – Ты спрашиваешь, когда я поняла, что прекрасна? Я это всегда знала.

– Ну что ж, в некотором смысле так оно и есть, – сказал Каллум, – но ты ведь не простая красавица, верно? Твоя красота из тех, что толкает мужчин на войны. На безумие.

– Ну, если ты так говоришь.

– Так и когда же ты осознала это? Что у тебя есть власть над окружающими? В первую очередь над мужчинами, – спросил Каллум, делая шаг вперед. – Или первой была женщина? Нет, – понял он, заметив легкое напряжение в позе Парисы. – Конечно же, это был мужчина.

– Конечно же, это был мужчина, – эхом повторила она и улыбнулась. – Это всегда мужчины.

– А знаешь, в тебе чувствуется одиночество, – сказал Каллум, – но оно какое-то… деланое, не так ли? Ты не единственный ребенок в семье, иначе это было бы одиночество иного сорта. Как у Роудс, – махнул он рукой за плечо. – Вот она одна и потому одинока, а ты – нет. Ты одинока по собственному выбору.

– Может, мне просто люди отвратительны?

– Как зовут твою сестру? – спросил Каллум, и Париса удивленно моргнула. – Вы с ней какое-то время были близки, а у твоего брата, думаю, сильное имя, мужественное и солидное. Он наследник семьи, да? Он старший, потом идет твоя сестра и, наконец, ты. Он выбрал тебя, твой братец, и сестрица от тебя отвернулась… И еще она тебе не поверила, да? Когда ты рассказала о том, что увидела у него в мыслях.

Париса поколебалась, вынужденная вновь окунуться в тени прошлого.

– Посмотрим, – сказал Каллум и щелкнул пальцы, проектируя на стены раскрашенной комнаты образы и краски прошлого Парисы. – Деньги – это очень просто. – Картинка ее эмоций получалась приблизительная, ведь это была не мысль, которую Париса бы вытянула у Каллума из головы как фотографию. Эмпатия – наука неточная, но самое важное в ней – верно определить фундамент, основание того, что зовется душой. Например, золотой свет детства и привилегий. – Ты явно получила хорошее образование. Частный преподаватель?

Париса стиснула зубы.

– Да.

– Через некоторое время занятия прекратились. Учителя ты, конечно, обожала. Ты любишь учиться. А вот братцу твоему не нравилось, что ты уделяешь внимание кому-то другому, не ему. Печаль! Бедная малышка Париса, принцесса, запертая в сокровищнице, словно дивная пташка – в клетке. Как же ты выбралась? – Каллум поразмышлял, выплескивая на стену образ из прошлого. – А, ну разумеется. Мужчина.

Налетел ветер и сдул нечеткое изображение юной Парисы.

– Идем со мной, – позвал Каллум, и у нее подогнулись коленки. Сил сражаться у нее не было. Остальные тоже следовали за ними, зачарованные. – Нужно больше места. О чем я? Ах да, тебя кто-то спас… нет, ты спаслась сама, – поправился Каллум, проводя ее через аванзал в большую комнату, – просто заставила его считать, будто постарался он. Это был… приятель твоего брата? Да, его ближайший друг. Я чувствую предательство. И за свои подвиги он ждал от тебя чего-то… Вечной преданности? Нет, – засмеялся Каллум, – конечно же, нет. Он хотел чего-то более… доступного.

В прихожей он остановился и взглянул на Парису. Свет, окружавший ее образ, который неотступно следовал за ними вдоль по стенам, внезапно погас – и на картинку словно спикировали тени с балюстрады.

– Сколько тебе тогда было? – спросил Каллум.

Париса с трудом сглотнула. Во рту у нее явно пересохло.

– Восемнадцать.

– Лгунья, – ответил Каллум.

Она еще плотнее сжала губы.

– Пятнадцать.

– Спасибо за честность, – произнес Каллум и направился к лестнице, уводя Парису наверх. – Выходит, когда ты поняла, тебе было… сколько? одиннадцать?

– Двенадцать.

– Да-да, конечно. А твоему братцу – семнадцать? Восемнадцать?

– Девятнадцать.

– Естественно. А сестрице твоей – четырнадцать?

– Да.

– Какой ужас. Просто ужас-ужас. – Каллум хотел было погладить Парису по щеке, но та с омерзением отпрянула. Тогда Каллум, смеясь, жестом пригласил ее войти в парадный зал второго этажа. – Так, значит, это меня ты ненавидишь?

– Я к тебе ненависти не испытываю.

– Ты не хочешь ненавидеть меня, потому что думаешь, будто я при помощи таких глупостей, как ненависть, творю ужасные преступления.

Протянув ей руку, он вошел в гостиную для больших приемов.

– Ну что?

Париса одарила его злобным взглядом.

– Танцевать будем?

– Хочу посмотреть, как ты держишь темп, – заверил ее Каллум.

Париса закатила глаза, но на приглашение ответила.

– Ты, видимо, решил, что побеждаешь, – заметила она и, стоило положить руку ей на талию, с неестественной чистотой исполнила вальсовый шаг. Другого, впрочем, Каллум от нее не ждал. Где-то заиграла музыка. Наверное, ее работа.

– Ты мне скажи, – ответил Каллум. – Это же тебе полагается читать мои мысли.

– Ты большую часть своего существования проводишь в исключительном убеждении, будто побеждаешь, – сказала Париса. – Если честно, Каллум, то тебя и читать-то не больно интересно.

– Вот как?

– У тебя в голове мало что происходит, – заверила его Париса, изящно выгибая шею. – Никаких тебе особенных амбиций, ни чувства собственной неполноценности.

– Мне стоит чувствовать себя неполноценным?

– Большинство ведь чувствует.

– А может, я – не большинство? Не в том ли смысл?

– Только ли в том? – пробормотала Париса, поднимая на него взгляд.

– Ты со мной такая настороженная, – укоризненно заметил Каллум. – Это ранит мои чувства.

– Вот уж не думала, что у тебя есть чувства.

Каллум заставил ее сделать пируэт, прокрутив под своей рукой, и вспышкой красок разбавил тон стены. Он уже давно перестал следить, идут ли за ними остальные. Париса, надо отдать ей должное, сумела увлечь его.

– Это оно? – спросил Каллум, указывая на багрянец. – Не уверен, что верно подобрал оттенок.

– Для чего?

Он, впрочем, ощутил, как она напряглась в его объятиях.

– Твое подвенечное платье, – ответил Каллум с вежливой улыбкой, и Париса на миг замерла. – Как там, кстати, муженек? Жив, полагаю? Ты потому сменила имя, поступила в Парижский универ? Ты не производишь впечатления карьеристки, а значит, от чего-то бежала. Где лучше укрыться, как не в стенах магически защищенного университета?

Уловив ее глубинную злость, он ощутил сильное, острое блаженство.

– О, это еще не самое страшное, – сказал Каллум. – И до тебя уйма девочек бежала от супругов-тиранов. Твой братец не пытался помешать браку? Вряд ли, – вздохнул он тихонько. – Он так и не простил тебя за предательство, вот и решил наказать.

Париса ошеломленно попятилась, и Каллум протянул ей руку.

– Ты уже давно в бегах, – практически пропел он, убирая с ее щеки выбившуюся витую прядку. – Бедняжечка. – Он притянул ее к себе и обнял, чувствуя, как в груди у него вздымается небольшая волна ее отчаяния. – Ты спасаешься бегством с самого своего рождения.

Опустошенная, Париса упала ему на грудь, а он развернул ее и повел в сторону южного крыла дома.

– Заешь, ты не виновата, – сказал Каллум, кладя руку ей на талию и направляя по дополнительной лестнице, прочь от часовни (слишком претенциозной) – к террасе на верхнем этаже. Париса постепенно сдувалась, и чувства хлестали из нее, словно кровь из рассеченной вены. – Люди так высоко ценят красоту, но только не ты. И не свою. Твоя красота – проклятие.

– Каллум, – невнятно произнесла она. А он, улыбаясь уголком рта, провел пальцем по ее нижней губе.

– Ты ненавидишь их? – прошептал он, легко целуя ее в щеку. – Нет, вряд ли. Думаю, втайне считаешь, что заслужила это, правда? Ты сводишь людей с ума, ты видела, как они лишаются рассудка. Стоит им обратить на тебя взгляд, и ты сразу все понимаешь, да? Видишь и чувствуешь. И за это ты, возможно, считаешь себя чудовищем. Тогда твой страх передо мной понятен, – тихо произнес он, кладя ладони ей на щеки. – Втайне ты для себя плохая настолько, что мне и не снилось, ведь твой голод неутолим. Твои желания ненасытны. Ты не устаешь ставить людей на колени перед собой, да? Извращенность собственных желаний пугает тебя, но куда проще думать, будто я – еще хуже.

Каллум отворил стеклянные двери террасы. Париса чуть не поскользнулась, ступив на промокший под лондонским дождем мраморный пол. Струи воды хлестали по греко-римскому фарсу, который считался местным декором, стекая слезами из глаз мраморных купидонов и беленых нимф.

Каллум взял Парису под руку и повел вдоль края крыши, с которой открывался вид на сады, россыпь кизила и ряд веймутовых сосен.

– Порой ты наверняка думаешь, что проще было бы не существовать, – заметил Каллум.

Париса молча потупилась. Ее замшевые туфли, как всегда модные, пропали под дождем за считаные минуты. Волосы, потеряв объем, безвольно лежали на плечах, однако ее это нисколько не портило. Еще ни разу Каллум не видел, чтобы блеск в глазах женщины тускнел вот так, одновременно сохраняя яркость. Затравленный, он лишь подчеркивал ее красоту. Никогда Париса не выглядела столь милой и сломленной. С ней гроши казались богатством, горой самоцветов.

– Они причинили тебе боль? – спросил он.

Париса медленно подняла полный отвращения взгляд.

– Кто?

– Все.

Париса на миг прикрыла глаза и покачнулась, выдавив еле слышное:

– Да.

Каллум убрал капли воды с ее щек и с губ. Нежно и мило, в знак утешения поцеловал складку у нее между бровей.

– Больше они тебе ничего не сделают, – сказал он, отступая, оставив ее стоять одну у края крыши.

Ее пламя уже почти не горел о, трепеща крохотным огоньком и грозя вот-вот погаснуть. Какая странная штука – дождь, под ним все кажется таким унылым. У лондонского это получалось естественно, по-своему: серая хмарь навевала впечатляющее одиночество, которое сейчас окутало Парису. Пропитанная им, она оставалась последним источником света.

А ведь они могли подружиться, Каллум был бы не против. Но вместо этого сейчас смотрел, как Париса оборачивается в сторону садов и смотрит на окружающие дом земли. Не отрывая от них пристального, немигающего взгляда, дрожа на ветру, она взялась за ограждение. Она была опустошен а, и в ней вряд ли что-то вспыхнуло бы. Так, пшикнула бы напоследок искорка, и все.

Изоляция – оружие грозное, а уж вынужденная – тем паче.

Каллум хотя бы воздал Парисе должное, проводив взглядом, когда она перелез ала через перила. Она же, к своей чести, колебалась недолго, потому что была не из тех, кто отменяет решения. Каллум почти гордился Парисой и ободряюще смотрел в глаза, не отвращенный ее выбором.

Когда Париса упала, Либби ахнула.

Неудачница, подумал про себя Каллум. Он и забыл, что остальные тоже здесь, сосредоточенные на эмоциях Парисы, поглощенные ими, как волнами. Она была такой милой, а ее печаль – такой чистой. Ничего чудеснее ее боли Каллум не пробовал.

Он обернулся к остальным и при виде выражений на их лицах ощутил, как в груди распускается тревожное ощущение сумбурности.

– Нет! – истерично выпалила Либби. – Нет, нельзя же… что…

– Почему ты их не остановил? – Нико набросился на Далтона, который, остолбенев, мотал головой.

– Час еще не прошел, – ответил он, откровенно ошарашенный.

– Спятил? – бросил ему Тристан, явно не в силах подобрать слова. Он вытаращился сильнее всех, но какие из эмоций принадлежали ему, Каллум определить затруднялся. От Тристана исходило сразу несколько флюидов: грусть, недоумение и, наконец, недоверие.

«А-а», – кривясь, подумал Каллум и, подняв взгляд, заметил позади остальных улыбающуюся Парису.

– Время просыпаться, – сказала та и щелкнула пальцами.

Миг – и все вернулись в раскрашенную комнату. Совершенно сухие, они стояли неподвижно.

Как будто не сходили с места.

– Я же просил, без астрала, – раздраженно напомнил Каллум, но Парисе должное отдал. Он ничего не заподозрил: она не упустила ни одной детали дома, да и дождь стал милым штрихом.

– Значит, мне надо умереть? – хмыкнула Париса. – И, кстати, не выходили мы в астрал. Просто заглянули кое-кому в голову.

– Кому?

– Нико, – сказала Париса, и Нико испуганно моргнул. – Прости, – неискренне извинилась она.

Каллум запоздало сообразил, почему она начала их шахматную партию с такого простенького вопроса. Дело было не в ответе, она хотела отвлечь внимание. Каллум ожидал агрессивного выпада, и она использовала это как рычаг, немедленно сместив внимание группы в сторону Нико. Париса атаковала Каллума, позволив ему думать, будто преимущество за ним.

Вот умница, мрачно подумал Каллум.

– Ты легкая мишень, Варона. Наивный, – объяснила ему Париса. – Твои стены самые проницаемые.

– А, ну спасибо, – ответил Нико, хотя сам таращился на нее с недоверием, как на призрак.

– Час вышел, – объявил Далтон, глядя на наручные часы и облегченно выдыхая. – Хотя я не уверен, кого объявить победителем.

– Каллума, разумеется, – ответила Париса. – Он же колдовал больше. Я еле за ним успевала, – добавила она, оборачиваясь.

– Вот как? – спросил Каллум, и Париса дернула уголками губ.

– Точно. Я могла бы поместить тебя туда, где ты не можешь навредить мне, но ты все же победил. Сломал меня, не так ли? Значит, и выиграл.

От нее, однако, исходили флюиды триумфа: тошнотворные и зловонные, прогорклые и гнилостные. Победа перезрела в ней и уже бродила. Париса была как мертвенность, укоренившаяся на плодородной почве и возрождающаяся на широком поле его победы. Он действительно сломал ее и в этом не сомневался. Она правда погибла, пусть и не в телесной форме. И все же это она сама позволила Каллуму разбить себя, не сомневаясь, что он клюнет. Неудивительно, почему не отбивалась. Она показала чистую правду о себе, но дав Каллуму воспользоваться своей слабостью, заставила и его раскрыться слишком сильно. В конце концов, она в телепатию умела и особенно понимала: если что-то посеять в уме, этого уже не забыть.

Каллум осознал ошибку: он стремился доказать свою силу, но сила никому не была нужна. Только не такая. Сила – удел машин и чудовищ; прочие не полагаются на безупречность и совершенство. Людям хотелось человечности, а значит, он должен был проявить слабин у. Тристан отводил взгляд, и Каллум понял, что проиграл Парисе, но это был лишь первый раунд. В следующий раз он даст дымовой завесе того, кем он предстал сегодня, рассеяться.

– Каллум так Каллум, – произнес Далтон, оборачиваясь к остальным. – Никто не хочет пересмотреть увиденное?

– Нет, – равнодушно ответила Рэйна, в кои-то веки говоря за всех, и Каллум скривился, заметив нечто вроде сочувствия в ее взгляде, когда она посмотрела на Парису.

Придется ему убедить их, что и у него есть слабости. Может, в это и захочет поверить всего один человек из пяти, но Париса показала, что и этого достаточно.

Если один человек во что-то поверит, его уже не сдержать.

Тристан

Все началось с вопроса.

– Как думаешь, что нам делать? – спросил Тристан у Парисы, лежа на полу раскрашенной комнаты, пока к ним не присоединилась Либби. Париса заявилась к нему на квартиру в Лондоне и уболтала вернуться в особняк пораньше – якобы желая обсудить гостей из Форума и их предложения, хотя никакой беседы пока еще ни в каком виде не состоялось.

Дабы оттянуть неизбежный натиск моральных дилемм и навязчивых мыслей, Тристан нанес визит в винный погреб особняка, где разжился абсентом. Сейчас он поднес бутылку к губам, зная, что у Парисы найдется ответ. На любой вопрос и в особенности на этот. Она бы не пришла к нему с пустыми руками.

– Я говорю, – ответила Париса, изящно расстегивая пуговку у него на рубашке, – что нам надо установить собственные правила.

Ту ночь он помнил смутно и жалел, что сумбура не было в голове, когда все происходило: к несчастью, запуская язык в рот Либби Роудс, видел он и соображал ясно. Он прекрасно знал, кто она и как ему следовало себя вести – а именно удержаться и не скатываться к разврату и, вполне возможно, к роковым поступкам.

Париса, может быть, это и начала – расчетливо, и руководствуясь тем, что Тристан назвал бы древним, атавистическим женским коварством, – но и он никак не попытался остановить это. К тому же не удавалось избавиться от жажды, которую он только сейчас осознал.

А жаждал он, как ни печально, Элизабет, мать ее, Роудс.

Это правда была жажда, не обдуманное желание. Винить во всем стоило некую химическую реакцию, беса или порок, о котором написаны книги. Да и абсент подогрел, жидким теплом растекшись по телу, однако, что бы там ни пожирало Тристана, мучился он, похоже, давненько. Симптомы определили его состояние, хотя, возможно, он все это время жаждал Либби, просто был глух и слеп к своим чувствам.

Не стоило забывать, что Либби Роудс была в первую очередь физиком. Даже сейчас ее прикосновение вызывало дрожь в его теле, словно подземные толчки.

Зато она не больно-то зацикливалась на том, что между ними произошло.

– Электроны, – огорошив Тристана, совершенно без предупреждения сказала Либби спустя месяц после того, как они предались непотребству, о котором потом не перекинулись ни словом. Тристан же к тому времени взялся настраивать свою магию: он глушил одни чувства, перенаправляя другие. В тот момент он наполнял слуховые каналы шумом, вспоминая при этом вкус ее губ.

– Что, прости? – спросил он, радуясь, что только Париса и умеет читать мысли. Ее, к счастью, в комнате не было.

– Насколько малые предметы ты можешь разглядеть? – спросила Либби.

Стало не сильно понятней.

– А что?

– Ну, ты как будто умеешь фокусироваться на компонентах разных вещей, – сказала Либби, так и не поднимая более актуальных тем вроде того, что они совсем недавно переспали.

Тристан проснулся в кровати с ней – с ней, а не с Парисой, – и ожидал, что Либби Роудс станет вести себя… привычно. То есть испытывать страх, сожаление, вину. Но вместо этого она оторвалась от рукописи, которую читала в этот момент, и посмотрела, как он с трудом садится в постели.

– Нам необязательно говорить об этом, – первым делом сказала она. – Я бы даже предпочла не говорить вовсе.

Тристан каким-то чудом выпрямился и, прищурившись, посмотрел на нее. Во рту было непостижимо сухо, голова гудела, а в памяти безжалостно мелькали образы того, что он недавно сделал, обрывки ощущений и остатки вкуса.

– Ладно, – выдавил он, а вот Либби вдруг встрепенулась, вспомнив что-то.

– Чем вы, кстати, вчера с Парисой занимались?

Сушняк только все усложнял.

– Она попросила прийти. Сказала, надо кое-что обсудить. – Услышав лед в собственном голосе, Тристан помолчал. Стоило ли говорить о том, что раскрыла Париса относительно Общества, при таких-то небывало щекотливых обстоятельствах?

– О. – Либби отвернулась. – Ну что ж, не хочешь говорить мне…

Твою мать, теперь уж точно придется.

– Роудс… – начал Тристан и замолчал.

Ей это точно не понравится.

Хотя, с моральной точки зрения, утаить от Либби правду было бы куда хуже. Учитывая ночь накануне. Ну как теперь строить заговор против нее? В одной постели проснуться – это не просто так.

Да и с чего бы начать? Париса рассказала, что один должен погибнуть, и только тогда остальные пятеро добьются посвящения. Жертву никто никогда не выбирал; выбирали всегда палача. Все это время кандидатов настраивали, будто бы этот метод – цивилизованный и честный, тогда как в действительности он был примитивен и постыден. И если Париса права, то они, похоже, сейчас под пятóй организации, которая убивала и убивает вот уже тысячелетиями.

Впрочем, Тристан ждал, что Либби запаникует, и потому решил немного приврать. Фигушки он сейчас скажет Либби правду. Кровать у нее, в конце концов, прекрасно может загореться, вместе с Тристаном.

– Тебе известна проблема вагонетки? – спросил он вместо этого. – Когда ты оказываешься у рычага управления сошедшей с рельсов вагонетки…

– И должен либо погубить пятерых и спасти одного, либо убить одного, но спасти пятерых? Да, – подтвердила Либби. – Я ее знаю.

Интересно же получалось: Тристан беседовал с Либби, лежа в ее кровати, тогда как на занятиях они изучали мысль. В контексте магии мысль, разумеется, не была просто философским понятием; ее учились направлять, читать, забавляться с ней, интерпретировать.

Этика пришлась как нельзя кстати.

– Ну и как? – спросил Тристан, а когда Либби нахмурилась, пояснил: – Убила бы ты одного ради спасения пятерых?

– Париса вызвала тебя ради мысленного эксперимента?

– Что?

Либби молчала, и Тристан, моргнув, ответил:

– О… Нет, она… Ладно, дело касалось Форума. Видимо… – Он снова помедлил. В жизни он еще не испытывал такой нерешительности и сейчас отчаянно жалел, что не одет. Точнее, остро переживал незнакомое прежде чувство – когда он голышом наедине с Либби.

Париса была права. Мысли, однажды посеянные, уже не выбросить. Тристан не мог забыть ощущений, когда касался ключицы Либби, проводил большим пальцем вдоль ее горла – готовый то ли перерезать его, то ли обласкать – или и то и другое.

– Видимо, – сделал он еще попытку, – визит, который нанесли Парисе, заставил ее… задуматься.

– Об Обществе, ты хочешь сказать?

– Да, типа того.

– И как это связано с проблемой вагонетки?

– Ну, кого-то устранят, так? В этом случае ты убиваешь одного, чтобы спасти себя. Не буквально, конечно же, – поспешил добавить Тристан. – А… концептуально.

– Мысленные эксперименты меня никогда особо не занимали, – настороженно проговорила Либби. – И потом, в некоторых случаях эксперимент зависит от того, кто все эти люди.

– Представь тогда, что один человек – я. Это что-то изменит?

Говорить он старался непринужденно, хотя, конечно же, реальность открывшейся ему правды выбивала из колеи так сильно, что Либби, наверное, и вообразить не могла. С другой стороны, она ведь не Париса. Вряд ли Либби сообщила бы Тристану о своем решение избавиться от него, лежа с ним в кровати. И Тристан мыслил верно.

– Ты ведь не думаешь всерьез, что я тебя устраню, да? – спросила Либби, нахмурившись, и тут же сказала нечто совершенно неожиданное: – Твой потенциал не реализован. Если кому Общество и нужно, Тристан, так это тебе. Мне кажется, и Атлас это видит.

Это, подумал Тристан, чрезвычайно полезно при том, что не полезно ну совершенно никак.

Еще ни разу он не встречал человека, который приводил бы его в такое замешательство. Как можно чуть что драматизировать какие-то банальности, а потом вставать в позу в вопросах моральных преступлений? С Либби он сходил с ума, лишался рассудка, становился неуравновешенным. Верно, кое-каких деталей она не знала (его косяк), но в ее словах присутствовали рассудок и логика: она не устранит Тристана, ведь у его силы наибольший потенциал. Не потому, кто он или что он, а потому, кем он может стать. Тристан даже отдаленно не думал заострять на этом внимание, да и за Парисой он такого не замечал. Она Тристана хотела только потому, что ему она, похоже, на некотором уровне доверяла. Это напоминало замкнутый круг: его полезность для нее и делала его полезным.

В то же время было невозможно предсказать, к какому решению подтолкнет Либби Роудс ее железная логика. Тристана вот разболтало так, что он заваливался на каждом повороте. Нужно ли ему это Общество? Готов ли он за него убить? Иногда ответ звучал, как твердое «да». Что такое быть человеком, как не испытывать безумную жажду? Париса умела создавать миры в умах людей. Каллум, хорошо это или плохо, разрушал души, не шевельнув и пальцем. Либби и Нико тоже обладали могуществом. Рэйна сочилась чистейшей магией, переполненная ею до такой степени, что могла чихать на мораль. Но о себе или о своем месте среди них Тристан до сих пор ничего не знал. Честно сказать, он был не самым полезным кандидатом, однако возврат по вложениям ему сулили самый крупный.

Понимал ли он, какая мощь у него в руках? Понимал ли это хоть кто-то из кандидатов?

Мораль – а вернее, ее жалкие капли – заставляла Тристана метаться, как рыбу, между косяками мыслей. «Я делаю то, что необходимо», – оправдывал почти все свои грехи Эдриан Кейн, и, хотя такой подход (говоря академическим языком) считался обоснованной философской точкой зрения, но без противовесов вроде жалости, сострадания и вины он был омерзительным. Хуже того, если Тристан и собирался стать кем-то в жизни, так это полной противоположностью папаше.

Само собой, он никого не убьет. Только не за доступ к кучке книжонок. Редких, сосредоточенных в руках самых могущественных медитов, каких он знал. Но таков уж тысячелетний обычай, и кто знает, вдруг…

Забей.

Короче, если Тристан и пойдет на такое – или хотя бы задумается, – то простит ли себя? Дадут ли ему остатки совести жить спокойно? Забавно, как быстро люди приспосабливаются к разным условиям. Когда-то Тристан верил, будто может жениться на Иден Уэссекс и преданно служить ее отцу, не задаваясь вопросом: хочет ли он – или прямо-таки жаждет – большего? Ему показалось, что время, когда он жил в согласии с прежним собой, было куда как более стабильным и, возможно, более здоровым. Прошлое напоминало привычку к регулярным физическим нагрузкам и здоровой диете, нарушаемую блаженными, невоздержанными объедаловками. Сейчас у Тристана появилось все, чего он желал: сила, независимость, секс… Боже, секс. И ради этого надо всего лишь убить человека. Но кого? Вряд ли все сойдутся на одной кандидатуре.

Если только…

– А будь это Каллум? – осторожно спросил он у Либби. Чисто ради поддержания разговора. В конце концов, если и был человек, которого Либби могла бы пришить, так это Каллум. И напротив, она точно не предложила бы Варону.

Либби нахмурилась.

– В смысле? Убить Каллума, чтобы спасти… меня? Остальных нас?

– Да. – Сама мысль о том, чтобы предложить Каллума, внушала Тристану тревогу, но, к счастью, того не было в доме. Его присутствие, как и присутствие Рэйны, ощущалось по следам бьющей через край магии. Хотя Каллум и насоздавал столько иллюзий, что Тристан уже не понимал, какие сейчас работают, а какие нет.

– Скажем, на одних путях Каллум, а на других мы, – уточнил Тристан.

– О. – Либби моргнула и тут же вытаращила глаза. – Ну, я…

Тристан замер, готовясь услышать ответ. Он сам пока не понял, как их именно слов ждет от нее. Для Либби это был гипотетический вопрос, так что вряд ли она сейчас взяла бы и определилась с позицией.

И все же она ошарашила Тристана, сказав:

– Не хочу отвечать.

– Что? – выдал он вопрос, который так резко взвился из глубин растревоженных мыслей, что вздрогнул весь исстрадавшийся мозг. – В каком смысле ты не хочешь отвечать?

– Я никого не убью, – пожала плечами Либби. – Не стану я этого делать.

– Представь, что у тебя нет выбора.

– В пределах мысленного эксперимента?

Тристан помедлил и сказал:

– Да, в пределах мысленного эксперимента.

– Выбор есть всегда и у всех. – Либби прикусила внутреннюю сторону щеки, постукивая по страницам рукописи в такт некой звуковой волне. – А ты?

– Что я?

– Убил бы Каллума?

– Я… – Тристан моргнул. – Ну, я…

– А меня? – Она скосила на него взгляд. – Меня ты убил бы?

– Нет. – Только не Либби. Ужасная вышла бы потеря, лишись мир ее силы, ее способностей. Это же откровенное преступление против человечества. Даже не будь в этом уравнении переменной в виде секса, Тристан все равно ответил бы так. – Нет, конечно, не убил бы, но…

– Что сказала Париса?

Тут он сообразил, что Париса сказала примерно то же самое, только совершенно иначе: «Я этого не сделаю».

– Думаю, – медленно произнес Тристан, – она устроила бы нечто вроде бунта. Захватила бы вагонетку. – Он выдавил мрачный смешок, от которого жгло в горле. – Неким образом убила бы половину и спасла другую, лишь бы не поступать так, как ей было велено.

– Ну, вот тебе и выбор, – сказала Либби, пожимая плечами так, словно Тристан перечислял реальные варианты. Тристан моргнул и хотел уже ответить, но его отвлекло движение, которым Либби аккуратно отметила нужное место в рукописи.

– Мне, наверное, стоит поговорить с… – обернулась она к Тристану. – Нужно… м-м… Мой парень, он… – начала Либби и тут же умолкла. – Надо, наверное, ему рассказать.

– Ты же не собираешься… – Черт. – И что ты ему скажешь?

Она пожевала губу.

– Пока еще не решила.

– Ты же не собираешься… – Останься.

– Не знаю. Не думаю. – Пауза. – Нет.

– То есть…

Казалось бы, не знаешь, что сказать, так и помалкивай, но просто закрыть рот и уйти, как будто подобные ночи – дело привычное, Тристану не давало острое похмелье, сушняк и напавшая на него абсолютная, ничем не сдерживаемая тупость.

– Значит, все ему возьмешь и расскажешь? Выложишь напрямую?

– Не знаю. Мне надо подумать, – ответила Либби.

Подумать она, конечно же, хотела в одиночестве. Правильно, этот мысленный эксперимент, в отличие от предыдущего, – работа сольная. С языка чуть не сорвалось «О чем подумать?», но мышечная память уже гнала Тристана прочь из спальни – и так дров наломал, не хватало еще своим присутствием наскучить, – ведь он привык держать дистанцию, как человек равнодушный. К счастью, отдалиться от Либби Роудс вышло легко.

Шли недели, а Либби с Тристаном так больше и не заговорила. Когда же им все-таки приходилось общаться, то выходило неловко, и они даже не поднимали глаз. Разок, правда, чуть не случилось опасное столкновение – когда они разминулись в проходе между столами в читальном зале и рука Тристана скользнула по бедру Либби. Ничего за этим, конечно, не последовало; вообще Тристан с Либби избегали друг друга, ограничиваясь простыми фразами «привет», «добрый вечер» или «будь добр(а), передай хлеб».

Пока, собственно, не прозвучало это: «Электроны».

Тристан усиленно думал в одиночестве – точнее, пытался, – и тут неожиданно прискакала Либби. Схватила стул за соседним столом и подсела к Тристану в приглушенном свете настольной лампы так, будто они просто друзья, у которых никогда, скажем, не было секса.

– При чем тут электроны? – спросил Тристан, чувствуя себя усталым и глупым. Как это ни иронично, но исследования мысли начисто лишали его способности думать, даже спустя два месяца работы. Текущая тема – предвидение (а также изучение знаменитейших в истории предсказателей вроде Кассандры и Нострадамуса) – позволила ему чуть менее чем ни фига подготовиться к подобного рода взаимодействиям, которые иначе как кошмарно непредсказуемыми он и назвать-то не мог.

– Если бы ты мог разбить вещи на такие малые частицы, как электроны, то изменил бы их химический состав, – сказала Либби, подаваясь к нему. – Предположительно.

– О. – Тристан прочистил горло. – Ну, это больше похоже на… тему дальнейших изучений, нет?

– Что, химия?

– Мы еще с психокинезом не закончили.

– Ну, в общем-то, это не идет вразрез с темой мысли, – сказала Либби. – Это, кстати, пришло мне в голову, когда мы обсуждали механику будущего. И да, ты о времени больше не думал?

Ход ее мысли неизменно вызывал у Тристана оторопь.

– О… времени?

– Можешь ли ты его использовать. – В отличие от Тристана, Либби, похоже, блаженно забыла о том, что с тех пор, как он проснулся в ее кровати, они впервые разговаривают наедине. – Предсказание подтверждает, что в будущее можно проникнуть при помощи мысли, так почему бы не сделать то же физически? Я уж не говорю о том, что время – это измерение, форму которого остальные вообразить не могут, а уж увидеть – тем более. – Она пригвоздила его к месту пугающим взглядом. – В отличие от тебя.

– Ты что, думаешь, мне по силам… – Видимо, Тристана подводило ложное определение в иллюзионисты и образование. Он просто не знал, какими магическими терминами можно описывать то, о чем говорит Либби. – Преодолеть время?

– Не имею ни малейшего понятия, Тристан, – сказала она. – Поэтому тебя и спрашиваю. Мне просто кажется, что ты неким образом можешь этим пользоваться.

– Этим – это чем?

– Своей специальностью.

– Она-то здесь при чем?

– Ну, она ведь твоя, да? И вроде как тебе положено ею пользоваться, а не мне.

Он наугад выдал взятый с потолка аргумент:

– Есть много специальностей, созданных для того, чтобы их использовали в паре. Большинство натуралистов работают в связке с…

– Я не о том. – Либби склонила голову набок и убрала со лба отросшую челку, а Тристан с волнением отметил, что эти прядки уже легко можно убрать даже за ухо. – Нет ничего плохого в том, что ты не можешь ею воспользоваться. Я лишь предположила обратное.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему ты подозреваешь иначе?

– Ну, если честно, это даже не подозрение, а просто догадка. Что думает Париса?

– Я… – Тристан замолчал, в который раз удивившись. – Что?

– Кстати, раз уж мы о Парисе заговорили… – Стоило Тристану подумать, что он уловил нить беседы, как Либби снова резко сменила тему. – Как считаешь, она не передумала?

Тристан решил больше не задавать один и тот же вопрос, а просто в ожидании скрестил на груди руки.

– Я про… элиминацию, – пояснила Либби, верно угадав, что он в душé не сечет, к чему она клонит. – Ощущение, что после этой штуки с Каллумом она могла передумать. Ну, типа проблема вагонетки…

– О. – И верно. Маленький спектакль, где Каллум убил Парису. – Да. – Тристана вдруг пробрал озноб. – Если честно, я думаю, она всегда знала, какой он.

– Ну. – Либби прочистила горло. – В этом может быть какая-то целесообразность.

Тристан выгнул бровь.

– Целесообразность в том… чтобы убить Каллума?

– Ты его видел, – сказала Либби, поджав губы в мрачной решительности, какой Тристан за ней еще не замечал. – Он ведь сперва не понял, что все это не по-настоящему? Что мы в этакой… дополненной реальности внутри головы Вароны, – нахмурившись, произнесла Либби. – Реальность Каллума такова, что он в любой момент и без раздумий может избавиться от Парисы. По-моему, стоит учитывать это в эксперименте.

– Что кто-то должен умереть?

– Что некоторые специальности не имеют права на существование.

А вот это, подумал Тристан, шокирует.

– Это ведь неспроста моральная дилемма, Роудс. – Во рту у него снова пересохло, правда, он не знал почему. Возможно, из-за того, что Либби ненамеренно решила, кого убьет, и однажды точно пойдет на это.

Предвидение. Жуть. Ни капли зависти к Кассандре Тристан не испытывал.

– Правильного ответа нет, – медленно проговорил он.

Либби с легкой улыбкой подняла на него взгляд.

– Видимо, так, – заметила она, как бы самой себе, а потом поразила Тристана, встав и собравшись уйти.

Тристан внезапно пришел в легкое бешенство от того, как Либби прибежала, предположила, будто он способен творить нечто совершенно невероятное, а потом вот так запросто свинтит, не спросив, какие думы его все эти недели одолевали. Сможет ли он кого-то убить? А она? Вдруг они продали души, едва переступив порог этого дома? Или превратились в тех, кем ни за что не стали бы, не изменись они до неузнаваемости? А если они уже моральные уроды? И на кой хрен ему электроны, что ему с ними делать и к чему применить? И вообще, порвала она уже со своим парнем или нет?

Тристан не сдержался и окликнул ее:

– Роудс, послушай…

– А, – от двери донесся голос Каллума, и Либби, выпучив глаза, обернулась. – Мне показалось, тут витает застаревшее расстройство. Тристан снова достает тебя, Роудс?

– Нет, конечно, с какой стати? – Она прочистила горло, опустила взгляд на руку, за которую ее ухватил Тристан, и он ее отпустил. – Просто подумай об этом, – тихо посоветовала Либби, – ладно?

Затем, потупившись, она без слов покинула читальный зал.

– Вот же ветреница. – Каллум проводил ее взглядом и снова обернулся к Тристану. – Она еще не знает, да?

– Не знает. – Он так и не сумел заставить себя сообщить Либби, что гипотетическая моральная дилемма вовсе не такая уж и гипотетическая (и не моральная). – Да и потом, вряд ли это правда.

– Вряд ли, – согласился Каллум, падая на стул рядом с Тристаном. – Мне интересно, как они, по-твоему, объявят нам обо всем?

– Вдруг это уловка? Или ловушка? Типа…

– Типа инсценировки? И Форума?

Тристан вздохнул.

– А если они просто хотят проверить, на что мы способны?

– А вдруг все правда? – предположил Каллум. – Вряд ли у тебя зацепки есть.

– Зацепки?

– Ну, «цель» – это как-то слишком топорно, – сказал Каллум. – Как и «мишень».

Тристан слегка ощетинился, и не покидающая лица Каллума ухмылка чуть погасла.

– Вот и ты меня теперь считаешь черствым?

– Тебя и старый хлеб нашел бы черствым, – пробормотал Тристан, и Каллум хохотнул.

– И все же вот они мы, – сказал он, призывая пару стаканов, – одного поля ягоды.

Один стакан он поставил перед Тристаном и плеснул в него бренди из фляги, которую извлек из кармана пиджака.

– Знаешь, я уже не помню, когда первый раз понял, что чувствую не так, как другие, – будто между делом, заметил Каллум, не отрывая взгляда от напитка. – Словно… всегда так умел. Само собой, я сразу же понял, что мать меня не любит. Мне она говорила «люблю тебя» не реже, чем моим сестрам, – продолжал он, наливая себе, – но я не чувствовал в ее словах тепла.

Каллум помолчал.

– Отца она ненавидела. И сейчас ненавидит, – подумав, сообщил он, взял стакан и принюхался. – Есть у меня подозрения, что зачали меня не при самых романтичных обстоятельствах.

Каллум взглянул на Тристана, а тот отстраненно поднес стакан к губам. Каллума, как обычно, окружала размытая аура магии, не выдававшая ничего конкретного. Ничего за рамками обыденного, что бы там для Каллума обыденным ни было.

– Короче, – продолжил он, – я заметил, что, совершая определенные действия – произнося фразы, глядя в глаза этак, – я мог заставить ее… потеплеть ко мне. – Бренди обжег Тристану рот; только не вкусом, а парáми. Полная противоположность абсенту, которая, как ни печально, давала не менее сильный результат. – Кажется, мне было десять лет, когда я заставил мать меня полюбить. Потом я заметил, что могу заставить ее делать что-нибудь: поставить бокал, убрать нож, разобрать чемодан, отойти от перил балкона… – Улыбка Каллума сделалась мрачной. – Сейчас она совершенно довольна. Она повелительница самого успешного меди аконгломерата в мире, в идеальных счастливых отношениях с одним из множества любовников, которые вдвое младше нее. Отец вот уже больше десяти лет ее не беспокоит. Но она по-прежнему любит меня иначе, не по-настоящему. Она любит меня, потому что это я внушил ей любовь. Я, словно якорь, прикрепил ее к этой жизни, и посему она любит меня так, как можно любить свои цепи. Она любит меня, как военнопленный.

Каллум пригубил напиток.

– Я чувствую, – сказал он, глядя на Тристана голубыми глазами. – Очень даже глубоко чувствую. Но, в силу необходимости, делаю это не так, как другие.

Мягко сказано. Тристану снова стало интересно, не воздействует ли Каллум на него, однако он до конца не мог это го понять.

Не мог определить.

– Я… – начал Тристан и, прочисти в горло, сделал потом еще глоток. – Я бы не хотел подобного проклятия.

– У всех свое проклятие. И свои дары. – Улыбка Каллума поблекла. – Мы ведь в собственных вселенных боги. Боги разрушения. – Он поднял стакан, тостуя, и сел поудобнее. – Ты зол на меня.

– Зол?

– Это не совсем точное слово, – поправился Каллум, – но только им я могу описать твое состояние. В тебе есть обида, недовольство. Легкий налет патины, ржавчины на наших прежних сущностях.

– Ты ее убил. – Даже сейчас упоминания о том представлении казались ему глупыми и неуместными, а тогда он и вовсе остолбенел и с трудом верил своим глазам. Увиденное вспоминалось, точно давний сон; выдумка потерявшего берега разума. Тогда бездна воззвала к Тристану, и в его мысли, изящно разворачиваясь, влетела уродливая и пугающая картина, и точно так же, непринужденно, их покинула. Такая мимолетная и страшная, что даже не походила на правду.

– Мне тогда ее смерть показалась благородной, – сказал Каллум.

Тристан лишь огромным усилием воли заставил себя не вытаращиться на него.

– Это как же?

Каллум пожал плечами.

– Когда чувствуешь боль человека, трудно не попытаться унять ее. Разве мы не поступаем так с человеком в агонии. При иных обстоятельствах это называют милосердием. – Он снова пригубил напиток. – Порой, когда я переживаю чьи-то муки, я хочу того же, что и они: чтобы все это завершилось и наступил конец. Состояние Парисы нескончаемо, оно вечно. Разрушает ее всю жизнь.

Он опустил пустой стакан на стол.

– Оно пожрет ее, так или иначе. Желаю ли я ей смерти? Нет. Но…

Он снова пожал плечами.

– Одни страдают храбро, другие неуклюже. – Он поднял взгляд на смущенного Тристана. – А кто-то страдает тихо, поэтично. Париса вот – упрямо и бессмысленно, она держится только ради того, чтобы держаться. Избегает поражения; стремится не чувствовать больше, чем просто ничего. А это все-таки тщеславие, – сказал Каллум и сухо рассмеялся. – Она, как все прекрасное, не выносит мысли о конце существования. Мне интересно, обострится ее боль или притупится, когда ее красота увянет?

– А как же те из нас, кто не страдает? – спросил Тристан, поглаживая пальцем кромку стакана. – Что мы для тебя значим?

Каллум ненадолго присмотрелся к нему.

– Мы все поражены проклятием, которого заслуживаем, – сказал он. – Кем бы я стал, будь мои грехи, сделавшие меня таким, какой я есть, иными? У тебя, мне кажется, комплекс малости, незаметности. – Он выпрямился и подался вперед. – Ты вынужден видеть все без прикрас, Тристан, – прошептал Каллум, – потому что думаешь, будто тебя совсем не видно.

Каллум забрал у Тристана стакан и облокотился о стол. Погладил Тристана по щеке, и его большой палец задержался на ямочке на подбородке. За миг до этого Тристан даже подумал, что, возможно, хочет этого: прикосновений, нежности.

Каллум знал о его желаниях, а потому, наверное, так и было.

– Я чувствую, – повторил Каллум, – очень глубоко.

А потом он встал, длинноногий и стройный, и остался Тристан сидеть с двумя пустыми стаканами.

Само собой, потом еще несколько дней он втихую разрывался, но и Каллуму приходилось не легче. В первую очередь они были друзьями, как и прежде, привыкшими выпивать по вечерам у камина. С компанейским Каллумом ему общалось легко. Но случались краткие моменты, когда пальцы Каллума вроде бы тянулись к плечу Тристана или ободряюще скользили по его спине.

Либби в это время держалась холодно и отстраненно, и мысли Тристана о времени, проведенном с ней, неизбежно сворачивали в сторону вопроса самого времени.

По мере того, как не по сезону ранняя весна пробивалась сквозь зимние холода, Тристан невольно стал все чаще выбираться на улицу и подходить к охранному периметру. Магическая аура у границ владений Общества была плотной и насыщенной, ощущалась, словно тугие, витые канаты, а вплетенные в них волокна чар от предыдущих классов и посвященных делали ее похожей на забавный, не дающий уснуть пазл. Тристан играл с ними, трепля отдельные элементы, будто отошедшие нити, и следя, не собьется ли мерный пульс.

Время. Простейший способ увидеть его – или какую там его составляющую Тристан мог вычленить – заключался в том, чтобы стоять на границе поместья, существуя сразу на нескольких его уровнях. Это не походило на стандартные уроки, но ведь и всю их учебу здесь стандартной никто не назвал бы. Со временем кураторов как будто убавилось; может, так только казалось, но с тех пор, как к каждому из класса обратились представители Форума, Атласа они почти не видели, а если он и появлялся, то все шестеро обходили его стороной, на цыпочках. Вдобавок каждый выработал у себя странные привычки, и у Тристана она была вот такой. В тишине он стоял и настраивал свои чувства, принцип работы которых понимал лишь отчасти, и надеялся – или скорее предполагал, – вдруг если смотреть достаточно долго, то что-нибудь да произойдет.

Беда была в его воображении. Либби же так и сказала: у нее оно ограниченное, а у Тристана с ним просто проблемы. Он объективно знал, что у мира несколько измерений, не все из них понятны, но он еще ребенком усвоил, какие очертания надо искать, и, само собой, высматривал их сейчас. Пялиться в знакомое и с какой-то стати пытаться увидеть в нем нечто новое – это расстраивало и казалось абсолютно невозможным. Да, Тристан видел то, чего другие не могли, но в такие моменты он не верил собственным глазам. Ребенок, которому методично напоминали о его бестолковости, вырос в мужчину, лишенного фантазии; ему не хватало изобретательности, которая открыла бы перед ним горизонты пошире. Иронично, но сильнее всего Тристана увечила собственная природа.

Он лишь однажды во время своих занятий наткнулся на постороннего. Это случилось сырой ночью, перед рассветом, когда в прохладном воздухе густо витала пыльца. Стоя в зарослях кизила, Тристан поднял взгляд и с испугом заметил у края лужайки юношу. Тот смотрел на особняк, словно толком не мог его разглядеть или будто бы видел нечто совершенно иное.

– Чего-то хотели? – произнес Тристан, и незнакомец моргнул, фокусируясь на нем. Он казался не сильно взрослым, примерно ровесник ом самому Тристану, если не младше; жилистый и очень худощавый, с длиннющими черными волосами; он производил впечатление человека, который редко позволял себе быть неряхой. Он вряд ли постоянно обливался кофе, но именно сегодня рубашку замарал.

– Вы меня видите? – в недоумении спросил парень. Тристан подумал, что он, должно быть, накрыл себя маскирующей иллюзией, но не успел спросить. – А, ладно, забейте, это же очевидно. – Парень вздохнул, как бы обращаясь к себе. Он был не британцем, даже наоборот, откровенным американцем, хоть и не того пошиба, что и Либби.

Тристан еще успел удивиться тому, что вспомнил ее, но отмел эти мысли. В последнее время она вообще часто ему вспоминалась.

– Ясно дело, ты меня видишь, иначе не заговорил бы со мной, – дружелюбно заметил парень, – вот только я прежде ни разу на других странников не натыкался.

– Других… странников? – переспросил Тристан.

– Обычно, когда я этим занимаюсь, то все слегка замирает. Я, конечно, знал, что есть и другие типы странников. Просто всегда думал, что существую на таком плане, который иные люди не видят.

– На другом плане чего?

Парень чуть нахмурился от удивления.

– Ладно, забей, я… похоже, ошибся. – Он прочистил горло. – Короче…

– На что ты смотришь? – спросил Тристан, которого в научном смысле больше занимала практика. – Что вокруг тебя? – Так он надеялся выяснить, находятся они в одном месте физически, только во времени или и во времени, и физически.

– О. – Парень огляделся. Он затянул с ответом, и Тристан уже успел усомниться, что вообще слышит его. – Ну, я у себя в квартире, – определился он наконец. – Стою и думаю, заходить или нет.

– Ну, тогда мы с тобой вряд ли на одном плане. – Это если незнакомец говорил правду; с другой стороны, с чего ему врать? А затем Тристан, усомнившись, что хочет прервать загадочную встречу, спросил: – Что ты думаешь?

– Ну, я просто еще не до конца решил, делать мне кое-что или нет. То есть все куда хуже. Я так-то уже решил и просто надеюсь, что решение верное. Но оно неверное, хотя, может, это и не так. Впрочем, думаю, уже неважно, – со вздохом произнес парень, – ведь я уже начал и оглядываться назад смысла нет.

Это, конечно, многое объясняло.

– Не стану задерживать, – сказал Тристан. – Я просто… типа играл тут немного.

В голове уже пошли вычисления, хотя толку от них не было. Тристан и незнакомец, похоже, пересеклись на одном плане чего-то, скорее всего, времени. Иного правдоподобного объяснения Тристан не видел, но как он сам здесь очутился? Либо все произошло незаметно (а значит, он такое мог проделывать и прежде), либо он как-то активировал механизм, но забыл отметить. Пора записывать, что ел и какие носки натянул. Каждый шаг, когда отступал от рутины, на случай если вдруг получится вытащить себя в другой уголок реальности.

– Что ж, ладно, играй да не заигрывайся. – Парень криво усмехнулся. – Меня, кстати, Эзра зовут.

– Тристан.

– Тристан, – эхом повторил Эзра, пожимая протянутую руку и чуть хмуря брови. – Не тот ли…

Тристан ждал продолжения, но Эзра, не договори в, прочистил горло.

– Забей. Всего наилучшего, Тристан, – сказал он и пошел прочь, постепенно скрываясь в густом тумане.

Эзра исчез, а до Тристана дошло: он кое-что сделал. Но что именно, не имел ни малейшего понятия. Развернувшись на месте, он зашагал в сторону дома, взлетел по крыльцу и остановился только в коридоре с комнатами.

Можно все рассказать Либби. Она перевозбудится, а значит, он сможет сказать нечто насмешливое вроде: «Успокойся ты, это пустяк», даже если настроен будет иначе. С этими мыслями Тристан посмотрел на ее дверь и замер. К несчастью, Либби в попытке разгадать загадку захочет задать вопрос-другой. Она была зодчим деталей, который не вылезал с передовых созидания. Ей захочется посмотреть, как вещи двигаются, какие части задействованы, а Тристан, разумеется, не сможет ничего ответить. Тогда она посмотрит на него большими глазами и спросит: «Что-нибудь еще?» Он скажет, мол, ничего он больше не знает и зря он вообще об этом заговорил… Тристан глянул на часы на руке.

Пять.

Утра.

Тристан со вздохом отошел от двери Либби и постучался в ту, которая была рядом с его.

Каллум открыл без рубашки, взъерошенный. У него за спиной Тристан разглядел еще не остывшие смятые простыни, на которых он, такой чинный, спал какие-то мгновения назад.

Странно, что Тристан не знал, как Каллум выглядит для остальных. Порой он жалел, что не может забраться к другим в голову, словно та же Париса, и увидеть это. В нем сейчас говорило любопытство. Каллум явно сотворил нечто со своими волосами и носом. Применил некие чары, но вот целостного результата Тристан оценить не мог. Каллума он видел обычным: не совсем белокурые волосы и высоковатый лоб; челюсть, такая мощная, что казалось, будто он не разжимает стиснутых зубов. При умении внешность можно исправить. Глаза у Каллума были близко посаженные и не такие синие, какими они казались остальным. Каллум, наверное, даже позволил себе постоянные магические изменения; технологии смертных и то помогали скорректировать зрение, а уж с медитскими чарами, доступными сыну главы агентства иллюзионистов, он явно уже позабыл свое подлинное лицо.

– Вижу тебя, – вырвалось у Тристана, еще прежде, чем он сообразил, что говорить. Но так, наверное, даже лучше было, ведь он мог ляпнуть: «Не хочу быть один» или того хуже: «Не знаю, чего хочу». И то и другое Каллум угадал бы по его виду. Просто ужасно, когда ты столь катастрофически открыт.

Каллум посторонился, жестом приглашая, и Тристан, не говоря ни слова, вошел.

Нико

Нико уклонился от кросса справа, но пропустил жесткий хук и в голос выругался, перемешав высоколобый испанский и сельские новошотландские оскорбления.

Как-то Гидеон научил его одной фразе на русалочьем – смеси датского, исландского и смутного подобия инуитского, – но предупредил: произнесешь неверно и вызовешь морское чудовище, полупризрак-полусирену, поэтому употреблять ее смысла не было. Макс тоже не помог расширить запас ругательств, потому что упорно повторял только «бля».

– Что-то ты не в настроении, – заметила Рэйна, смахивая пот со лба и глядя, как Нико, потеряв равновесие, пятится в жизнерадостно цветущий розовый куст.

Нико подождал, пока перестанут слезиться глаза.

– А может, это ты стала лучше? – без энтузиазма проворчал он.

– Так-то оно так, но ты совершил промах, – заметила Рэйна, как обычно не щадя его чувств.

– Да, ладно. – Слегка надувшись, Нико плюхнулся на траву. – Предлагаю тогда на этом закончить.

Рэйна бросила на траву уничижительный взгляд (похоже, та ее оскорбляла; как-то Рэйна обмолвилась, что некоторые виды английских лужаек склонны к непомерной заносчивости), но в итоге все же без особого удовольствия присела рядом.

– В чем дело? – спросила она.

– Ни в чем, – ответил Нико.

– Ну и ладно.

Эта беседа практически во всех смыслах вышла полной противоположностью той, которая состоялась у Нико совсем недавно.

– Ты крадешься, – обратилась к Нико Париса из раскрашенной комнаты. При этом она даже не оторвалась от книги, которую читала, сидя за столом. – Хватит подкрадываться.

Нико замер у порога.

– И вовсе я не…

– Я телепат, – скучающим голосом напомнила она. – Ты не только крадешься, ты еще и дуешься.

– Ничего я не дуюсь.

Ну ладно, может, не так уж эта беседа и отличалась от разговора с Рэйной.

– Просто войди уже и говори, что тебя гложет, вдруг вместе разберемся, – предложила Париса, отрываясь, наконец, от винтажного выпуска комиксов про Людей Икс. Вот это да! – Чего? – раздраженно спросила она, проследив за взглядом Нико. Выражение ее лица в тот момент точнее всего можно было бы описать как очень строгое. – Профессор Икс – телепат.

– Ну, я знаю, – нерешительно проговорил Нико.

– Ты не считаешь, что его списали с медита?

– Нет, я просто… а, забей. – Он скривился, ероша волосы у себя на затылке. – Да я так… ты занята, и…

– Сядь, – велела Париса, ногой пододвигая ему стул.

– Ну ладно, в общем, так… – Нико неуклюже присел.

– Все же хорошо, – сказала Париса. – Хватит трястись.

– Я не трясусь! – Нико чуть вскинулся, и Париса подняла на него взгляд.

Она все же была отчаянно, невозможно красива.

– Я знаю, – сказала Париса. – Это и сделало меня такой, если ты внимание обратил.

Нико тут же снова стушевался.

– Знаю, – ответил он, уперев взгляд себе в ноги. Неужели и Либби вот так себя чувствует? Он почти никогда не тупил, как она, а если и тупил, по-своему, то не больно-то парился. Ему встречалось много красавиц, и среди них – стервы, но почему же он сейчас растерялся?

– Я не стерва, – уточнила Париса, – я просто бестактна. И пока ты смехотворно не обвинил во всем языковой барьер, – добавила она, едва он раскрыл рот, – я вполне себе бегло говорю на трех языках, так что эта отмазка не покатит.

– Ну, тогда тост за твое лингвистическое превосходство, – уязвленный, проворчал Нико. Париса перевернула страницу.

– Сарказм, – заметила она, – это мертвая форма остроумия.

Даже такое упоминание смертности заставило Нико вздрогнуть, и Париса со вздохом подняла взгляд, привлеченная его движением.

– Да говори уже, – предложила она, отбрасывая комиксы в сторону. – Хватит уже ходить вокруг да около на цыпочках, Николас. Не будь тряпкой, а то и я размякну, хотя словами не сказать, как мало у меня времени на притворство…

– Ты умерла. У меня в голове.

Париса немного помолчала, видимо, снова мельком ныряя в голову, о которой зашла речь. Тут Нико понял, что Париса босая, – заметил розовые ноготки ее стопы, покоившейся на соседнем стуле. Ему не хватало терпения возвести магическую защиту, вот он решил и сейчас не заморачиваться. Он откровенно сосредоточился на созерцании Парисиного лака для ногтей: вдруг эти мысли выдадут его не так сильно, как любые другие, которые Париса могла выловить.

– Не стоит волноваться из-за той меня, что была у тебя в голове, – сказала наконец Париса. – Ее не существует, Нико. Есть только я.

Теоретически хороший совет, но в данном случае – едва ли приемлемый.

– Я в некотором роде чувствую себя ответственным, – признал Нико, – то есть…

– Глупости, – перебила она.

– …Я хотел сказать, что это, наверное, нечестно, – уточнил Нико, – но все же. Почему… – Он не договорил.

– Почему из всех голов я выбрала именно твою? Я же говорила тебе, Нико: потому что ты меньше других способен на вероломство.

– Звучит как оскорбление.

– Отчего же?

– Ну, я получаюсь… какой-то… – забормотал он, немного смущенный. – Наивный?

– Ох уж этот твой мачизм, – вздохнула Париса.

Нико поерзал и снова уставился на ее ногти.

– Как бы то ни было, тебя я в постели желаю видеть больше остальных, – заметила она, глядя ему в глаза и уже только этим обеспечивая ему психологическую травму на ближайшие десятки лет. – Сказать по правде, я редко когда бываю настолько щедра, чтобы держать дистанцию, и еще реже я себя сдерживаю. К несчастью, я сейчас испытываю жгучее желание не погубить тебя.

Нико провел пальцем по ее ноге.

– Кто сказал, что ты меня погубишь?

– О, Нико, хотелось бы мне, чтобы это ты меня погубил, – небрежно ответила Париса, кладя ноги ему на колени, – но, к собственному большому сожалению, я этого не позволю. И потом, ты все делаешь намного более открыто и вкладываешь слишком много себя. Ты бы трахнул меня от всей души, – горестно произнесла она, – а я тебя такой опасности подвергнуть не могу.

– Я могу и просто перепехнуться, – сказал Нико, не понимая, откуда у него такое желание доказать это, и погладил ее ногу, от пятки и вдоль икры.

– Для тебя есть только хороший секс и перепихон, – сказала Париса, – а я не могу допустить одного без другого.

Она немного сползла вниз и уткнула пальцы ноги в бедро Нико.

– Чем ты занят во сне? – спросила Париса и тут же добавила: – Ты с кем-то беседуешь. – Она посту чала ногтями по деревянной столешнице. – Я иногда это слышу.

– О. – Он прочистил горло. – Я… это не совсем моя…

– Не совсем твоя тайна и не тебе ее раскрывать? Да, знаю, только мне и так уже все известно, поэтому ты не больно-то что и раскроешь. Его зовут Гидеон, – как ни в чем не бывало сказала Париса, словно назвав имя популярного героя со страниц комиксов. – Вечно он тебя тревожит. Гидеон, Гидеон, Гидеон… Я так часто встречаю это имя у тебя в голове, что порой начинаю сама его повторять. – Она чуть слышно вздохнула, а Нико продолжил рассеянно массировать ее стройные икры, нащупывая потаенные струны. – Он странник, этот твой Гидеон, ведь так? Не телепат. – Париса закрыла глаза и снова вздохнула, когда Нико дошел до внутренней стороны ее колена. – Если я верно поняла, он работает во сне, а не в мыслях.

– Вообще-то… – сказал Нико и осекся.

Париса открыла глаза и поменяла позу, так что стопа ее легла в опасной близости от того места, на которое в запале так любил всех посылать Макс.

– Вообще-то? – спросила Париса.

Вот теперь ее улыбка перестала быть игривой. Париса больше не собиралась соблазнить Нико и выпытать ответ. Она собиралась раздавить его, если не получит желаемого.

Такой она нравилась Нико больше. Тревожный звоночек.

– Не переживай, – успокоила его Париса. – Ты, пожалуй, единственный, кому нравлюсь я настоящая.

Нико закатил глаза и снова взял ее за стопу.

– Думаешь, сны и мысли пересекаются? – Видя, что ей нужны пояснения, он добавил: – Я провел исследование на эту тему, но толку ноль. Сам не знаю, что искать.

– А что он такое? – спросила Париса. – Твой Гидеон.

Подушечкой большого пальца Нико принялся растирать ей плюсну. Это и впрямь помогло отвлечься от чувства, что он выдает тайны Гидеона; с другой стороны, если Париса сможет помочь, то и не страшно. Нико вот уже целый год жил вдали от дома и никак не продвинулся в исследовании, а не видя Гидеона, он уже начинал дергаться, чувствовать себя одиноко, поддаваться отчаянию.

– Технически он нелюдь.

– Получеловек?

– Ну… – Нико прикусил щеку изнутри. – Нет. Полурусалка-полусатир.

– О. – Губы Парисы дернулись в улыбке, которая тут же стала шире. – В человеческом облике? Там, где нужно, я имею в виду.

Нико поднял на нее взгляд.

– Это шутка такая?

– Да, отчасти. – Париса облизнула губы, что добавило ей немного девчоночьего шарма. – Ничего не могу поделать со своими аппетитами.

– Член у него есть, если ты это хотела услышать. – Нико бесцеремонно перешел ко второй стопе и в наказание подергал за мизинчик. – Мы не… это самое… – Снова тупняк. – В смысле, мы долго жили вместе. Всякое бывает.

– То есть ты его видел?

Нико поднял на Парису колючий взгляд, и она пожала плечами.

– Я их много перевидала и тебя судить не стану.

– Все не так, – побормотал Нико.

– Ладно, вот опять этот мачизм. – Она пяткой ткнула его в колено. – Не надо злиться.

– Я не злюсь, просто…

– Значит, Гидеон перемещается во снах?

– Гидеон… перемещается, – медленно произнес Нико. – Да. Извини, да.

– О. – Париса резко выпрямилась, убрав ноги с его колен. – Ты тоже так умеешь?

– Я… – Щеки налились румянцем. – Это личный вопрос.

– Вот как?

Нет.

– Ладно, я тоже так умею, – скривился Нико, – только не спрашивай, как я…

– Как ты это делаешь?

Нико заскрипел зубами.

– Я же сказал, это…

– Опиши пенис Гидеона, – предложила Париса, и в следующий миг, пока Нико боролся с паникой, она что-то выудила у него из головы. – А, – протянула она, – так ты преображаешься? Что ж, это определенно впечатляет. Даже более чем. – Она восхищенно ткнула его в колено. – Отлично. Теперь мы уже не сможем потрахаться, – сказала она, как будто довольная таким выводом, – поскольку у меня пунктик не спать с магами одареннее меня.

– С трудом верится, – сказал Нико, слегка раздавленный.

– У меня, – ответила Париса, – большой талант. А тебя Форум, поди, особенно заполучить старался, – помолчав, сказала она, только это ни о чем не говорило. Нико недоуменно нахмурился, и Париса склонила голову набок; видимо, верно истолковала пустоту у него в мыслях. – Пока ты был в Нью-Йорке, к тебе из Форума не приходили?

Нико мысленно перенесся в выходные, постаравшись припомнить хоть что-нибудь странное.

– Oi, – в какой-то момент сказал Гидеон, когда они встретились в царстве снов, – кто-то пытается пробиться через наложенные на квартиру чары. – Нико, который принял свое обычное обличье сокола, только коротко и резко взмахнул крыльями, мол, шли бы они сразу в жопу. – Вот-вот, – ответил Гидеон, – и я так же подумал.

– Ну, – вздохнула Париса, возвращая его к теме беседы, – тогда не бери в голову. Ты вроде спрашивал про связь снов и мыслей? – напомнила она, и Нико, который до этого момента никак не собирался раскрывать состояние Гидеона, понял, что перед ним отворилась очень редкая дверца. Он каким-то образом подобрал ключик к искренности Парисы Камали и не хотел разбазаривать этот шанс.

– Ты читала одну книгу про сны. Мне Рэйна рассказала.

– Ты о труде Ибн Сирина? Говорят, он питал к книгам отвращение, так что написал ее, скорее всего, медит рангом пониже.

– Да, про эту. Вроде бы. – Нико поерзал. – Я подумал, нет ли у тебя…

– Есть. Главным образом одна теория. – Помолчав, Париса спросила: – На что похожи сны, когда ты в них проникаешь?

– У них есть топография. И они в других… царствах, иначе не скажешь.

– Типа как в астральном плане?

– Откуда мне знать? Я же побывал в астрале, только когда ты создала его у меня в голове, да и то не просек, чтó это.

– Ну, ты ведь помнишь, как он выглядел и свои ощущения.

– Ты, – подумав, произнес Нико, – имеешь в виду, что он неотличим от реальности?

– Примерно так. Наше подсознание заполняет пробелы. Если бы кто-нибудь – и особенно ты – присмотрелся к деталям, то сразу понял бы, что дуэль проходила не в реальном мире. Правда, без повода мало кто к ним присматривается.

– А, ну, в общем, да, в царствах снов точно так же, – сказал Нико. – Как в реальности.

– Мне кажется, сны – особенный вид астрала, в котором нет времени.

– Нет времени?

– Да. Странствуя с Гидеоном, ты за временем следишь? – спросила Париса, и Нико мотнул головой. – А он?

– Да не особенно. Нет.

– Ну вот, твоя догадка недалека от правды. Сны могут быть пересечением времени и мысли, – задумчиво проговорила Париса. – Есть полно исследований, показывающих, что во сне время течет иначе и разницу даже можно замерить. Возможно, в астрале оно идет так же, как в космосе.

Любопытная получалась теория.

– То есть во сне время может идти быстрее или медленнее?

– Интуиция подсказывает, что так и есть, – сказала Париса, пожав плечами, и добавила: – У Гидеона, должно быть, большая власть там, раз он может проникать во сны и выходить из них по желанию.

В таком ключе Нико об этом никогда не думал, но раз Гидеон не терялся, то чувство момента, когда надо возвращаться, у него было и правда отменное. Нико же всегда, принимая облик птицы, просто считал, что у Гидеона есть некие часы.

– Почему ты так за него беспокоишься? – спросила Париса, прерывая ход его мыслей. – Если не считать того, что вы друзья.

Нико открыл рот, но, помедлив в нерешительности, предпочел промолчать.

А потом все же медленно произнес: «Он… очень ценен».

Вдаваться в подробности того, как именно использовала Гидеона Эйлиф, он не хотел. Просто не мог определиться: можно ли назвать Гидеона беглым преступником, если вынести делишки его мамаши за скобки. Сам Гидеон винил в них себя, и потому Нико не торопился раскрывать правду. Даже если и считал иначе. К тому же Гидеон, осознав, что именно требовала от него мать, принял на себя бремя соучастника, попытался завязать и даже искренне возместить жертвам ущерб.

Вот только он быстро понял, что скрываться от мамаши (и ее нанимателей) не так-то просто.

– Ах да, – пробормотала себе под нос Париса, – его способности можно с легкостью монетизировать. Уйма людей заплатила бы за то, чтобы завладеть чем-то во сне, узнай они о такой возможности. – Она задумчиво поглядела в пустоту. – Ну, так и что же именно ты ищешь в архивах?

Раскрывать правду было трудно, но держать ее в себе смысла Нико не видел. Если кто и может помочь – или хотя бы не выпытывать у него информацию, – то это, наверное, Париса.

– Думаю, сведения о том, что он такое, – признался Нико. – И что у него за силы. Сколько ему отпущено. Жил ли прежде на земле кто-то вроде него. – Пауза. – Вот это вот все.

– Гидеон ищет сородичей, я так понимаю?

– В некотором смысле.

– Жаль. Слишком человечно с его стороны тосковать по сообществу.

Некоторое время они сидели молча, под тиканье часов на каминной полке.

У Нико сложилось чувство, что Париса сейчас углубилась не в его мысли, но в свои собственные, и наблюдать это было интересно. Она словно вращалась на одиночной орбите, и энергия в комнате закручивалась вокруг нее щупальцами любопытства, а не распространялась вовне, как случалось у других, когда они думали.

– У тебя должно быть с собой что-то, – сказала она наконец. – Какой-нибудь талисман.

Нико моргнул, подняв взгляд.

– Чего?

– Какая-нибудь вещица при себе. Нечто тайное. Чтобы ты знал, где находишься, – пояснила она, – и существуешь ли на реальном плане. И твоему другу Гидеону тоже стоит такую носить.

– Зачем?

Нико пораженно смотрел, как Париса встает и томно потягивается.

– В общем, ты пока не понял, но причина, по которой ты не можешь отпустить увиденное у себя в голове, в том, что ты не знал, где находишься. – Она обернулась к нему, улыбаясь уголком рта. – Это услуга, Нико. Тебе надо обзавестись талисманом. Найди такой, держи при себе, и больше не придется гадать, что есть настоящее.

Она развернулась, всем своим видом показывая, что собирается покинуть комнату, но тут Нико вскочил на ноги и ухватил ее за руку.

– Ты ведь не думаешь, что Каллум и правда причинил бы тебе вред? – спросил он, удивившись горячности в собственном голосе. Еще час, да что там, пять минут назад он не позволил бы себе столь яркой демонстрации уязвимости, но сейчас он срочно хотел узнать. – В смысле, в реальной жизни. В действительности, что бы это ни значило.

Париса слегка прищурилась, что-то прикидывая в уме.

– Это неважно, – сказала она, снова разворачиваясь, но Нико потянул ее назад, умоляя:

– Как это неважно? Ты же видишь, что у него в голове происходит, а я нет. – Он наконец отпустил ее, но напряженность, ощущение заговора между ними не ослабевало. – Прошу тебя, скажи, какой Каллум на самом деле.

Когда Париса посмотрела на него, то на мгновение в ее глазах мелькнуло нехарактерное для нее напряжение. Признак того, что скоро раскроется тайна; проблеск правды, которая просится наружу. Париса приняла решение, едва встретившись с Нико взглядом, но даже после состоявшейся так неожиданно беседы он был не готов к потрясению.

– Неважно, планирует ли Каллум причинить мне вред, – сказала Париса, – ведь я сама убью его еще раньше.

Затем она подалась ближе и сказала такое, что Нико воспринял как удар, от которого не оправился и спустя несколько часов.

– В чем дело? – снова спросила Рэйна, резко вернув Нико уже к их разговору, а он достал из носка застрявший в ткани розовый шип. Молчание Рэйну никогда не беспокоило, но, видимо, Нико молчал уж больно долго. Солнце в это время уже садилось, пылая низко над горизонтом.

Нико выдернул из земли травинку. Интересно, подумал он, а Рэйна слышала ее вопль? Вспомнив, что у вселенной есть неслышимый ему голос, Нико вздрогнул. Вот еще одна деталь из множества тех, которых уже не забыть. Плакало блаженное неведение, в котором пребывал старый Нико.

– Ты бы убила человека за обладание всем этим? – обратился он к Рэйне, немедленно пожалев. Вдруг она поинтересуется, откуда такие вопросы, а он не сможет ответить?

Впрочем, волновался он зря. Рэйна ответила совершенно без запинки:

– Да. – Затем прикрыла глаза, молча греясь на травке.

Часть VII. Намерение

Рэйна

Не то чтобы вопросы о мысли ее не интересовали, однако Рэйна была рада двинуться дальше. Перемены в тематике интриговали: всегда возникало ощущение, будто в программе есть некий скрытый подслой и тебя несет поток, которого ты не увидишь, пока не пройдешь, не впитаешь и не проглотишь весь материал.

У Рэйны было преимущество: ее воспитали в восточных традициях, в пику западным, то есть она гораздо охотнее соглашалась с общей идеей дуальности. Она как никто другой видела во всем полюса, загадку противоположностей: принимаешь жизнь, принимай и смерть; есть знание – есть и неведение; один победил – другой проиграл. Без смирения нет амбиций, ведь в некотором роде голод подразумевал пресыщение.

– Удача – это вопрос вероятности, – сказал Далтон. По мере того, как отсутствие Атласа становилось все более заметным, он начал заполнять пробелы в лекциях, выходя за рамки вводного материала. Желанием учить, однако, не горел и ходил с таким видом, будто его отрывают от важного дела. Он стремился уйти в какое-нибудь другое место и постоянно витал в мыслях далеко от класса.

Тем не менее все настолько привыкли к Далтону, что к тому времени уже воспринимали его не как администратора (вроде Атласа), а как повара, которого почти не видели, или домоправителя. Человека, обеспечивавшего хозяйство и не лезшего в повседневную жизнь.

– Удача, – продолжал Далтон, – это и магия, и наука, которую дотошно изучили как медиты, так и смертные. Это шанс, но смещенный игральной костью, крен в сторону предпочтительного исхода. Склонность к удаче это, по понятным причинам, ценный актив. А еще это распространенная магия даже среди колдунов низкого ранга. Итак, вопрос антиудачи…

– Антиудачи? – недоуменно переспросила Либби.

Рэйна вот не смутилась. Удача неизбежно подразумевала существование собственной противоположности.

– Антиудача, – подтвердил Далтон, – за неимением лучшего термина. Это намеренное нарушение вероятности. Сглазы, порчи, проклятия…

– Боевая магия? – спросил Нико, который при всех своих лучших устремлениях бывал порой безжалостно прямолинеен.

– Антиудача, – повторил Далтон. – Сглаз – это, разумеется, наиболее прямая форма. Намеренно вызванная у жертвы неудача. Остальные два…

– Порча – это смущение, запутывание, – сказала Либби. – А проклятие – намеренное причинение вреда?

Вечно она, даже будучи уверенной в собственной правоте, строила предложения в форме вопросов. Видимо, чтобы не показаться агрессивной. Как будто кого-то здесь можно запугать знанием материала первого курса.

– С научной точки зрения, да, – подтвердил Далтон. – Но в интересах Общества нас занимают не столько результаты подобной магии, сколько ее устройство. Какие проклятия оказались наиболее эффективными и почему. Главным образом, – сказал он, и его внимание, как это часто случалось, сместилось в сторону Парисы, – как нарушение удачи может уничтожить человека, сбивая его с истинного – или, скорее, отсутствующего – пути.

Он на мгновение заглянул в темные глаза Парисы. Прочистил горло.

– Природа – это хаос, а магия – порядок, однако между ними существует определенная связь. Родство, – продолжал Далтон, – это естественный носитель механизмов антиудачи, генетической непрерывности. Проклятия зачастую передаются из поколения в поколение, преследуя потомков рода. Подобный вид магии не так прост, как может показаться; любое заклинание, вызывающее столь долгосрочные последствия, потребует от наложившего его определенной степени жертвенности или потери.

– Почему? – спросила Рэйна. Высказывалась она редко, но метко.

Растения рядом с ней радостно зашевелились, побуждая говорить дальше.

«Мама, мама, твой голос так приятно слышать! Услади наш слух!»

Рэйна раздраженно закинула ногу на ногу.

– Почему? – эхом отозвался Далтон. Вид у него снова стал такой, будто ему хотелось остаться наедине со своими мыслями. – Причина в том, что, пусть магия и природа имеют разные формы, они нераздельны. Магия имеет аспекты природы, а природа – аспекты магии, и попытка оторвать одно от другого обернется извращением обеих сторон. Это дезинтеграция самого натурализма. Прóклятый нарушает баланс вещей, искажает вселенную вокруг себя. Магия удачи – это тоже извращение; и чтобы какое-то извращение продержалось, тот, кто его вызывает, должен согласиться в определенном смысле, что некий осколок, кусочек его самого будет непоправимо сломан, в расплату за нарушение баланса.

– Я не спрашиваю, почему это необходимо, – прямо сказала Рэйна. – Я хочу знать, почему это работает.

Далтон посмотрел на нее пристально, с прищуром.

– Жертва имеет собственную магическую силу, – сказал он. – Само решение предпринять что-либо – это уже перемена, разрыв естественного порядка мира. Изменится ли ход событий в пользу колдующего вне зависимости от вмешательства? Да, конечно, при условии, что любой исход, по идее, возможен, – занудно пробубнил Далтон. – Однако сосредоточиться на каком-то одном исходе – значит вызвать необходимое смещение, длительное и необратимое. Мы изучаем сферу последствий, понимая, что принять решение, взвесить его и признать последствия – значит насильно привнести какие-то ощутимые перемены в мировой порядок. Такая магия работает столь же верно, как и любая другая.

– Вы что, намекае те, будто магия – это некий вид спиритуализма? – спросила Рэйна.

«Мама говорит правду! Мама верно говорит! Она сама правда!»

– Иногда, – хмуро продолжала Рэйна, – ты воспринимаешь магию как бога, энергию, а иногда как жизнь. Когда надо, это некие антинаучные флюиды, но мы ведь уже знаем, что ее поведение предсказуемо, а значит, подлежит намеренным изменениям.

Далтон молча ждал, когда она перейдет к сути, и Рэйна продолжила:

– Вы говори те так, будто магия – это самостоятельная сущность, но у нее нет свободы выбора. Никакие исследования не доказали, что магия выбирает, как отметить намерения колдующего. Она просто работает или не работает, в зависимости от способностей мага.

Далтон подумал над ее словами.

– Хотите сказать, у магии нет сознания?

Рэйна кивнула, а сидевшая рядом Париса слегка задумалась.

– Магия не бог, – согласился Далтон, – это инструмент. Однако она скрытно отвечает на различия в намерениях того, кто ею пользуется, даже на малейшие. Это не очень отличается от теории общей относительности, – сказал он. – Намерение не в силах изменить фундамент науки или магии в целом, но наблюдения показывают, что результаты разнятся в зависимости от употребления.

– То есть поразит стрела мишень или нет, зависит как от мастерства лучника, так и от определяемых законов энергии? – уточнила Либби. – Вы это имеете в виду?

– И да и нет, – ответил Далтон. – Это не такое уж и простое уравнение. Правила смертности определяются не одним ограничением и не двумя, а множеством. И когда речь идет о магии, то во внимание следует принимать не только лучника, – пояснил он, – но еще и стрелу. Бывают стрелы каменные, бывают стальные, а бывают бумажные. Если стрела слаба, то тут уж никакие навыки не помогут.

– То есть своим намерением лучник не просто направляет стрелу, но и выбирает качество? – нахмурившись, спросил Нико.

– Иногда так и есть. Однако бывает, что стрелу создает нечто иное.

– Стрела может создать себя сама?

Снова Либби. Далтон медленно обернулся к ней и некоторое время рассматривал молча. Похоже, она имела в виду одно: если магия – это стрела, а мы лучники, то насколько мы управляем полетом? Однако спросила в итоге совершенно иное.

Инструмент – магия или мы?

– А это, – произнес наконец Далтон, – тема нашего сегодняшнего урока.

Ни Каллум, ни Тристан пока и слова не сказали, но это не показалось Рэйне странным. Как и то, что они переглянулись. В одно время это происходило с подачи Тристана – он посматривал на Каллума, как бы проверяя, на месте ли левая нога, не пропала ли рубашка, в которой он вышел к завтраку… Теперь же Каллум словно проводил рутинную проверку систем пассажирского поезда, защищал свои активы.

Рэйна взглянула на Нико, которому философская подоплека беседы сделалась неинтересной. Думал ли он еще о том, что ему открыла Париса? И какие у него намерения?

Рэйну-то Нико не убьет. Растения, змеясь, отползли прочь, зашипели от злости при мысли о том, что кто-то на нее вообще покусится. С практической точки зрения о таком едва ли кто-то задумывался: Рэйна не была ни первым, ни последним кандидатом, выпадая из списков потенциальных целей и жертв. В глубине души все обладали равными амбициями – каждый жаждал чего-то, – а вот полярности группы замыкались на людях, несоответствий которых никак не исправить. Наличие Парисы подразумевало существование Каллума, и этого напряжения остальные не понимали. Непривычные к тому, что всегда существует два полюса, остальные вынуждены выбирать.

Потом Рэйна посмотрела на Парису и прикинула варианты. С одной стороны, она бы от Парисы избавилась с радостью. С другой, Париса свою игру вела хорошо; вряд ли кто-нибудь сумел бы убедить Тристана или Либби ее убить. Нет, Либби вообще можно и не учитывать. Уж больно она капризная, никого сама не выберет. Разве что Каллума. Такое возможно. В конце концов астральная смерть Парисы встревожила Либби больше других.

Вспомнив упомянутый инцидент, Рэйна снова взглянула на Каллума, присмотревшись уже повнимательней. Растение у него за спиной задрожало, и Рэйна нахмурилась в знак согласия. Каллум и их всех тревожил, даже простейшие формы жизни это ощущали. Каллум – очевидный выбор, но единогласию мешает одно препятствие. Тристан. Захочет ли он убить Каллума? Нет, очень вряд ли, и потому-то Каллум с таким постоянством его проверяет.

Инцидент со смертью Парисы как будто расколол остальных на партии – на тех, кого он встревожил, и тех, кого нет, – а Тристан стоял посередине.

Может, взять и от Тристана избавиться?

Париса посмотрела на нее, выгнув бровь. Что-то Рэйна расслабилась; как-то уж больно грубо допустила эту мысль.

«Только не делай вид, будто знаешь, что такое настоящая дружба, – мысленно ответила она Парисе. – Ты бы обратилась против друга при первой удобной возможности».

Париса улыбнулась уголком рта. Слегка пожала плечами – не соглашаясь, но и не отрицая ничего, – и снова посмотрела на Далтона. Тот как раз начал обсуждать проклятия разных форм сознания, но тут позади него открылась дверь и на пороге неожиданно показался Атлас.

– Не смею вас перебивать, – запоздало произнес он.

Атлас, как обычно, был одет в деловой костюм. Видимо, вернулся с некой встречи. Рэйна, которая никогда не занимала пост Хранителя элитного тайного общества, понятия не имела, в чем состоят его рутинные дела. Атлас между тем снял с предплечья зонтик и поставил его у двери, прислонив ручкой к косяку.

Сперва это было даже нормально. Когда кандидаты приступили к занятиям, Атлас присутствовал каждое утро, но, как и Далтон, отступил немного, стоило классу освоиться. Однако сегодня его появление ощутимо изменило химию в комнате.

Далтон кивнул в знак приветствия и уже хотел продолжить оглашать список рекомендованной литературы, но тут Либби робко подняла руку.

– Простите, сэр, – обратилась она к Атласу, – раз уж вы тут, я бы хотела спросить, будем ли обсуждать детали инициации?

Все в комнате замерли.

Далтон застыл, точно робот, которого закоротило. Нико обмер. Правда, обмер он особенным образом – словно бы вспомнив нечто важное, скажем, о включенной дома духовке. Тристан смотрел прямо перед собой, делая вид, будто не слышал вопроса (фиг там), а Каллум давил в себе смех, будто бесконечно проигрывал в уме этот момент, выжимая из ситуации весь юмор.

Меньше всех поразилась Париса – видимо, знала, что Либби скажет, еще до того, как та открыла рот. Она же телепат. Впрочем, никто, наверное, в комнате не сомневался: какие-то секреты есть и у Парисы.

Только Либби оставалась с пустыми руками.

– Мы здесь уже почти год, – напомнила она. – И всех уже успели навестить члены другой организации, не так ли?

Никто ничего не подтвердил, но это ее, видимо, не смутило.

– Вот я и подумала: не пора ли сказать, что дальше? – настороженно озираясь, спросила Либби. – Будет какой-нибудь экзамен или…

– Простите за краткость, – произнес Атлас. – Вам как группе предстоит к концу месяца выбрать, кого из однокашников следует элиминировать. Детали же пока обсуждать еще рано.

– Вот как? – нахмурившись, спросила Либби. – А впечатление такое, что…

– Общество неспроста улаживает дела определенным образом, – перебил Атлас. – Пока это может смущать, но я не позволю спешке перевесить важность принятой нами методики. Боюсь, эффективность организации – это лишь одна из многих наших забот.

Ясно было, что больше никаких ответов Либби не получит. Не менее ясно читалось ее недовольство неведением.

– О. – Она скрестила руки на груди и обратилась к Далтону: – Прошу прощения.

Далтон без особого энтузиазма вернулся к лекции, и остаток дня все шло по накатанной.

Впрочем, для Рэйны тот день отметился монументальным достижением. Теперь она точно знала: в потемках блуждает одна только Либби. А значит, если остальные знакомы с условиями посвящения и до сих пор не покинули класс, они втайне пришли к тому же заключению, что и Рэйна.

Все они готовились убить – и неважно кого. Пять стрел были не только смертельно остры, но и наложены на тетиву.

Губы Рэйны коротко дернулись в улыбке. Предчувствие.

«Мама, мама, мама будет жи-и-и-ить!»

Тристан

– Возможно, нам стоит убить Роудс, – сказал за завтраком Каллум, и Тристан, перестав жевать, с трудом проглотил кусок тоста.

Каллум скосил на него взгляд и слегка пожал плечами.

– Это же практично, – добавил он. – Они с Вароной – пара одинаковых, не так ли? Зачем держать обоих?

Каллум уже не первый раз поднимал эту тему, но Тристан, как и прежде, отвечать не спешил.

– Почему тогда не убить Нико?

– Можно и его, наверное. – Каллум взял чашку с кофе и отпил немного. – Я бы на это пошел.

Поставив чашечку на стол, он взглянул на отложенный в сторону Тристаном тост.

– Все хорошо?

Тристан поморщился.

– Мы с тобой обсуждаем, кого из нас убить, Каллум. Как мне тут спокойно есть?

– Неужели? Ты ведь еще здесь, а значит, должен и дальше вести себя именно так, будто все путем.

– И все же… – У Тристан болело в животе. Или в груди. Его тошнило, и он чувствовал себя разбитым. Не это ли имел в виду Далтон, говоря о том, что человеку придется сломаться? Возможно, их как-то резали и, удалив мораль, сшивали заново, делали их неполноценными. Возможно, к концу его прежние убеждения превратятся в рудимент вроде хвоста. Небольшой шишечки в основании мировоззренческого позвоночника.

Поразительно, как легко ему в голову пришла эта мысль. Разве не должен он был отказаться, отпрянуть, убежать? Нет, она угнездилась в голове и с каждым днем становилась все более очевидной. Разумеется, кто-то должен погибнуть. Могущественная магия требовала источника энергии, а жертва по своей природе давала такую огромную силу.

Так, по крайней мере, думал сам Тристан. Где-нибудь, на каком-нибудь уровне повыше его подобные мелочи вроде человеческих жизней или благосостояния роли не играли; и такую цену платили, почти не задумываясь, в интересах продуктивности, во имя всеобщего блага.

Мысли и молитвы.

– Может, оно не работает, если ничего не чувствуешь? – пробормотал Тристан, и Каллум резко поднял на него взгляд.

– Что?

– Да я о том…

Кстати, о чем он? Это же Каллум, в конце-то концов.

– Забей.

– Когда-то ты в меня верил. – Каллум крепче сжал в руке чашку. – Теперь – все?

– Ну, просто…

– Я так выживаю, – сказал Каллум погрубевшим тоном. Видимо, ощутил себя преданным. И Тристан вздрогнул, припомнив его слова: «Убитого доверия уже не воскресить». – Я думал, ты это уже понял.

– Я и понимал. Понимаю, – поправился Тристан. – Просто ты говоришь так…

– Как? Бесчувственно? Холодно, безразлично, двояко? – Пауза. – Или зло? Так ты хотел сказать?

Молчание.

Каллум повернулся и посмотрел на Тристана в ожидании, но тот не поднял головы.

– Ты не понял, да?

Тристан молчал.

– Мы такие не потому, что у нас чего-то нет, а благодаря тому, чтó мы имеем, – сказал Каллум, нетерпеливо вскинувшись. – Кем стала бы Париса, не прочти она мысли брата? А Рэйна – если бы из нее с самого рождения не сосали энергию?

– Каллум, – выдавил Тристан, – я только хотел…

– Что? Демонизировать меня? В конце все мы сделаем один и тот же выбор, Тристан. А вообще, мы уже его сделали. – Каллум плотно сжал губы, не то от злобы, не то от боли. – В конце концов мы с тобой решим кого-то убить. Уменьшит ли твою вину то, что ты сумел заглянуть глубже?

Тристан уже смутно подумывал поспорить с Каллумом: «Речь ведь о совести, о человеке, а твоя решимость – она как у робота, как у машины. Я не смогу жить по-старому, я бы не смог стать подделкой себя самого, у меня в груди сердце бьется, а твое – где оно?»

Но он промолчал.

– Ты здесь, – сказал Каллум, – потому не меньше моего жаждешь получить нечто. Сил у, понимание… Не суть. Может быть, ты хочешь знаний, а может, и нет. Или ты думаешь покинуть Общество и в тот же миг захватить компанию Джеймса Уэссекса. Или ты его обанкротишь, а дочурку погубишь. Может, такой будет твоя месть, ответочка, признаешься ты самому себе или нет.

Тристан с трудом сглотнул.

– Может, ты и видишь других, Тристан, зато мне видны те стороны тебя, которые ты сам себе разглядеть не позволяешь. Это, Тристан, мое проклятие, мать его.

Каллум вскочил и приготовился уйти.

– Нет в мире человека, который видел бы себя так, как вижу его я, – прорычал он, но предупреждения (или угрозы) в его голосе не было. – Думаешь, если ты медлишь, то ты хороший, лучше других? А вот и нет. Каждому из нас чего-то да не хватает. Мы слишком могущественны, слишком невероятны, и как же ты не видишь, что это из-за наших недостатков? Мы пусты и пытаемся заполнить эти лакуны, сжигаем себя, лишь бы доказать, что мы нормальные, что мы обычные. Что мы, как и все на свете, тоже горим.

И в отчаянии уронив руку, он развернулся.

– Мы медиты потому, что нам вечно чего-то не хватает, – хрипло проговорил Каллум. – Мы – не нормальные. Мы боги, рожденные с болью внутри. Мы существа-подстрекатели, и у нас есть изъяны; разве что слабости, которые мы всем демонстрируем, не подлинные. Мы не мягкие. Раны и хрупкость нам не грозят, мы их только имитируем. Мы убеждаем себя, будто они у нас есть, но на деле наша единственная уязвимость в том, что мы крупнее, сильнее всех – и знаем это. Мы предельно близки к всемогуществу, мы голодны, мы страстно его желаем. Прочие люди видят свои ограничения, Тристан, а у нас их нет. Мы хотим отыскать наши невозможные грани, ухватиться за пределы, которых просто нет, и это… – Каллум выдохнул. – Это сведет нас с ума.

Тристан, внезапно ощутив опустошение, посмотрел на недоеденный тост.

Каллум, даже не думая смягчать тон, продолжал:

– Ты не хочешь сходить с ума? Прости, но ты уже спятил. Оставишь это место, и безумие потянется за тобой. Ты зашел слишком далеко, да и я тоже.

– Я не убью Роудс, – сказал Тристан. – Не смогу.

Каллум напряженно выждал некоторое время, а потом вернулся на место. Пригладил волосы и провел рукой над чашкой кофе, разогревая его.

– Да уж, – невыразительно произнес он. – Париса об этом позаботилась.

Остаток дня Тристан ходил ошеломленный. Он ощущал слабость, как будто ему нанесли незаживающую рану. Дико обострились сомнения в себе и в других. Ведь одно дело, когда тебя поняли, рассмотрели, и совсем другое – это просто неотвратимо, – когда тебя используют против кого-то. И Париса, и Каллум разглядели грани Тристана, которых сам он либо не видел, либо не понимал, и оба в принципе друг другу не доверяли. Что же они такого в нем нашли, раз хотят использовать? Неуверенный, Тристан рушился, рассыпался под гнетом собственных сомнений.

Кругом царила неопределенность: времени нет, бесконечности тоже; есть только иные измерения, иные планы и иные люди, которые все это видят. Может, Тристан любил Каллума? Или Парису? А может, обоих? Или ни его, ни ее? А вдруг он обоих вообще ненавидел? Почти ни хрена не верил им, но их его недоверие не смущало, ведь они и так были в курсе – да неспроста? Возможно, Тристан и не видел своего места в игре этой пары? Подумав так, прикинув степень собственного идиотизма, Тристан представил, как Либби разочарованно смотрит на него и слегка покачивает головой.

Может, это ее он любил? И подлинное безумие заключалось в том, как отчаянно он сопротивлялся чувствам?

Неважно, чего Тристан желал, куда важнее было во что-то поверить. Перестать разглядывать кусочки и увидеть картину в целом. Он хотел пользоваться магией свободно, а не бороться с ней. Хотел того, чего не понимал.

Тристан расхаживал по раскрашенной комнате, яростно протаптывая дорожку от апсиды и до двери. Движение, однако, не помогло рассеять туман непонимания, но и сидеть Тристан не смог бы. Тогда он закрыл глаза и потянулся к чему-то плотному, ощутил в воздухе тугие волокна. Защитные чары дома, наложенные Нико и Либби, напоминали решетку, прутья которой было не расшатать. Тристан подождал, а потом попробовал нечто иное: стать их частью, соединиться с ними.

Себя он ощущал теперь как искорку жизни, одновременно на своем месте и нет. Получалась этакая медитация. Тристан сосредоточился на связи с окружением, но чем глубже уходил он в собственные мысли, тем сложнее становилось осознать себя в физической реальности. Лишенный зрения, Тристан ориентировался, полагаясь на чувства и память: твердые половицы, запах горящей растопки в камине, атмосфера особняка, который он сам же и наводнил магическими аномалиями, – все это он отбросил вместе с предубеждениями. Он был нигде и везде, никем и всем одновременно. Избавился от необходимости принимать форму.

К его немалому удивлению, откуда-то из неизвестного времени зазвучал голос Парисы:

– Тебе надо обзавестись талисманом, – сказала она. – Найди такой, держи при себе, и больше не придется гадать, что есть настоящее.

Тристан испуганно распахнул глаза и увидел, что стоит на том же самом месте, под куполом раскрашенной комнаты, а рядом – никого и ничего.

Куда же он тогда перемещался? Да и перемещался ли? Может, Париса как-то забралась к нему в голову или то были воспоминания? Кто сотворил тогда эту магию: она или он?

Как тут не гадать, что реально, а что – нет?

В конце концов Тристан встряхнулся и поднялся на ноги. Помедлил немного и, поразмыслив, написал на листочке бумаги то, что знал и понимал только он, а потом убрал его в карман.

В небольшой столовой при кухне, когда Тристан вошел, Каллум поднял взгляд и приготовился к продолжению разговора.

– Я не ссориться пришел, – сказал Тристан, покачав головой. – Ты, конечно, прав. Я знаю, что ты прав.

Это явно не убедило Каллума, потому что смотрел он настороженно.

– Это что, согласие или комплимент?

– Ни то ни другое. Констатация факта. Или, скорее, белый флаг.

– Союз предлагаешь?

– Или извинения, – сказал Тристан. – Что тебе больше нравится.

Каллум выгнул бровь.

– И то и другое мне вряд ли нужно.

– Может, и так. – Тристан скрестил руки на груди и привалился к косяку двери читального зала. – Выпьем?

Каллум еще какое-то время присматривался к нему, а после, кивнув, захлопнул книгу, которую читал, и легко поднялся на ноги.

Вдвоем они отработанным маневром переместились в раскрашенную комнату. Каллум забрал в углу пару стаканов и обернулся.

– Виски?

– А то.

Каллум как обычно, не скупясь на магию, сотворил выпивку мановением руки, а Тристан сел на привычное место. Двигались они отработанно, повторяя давно заученные движения, и Каллум вложил один стакан в ладонь Тристану, а второй взял себе. Некоторое время они молчали, наслаждаясь напитком. Это была мутноватая, слабая смесь, которая шелковисто отливала янтарем на свету, как отполированная поверхность. Им это очень нравилось.

– Необязательно выбирать Роудс, – произнес наконец Каллум. – Но признай, что она замухрышка.

Тристан пригубил виски.

– Знаю.

– Замухрышка, однако, не значит «бестолковая».

– Знаю.

– И если твоя привязанность к ней…

– Нет. – Тристан снова пригубил напиток. – Сомневаюсь.

– А. – Каллум повернул голову в его сторону. – Для протокола: она проводила исследования, касаемые ее умершей сестры.

Тристан моргнул.

– Что?

– Ее сестра скончалась от дегенеративной болезни. Я вроде говорил уже.

Нет, не говорил, а зря или нет – Тристан так и не понял.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю – и все тут, – просто ответил Каллум. – Легко определить тех, кто видел, как угасает другой человек. Их преследуют иные мысли. – Он помолчал и добавил: – А еще она запрашивает книги о дегенеративных болезнях, но библиотека пока отказывает.

– И это ты знаешь, потому что…

– По совпадению. Мы ведь в одном доме живем.

– А. – Тристан прочистил горло. – Откуда мне знать, что ты со мной честен?

– Какой мне смысл тебе врать?

– Ну, не то чтобы тебе было невыгодно заполучить кого-нибудь.

– Кого-нибудь или тебя?

– Ты мне скажи. – Тристан глянул на него искоса, и Каллум вздохнул.

– Ты не привык, чтобы тебя желали, да?

Не успел Тристан выдать очень сложный для себя ответ, как Каллум пояснил:

– Как друга, я хотел сказать. Человека. – Пауза. – Да кого угодно.

– Я тебя умоляю, хватит с меня на сегодня психологии.

– Ладно-ладно. – Улыбка Каллума дрогнула. – Проблемы с папочкой.

Тристан бросил на Каллума злой взгляд, и тот рассмеялся.

– Что ж, виски хорош, да и компания тоже. Как ни странно, это главное, за что я тебя ценю, Тристан. За роскошные беседы.

– Я бы не назвал их роскошными.

– А моменты молчания кажутся мне особенно привлекательными.

Как нарочно они просидели в молчании некоторое время, пропитываясь облегчением разрешенного конфликта.

Спустя несколько минут тихого совместного сидения Каллум глянул на часы.

– Ну, пора мне баиньки. – Он встал, опустив пустой стакан на стол. – Ты еще не ложишься?

– Посижу немного, – ответил Тристан, и Каллум кивнул.

– Как бы то ни было, – сказал он, похлопав Тристана по плечу, – те грани твоей сущности, которые ты вроде как ненавидишь, едва ли вызывают омерзение.

– Спасибо, – коротко ответил Тристан, и Каллум снова от души расхохотался. Широким шагом он покинул комнату, и тепло его магии исчезло следом, растворяясь во мраке.

Тристан, оставшись наедине с собой, при свете камина, поставил стакан на стол и достал из кармана сложенную записку и прочитал ее. Она слабо тянула на магический талисман, но все же оставалась кусочком неизменяемой реальности, по которому он мог определить правду.

Он записал, чего хотел бы выпить вечером, оставшись в одиночестве и не подвергшись ничьему воздействию:

Бокал вина. Выдержанного. Из Старого света.

Тристан поднял взгляд на запотевший стакан виски: по стенке на стол обреченно скатилась капелька испарины.

– Сука, – выругался Тристан и скомкал записку.

Либби

– Мисс Роудс, – учтиво произнес Атлас, – какая неожиданность.

Либби, нахмурившись, задержалась в дверях читального зала. Атлас сидел за одним из небольших столиков, все еще поглощенный содержанием книги. Даже не отрываясь от нее, он понял, кто вошел, а Либби это говорило о многом.

– Не такая уж и неожиданность, – вслух проговорила она, – ведь так?

Атлас наконец отложил книгу и, улыбаясь краешком рта, поднял взгляд.

– Что меня выдало?

Главным образом то, что ее приход его не потревожил. Никакой тут магии, простое наблюдение.

– Догадалась, – ответила Либби, и Атлас пригласил ее присесть.

– Как вы узнали, что я здесь?

Чары наблюдения. В конце концов, это ведь она их создавала.

– Далтон что-то такое говорил, – сказала Либби, выдвигая стул из-за соседнего столика.

– Гм-м, – промычал Атлас и побарабанил пальцами по обложке книги. Как ни абсурдно, но это была «Буря». – Я так понимаю, у вас еще остались вопросы касательно инициации?

– Да, – сказала Либби, – несколько.

А вообще, их было много, и Либби не знала, с чего начать.

В последние пару дней она чем только ни занималась, но и исследования не забыла. После визита форумчан снова взялась искать хоть какие-то сведения о болезни Кэтрин, но так ничего конкретного не нашла. Библиотека выдавала – ну, или была запрограммирована выдавать – лишь литературу по текущему заданию: дегенеративные проклятия, их длительность и оборотная сторона. Распад как процесс естественной энтропии Либби изучить не могла. По всем запросам, если только они не относились к изучению намеренного причинения вреда – «антиудачи», по определению Далтона, – Либби отказывали.

Она уже задумалась, кто это не допускает их к прочему содержанию архивов, когда к ней в раскрашенной комнате пристал Нико. Он утащил ее в часовню, где у них состоялся разговор на совершенно иную тему. Выглядел Нико необычайно расстроенным.

– Я должен тебе кое-что сообщить, – сказал он, закрывая дверь. – Тебе это не понравится.

– На ровном месте? Сомневаюсь. – Либби вообще не нравилось, когда Нико говорил ей то, о чем она не просила, и мнения менять не собиралась. Она уже открыла рот, намереваясь высказать ему, мол, у нее другие планы, здесь дует и вообще ей этот спектакль не по душе, но он ее быстро перебил:

– Ты просто… не роудствуй хотя бы недолго, ладно?

– Повторяю, Варона: нечего из моего имени глагол делать.

– Как скажешь. – Он помассировал виски, омываемый сочащимся через витражный триптих светом.

– Послушай, Фаулеру этого точно говорить нельзя…

– Я Эзре ничего не говорю, – отрезала Либби, предусмотрительно разозлившись. – С недавних пор.

Нико удивленно моргнул.

– В каком смысле?

– Ни в каком. – Ему она точно ничего объяснять не стала бы. – Не хочу говорить об этом.

– Ладно, просто… – Нико выдохнул и, слыша, как его слова эхом отдаются от обшитых панелями стен часовни, понизил голос. – Мне кажется, – зашептал он, – что про элиминацию одного из кандидатов нам говорили… в буквальном смысле.

Либби не этого ждала. Совсем не этого.

– Что?

– Шестой член класса, тот, который не пройдет инициацию… Мне кажется, его… – Повисла тревожная пауза.

– Что его?

– Да боже ж ты мой! – Нико одной рукой взъерошил на себе волосы. – Убьют, вот что.

– Нет, – отозвалась Либби. – Это же глупо. Невозможно.

– Да я сам понимаю, – машинально ответил Нико. – Но, с другой стороны, так ли это?

– Чепуха. – Либби зло посмотрела на него и нахмурилась. – Кто тебе это сказал?

– Париса, но…

Учитывая, что она мысли читает, это встревожило чуточку сильнее.

– Значит, Париса просто что-то не так поняла. Или врет.

Нико, как ни странно, колебался.

– Это вряд ли, Роудс.

– Ну знаешь, это ни в какие ворота не лезет, – желчно заметила Либби. – Мы просто не можем быть частью… какой-то там… – Она взволнованно попыталась подобрать нужное слово. – Какого-то там смертельного состязания…

– Может, и так, – согласился Нико. – Может, это просто уловка или нечто в этом роде. А может, это как-то связано с темой намерения, о которой втирал Далтон, – помахал он рукой, имея в виду лекцию, которую наверняка прослушал вполуха. – Может, надо просто этого захотеть, чтобы оно сработало, но…

– Что значит «сработало»?

– Ну, Париса говорит…

– Да ни хрена твоя Париса не знает, – решительно заявила Либби.

– Ладно, чýдно, может, и не знает, но у меня таковая вот информация, и я ее до тебя доношу. Твою мать, – резко выругался он, и его голос срикошетил от высоких готических арок, – ты просто невыносима.

– Это я-то? – рассердилась Либби. – А кто еще знает?

Нико вздрогнул.

– Я думаю, что все.

– Ты думаешь?

– Я… – Он запнулся. – Ладно, я уверен в этом.

– Серьезно? Все?

– Да, Роудс, все.

– Быть этого не может.

Либби прекрасно понимала, что повторяется, но никак не могла заставить себя сменить пластинку.

– И что, Атласа спросить никто не потрудился? – рассвирепев, поинтересовалась она. – Он это хоть как-то подтвердил?

– Не знаю, но…

– Ах, ты не знаешь!

– Элизабет, да послушай ты наконец.

– С какой стати? Это же абсурд!

– Ну ладно, – вскинул Нико руки. – Короче, мне это тоже отвратительно, просто…

– Что – просто? – накинулась на него Либби. – Что тут может быть простого, Варона? Ради чего из этого ты бы убил?

– Боже мой, Роудс, а за что бы здесь не убила ты?

Нико чуть не заорал на нее, но вовремя захлопнул рот и пораженно заморгал.

– Я только хотел сказать, – затараторил он, а потом потряс головой и скривился. – Нет, забей. Поговорим, когда ты все это переваришь и будешь готова. Прямо сейчас я ничего объяснять не стану.

– Варона, – прорычала Либби, но он уже покидал часовню, передергивая плечами, словно торопился уйти с морозца.

Итак, Либби через чары наблюдения узнала, что Атлас Блэйкли, предложивший возможности, о которых они и мечтать не смели, – не упомянув, правда, при этом, какую цену предстоит заплатить, – сейчас один в читальном зале. Она опустилась на предложенный им свободный стул.

Только на этот раз все будет иначе, сказала она себе. По-другому – никак.

– Наверняка вы знали, что впереди вас ждет нечто этакое, – произнес Атлас, выдергивая Либби из недолго ступора.

Она даже не потрудилась спросить, откуда ему известно, о чем она размышляет.

– Так это правда?

– Все не так печально, – благодушно произнес Атлас. – А вообще да, одному из вас предстоит умереть.

Либби немного сползла с деревянного стула, не зная, как отреагировать. Отчасти ей казалось, будто она это все себе воображает. Вдруг это сон? Да нет, конечно же, явь, однако Либби ни на грош не верила, что Атлас возьмет и подтвердит подозрения Нико.

– Так ведь…

– Иногда это заговор, – признал Атлас, милостиво избавив ее от необходимости лепетать что-то дальше. – Временами это напоминает мартовские иды[24]. Однако чаще всего это жертвоприношение, а следовательно, связано с великой скорбью.

– Так ведь… – снова выпалила Либби, но запнулась, не зная, как начать. – Как же…

– Как можем мы просить этого от вас? С трудом, – признался Атлас. – Это, боюсь, древняя практика. Ровесница самой библиотеки. В силах ли ты вообразить, какой магией владеет медит твоего калибра? – задал он вопрос, который, казалось, не мог не вызвать у нее дрожи. – Колоссальность подобного подношения стабилизирует магию самих архивов.

Либби аж побледнела – настолько ненормально это звучало.

– Это же… это…

– Необходимость, – подсказал Атлас. – С каждым новым поколением посвященных мощь архивов возрастает. С каждым новым медитом, который обучается в этих стенах, мы расширяем горизонты и сферу применения наших знаний. Точно так же неизмерима и ценность того, что мы получаем взамен. Возможно, ты и сама уже это заметила? – с умеренным равнодушием произнес он. – Заметила, что твоя сила, твоя энергия теперь иные? Они больше. Или так: результаты твоих заклинаний куда мощнее, чем прежде.

Не смея отрицать этого, Либби в молчаливом вызове стиснула кулак.

– Вы уже знаете, мисс Роудс, что сила даром не дается, – предупредил Атлас. – Ее не создашь на пустом месте, не зачерпнешь из порожнего колодца. Первейший принцип магии всегда остается неизменен: у нее есть цена. За все привилегии приходится платить, и если вы берете их, то должны иметь достоинство и не скупиться.

Мельком и совершенно наперекор ее воле, Либби вспомнила слова Далтона – те самые, которые она сперва нашла очень даже рациональными и вескими. Намерение или материя удачи и антиудачи – это могущественная, подавляющая сила. Это сложно и необратимо, ведь человека сталкивают с тропы, по которой ему предначертано было пройти.

А она, несомненно, выбрала этот.

– Так нам ведь раньше не сказали, – глухо проговорила Либби, и Атлас кивнул.

– А никому никогда и не говорят, мисс Роудс.

– Вы бы нам сказали?

– Конечно, в свое время. Тайны хранить тяжело, да и Форум постоянно вмешивается.

Либби заскрежетала зубами.

– Откуда им об этом известно?

– Общество – очень древнее, как и его враги. Люди – существа, склонные ошибаться. По крайней мере, лучше вмешательство Форума, чем корпорации «Уэссекс». У капитализма есть ужасная привычка забывать всякие принципы.

Да как он может быть таким равнодушным?

– А ваши принципы каким-то образом живут?

– Был бы иной путь, – просто ответил Атлас, – мы бы его увидели.

Либби немного помялась, не зная, хочет она спрашивать дальше или нет.

– Вы хотите знать как, – предположил Атлас, и Либби подняла взгляд, обиженная его сочувствием. – Это резонный вопрос, мисс Роудс. И вы вправе его задать.

– Это… – Она умолкла. – Это… какой-то ритуал в честь полнолуния, какой-то обычай, обряд? Проходит ежегодно, в день солнцестояния, равноденствия или чего-то там еще?

– Нет, ничего подобного. Никаких лун и хитростей. Всего лишь жертва, кусочек целого.

– И только-то?

– Только-то? – эхом повторил Атлас, и Либби моргнула, удивленная тем, что именно это его всполошило. – Это никакой не пустячок, мисс Роудс. Нравится вам или нет, но все вы связаны общим опытом, – известил ее Атлас, в голосе которого прорезалась небывалая прежде твердость. – В том, как вы сонастроились, нет ничего пустякового, что можно было бы с легкостью забыть. Узы между всеми вами, без исключения, с каждым днем становятся прочнее. Цель элиминации не в избавлении от лишнего и ненужного, а в том, чтобы отдать то, без чего вы – не вы. Дом и его архивы разумны, вы знаете? – Либби неохотно кивнула. – Что, как не смерть, наделило бы жизнью знания, которые мы оберегаем?

– Выходит, нам надо просто убить кого-нибудь? – сделала горький вывод Либби. – И все? Ни тебе конкретного способа, церемонии или определенного дня?

Атлас покачал головой.

– И вы каждые десять лет просто стоите и наблюдаете чью-нибудь смерть?

– Да, – сказал Атлас.

– Но…

– Мисс Роудс, вообразите масштаб, – мягко произнес он. – Какие специальности полезны для мира, а какие нет. Это не всегда вопрос личных симпатий.

– С какой тогда стати вообще выбирать бесполезные специальности? – вскинулась Либби. – Разве вы сами не говорили, что каждый в классе – это лучшее, что может предложить мир?

– Разумеется. Однако всегда, в каждом цикле есть ученик, который не вернется, и Общество это сознает. Этот фактор члены совета обязаны учитывать, обсуждая, чьи кандидатуры принимать к рассмотрению.

– Хотите сказать, кого-то… присматривают на убой?

Сама мысль об этом потрясала. От возмущения у Либби закипела кровь в жилах, и она ощутила вздымающуюся волну протеста.

– Нет, конечно же, – улыбнулся Атлас. – Но этот момент учитывают.

Так, в тишине, которую не нарушало ничто, они и сидели, пока наконец Либби не поднялась неуклюже и не пошла к выходу. На полпути она обернулась.

– Архивы, – произнесла она, запоздало вспомнив о сестре. – Кто следит за тем, что нам можно выдавать?

Атлас поднял взгляд и долго, изучающе смотрел на нее.

– Библиотека и следит.

– С какой стати мне в это верить? – спросила Либби и тут же, охваченная жгучим разочарованием, добавила: – С какой стати мне вообще вам верить?

Атлас никак не изменился в лице.

– Я не управляю архивами, мисс Роудс, если вы об этом. Есть много чего, к чему и у меня нет доступа.

Либби никогда бы не подумала, что доступ в архивах – дело принципа и личности. Она представляла, как получит ответы на неразрешимые вопросы, добиваясь чего-то, а не одним фактом своего существования.

– Но это же ваше Общество!

– Нет, – поправил Атлас. – Я один из Хранителей. Я не владею Обществом и не управляю им.

– Кто тогда управляет? – вспылила Либби.

Атлас слегка, равнодушно пожал плечами.

– Разве стрела не может направлять саму себя?

Отвечать Либби не стала. Вместо этого она резко развернулась и разочарованно устремилась к лестнице, а там направилась к себе в комнату.

В коридоре галереи она столкнулась с тем, кто в этот момент выходил из-за угла. Не увязни она так в своих мыслях, заметила бы его приближение заранее. А так…

Тристан удержал ее от падения, ухватив за плечи.

– Ты Парису не видела? – спросил он, а Либби, из-за того, что была в крепко расстроенных чувствах – человек она, мать вашу, или кто? – подняла на него сердитый взгляд.

– Иди на хер, – ядовито ответила она.

Тристан ошеломленно моргнул.

– Что?

– Ты все знал. – А, так вот в чем дело было. Испытав запоздалое озарение, Либби внезапно осознала всю силу своего негодования. – Эти твои дурацкие гипотетические проблемы с вагонетками… Ты все время знал правду, да? – обвиняюще бросила она. – А мне не говорил.

– Знал… – Он осекся, присмотревшись к выражению ее лица. – В смысле, про…

– Да. Про смерть, убийство, чтоб его.

Тристан вздрогнул, и на мгновение Либби переполнила ненависть, отвращение к нему.

– Я не… – Она умолкла, охваченная мучительной болью, не в силах – да и не желая – искать никакие грани, разницу между «не могу» и «не стану». – Не могу я и не стану…

– Роудс. – Тристан не отпускал ее. – Да, я должен был тебе рассказать. Понимаю, ты злишься…

– Злюсь?

Она не то чтобы не злилась, хотя вряд ли это было подходящее слово. В ней и правда что-то зрело, как нарыв, и это, возможно, даже был гнев. Либби уже давно научилась управлять своими магическими импульсами, держать их в узде, однако сейчас в ней вспыхнула искра, запахло дымом.

– Уж поверь, Тристан, «злость», – закипая, произнесла Либби, – даже близко не описывает…

– Никто из нас вообще не знает, сколько у этого Общества власти, – напомнил Тристан, понизив голос до шепота, как заговорщик, хотя в коридоре больше никого не было. – Думаешь, можно вот так взять и выйти? Уж поверь, я знаю, что такое вербовка, знаю, чем учреждения отличаются от сект. Так вот, здесь невинностью даже не пахнет. Уйти тебе не дадут.

Он, может, и не всполошился, а вот Либби успокаиваться отказывалась.

– Тогда зачем? Зачем это делать?

– Ты сама знаешь. – Тристан поджал губы.

– Нет. – Либби стало тошно. – Скажи, зачем это вообще кому-то делать? Ну скажи…

– Роудс…

– Нет. Нет. – Она сама не знала, откуда в ней это безумное пламя, но исступленно ударила Тристана кулаком в грудь. А он терпел наказание, продолжая крепко держать ее за плечи.

«Вот и славно, – сокрушенно подумала Либби, – он заслужил».

– Ты с ними, да? – Слова камнями сорвались с холодных, онемевших губ. – Для тебя это не имеет значения, ведь это же пустяк. Для тебя и секс – пустое. Все это игра – просто игра! И что тогда убийство? Что такое жизнь по сравнению со всем этим? Общество – отрава, – бросила Либби в припадке гнева, такого острого и сильного, что он, достигнув пика, внезапно схлынул.

Тристан сжимал ее плечи уже не так крепко, и Либби – изможденная и испуганная, охваченная яростью и чувством благодарности – уронила голову ему на грудь. Услышала, как бьется его сердце, стучит, подобно часикам на каминной полке. Время замедлилось и остановилось.

– И они пичкают нас ядом, – подавленная, пробормотала Либби, – понемногу, с каждым разом увеличивая дозу, лишают нас чувств. Ждут, пока мы станем слепы, глухи и холодны ко всему…

Тристан взял ее за руку и, не говоря ни слова, провел через раскрашенную комнату, за угол и увлек к себе в комнату. Либби, едва не влете в внутрь, покачиваясь, встала у камина, а Тристан закрыл дверь и уставился на ручку.

– Что вообще происходит, Роудс? – спросил он, не поднимая головы.

Либби закрыла глаза.

«Спроси себя, откуда приходит сила, – раздался в голове голос Эзры. – Если не видишь источника, не доверяй ему…»

«Не говори мне, кому доверять!»

– Роудс.

Тристан подошел ближе, а Либби не могла решить, хочет ли она этого.

– С какой стати нам подчиняться? – Ее голос прозвучал по-девчоночьи тонко. – Зачем?

– Затем, Роудс. Посмотри кругом и поймешь.

– На кого смотреть? На что?

Тристан молчал, и Либби с горечью признала, что и не ждет ответа.

Атлас правду говорил: еще никогда она не ощущала в себе столько силы. Неважно, с чем Либби родилась или что ей даровано, – оказавшись тут, среди других кандидатов, она получила возможности, шансы намного превзойти саму себя. Пределы способностей казались далекими – не дотянуться; вокруг пульсировало море энергии, Либби росла и не знала, когда остановится, и вместе с тем уже забыла, какой была до этого. Она не помнила себя прежнюю и не могла сказать, кем станет.

– На чьей ты стороне, Тристан? – Либби, задыхаясь, вынырнула из моря сожалений, испуганная тем, что вообще спросила об этом. Однако ее переполняла желчь, ее мутило. Она вздрогнула, охваченная муками неведения. Сил терпеть почти не осталось.

– Не знаю. – Голос же Тристана звучал механически, уравновешенно. – Может, и на твоей. Не знаю. – Он не к месту рассмеялся, но этот его смех отражал ее собственное смятение. – Ты знала, что Каллум на меня влиял? Не скажу сколько, как сильно, как долго, но это так. Ты знала?

Да. Очевидно же.

– Нет.

– Я думал, что управляю собой, но оказалось иначе. – Тристан обернулся. – А ты?

Нет. Даже сейчас она собой не владела.

Тристан хотел еще что-то сказать, а Либби сглотнула.

Особенно она не владела собой сейчас.

– На меня Каллум не влияет, если ты об этом, – заставила она себя ответить, разъяренная собственным отчаянием и тоской. Спрашивал Тристан, конечно, о другом, но Либби, поддавшись эгоизму, была просто не в силах сказать правду о своем голоде, даже частично. Больше она ни кусочка себя терять не хотела.

Тристан отвернулся, встав к ней спиной.

Либби хотелось плакать, и одновременно ее мутило.

Ну ладно.

– Я хочу этого. – Брошенное Тристану в спину, признание прозвучало очень тихо. – Я хочу этой жизни, Тристан. До боли хочу, но эта боль так ужасна, мне так мерзко.

Тристан уперся локтем в дверь.

– Когда Атлас говорил мне об этом, – медленно продолжала Либби, – мне все показалось почти логичным: без платы никуда. Естественно, придется заплатить. Ну, какая сила в этой жизни дается без жертвы? И, возможно, есть тот, без кого я обойдусь.

Она сделала глубокий вдох.

– На миг мне даже показалось… что я готова убить. Что у меня получится. Возможно, этот человек и жить-то не достоин, а мир без него станет чище. Но, боже мой, – ахнула Либби, – кто я такая, чтобы решать?

Она немного помолчала.

– Кто я такая, чтобы оценивать чью-то жизнь, Тристан? Это не самозащита, это жадность! Это… так нельзя, и…

Не давая ей продолжить – пока она не растворилась в потоке собственного бессвязного лепета, – Тристан обернулся.

– Ты так сильно печешься о своей душе, Роудс?

В каком-нибудь ином мире он бы, наверное, ее коснулся.

В каком-нибудь ином мире она была бы этому рада.

– Всегда. – Хватило бы одного шага. – Постоянно. – Он взял бы ее за талию, затянутую в джинсы, провел рукой по животу, вниз от пупка, потом убрал бы волосы ей за ухо. Она вспомнила его обжигающее дыхание, как сама трепетала от вожделения. – И мне жутко при мысли, как спокойно я дала бы ей пасть.

Кто бы ни запустил это в ней – Париса ли, сама ли она, насмотревшись на другие свои ипостаси в проекциях, видениях, мечтах, замаскированных под фантомы, – тормозить процесс было поздно. Однако сейчас Либби с Тристаном застыли в опасной близости друг от друга, скованные, как в параличе, бездействием.

Один шаг нарушил бы его. Либби получила бы Тристана, все это, просто отдавшись падению. Какой бы развращенной версией себя она ни стала бы там, в будущем, до нее было рукой подать. Осознание пульсировало в голове, стучало в груди, окончательное и обжигающее…

все это могло бы стать…

– Мне пора, – выдохнув, сказала Либби.

…моим.

Она ушла, а Тристан даже не пошевелился.

Париса

– Ты меня избегаешь, – пробормотал Далтон.

– Да, – согласилась Париса, даже не думая картинно напрячься при его появлении. Вообще, любой, кто сидел слишком спокойно – как, скажем, высокоодаренный телепат, – окружал себя жутковатой аурой, которая сама по себе нервировала. Далтон казался идеальным примером обескураживающе особенного мага, каким Париса очень старалась не быть. Нормальность и ее вынужденная имитация – чуть вздрогнуть от испуга, удивленно поморгать – это наше все.

Но раз уж Далтон ничем не выдал своего приближения, то и Париса отбросила рефлекторные реакции, которых от нее обычно ждали. Позволила себе, по сути, быть собой: не удивилась, никак не меняясь в лице.

И от своего занятия не оторвалась.

– Как бы там ни было, скука меня не оттолкнет. – Просто она задумала нечто иное. Например, хотела посмотреть, принесет ли наконец плоды парадокс Тристана Кейна и Либби Роудс.

Далтон скрестил руки на груди и присел на краешек стола.

– Спрашивай уже, – сказала Париса, перелистывая страницу книги. Проклятия крови. В сухом остатке ничего слишком сложного, разве что цена. Почти всякий проклинающий в итоге сходил с ума, и почти всякий проклинаемый в конце концов сбрасывал с себя чары – ну, или хотя бы производил потомство, которое их отменяло. Таким образом природа стремилась к равновесию: с разрушением всегда шло перерождение.

– Мы знали о твоем муже, – сказал Далтон, говоря, видимо, за высшее руководство Общества. – Но не о твоем брате или сестре.

В голове у него вертелся другой вопрос, но Париса не удивилась тому, что до него еще нужно добраться. Разум Далтона заволокли тучи смущения, плотные слои стратосферы, через которые предстояло пробиться.

– Это потому, – сказала Париса, – что с моим братом ничего не случилось. – Она перевернула еще страницу и прочитала ее. – Раскапывать совершенно нечего.

Далтон немного помолчал.

– А вот Каллум вроде как нарыл нечто интересное.

В голове у Парисы, куда Далтон, к счастью, доступа не имел, Амин всегда был мягок, а Мехр тверда.

«Ты жемчужина нашей семьи; ты моя, ты наша прелесть».

Доброта и была слабостью Амина. «Ты так восхитительна, что я хочу владеть тобой, контролировать тебя».

«Ты – шлюха, разрушила эту семью!»

А Мехр терзалась собственной злобой. «Презираю тебя за то, что показала мне мое уродство».

Париса закрыла книгу и подняла взгляд.

– Военное дело – это поиск компромисса. Обе стороны должны потерять некую малость ради победы, – раздраженно заметила она. – Если Каллум и выведал какие-то мои секреты, то только потому, что так было выгодно мне.

Далтон нахмурился.

– Ты думаешь, я виню тебя за то, что ты раскрыла?

– Да, я думаю, что ты считаешь меня слабой и теперь хочешь утешить.

– Слабой? Нет, ни в коем случае. А что плохого в том, что я попытаюсь тебя утешить?

Париса не ответила, и тогда Далтон напомнил ей:

– Каллум этими секретами тебя же и убил.

– Нет, – возразила Париса, – это ведь не он сделал за меня выбор. Я сама.

Далтон опустил взгляд на свои скрещенные руки: как скажешь.

– Спрашивай, – повторила Париса, на этот раз нетерпеливо, и Далтон снова обратил на нее внимание. Париса то и дело видела проблески его вероломных граней, забытых и спрятанных под замкóм. Она всегда замечала их в самые интересные моменты. Но, занимаясь наукой, обсуждая книги или идеи, Далтон совершенно не походил на свою спектральную форму. Она пробивалась наружу в мгновения вроде этого, когда он смотрел на Парису с таким напряжением, в котором сам же не угадывал голода. Когда искал чего-то вслепую во тьме.

– Ты запретила вмешиваться, – начал он, но Париса остановила его, замотав головой.

– Да, и хорошо, что ты сдержался. Иначе кто-нибудь – тот же Каллум – мог заметить, где мы находимся, и я бы проиграла.

– Ты же вроде сама назвала Каллума победителем, – изобразил удивление Далтон.

– Он победил, но и я не проиграла.

– А-а…

Далтон устремил взгляд в пустоту.

– Зачем ты тут остался? – спросила, глядя на него, Париса. – Весь мир был у твоих ног.

– Мой мир здесь, – не оборачиваясь, ответил Далтон. – И даже нечто большее.

Она видела разрозненные элементы его исследования. Он ничего не прятал, и неспроста – прятать-то было нечего. Так, древние мифы о происхождении, эпоха Бытия, искра зарождения человека.

Очаровательно, право слово. Еще один искатель смысла жизни.

– У тебя есть только то, что решила дать тебе библиотека, – поправила его Париса.

– Уж лучше это, чем то, что я должен взять от мира, решив выйти в него.

Повезло же ему, раз может позволить себе такую самоотверженность. И миру, видимо, тоже. Париса такой щедрой не будет, даже близко.

– Лучше ли?

– Я знаю, к чему ты ведешь, – сказал Далтон. – И ты, видимо, начинаешь понимать, что я скучнее, чем ты думала.

– Ничего подобного. – Напротив, что бы там ни хранилось у Далтона в голове, оно доказывало: он намного превосходит ее первоначальную оценку. – Атлас знает, насколько ты интересен? – вслух подумала Париса, выискивая брешь в его защите.

Не повезло.

– Атлас, видишь ли, не тот злодей, которым ты его считаешь.

– Я и не говорила, что он злодей. – Сказать по правде, она ждала, что и Атлас превзойдет ее ожидания. Вот было бы здорово.

В этот момент Далтон посмотрел на Парису, тяжелым грузом обрушив на нее все свое внимание.

– Что ты нашла у меня в голове?

Ну наконец, тот самый вопрос. Должно быть, он неделями не давал Далтону покоя.

– Кое-что очень интересное, – сказала Париса.

– Насколько интересное?

– Мне хватило, чтобы задержаться.

– А иначе ты бы ушла?

– Иначе? Возможно. Это ваше Общество – оно просто варварское.

Если уж за вступление требуют одной смерти, то потом точно потребуют больше. Какие еще ритуалы поддерживают здесь порядок вещей, жизнь в этих стенах? Сдерживают неизбежные грехи?

И даже если жертва кандидатов ограничится одним убийством, они все равно вносят вклад в нечто несопоставимо большее; эта традиция жила веками, тысячелетиями. Принципы магии по-прежнему привязывали их к чьему-то намерению, и нельзя было сказать, кто зачинатель: философы Александрии или администрация самой библиотеки. Возможно, это именно он определял, к каким частям архивов у кандидатов есть доступ. Или же все они были в долгу перед самой магией.

Почти в любой культуре боги требовали крови. Так ли отличается от них магия? Если и да, то Далтон об этом Парисе не скажет.

Этот Далтон уж точно.

– Впусти меня снова, – предложила Париса, и Далтон нахмурил лоб, бросив на нее косой взгляд. Они были одни в читальном зале, но, как и следовало ожидать, ему приходилось поддерживать и другие защитные меры. – Если бы ты впустил меня, я бы лучше поняла, что там.

– Говоришь так, будто у меня в голове Минотавр, – с сухой усмешкой проговорил Далтон. – Некое чудовище в лабиринте.

– Принцесса в башне, – уточнила Париса и огладила воротник его рубашки. Напомнила этим интимным жестом об их близости. – Однако принцессы порой бывают ужасные.

– Это комплимент?

Он подался ей навстречу – возможно, инстинктивно.

– Конечно. – Она тонко улыбнулась. – Хочу, чтобы ты снова впустил меня.

– Так ты меня соблазняешь?

– Постоянно. – Ее улыбка стала шире. – Иногда мне кажется, что нет ничего лучше, чем соблазнять тебя.

– Больше, чем многих прочих?

Она выгнула бровь.

– Ты что это, ревнуешь?

– Нет. Просто недоумеваю. – Далтон слабо улыбнулся в ответ. – С меня много не возьмешь.

– Чушь, я уже много получила. Но и от большего не откажусь, – сказала она, вставая и снова подталкивая его к столу.

Потом зашла к нему спереди и прижалась к его бедрам своими, словно совмещая парные кусочки головоломки. Он же опасливо положил руки ей на талию, готовый убрать их в любой момент, впрочем, она сомневалась, что он так поступит.

– У всех есть слепые пятна, – сказала она. – То, чего точно не увидеть.

Она убрала темные пряди у него со лба, погладила виски, и он закрыл глаза.

– Пять минут, – сказал наконец Далтон.

Париса подалась вперед и в качестве компенсации слегка поцеловала его в губы.

– Пять минут, – согласилась она, и он крепче взял ее за бедра, не давая сдвинуться с места.

Войти в его разум с разрешения оказалось и проще, и труднее, чем в прошлый раз. Открыв глаза, Париса обнаружила, что стоит в безликом месте типа вестибюля, в окружении сияющей белизны. Тут же были пустая стойка ресепшена и лифт. Париса наблюдала обычное состояние разума Далтона: порядок и дотошность, полностью отражающие его. Париса нажала кнопку вызова лифта и подождала. Раздался звонок, и двери кабины открылись; внутри было пусто. Глядя на собственное отражение в зеркальных стенах, Париса вошла и осмотрела панель с кнопками.

Их было не счесть. Париса недовольно скривилась: не повезло. Номер этажа она могла поискать (тыча в кнопки до бесконечности, быстро теряя свои жалкие пять минут), но так ей ни за что не попасть туда, куда подсознание Далтона забросило ее в прошлый раз.

Глядя на безупречный порядок, Париса сообразила, что это – доступные мысли. И на лифте, перебирая различные уровни памяти и мышления, обычно ездил сам Далтон.

Париса нажала наугад – 2037, – и лифт резко ожил.

Затем она грубо раздвинула двери кабины и протиснулась в щель. При желании она могла пустить в ход магию, чтобы уберечься от падения, но решила не заморачиваться. Эта часть разума Далтона, идеальный опрятный офис, предназначалась для других – этакий продукт универсальных техник выживания и механизмов приспособления. Конечно, мыслительный аппарат у разных людей и выглядел по-разному, и у Далтона он был упорядоченным, но при этом оставался всего лишь тщательно созданной иллюзией. Если Париса хотела в нужное место, ей придется упасть.

Она закрыла глаза и спиной вперед вывалилась из кабины. Впрочем, в пустоту полетит только она, а вот Далтона поразит нечто вроде головной боли. Пульсации в районе лба и давления в пазухах. Париса же, получив разрешение войти, встретит меньше охраны, слабое сопротивление, но отыщет ли прошлый путь?

Внезапно она остановилась, замерев в воздухе, и открыла глаза.

– Ты вернулась, – произнесла юная версия Далтона, алчно вскакивая на ноги при виде Парисы. Она зависла в воздухе, словно Белоснежка в хрустальном гробу, а он провел двумя пальцами по ее щеке, по губам. – Я ждал тебя.

Париса рывком выбралась из ступора и упала на жесткие половицы комнаты, в которой побывала в прошлый раз. Повернула голову и увидела рядом ноги Далтона. В мотоциклетных сапогах, черных джинсах и белой футболке он напоминал карикатуру на другого себя.

Париса подняла взгляд, деталь за деталью оценивая его внешность. Суетливый академик пропал. Жемчужиной в образе этого Далтона была футболка, такая белая и чистая, что мало не сияла.

Далтон опустился рядом на колени и посмотрела на Парису с прищуром.

– Чем он там занимается?

– Ничем, – сказала Париса. – Исследованиями.

– Да не он, – отмахнулся Далтон. – Он все делает, как я хотел.

Париса подобралась.

– Атлас?

Взволнованный чем-то, Далтон резко и раздраженно вскочил на ноги.

– Он почти у цели. Я чувствую, как он приближается к ней.

– Кто? – спросила Париса.

Далтон сердито обернулся.

– Ты не о том думала, идя сюда.

Париса приподнялась на локтях и стала смотреть, как он расхаживает из стороны в сторону.

– А о чем надо было думать?

– Ты желаешь ответов. У меня их нет. Есть вопросы, незаконченное исследование. Я ХОЧУ НАРУЖУ, – проорал вдруг спектральный Далтон и с разворота врезал кулаком по стене.

Париса вздрогнула, ожидая, что он разобьет себе костяшки, но вместо этого каменная кладка распалась, словно глючный код, обнажив полированную металлическую поверхность.

Париса моргнула. Далтон же опустил руку, и замковая стена вернула себе прежний вид, как будто ничего не было и она не пропадала. Париса снова моргнула, решив, что ей все привиделось, но тут исказилось изображение самого Далтона.

Не успела она моргнуть третий раз, как он оказался рядом с ней. Опустился на корточки и ухватил за лицо одной рукой.

– Я этот зáмок создал для тебя, – мягко проговорил Далтон, выпучив при этом глаза.

Париса ощутила рывок, и ее словно потащило назад, пока она снова не очутилась в читальном зале напротив настоящего Далтона.

Он до боли крепко сжимал ее талию, а на лбу и висках от напряжения выступили капли пота.

– Нелегко же тебя извлечь.

Париса и сама запыхалась. Путешествие по сознанию Далтона практически лишило ее сил.

– Больно?

– Очень. Как через колючую проволоку продираться.

– Прости. – Она нежно погладила его лоб, а он благодарно привалился к ее плечу.

Они дышали отрывисто. Ритмы их сердец постепенно синхронизировались, а через некоторое время погасли и сполохи магической энергии, что возвращалась в прежние русла. В реальном мире, определенном привычными измерениями, ей было проще. Здесь, в объятиях Далтона, запустив пальцы ему в волосы, Париса ни с чем не сражалась.

В конце концов боль, которую она причинила и себе, и ему, поутихла, растворившись в тишине.

Когда Далтон заговорил, его голос прозвучал хрипло и натянуто:

– Что ты нашла?

Ничего.

Нет. Скорее, ничего, что бы она могла объяснить, а это еще хуже. Когда что-то ускользает от тебя, признавать это всегда непросто.

– Что библиотека тебе показывает? – вместо этого спросила Париса, слегка отстранившись и глядя на Далтона. – Здесь есть нечто такое, к чему есть доступ только у тебя.

– Ты же видела мои исследования, – спокойно ответил Далтон.

Бытие. Однако что-то было будто скрыто на виду.

– Далтон, – начала было Париса, но ее тут же перебили.

– Мисс Камали, – раздался у них за спинами вкрадчивый баритон Атласа. – Я рассчитывал отыскать вас тут.

Далтон отпустил ее и отстранился, пряча взгляд, а Париса развернулась к стоявшему в дверях Атласу. Тот, не удостоив Далтона и капли внимания, подозвал ее к себе едва заметным жестом.

– Прошу, – сказал он. – Пройдемся.

Ее мысли словно захватили лассо и потянули. Она подчинилась бы, даже если бы не хотела никуда с ним идти.

Париса недовольно поджала губы.

– Ладно, – сказала она, оборачиваясь на Далтона, который снова стоял, скрестив руки. Так и не добившись от него внимания, она забрала со стола свою книгу и последовала за Атласом в коридор.

– Меня что, порицают за дурное поведение?

– Нет, – сказал Атлас. – Вы вольны развлекаться как вам вздумается.

Она подняла на него подозрительный взгляд.

– Это что, свобода такая?

– Я знаю, где вы были и чем занимались. – Он со значением посмотрел на нее. – Нельзя колдовать в таких объемах и ждать, что я этого не замечу.

– Ваше внимание – это персональная честь или вы за всеми наблюдаете одинаково?

– Мисс Камали. – Атлас остановился, не доходя до калитки, которая вела в северный сад. – Мне определенно не нужно напоминать, как уникален ваш дар. Уверен, вы успели и сами заметить – и не один раз, – что ваши способности намного превосходят возможности прочих телепатов.

– Да, это я заметила. – Она же не Либби. Ей говорить о таланте не нужно. Вычислить такое Парисе и самой ума хватило.

– При этом вы наверняка сознаете, что вы не первая, кто наделен такими способностями.

Сказав это, Атлас позволил Парисе самой догадаться, на что он намекает.

– Мне что, считать вас равным себе? – с вызовом спросила она.

– Я считал вас родственной душой. И что мы можем помогать друг другу. – То есть быть полезными. – Ну, или же, скорее, надеялся на это.

Атлас задержался в проходе, обозревая зелень по ту его сторону.

– Вы считаете меня врагом? – не оборачиваясь, спросил он.

– Вы помогли слишком уж кстати, чтобы считать ваше появление случайным, – ответила Париса и добавила: – Вы уже вытаскивали меня прежде из головы Далтона.

– Вам там не место.

Париса вскинулась:

– А ваше присутствие в его мыслях допустимо, значит?

– Вам этого не понять.

– Уверена, что поняла бы, не говори вы так заумно, – хмыкнула Париса.

Атлас поджал губы.

– Вы не используете свои способности к познанию, мисс Камали. Полагаетесь только на желание. – Он бросил на нее косой взгляд. – Если бы я дал вам ответ, вы бы мне поверили?

– Нет, – сказала она, и он, не удивленный, улыбнулся.

– Мисс Камали, нет смысла притворяться, будто мы разные, – сказал Атлас, соблаговолив, наконец, перейти к сути. – Мы оба телепаты, одаренные. Штучный товар. – Пауза. – То, чем мы занимаемся, это не столько незаконное наблюдение, сколько непреднамеренный доступ. Я ощущаю сбои в мыслях так же, как их наверняка ощущаете вы.

– И? – Он, разумеется, не все сказал.

– И, – подтвердил догадку Атлас, – вы редкостный сбой.

– В этом и состоит работа Хранителя? – вслух подумала Париса. – Устранять сбои?

Теперь уже Атлас развернулся к ней лицом, отбросив притворную апатичность.

– Я храню Общество, – сказал он. – Вы пока еще в нем не состоите.

– То есть пока я не вступлю в сговор и не убью кого-то? – подсказала Париса.

– Да, – не моргнув и глазом, подтвердил Атлас. – До этих самых пор.

Париса невольно сжала губы, а любопытство в ней боролось с мятежными импульсами.

– Вы вмешались в исход отбора на потоке Далтона, так? – спросила она. – Спасли его.

– Далтон тоже вмешивался по вашей прихоти, – напомнил Атлас. – Такова уж природа человека.

– Да, но ваше вмешательство – оно намеренное, целенаправленное. Далтон был…

– Его вмешательство было таким же намеренным.

Мысленно Париса взяла безрассудство Атласа и сравнила его с отчаянием Далтона.

– А его когда-нибудь пропускали? Ритуал?

– Без жертвы никогда не обходится, – ответил Атлас.

Несмотря на всю свою настороженность, Париса поверила ему. Пока что это был самый честный ответ.

– Зачем же тогда было спасать Далтона?

– А зачем спасать вас?

Они столкнулись лбами, что было не очень-то умно. Соблазнительница по своей природе, Париса понимала, как бесплодна грубая борьба по сравнению с более тонкими методами. Тогда она расслабилась и привалилась плечом к стене, гася возникшее напряжение.

– Я вам не нравлюсь, – вслух предположила Париса, и Атлас поджал губы.

– Я не питаю ни симпатий, ни антипатий ни к кому из вас. Я не знаю ничего о том, какие вы, – сказал он, проявив редкое для себя нетерпение. – Я в курсе только ваших талантов.

– И что, мои способности пугают вас?

– Вы меня не пугаете, – заверил Парису Атлас.

Она посмотрела на него, мысленно задав вопрос: «Что такое это Общество?»

Ответил он заготовленной и четкой фразой: «Защитники всех человеческих знаний».

«Вы правда в это верите?»

Телепатически лгать было сложно. Истинные мысли состояли из разнообразных материалов, а вот ложь – материя тонкая, ее видно насквозь. Ее изъяны всегда осязаемы: в исполнении неумех они напоминали марлю, а в исполнении матерых – стекло, выделяясь неестественной статичностью.

– Даром никто клятву посвященного не приносит, – сказал Атлас.

«Отвечайте на вопрос».

Он пристально посмотрел на нее, кривя губы не в улыбке, а скорее с легкой иронией.

«Я бы пролил кровь только во имя того, во что верю безоглядно».

Париса ждала не такого ответа, но и этого, впрочем, хватило.

Не для того, чтобы убедить ее в искренности Атласа, разумеется. Он казался лжецом, который давненько носит маску. Вот только зачем? Он, несомненно, хранил отнюдь не банальный секрет, и, если тайна стоила кровопролития, разгадать ее нужно было непременно. Если же история не так проста, то силой Париса все равно ничего из Атласа не вытянет.

Истинную цель ритуала, какой бы она ни была, Париса узнает, лишь перестав сопротивляться.

– Ступайте в библиотеку, – предложил Атлас, на миг застав ее врасплох на середине мысли.

– Сейчас? – нахмурившись, спросила Париса.

– Да, сейчас. – Атлас слегка поклонился, едва коснувшись полей шляпы, и вернулся в коридор, служивший главной артерией в доме. Правда, сделав один шаг, он обернулся и предупредил: – Что бы вы ни искали в голове у Далтона, мисс Камали, вы ищете на свой страх и риск. Я не против, но, как бывает со всяким знанием, бремя находки ляжет исключительно на вас.

С этими словами он наконец ушел, и Париса, все еще погруженная в мысли, направилась к лестнице.

Идти было недалеко, маршрут она освоила давно. Париса остановилась ненадолго и провела рукой по стенам, перебирая чары, словно струны арфы. Все осталось на месте.

Потом она вошла в библиотеку, еще не зная, что найдет или узнает там…

Ничего.

Определенно, ничего необычного. Тристан сидел у стола и потягивал чаек, а на диване, глядя в пламя камина, устроилась Либби. Нико и Рэйна стояли у окна и смотрели наружу. Цвели розы.

Париса осмотрела содержимое комнаты, а потом настроилась на противоположное: на то, чего в комнате нет. Похоже, Атлас – не такая уж и нейтральная сторона, которой прикидывался.

Париса жестом закрыла за собой двери, чем привлекла внимание остальных.

– Кто-то должен умереть, – сказала она и добавила в тишине: – Предлагаю Каллума.

Рэйна даже не обернулась. «Если остальные согласны», – мысленно ответила она, раздраженно взглянув на папоротник в другом конце комнаты.

Либби вскинула голову и взгляд ее серых глаз опасливо заметался по сторонам.

– А где он?

– Где бы он ни был, скоро вернется, – безразлично пожала плечами Париса. – Почувствует обсуждение и придет, с минуты на минуту.

Стоявший у окна Нико нервничал, безостановочно барабаня пальцами по бедрам.

– Это точно так необходимо?

– Все свершится, – напомнила Париса. – Мы либо вместе решаем, кто это будет, либо ждем, кто придет за нами посреди ночи.

Все обменялись недоверчивыми взглядами, испытывая при этом легкое отвращение к ее таланту.

– Я лишь озвучила выводы, – сказала Париса Рэйне. – В конце концов к ним пришли бы все.

– По-твоему, мы все обратимся друг против друга? – в недоумении спросил Нико.

– Мы бы с легкостью могли разбиться на группы, – подтвердила Париса, – и тогда начнется гонка.

Прозвучало очень правдиво, не придраться. Никто уже никому не доверял, видя вокруг потенциальных убийц.

– И кто все сделает? Если мы все же определимся. – Нико прочистил горло. – Если все мы сойдемся на… одной кандидатуре?

– Я и сделаю, – пожала плечами Париса. – Если это правда необходимо и если вы меня поддержите, то я готова.

– Нет.

Возражение Либби и удивило Парису, и нет. Все обернулись, одновременно настороженные и готовые к тираде о том, что убийство – плохо, мораль – добродетель, но ее не последовало.

По крайней мере, в том виде, в каком ее ждала Париса.

– Это должна быть жертва, а не месть, – объяснила Либби. – Разве мы не потому изучаем намерение? Нужно сотворить антиудачу.

Некоторое время все молчали.

Затем Рэйна проговорила:

– Да.

Этого, видимо, хватило Либби, и ее понесло:

– В текстах прямо говорится, что наведенные в качестве мести и расплаты чары со временем разрушаются. Если убийство и есть цена продвижения в библиотеке… если ритуал правда важен, – твердо поправилась она, – то провести его должен не тот, кто был бы рад избавиться от Каллума, и определенно не равнодушный к нему человек. Это должен быть тот, чья душа станет страдать от потери. Стрела тогда нанесет смертельный урон, когда ее направляет добродетельная рука. Вывод напрашивается один…

Встав, она посмотрела на Тристана, опустившего взгляд на чашку с чаем.

– Это сделаешь ты, – сказала Либби.

Сразу же стало ясно, что Рэйна и Нико согласны. Париса по привычке незаметно влезла к Тристану в мысли, проверяя их.

В голове у Тристана она нашла сплав воспоминаний и видений, сшитого из кусочков монстра. Голос Каллума, губы Парисы, руки Либби. Смутные, непостоянные, они сливались. По крайней мере, в одном Либби не ошиблась: для Тристана это будет жертвой. В нем ощущалась любовь, слишком большая и в то же время слабая, извращенная и мучительная, похожая на страх. Париса такую уже встречала: ее легко испортить. Чувство к чему-то неуправляемому, неуязвимому, слишком хорошее своей безответностью и слишком хрупкое для взаимности.

Тристан ни о чем не думал, он переживал – очень остро и глубоко. Так сильно, что Каллум скоро все почувствует. Париса, предчувствуя возвращение Каллума, распахнула двери библиотеки, и в этот миг мучения Тристана схлынули, наткнувшись на некий внутренний порог. В голове у него полыхнул ярким пламенем листочек пергамента: обугленные края сворачивались и разлетались хлопьями пепла.

– Ладно, – сказал он.

С этого слова все и началось.

Интерлюдия

– Мало кто знает, как голодать, – сказал Эзра.

Ответом ему было молчание.

– Странное, пожалуй, утверждение, но это так. Этот навык приобретается. Люди думают, будто надо родиться с предрасположенностями, неуязвимостью или неспособностью гореть. Им кажется, по-другому никак. Одни от природы хотят всего, а другим не нужно ничего, но это неправда. Хотеть можно научить. Жаждать можно научить. И точно так же можно научиться голодать.

Молчание.

– Проблема в том, чтобы насытиться, – продолжал Эзра. – Слышал ведь про то, как у вегетарианцев болят животы, когда они впервые пробуют мясо? Им кажется, будто они умирают. Процветание – это муки. Но тело приспосабливается, верно? Это ум упорствует. Нельзя стереть историю. Нельзя просто взять и удалить желание, еще хуже – нельзя забыть боль. В конце концов привыкаешь к излишествам и вернуться не можешь, ведь помнишь только страдания и голод, которому так долго учился. Урок же в том, как давать себе ровно столько, чтобы просто не умереть. У кого-то это займет всю жизнь, кому-то поможет эволюционировать, если повезет, но в итоге это заканчивается. Однако ты не забудешь, как голодать. Как смотреть на других с завистью. Как гасить боль в душе. Голод – это бездействие, верно? Тело уже приспособилось, но разум все еще жаждет. Напряжение не проходит. Для выживания много не надо, а вот существование, рост – они ненасытны. Чем дольше голодаешь, тем навязчивей становится призрак голода. И вот когда ты научился, и когда тебе кто-то наконец что-то дает, ты превращаешься в хомяка. Ты копишь. Технически ты чем-то владеешь, но не совсем. Ты все еще хочешь, а желание – это самое трудное. Голодать научиться можно, владеть – нет. Никто этому не научится. В этом и недостаток смертности.

Молчание.

– Быть магом еще хуже, – сказал Эзра. – Твое тело не хочет умирать, у него слишком много всего внутри. Вот и желания больше. Голод наступает намного быстрее. Когда ты не можешь насытиться, это напоминает бездну, она катастрофична. Нет в мире медита, способного низвергнуть себя до простоты и тем более обратиться в прах. Мы голодаем, просто не все делают это верно. Некоторые берут слишком много, им становится дурно, и они умирают. Излишек – отрава; даже еда – отрава для того, кто слишком долго не принимал пищи. Все может стать ядом. Умереть легко, охерительно легко, и потому те, кто становится чем-то, подобны голодающим верно. Они берут небольшими порциями, безвредными дозами. Мы приобретаем иммунитет. Все, чем мы ухитряемся завладеть, со временем становится нашей вакциной. Но болезнь всегда сильнее. И мы по-прежнему подвержены ей. Мы боремся, стараясь голодать как следует, голодать с умом, но в конце концов она забирает нас. У всех у нас для желания разные причины, однако приходит она за всеми.

– Кто приходит? – спросил Атлас.

Эзра улыбнулся, прикрыв глаза от солнца.

– Сила, – сказал он. – Понемногу, потихоньку, пока мы не сломаемся.

Каллум

Ребенком Каллум не очень-то симпатизировал книжным злодеям. Ими двигали какие-то неясные, общие убеждения. Вымораживала даже не какая-то там порочность и безрассудство, потребность и устремления, которые в конце концов и губили антагонистов, – в этом они были поистине лишены стиля, – и не то, как они обстряпывали свои, без сомнения, грязные и низкие делишки, а их страстное желание чего-то добиться.

Герои же вступали в дело неохотно, им роль навязывали, они становились мучениками. Тоже непривлекательно, зато хотя бы не лишено смысла. Злодеи, конечно, были слишком уж деятельны, но стоит ли постоянно участвовать в тягомотине под названием нескончаемый крестовый поход? Захват мира – это же такая глупость. На кой вообще подчинять себе пустоголовых марионеток, вооруженную вилами толпу? Желание хоть чего-то – красоты, любви, всемогущества, свободы – это естественный порок человечности, но добровольное жертвование собой казалось напрасной тратой…

Простой выбор виделся Каллуму куда более честным, предельно истинным: сказочный крестьянин нуждается в деньгах для умирающего ребенка и пойдет на все. Прочая часть истории – про награду за выбор добра или злополучный исход, когда герой поддавался безрассудству и пороку, – всегда была слишком напыщенной, приукрашенной и откровенно лживой. Вселенской справедливости не существовало. Вот предательства сплошь и рядом. Хорошо это или плохо, но люди по заслугам никогда не полу чают.

В историях Каллуму нравились убийцы, преданные солдаты, которыми двигали какие-то личные мотивы, а не глобальные, «правильные» дела. Играть роль в большом деле – это, возможно, и мелко, зато хотя бы рационально и уж точно понятнее поисков судьбы. Взять того же егеря, не нашедшего сил убить Белоснежку. Он душегуб, поступивший по своей правде. Победило в итоге все человечество или проиграло? Неважно. Егерь не собирал армию, не сражался за добро, не пресек прочих злодейств королевы. На кону не стояла судьба мира; и дело было не в предназначении. Каллума такое восхищало: сделать выбор и держаться его. Вопрос стоял только в том, сумеет ли егерь жить со своим, ведь в конечном счете значение имела только жизнь, пусть даже скучная, ничтожная и серая.

Вот истина истин: жизни смертных коротки и незначительны. Люди приговорены к смерти. На деньги счастья не купишь, как не купишь вообще ни на что, зато за деньги можно приобрести все остальное. В поисках удовлетворения контролировать человек мог лишь самого себя.

Либби была героем. Париса злодеем. В конце обе познают разочарование.

Нико и Рэйна – такие важные и корыстные, что их можно вовсе не считать.

Тристан – солдат. Последует туда, куда прикажешь отправиться.

Убийцей был Каллум. Это примерно то же, что и солдат, но действовал он в одиночку.

– Тебя волнует смерть? – как-то вечером после ужина спросил его Тристан. Они вдвоем остались в столовой у теплого очага; топить было не нужно, ведь за окном уже дул весенний ветер, однако Общество ценило эстетику. – Кто-то ведь может приговорить тебя.

– Однажды я и так умру, – ответил Каллум. – Я с этим смирился. Если остальные хотят, пусть выбирают меня, это их право. – Он посмотрел на Тристана и, улыбаясь уголком рта, поднес к губам стакан. – Просто у меня есть точно такое же право с ними не согласиться.

– То есть тебя не волнует, что остальные уже могли выбрать… – Тристан осекся.

– Выбрать что? Убить меня? Боялся бы элиминации, не пришел бы.

– А зачем ты пришел?

Реакция. Тристан этого, само собой, не понял бы, даже если бы их мотивы совпадали. Он нуждался в короле с твердыми принципами, хотя сам не знал собственных.

Жалкое зрелище, право слово.

– Вот ты все меня спрашиваешь об этом, – сказал Каллум. – А разве это так важно?

– А разве нет? Мы сейчас изучаем намерение.

– Так ты о моих намерениях?

– Да.

Каллум сделал еще глоточек, обдумывая ответ и давая мыслям настояться.

Жизнь в Обществе не была скучной: в ней появились организованность, привычки, но так влияет на человека любой коллектив. Жить ради себя, конечно, куда интересней: в один день проспать до обеда, в другой забраться на Олимп и навести среди богов шорох, – но это пугает людей, расстраивает их. Когда потакаешь своим капризам, окружающие становятся не в меру враждебными, недоверчивыми. Они предпочитают предсказуемость привычек, небольших традиций; чем незначительнее, тем лучше. По утрам – завтрак, по сигналу гонга – ужин. Нормальность их успокаивает. Все отчаянно желали жить без страха и в отупении.

Люди же по большей части разумные животные. Им известны опасности сумасбродства. Они существуют в хроническом состоянии выживания.

– Намерения у меня те же, что и у остальных, – через некоторое время произнес Каллум. – Выделиться. Поумнеть. Стать лучше.

– Лучше кого?

Каллум пожал плечами.

– Лучше кого угодно. Лучше всех. Так ли это важно?

Он посмотрел на Тристана и ощутил вибрации неудовольствия.

– А, – сказал Каллум. – Ты бы предпочел, чтобы я солгал.

Тристан вскинулся:

– Я не хочу, чтобы ты лгал…

– Да, ты хочешь, чтобы моя правда была другая, но понимаешь, что это невозможно. Чем больше ты знаешь о моих истинных намерениях, тем больше вины ощущаешь. Это, видишь ли, хорошо, – заверил его Каллум. – Ты так хочешь отмежеваться, но правда при этом чувствуешь больше любого в этом доме.

– Больше? – с сомнением и ужасом переспросил Тристан.

– Больше, – повторил Каллум. – Объем твоих переживаний выше, а спектр шире.

– Я бы подумал, что ты укажешь на Роудс.

– Роудс и близко не представляет, кто она такая, – сказал Каллум. – Она ничего не чувствует.

Тристан наморщил лоб.

– Грубовато.

– Ни капельки.

Объятая страхом, Либби Роудс грозила вот-вот расплавиться, а ее решения строились исключительно на том, что лепил из нее окружающий мир. Из нее, самого могущественного кандидата, – кроме Нико, – однако это было неудивительно, ведь таково ее проклятье. Какой бы силой Либби Роудс ни обладала, она побоялась бы использовать ее во вред. Для этого она слишком узко мыслила, не знала голода. Слишком прочная окружала ее клетка страхов и желания всем угодить. День же, когда Либби осознает, что способна создать собственный мир, обернется для всех катастрофой, но шансы на то были крайне малы, и потому Каллум спал по ночам спокойно.

– Ей же лучше, что она ничего не чувствует, – сказал он. – Так для нее безопаснее.

Правду он Тристану так и не открыл, но лишь потому, что Тристан задавал не те вопросы. Например, он не спросил Каллума, к каким книгам открыла ему доступ библиотека. Страшная ошибка, если не сказать смертельная.

– Расскажи мне про отца, – попросил Каллум, и Тристан пораженно моргнул.

– Что? Зачем?

– Ну, окажи любезность. Назовем это сближением.

Тристан устремил на него ястребиный взгляд.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь.

– Что?

– Ведешь себя так, будто мы в каком-то спектакле. Как будто ты машина, которая просто воспроизводит обычное поведение. «Назовем это сближением», скажешь тоже… – Тристан угрюмо посмотрел на свой стакан. – Я порой задумываюсь, понимаешь ли ты вообще, что значит заботиться о других, или просто имитируешь поступки настоящего человека.

– Об этом ты задумываешься постоянно, – сказал Каллум.

– О чем?

– Ты сказал, что «порой задумываюсь», но это не так. Ты задумываешься постоянно.

– И?

– И ничего. Я просто говорю то, что тебе вроде как нравится.

Тристан ответил ему злым взглядом. Вот, так-то лучше.

– Ты ведь понимаешь, что я знаю, да?

– Ты о моем предательстве? – напрямую спросил Каллум.

Тристан моргнул.

Потом еще раз.

– Ты чувствуешь, будто я тебя предал, – пояснил Каллум. – Потому что считаешь, будто я на тебя влиял.

– Манипулировал мной, – с рычанием произнес Тристан.

Он определенно ошибся. Свой промах Каллум осознал, заметив на губах Парисы улыбочку – на следующую ночь после того, как Тристан отклонил его обычное предложение пропустить по стаканчику перед сном. Нашел-таки способ проверить его, но сейчас дергаться было поздно, все уже произошло. Люди ненавидели терять независимость, свободу воли. Терпеть не могли, когда ими управляют. Больше Тристан Каллуму не поверит, и со временем все станет только хуже. Это было похоже на гниение, болезнь, которая все усложняет. Теперь Каллум может говорить что угодно: Тристан уже сомневается в искренности своих к нему чувств.

Гнев Тристана углями тлел вот уже несколько дней, так что ладно.

Значит, пришло время поговорить по душам.

– С какой стати ты меня обвиняешь? Я просто выбрал любимый напиток, – сказал Каллум, которого это все вдруг стало утомлять. – Любой, у кого есть талант, склонен его использовать.

– Что еще ты со мной сделал?

– Ничего хуже того, что сделала с тобой Париса. Или ты правда думаешь, будто она печется о тебе искреннее меня?

На лице Тристана отразилась мука: любопытство в нем боролось с подозрением. В том и беда, когда ты чувствуешь слишком много, подумал Каллум. Трудно выбрать что-то одно.

– При чем тут Париса?

– Да при всем, – ответил Каллум. – Она тобой вертит, а ты этого не видишь.

– Ты хоть понял иронию того, что сам сказал?

– О, ирония тут просто исключительна, – заверил его Каллум. – Умопомрачительна. Расскажи об отце, – как бы между прочим попросил Каллум, и Тристан зло посмотрел на него.

– Мы не о моем отце говорим.

– Отчего же? Мы, знаешь ли, давно его обсуждаем, просто ты не распространяешься.

– Глупости, – хмыкнул Тристан.

– Правда? Кстати, об иронии, – вслух подумал Каллум. – Такова твоя природа: ты прям, но никогда не честен.

– Зачем мне быть откровенным с тобой? – выпалил Тристан. – С какой стати кому-то вообще быть с тобой откровенным?

Грубый и неожиданный, этот вопрос удивил обоих и повис в воздухе, точно топор над головами.

Значит, смена темы.

Некоторое время Каллум молчал.

А потом:

– В детстве Элизабет Роудс узнала, что может летать. Она не сразу догадалась, что, меняя вектор притяжения, перестраивает молекулярную структуру в пределах комнаты. Она уже тогда питала любовь к огню, тянулась к пламени свечей, но для ребенка ее возраста это было нормально, а родители зорко следили за ней, не давали обжечься, и потому она так и не узнала о своей огнеупорности. Она думает, что ее дар – менять физические силы, не тревожа при этом природные стихии, – добавил Каллум. – Ошибается. Объем энергии, который нужен для изменения молекулярного состава, попросту превосходит ее собственные резервы.

Тристан не сказал ничего, и тогда Каллум продолжил:

– Это пугало ее сестру – или так Либби показалось. На самом же деле это проявились ранние симптомы дегенеративного заболевания: потеря веса, слуха, зрения, хрупкость костей. Когда Либби колдовала, сестра падала в обморок, но то было просто совпадение. Впрочем, Либби Роудс упорно винила себя и почти на десять лет, пока сестра не скончалась, забыла о своих способностях. Теперь же она вспоминает те события как повторяющийся сон.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – грубо спросил Тристан, но Каллум не останавливался:

– Николас де Варона – единственный ребенок совершенно посредственных медитов, сделавших, однако, значительные деньги на выгодных вложениях. Но самое выгодное – это, конечно же, сам Николас. Он о своих талантах знает побольше, чем Либби Роудс о своих, но все равно не так много.

Тристан выгнул бровь, а Каллум пожал плечами.

– Он умеет менять собственную форму так же, как изменяет предметы вокруг. – На такое были способны немногие медиты, лишенные природного дара к оборотничеству, а сами оборотни не владели подобным: изменяя себя, ничего другого менять они не умели.

Тристан, который знал, насколько трудна упомянутая магия, нахмурил лоб: зачем это Нико?

– Не знаю, влюблен он в своего соседа по квартире или же просто так печется о его жизни, – прокомментировал, закатив глаза, Каллум, – но, сам того не ведая, Нико де Варона, когда обращался в первый раз, ненадолго умер. Теперь обращение дается ему без труда, ведь он выработал мышечную память: менять форму по принуждению. Впрочем, если бы не врожденная магия, перезапускающая сердце, Нико сейчас в живых бы не было. Зато он быстрее, его чутье глубже, а чувства острее, иначе ему не выжить. Его тело понимает, что, поспевая за хозяином, оно может снова умереть.

– И что за животное? – спросил Тристан. Вопрос не по делу, но тем не менее интересный.

– Сокол.

– Почему?

– Неясно, – сказал Каллум и двинулся дальше. – Рэйна Мори – незаконнорожденный ребенок, принадлежащий влиятельному клану смертных, основная ветвь которого – члены японской знати. Кто ее отец, неизвестно, и поэтому ее вырастила бабушка, втайне, но не лишая богатства и привилегий. Умение Рэйны повелевать природой в принципе схоже с некромантией. Непонятно, отчего она так сопротивляется – и еще больше непонятно, почему она ею не пользуется, – но это как-то связано с неприятием. Она своим даром недовольна.

– Он делает ее слишком могущественной?

– Он ее ослабляет, – уточнил Каллум. – Рэйна – универсальный донор для некоего источника жизни, которым она пользоваться не в состоянии, но средств усилить ее саму просто нет. Собственная магия Рэйны по сути не существует. Она открывает любой доступ ко всему, чем Рэйна владеет, – всем, кроме нее самой.

– То есть она отказывается пользоваться магией из… – начал было Тристан и, нахмурившись, помолчал. – Из эгоизма?

– Возможно, – сказал Каллум и добавил, видя задумчивость Тристана: – Историю Парисы ты знаешь. Она о своих талантах знает больше всех. Обо всех своих талантах, – уточнил, улыбаясь уголком рта, Каллум, – но о магических – особенно.

Тристан продолжал молчать, и Каллум снова взглянул на него.

– Спрашивай уже.

– О чем?

– О том, о чем всегда меня спрашиваешь. Зачем она здесь?

– Кто? Париса?

– Да. Спроси меня, зачем Париса здесь.

– От скуки, я думаю, – пробормотал Тристан, доказывая, как мало он знает.

– Возможно, отчасти. Но на самом деле Париса опасна. Она в гневе, – пояснил Каллум. – Она яростная, мстительная, зловредная, прирожденный мизантроп. Обладай она силой Либби или Нико – и уже разрушила бы то, что осталось от Общества.

Тристан ему не поверил.

– Ну, так и зачем она, по-твоему, здесь?

– Ищет способ сделать это.

– Сделать что?

– Разрушить. Возможно, весь мир. Или управлять им. Там уж как она решит, когда обретет силу.

– Это же смешно, – сказал Тристан.

– Вот как? Она знает, какие люди на самом деле. И всех ненавидит, за редким исключением.

– Хочешь сказать, ты не такой?

– Я себе ненависть позволить не могу. Наверняка ты помнишь, что я это уже говорил.

– Ты, значит, когда надо, ничего не чувствуешь? – пробормотал Тристан.

Каллум скосил на него мрачный взгляд.

– Больно было?

Тристан приготовился к чему-то. И не зря.

– Больно – что?

– То, что с тобой делал отец, то, что он тебе говорил? Это было больно или просто унизительно?

Тристан отвернулся.

– Откуда тебе это все про нас известно? Ты это точно не по одним эмоциям выяснил.

– Да, не только по ним, – подтвердил Каллум и добавил: – Почему ты не уходишь?

– Что?

– Ну, в этом ведь и смысл. Если все так плохо, почему они не ушли?

Тристан сжал кулак.

– Я не…

– Не кто? Не жертва? А вот и жертва, – перебил Каллум. – Ты просто не даешь миру называть себя так.

– Ты меня осуждаешь? Винишь?

– Нисколечко. Твой отец – жестокий человек, – сказал Каллум. – Безжалостный и злой. Требовательный, взыскательный. Но хуже всего то, что ты его любишь.

– Я своего отца ненавижу. Сам знаешь.

– Это не ненависть, – возразил Каллум. – Это испорченная, извращенная любовь. Любовь с болезнью, паразит. Он нужен тебе, чтобы выжить.

– Я медит, – отрезал Тристан, – а он простой колдун.

– Ты только потому и представляешь из себя что-то. Вырасти ты в любящей семье, ты бы видел иную реальность. Твоя магия копилась бы иным путем, приняла бы иную форму. Но тебе нужно было видеть вещи насквозь, потому что иначе они причиняли тебе боль. Потому что, если бы ты увидел отца во всей его красе – жестоким, злым человеком, одобрения которого до сих пор ждешь больше всего на свете, – пояснил Каллум, и Тристан вздрогнул, – это убило бы тебя.

– Лжешь. Ты… – Тристан отвернулся. – Ты со мной что-то творишь.

– Да, творю. – Каллум убрал стакан, поднялся и подошел ближе. – Вот это ты и ощутил бы, если бы я тобой манипулировал. Я как раз сейчас этим занят. Ну как, чувствуешь? – спросил он, кладя ладонь на затылок Тристану и выкручивая мощность его скорби, пустоты. – Ничто не причиняет такой боли, как стыд, – пробормотал Каллум, находя грани Тристановой любви, изъеденной дырами и крошащейся в местах коррозии. Множество лакун с завистью, алчбой; его безумие, соразмерное нужде.

– Тебе нужно отцовское одобрение, Тристан, но ты никогда его не добьешься. И ты не можешь дать умереть отцу – ни человеку, ни представлению о нем, – ведь без него у тебя так ничего и не будет. Ты видишь вещи в истинном свете, но все-таки знаешь ли ты, что именно ты видишь?

Тристан закрыл глаза.

– Ничего, – произнес Каллум, и с губ Тристана сорвался горький и болезненный стон. – Ты не видишь ничего. Чтобы понять собственный дар, ты должен принять мир таким, какой он есть, но ты отказываешься. Тебя тянет к Парисе, потому что она не может тебя любить, а ее презрение к тебе и всем кажутся таким знакомым, таким родным. Ко мне тебя тянет, потому что я напоминаю тебе отца, и, если честно, Тристан, ты хочешь, чтобы я был жестоким. Тебе нравится моя жестокость, ведь ты не понимаешь, что это, но она тебя манит, прельщает близостью, как пламя – Роудс.

Щеки Тристана влажно блестели. Видимо, так сильны были его муки. Впрочем, Каллуму не приносило удовольствия разрушать душу человека, с которым он позволил себе сблизиться. Пепельно-серая, словно камень, она всегда будто стояла на пороге чего-то; чувство это было не сладкое, не горькое, но и не без меда с полынью. Эта душа грозила завалиться то в одну сторону, то в другую, рухнуть – окончательно и бесповоротно – и не оправиться.

– Я отец, которого тебе не досталось, – вслух размышлял Каллум. – Я люблю тебя. Вот почему ты не повернешься ко мне спиной, даже при всем желании. Тебе известны мои недостатки, но ты жаждешь их; ты их вожделеешь. И чем я хуже, тем отчаяннее ты желаешь меня простить.

– Нет. – Учитывая, через что сейчас Тристан проходил, им оставалось только восхищаться, раз он сумел заговорить. – Нет.

– Правда в том, что я не желаю тебе зла, – мягко проговорил Каллум. – То, что я сейчас с тобой делаю, я бы не сделал нипочем – разве только ради твоего же спасения. Нашего спасения. Ты больше не хочешь доверять мне, – признал он, – и я это понимаю, но и отстраниться от меня позволить не могу. Ты хочешь познать вкус моей магии, ощутить ее, чтобы потом распознать ее отсутствие. Ты хочешь познать боль от моих рук, Тристан. Ты хочешь, чтобы я причинил тебе вред, чтобы ты наконец понял разницу между пыткой и любовью.

Что бы ни оставалось в груди Тристана, это чувство заставило его упасть на колени, и Каллум опустился тоже. И не давая ему уронить голову, прижался к его лбу своим.

– Я тебя не сломаю, – сказал Каллум. – Секрет в том, что люди хотят сломаться. Это же пик, переломный момент, за которым все упрощается. Но когда становится слишком легко, люди хотят еще, начинают искать повторения. С тобой я так не поступлю. Иначе ты уже не вернешься.

Он ослабил хватку, перестал на него влиять. Тристан задрожал, но сразу его бы не отпустило, а исчезающий след магии напоминал ему судорогу. Тучу иголочек, вонзившихся в руку, затекшую во время сна: это оживают, просыпаются нервы; кровь нагнетается в пережатые русла.

– Откуда… – начал Тристан, и Каллум пожал плечами.

– У кого-то в Обществе все про нас написано, – сказал он. – Предсказано.

Тристан не мог поднять головы.

– Не как у оракула, – пояснил Каллум. – Больше похоже на… вероятности. Возможные варианты поведения. Графики и схемы, плюс тома личных историй, о том, что нами движет. А дальше – нарративные арки наших жизней, экстраполяции. Наиболее вероятные исходы.

Тристан снова уронил голову ему на грудь, и Каллум обнял его, позволив лихорадочно сбежать в тихий омут собственной души.

– Твоя история не самая интересная, – с сожалением произнес Каллум, – но в ней есть кое-какие важные детали. Само собой, на тебя я обратил больше внимания, чем на других.

– Почему… – хрипло начал Тристан.

– Почему я? Не знаю. Если честно, я спрашивал наугад. Хотел посмотреть, что библиотека выдаст. Само собой, первой я написал имя Парисы. – Каллум хихикнул. – Следовало догадаться, что она станет собирать людей против меня, да и Роудс была таким очевидным кандидатом. Кошмарно правильная, трагически незащищенная. С другой стороны, на удивление гибкая, – подумав, добавил он. – Ну, или мне так видится, учитывая вашу… связь.

Тристан не ответил.

– Ее книга показывает, что она не сможет полностью раскрыть свой потенциал. Хотя так-то шансы один к одному. Удручающая мысль, не правда ли? Ее кандидатуру в Общество почти что отмели, думали, она не пойдет, но Атлас Блэйкли всех переубедил. Занятно, не думаешь?

Настроение Тристана изменилось.

– Меня Блэйкли, конечно же, ненавидит. Желает мне смерти. Хочет вытравить меня, как чуму. Я и его личное дело попытался вытянуть, но это уже, видно, мне не по рылу. Атлас тебя любит, – посмотрев на Тристана, добавил Каллум. – На твоем месте я бы уже задался вопросом почему.

– А что там сказано… – Тристан сглотнул. Он уже мог говорить внятно, но, видно, просто не хотел. – А что там сказано про…

– Про это? Элиминацию?

Тристан не ответил.

– Я же знаю, нас оставили наедине только потому, что все ждут, пока ты это сделаешь, – сказал Каллум. – И столовую ты выбрал не случайно: припрятал нож в кармане. Я даже знаю, – добавил он, опустив взгляд на руку Тристана, которую тот завел за спину, – что прямо сейчас твои пальцы сжимают рукоять этого ножа, и ты заранее просчитал и тщательно прикинул расстояние до моих ребер.

Тристан застыл. Рука, в которой он стиснул нож, дрогнула.

– А еще я знаю, что это невыполнимо, – сказал Каллум.

Молчание.

– Убери нож, – велел Тристану Каллум. – Ты меня не зарежешь. Идея была хороша, – добавил он, – кто бы ни послал тебя… Скорее всего, это Роудс, – подумав, сам себе ответил он, а когда Тристан не возразил, то пожал плечами. – Хорошая была задумка, но… просто неосуществимая.

Каллум ждал, пока Тристан соберется с духом.

– Я мог бы тебя убить, – сказал наконец тот. – Ты заслужил смерть.

– О, это наверняка. Но умру ли я?

Молчание.

Где-то тикали часы.

Шумно сглотнув, Тристан оттолкнул Каллума, достал спрятанный в кармане нож и бросил его на пол.

– Роудс ты не убьешь, – хрипло проговорил он.

– Ладно.

– И Парису тоже.

– Ладно.

Тристан сжал губы.

– А еще ты не прав.

– В чем? – Какая разница? Он ведь не ошибался.

– Во всем.

Между ними снова повисло молчание. Изможденный, опустошенный, Тристан – которому исцеление требовалось куда больше, чем он полагал, – схватил со стола виски и залпом выпил. Каллум посмотрел, как влажно блестят его смоченные спиртным губы.

– Ну, так и кто умрет? – спросил Тристан.

Ну наконец-то. В кои-то веки он задал верный вопрос. Каллум поднял с пола нож и в тишине посмотрел на него. Полюбовался отблесками огня на лезвии.

– Так уж получилось, – тихо проговорил Каллум и посмотрел в глаза Тристану, – что я убью тебя.

Мгновение – и тишину пронзил вопль.

Часть VIII. Смерть

Либби

– Мужчины исключены по умолчанию, – сказала Либби, уткнувшись лицом в колени. Она сидела, сгорбившись и подобрав ноги, на стуле рядом со столом Нико. – Общество? Оно было основано мужиками, это я точно говорю. Убить кого-то ради посвящения? Такое только мужику в голову взбредет. Только мужику. – Она поджала губы. – Мужчины, в теории, – это катастрофа. В качестве идеи я их однозначно отвергаю.

– Если бы ты еще говорила именно то, что думаешь, – протянул Нико, слушавший ее вполуха. При этом он, завязав себе глаза, метал ножи в шкаф. Зачем только? Типа готовился к внезапному вторжению, хотя Либби и напомнила ему, что делать это поздновато (в смысле, они и так уже готовы, да и вряд ли на них еще нападут). На самом же деле Нико просто нервировала ситуация, которую он не мог контролировать, вот он и пытался образно заколоть ее. И хотя Либби его прекрасно понимала, Гидеона было жаль: он все четыре года обучения в НУМИ выглядел невыспавшимся. Явно натерпелся от соседа, которого ничто – и уж тем более рассвет – не остановит.

Нико вытянул руку, изучая силы в комнате.

– Левитни-ка ее, – сказал Нико. – Лампу.

– Лампу-то за что, Варона?

– Я ее потом починю.

– Правда, что ли?

– Да, – раздраженно ответил он.

Либби закатила глаза, но потом все же сосредоточилась на силах тяготения, окружающих светильник. Не первый раз она жалела, что не воспринимает все как Тристан. Прежде Либби и не задумывалась, можно ли верить зрению, но теперь постоянно в этом сомневалась. Сейчас магия Нико чувствовалась как невидимые волны: с их помощью он расширил горизонт восприятия. Узнавал, где какой предмет в комнате, просто наполнив ее и оценив размер лакун.

Относительность. На самом деле то, что образовало эту самую пустоту, состояло из крохотных частиц. Тристан их видел. Либби – нет.

И ее это бесило.

– Стой, – сказал Нико. – Ты снова меняешь воздух.

– Не меняю я его, – возразила Либби. – Я этого не умею.

А вот Тристан, наверное, умел.

– Стой, – снова произнес Нико, и ваза треснула. Нож так и оставался у него в руке.

– Поздравляю, – проворчала Либби, а Нико сдернул с глаз повязку и посмотрел на нее с тревогой.

– Что случилось с Фаулером?

Либби вскинулась:

– Что ты вечно приплетаешь Эзру?

Нико пожал плечами.

– Не нравится он мне.

– О нет, – картинно взмолилась Либби. – Как мне теперь жить-то без твоего одобрения?

– Роудс. Твою налево. – Нико отбросил нож и жестом подозвал ее ближе. – Идем. Сыграем как в НУМИ.

– Стоп, не хочу играть с тобой. Иди найди себе другую игрушку.

– В чем дело-то? – снова спросил Нико.

Ни в чем.

– Мы расстались.

– Ладно, и…

– И все. – Как она и сказала, ничего.

– Э-э, – протянул Нико. У него был особенный дар всего одним звуком изображать целое представление о бесконечной природе страдания.

– Что ты хочешь от меня услышать, Варона? Что ты был прав?

– Да, Роудс, конечно. Всегда.

Справедливо. И она попалась на уловку Нико.

Наконец, не в силах больше сидеть, Либби встала. И то, что сделала она это по собственной воле, а не по велению Нико, показалось ей особенно важным.

– Ты не был прав! – резко возразила Либби, уверенная, впрочем, что ее слова для Нико – пустой звук. Нико де Варона жил в своей реальности, которую, наверное, и Тристан не понял бы. – Эзра не… посредственный. Или что ты там про него постоянно говорил.

– Он серенький, – в лоб сказал Нико. – А ты нет.

– Никакой он не с…

Она осеклась, сообразив, что сосредоточилась не на том.

– В твоих устах это звучит как комплимент, – еле слышно пробормотала Либби, а Нико в ответ скорчил гримасу, которой как бы велел заткнуться и одновременно напомнил о том, что это он и имел в виду.

– Твоя беда в том, Роудс, что ты даже не понимаешь, какую опасность представляешь. Ты хочешь себя проявить, отлично, но это ведь не тяжелая борьба. Ты и так наверху. И еще ты почему-то не видишь рафинированного идиотизма в том, что выбрала человека, который делает тебя… – Он помолчал, подбирая нужное слово. – Скучнее.

– Ты наконец-то признал, что я лучше тебя?

– Ты не лучше меня, – на автомате возразил Нико. – Просто ищешь не там. Ты как будто ищешь, не знаю, другие части, что ли.

Либби сморщилась.

– Другие части чего?

– Мне-то откуда знать? Себя, наверное. – Он тихонько хмыкнул, а потом добил ее, сказав: – Короче, нет никаких других частей, Роудс. Нет больше ничего. Только ты.

– Что это значит вообще?

– Ты либо целая, либо нет. Хватит искать. Все, мать твою, уже здесь, – высказал он, хватая ее за руку и чуть не кидая ей же на грудь. Либби в ответ сердито посмотрела на него и, чувствуя себя оскверненной, высвободилась. – Ты либо довольствуешься этим, либо тебе всего будет мало.

– Ты мне лекцию читаешь?

– Ты живое пламя, Роудс, – сказал Нико. – Так что хватит извиняться за причиненный ущерб, и пусть этот мудак горит ясно.

Отчасти Либби пришла в неописуемое бешенство, но в то же время не хотела попадаться на очередную уловку и принимать его слова всерьез.

Поэтому, так и не придумав достойного ответа, она глянула искоса на разбитый светильник. Восстановила его и вернула на стол.

Нико же превратил стол в коробку.

Когда бы Нико ни творил магию, Либби это выбивало из колеи. Колдовал он с размахом, так, что становилось не видно деталей: если материальная составляющая мира была ниточками, за которые Нико дергал, словно кукловод, то Либби их не видела. Вещи то появлялись, то исчезали – и все. Либби не помнила, как это происходило, даже если сама же пристально наблюдала. Вот стоял в комнате стол, теперь он – коробка; скоро, кто знает, ее место займет кресло или болото. Сам же стол, возможно, и не вспомнит, чем он когда-то был.

– Кто же тогда ты? – спросила Либби. – Если я – живое пламя?

– Так ли это важно?

– Может, и важно. – Она вернула коробке форму стола.

– Забавно, – произнес Нико. – Если бы за нами не пришли, я бы ничего этого и не сотворил.

– И что забавного?

– Это место сделало меня убийцей. По соучастию, – подумав немного, поправился Нико. – В грядущем убийстве, – пробормотал он, подводя итог.

– Переходи к сути, – сухо попросила Либби.

– В общем, я запятнал себя, так? На мне теперь отметина «Убьет за…», а нужное впишите сами. – Нико призвал нож к себе в руку, хотя со стороны, конечно, все выглядело иначе. Нож вроде бы лежал где-то неподалеку, а вот он уже в ладони у Нико. – Она не появилась бы на мне, не приди я сюда. А сюда я вообще не пришел бы, если бы не ты.

Уж не валит ли он все на Либби? Обвинения в его голосе не слышалось, но трудно было не предположить обратное.

– Ты вроде говорил, что все равно бы принял приглашение.

– Да, но только потому, что позвали тебя.

Нико повертел нож в руке, изучая лезвие.

– Невыполнимо, – сказал он в пустоту.

– Что?

– Невыполнимо, – уже громче повторил Нико. Поднял на Либби взгляд и пожал плечами. – Вычисление типа «если… то…». Мы встретились, а значит, мы неразделимы. Мы обречены играть в эту странную игру… как бишь оно там? Эта штука, espejo[25], игра. Зеркальная игра.

– Зеркальная игра?

– Ну да, ты делаешь что-нибудь, и я делаю то же самое. Отзеркаливаю.

– Но кто первый? – спросила Либби.

– Неважно.

– Тебя это возмущает?

Он опустил взгляд на нож, а потом снова посмотрел на нее.

– Думаю, я убил бы за это, – сказал он, – так что да.

Либби призвала нож из его руки в свою, что со стороны выглядело так, будто тот всегда был у нее.

– То же самое, – тихо проговорила она.

Потом отложила нож на стол, который еще недавно совсем недолго был не собой.

– Мы могли бы остановиться, – предложила Либби. – Перестать играть в эту игру.

– Остановиться где? Тут? Нет, – Нико замотал головой, барабаня пальцами по бедру. – Мы еще не так далеко зашли.

– А вдруг уже слишком далеко?

– Или так, – согласился он. – А значит, слишком далеко и останавливаться поздно.

– Парадокс, – вслух заметила Либби, и Нико скривил губы, соглашаясь с ней.

– И правда. В тот день, когда ты перестанешь быть огнем, – сказал он, – для меня земля застынет.

Так они простояли еще несколько секунд, а потом Либби сжала рукоять ножа и вогнала его в столешницу. Волокна дерева тут же обхватили стальное полотно, закрепив его намертво.

– Мы расстались, – сказала наконец Либби. – Мы с Эзрой. Между нами все. Конец.

– Какая трагедия, – самодовольно произнес Нико. – Печалька.

– Мог бы притвориться, что сочувствуешь.

– Мог бы, – согласился Нико, – но не стану.

Либби закатила глаза и встала, намеренно оставив стул посреди комнаты, а потом вышла в дверь с таким видом, будто не замечает возмущенного пыхтения Нико. По пути к себе она задержалась у двери в комнату Тристана, проверяя обстановку в ней и гадая, как он там. Она и не ждала, что будет легко, а вернее, не ждала, что затея сработает. Выбирая Тристана на роль убийцы Каллума, она понимала: Тристан – последний, кто справится с делом, а потому оно превращалось не просто в его жертву, но и в рулетку для остальных.

Либби вспомнила его губы, глаза. Ощущения, когда смогла сотворить что-то, пока он держал ладонь напротив ее замершего сердца.

«Ты так сильно печешься о своей душе, Роудс?»

Какая жалость, что она боится риска.

Либби юркнула к себе в комнату, прикрыла дверь и упала навзничь в кровать. Хотела сперва взять с тумбочки какую-нибудь книгу, но передумала, даже не решив еще какую. Нико там, наверно, занял себя чем-нибудь нехитрым, лишь бы скрасить ожидание, а вот Либби отвлечься не могла. Ее мысли перескакивали с Тристана на Каллума и снова на Тристана, а потом, как ни печально, вспомнился Эзра.

«Значит, все? С тебя хватит?»

Сильнее всего в его голосе слышалась усталость.

«Все кончено, – подтвердила она. – С меня хватит».

Дело было даже не в том, что отношения стали другими, ведь и сама Либби фундаментально изменилась. Она уже не помнила, какой была, когда вступила в эти самые отношения, в ту жизнь, примерила образ, который до сих пор ощущался по-старому, хотя от старого в нем как раз ничего не осталось.

Из-за того, что было между ней, Тристаном и Парисой, она угрызений совести почти не испытывала, ведь и с тех пор она тоже успела измениться. То была некая переходная Либби, искавшая переживаний, которые встряхнули бы ее. Вытерли бы исписанную грифельную доску, превратив ее в чистый лист. Пепел к пеплу, прах к праху. Либби нашла то, что искала, истлела и двинулась дальше.

Теперь она обладала могуществом. Беспомощность, правда, вкупе с осознанием собственной исключительности, никуда не делась. Удастся ли снова стать прежней, зная, как управлять загадочными процессами вселенной? Создавать их, контролировать, придавать им любую форму? Какое грязное слово «амбиции», с душком, однако у Либби они были. Она стала их пленницей. Идея предназначения казалась очень эгоистичной, и все же Либби не могла не уцепиться за нее. Ей хотелось верить, что она родилась для великого, что, исполнив свою судьбу, она заслужит спасение, пускай даже прямо сейчас такое казалось невероятным.

Библиотека так и отклоняла запросы, особенно на материалы о долголетии; раз за разом Либби не находила ответа: смогла бы она спасти сестру, если бы оказалась лучше и одареннее? Ощущение было, будто сама структура библиотеки неким образом боится Либби или питает к ней отвращение. Стоило подумать о запретных знаниях, как по дому расходились неосязаемые волны дурноты.

Однако решимость библиотеки трещала по швам. Либби казалось, еще немного, и она своим весом продавит архивы. Они поддадутся, дождавшись чего-то… или кого-то. Либби Роудс в следующей ее ипостаси.

Если вспомнить закон сохранения энергии, в мире не существует десятка людей, потому что живет она. Может, и сестра умерла из-за Либби. Или из-за Нико? Или запас энергии в мире ограничен и чем больше ее брала Либби, тем меньше оставалось другим?

И что же теперь, пусть все даром пропадает?

Либби сама не заметила, как начала искать себе оправдания. Одна ее половина ломилась от ответов, вторая – от вопросов, а целиком она терзалась огромной виной. Убивать нельзя, это аморально, смерть – противоестественна, пусть даже это единственный исход жизни. Доводы роем гудели в мозгу, как мухи над медом.

Что изменится, когда не станет Каллума? Либби посетила странная мысль: ведь чары, наложенные на особняк, несут в себе отпечаток прежних кандидатов, то есть это в каком-то смысле призраки. На одну шестую магия дома принадлежала тем, кого приговорили к смерти ради ее же сохранения.

Почувствует ли она воздействие Каллума?

Прочие обитатели дома приписывали заслуги в наложении чар Либби с Нико, но Либби-то знала страшную правду: самую важную часть защиты создал Каллум. Либби и Нико, может, и соорудили сферический щит, зато Каллум вложил в него ваккумную прослойку, в которой стирались всякие чувства.

А что испытывает человек, который ничего не чувствует? Пустота всегда казалась Либби не такой эффективной, как наличие чего-то. Она предложила оставить в вакууме ловушку, поместить в него нечто кошмарное, раз уж Каллум так хотел установить экзистенциальный капкан. Каллум отказался, ведь пустота – это потеря всякой мотивации, желаний. Функциональный паралич, когда ни жить, ни умирать не хочется, есть лишь одно стремление – не существовать. Сражаться так просто не выйдет.

Ощутив укол тревоги, Либби села. Лежать больше не хотелось. Она бы не назвала Тристана слабым, но Атлас наверняка не просто так намекал, что люди вроде Каллума на жизнь права не имеют. Сила Каллума казалась неясной, неопределенной, однако эффективность имела бесспорную. Каллум взял кусочек разума Парисы и причинил ей боль, заставив в итоге убить себя.

Внезапно Либби поняла, на какой риск они пошли, оставив Тристана наедине с Каллумом. Этим двоим предстоял бой насмерть. Если Тристан проиграет, то Каллум все поймет, и тогда последствий не оберешься. Однако отменять все было уже поздно. Каллума списали со счетов, вычеркнули из списка тех, кто получит главный приз, но безнаказанным он этого не оставит. Внизу сейчас словно сражались два гладиатора, из которых выживет только один.

Стоило пойти вместе с Тристаном.

Либби вскочила с кровати и ринулась к двери, хотела уже рывком ее распахнуть, но тут в комнате что-то изменилось. Атмосфера стала иной. Молекулы перестроились, похолодели, замедлились и поползли кое-как. Повеяло отчуждением, забытьем. Словно комната теперь не признавала Либби и вознамерилась удалить ее, как злокачественную опухоль.

Или это был страх?

Без страха точно не обошлось, но в одном Либби, говоря с Нико, была права.

Воздух не по ее вине изменился.

Тогда она принялась искать источник. Пульс внезапно замедлился, будто снова останавливалось время, и Либби ощутила нечто странное: возникло едва заметное чувство, словно ей тут не место. Сами стены ополчились на нее и грозили раздавить, как каток. Дом инстинктивно гнал ее прочь. Казалось, у нее отняли то, что ей полагалось с рождения. Легкие отказывались втягивать воздух.

Улови она перемены раньше, сумела бы их остановить. Сумей она определить источник сейчас, получилось хотя бы затормозить. Но в том-то и была ее беда, слабость, которая не вскрылась бы, не повстречай Либби Тристана. Ей могла принадлежать вся сила в мире, способная сократить население Земли вдвое, но с тем, чего не понимала ясно, она бороться не умела.

Однако пустота не была абсолютной. Вдалеке, посреди необъяснимой странности, Либби уловила знакомый отголосок.

Ты хоть знаешь, на что подписалась?

Ее обхватили за талию и потянули назад. Все произошло в один момент, если не быстрее. Время снова помчалось вперед, воздух ворвался в легкие, а Либби наконец обрела дар речи и заорала.

Тристан

Из-за гула крови в ушах Тристан почти не расслышал ее крика, но его оказалось достаточно, чтобы вздрогнул Каллум. Он посмотрел на нож у себя в руке и, бросив на Тристана полный презрения взгляд, отшвырнул оружие в сторону.

– Я бы этого не сделал, – сказал Каллум, хотя бурлящий в крови Тристана адреналин говорил об обратном. Как и лицо Каллума, с которого наконец спала маска. Как и сам поворот событий. Мышцы Тристана заныли, пока тело постепенно возвращалось к привычным ритуалам выживания.

Если бы Цезарь не погиб, то как тогда запел бы у него Брут?

– Мне жаль. – Эти слова сорвались с губ Тристана резко и неровно.

– Принято, – холодным, не дрогнувшим голосом ответил Каллум. – А вот в прощении тебе отказано.

В этот момент в углу сверкнул красный огонек, и они взглянули на него.

– Через вакуум никто бы не прошел, – произнес Каллум. – Пустяки.

– Вот как? – Тристан все никак не мог выровнять дыхание. Что им владело? Страх? Гнев? Он не знал. – Все не так, как выглядит.

– Верно. – Каллум слегка нахмурил брови. – Да, все не так.

Он встал и направился к выходу. Тристан же успел бросить взгляд на отвергнутое оружие, и только потом, содрогаясь, встал и на неверных ногах поплелся следом за Каллумом. Тот шагал на удивление резво и широко.

– В чем дело?

– Кто-то тут есть, – на ходу ответил Каллум. – В дом проникли.

– Да ладно, – послышался из-за угла голос Парисы. Она примчалась откуда-то из другой части дома, в мужской рубашке и с голыми ногами, очаровательно растрепанная.

Тристан выгнул бровь, но Париса заткнула его злобным взглядом.

– Не понимаю, как это произошло, – сказала она. – Разум дома обычно предупреждает меня, если кто-то пытается проникнуть внутрь. Смотрю, он все еще жив.

Тристан не сразу сообразил, что последнее предложение прозвучало сразу у него в голове.

– Как видишь, – пробубнил он, и Каллум скосил на него взгляд. Даже не оборачиваясь, Тристан, догадался, что тот и без магии прекрасно понял, о чем спрашивала Париса.

Каллум знал, что все сговорились убить его, и прощать никого не собирался.

Впрочем, и сам Тристан не намеревался прощать Каллума.

Вдвоем они свернули за угол, покинув галерею и выйдя в коридор с дверями в спальни. Там Нико ломился в комнату к Либби, а за спиной у него стояла Рэйна.

– Вы…

– Нет, – в лоб ответила Парисе Рэйна. – Я ничего не слышала.

– А кто мог…

Нико выстрелил чем-то из ладони в дверь, и та наконец распахнулась, а Тристан в тысячный раз подумал: «Боже ты мой!», поражаясь, какой же силой обладали Нико и Либби, вместе и порознь.

Подумать только, такая необузданная мощь в жилах одного человека. Помыслишь о чем-то, и оно сразу же материализуется у тебя под рукой. Тристан, даже выйдя из себя, оставался пустым местом. Он приносил пользу, лишь соображая хладнокровно. По его прихоти, когда он падал духом, не рвались бомбы, и это делало его обычным, нормальным – таким, каким он всю жизнь старался не быть.

Нико первым ворвался внутрь и взвыл раненым псом в ответ на гаснущие отзвуки крика Либби. Комната задрожала, и все прижались к стенам, чтобы не упасть. В этот момент Тристан чувствовал горечь, пусть она и казалось неуместной, из-за собственной зависти. Он не испытывал ничего, кроме обычного ледяного безразличия, тогда как Нико разделял боль Либби. Они вдвоем спутниками вращались вокруг того, чего Тристану было даже близко не понять.

Но вот, когда комнату перестало трясти, они увидели нечто поистине кошмарное.

Париса выдала фразу на фарси, которым прежде ни разу не пользовалась; персидский быстро сменился французским, но, еще не успев договорить, затихла. Бледная Рэйна тоже молчала. Но гораздо больше настораживало то, что она отводила глаза, а ведь сколько Тристан ее знал, она все новое буравила пристальным взглядом.

Каллум же будто кричал, не разжимая губ – о том говорило выражение его лица. В его глазах мешались недоумение (как такое вообще могло произойти?) и укоризна (я же вам говорил!). Твердый, этот его взгляд как бы сообщал остальным то, чего они сами не видели: вот, не я ваш враг.

Нико упал на колени посреди комнаты и ссутулился, поникнув плечами, словно лишился какого-то органа.

– Этого не может быть, – сказал он. – Нет, – произнес он и тихо выругался. – Нет, нет.

Затем все четверо, один за другим, обернулись к Тристану.

На полу у кровати лежало тело. Это он видел точно. Руки и ноги – как обычно, две пары. Те же вязаные носки, которые, несмотря на тепло, носила Либби. Отросшие за год, струящиеся волосы оттенка красного дерева, убранные назад. Вязаный свитер. Одна рука покоилась на неподъемной стопке книг. Пальцы, что лепестками расходятся от ладони, сжимали очки в роговой оправе. Линзы были заляпаны по углам в тех самых местах, где Либби задевала их, теребя дурацкую челку.

А еще кровь. Много крови. Она сочилась откуда-то из живота, со стороны ребер. Она пропитала футболку и ручейками стекла по рукам, наполнила желобки вечно обкусанных ногтей. Ее натекло катастрофически много, после такой потери было не выжить. Однако ее вид задел Тристана за живое, искажая чувство реальности. Некая часть его разума кричала о несогласии.

Он не видел лица Либби. Лежа в такой позе, она бы задохнулась. Так может, это и сбивало Тристана с толку? Нет, глупости, бред. Кто-нибудь, от кого больше проку, наверняка бы помог. Или же Тристана коробило неподвижное тело Либби? Или он просто в кои-то веки видел то же, что и остальные?

Присмотрись, велел ему рассудок. Хотя бы это для нее сделай.

Испытав приступ обиды и эгоизма – да и вообще он опоздал, – Тристан закрыл глаза.

– Все ведь подумали, что это Форум? – шершавым, как наждачная бумага, голосом спросила через некоторое время Париса. – В прошлый раз им удалось войти и выйти, не так ли?

Что-то тут не клеилось. Тот же труп Либби Роудс – он казался невозможной деталью. Ведь еще вчера, пару часов назад, этим утром Либби была жива. Когда они с Тристаном последний раз общались? Он погнал из головы образ скрючившегося на полу тела, припоминая вместо этого, как видел Либби за завтраком. Мелкие детали вроде крошек тоста у нее на губах.

Он снова распахнул глаза.

– Или это кто-то из корпорации «Уэссекс», – мрачно проговорила Рэйна. – Надо сообщить Атласу. Или Далтону.

– Да кто бы это ни сделал, разве он еще здесь? В доме?

– Нет. – Париса посмотрела на Каллум а, и тот покачал головой. – Нет, его уже здесь нет.

Откуда вообще столько крови? Тристан вспомнил другой случай, когда остановилось сердце Либби: он держал ладонь у ее груди, а время замерло.

Что реальнее, то или это?

Либби умерла. Очевидно и явно, достоверно и окончательно. Тристану встречалась смерть и прежде, и никогда она ему не нравилась, но сейчас она была всюду, проникла кругом. В его мысли, в книжные страницы. Этот особняк, его разум – они зиждились на костях. Общество собрало остов архивов из множества трупов.

Смерть. Невозможная без публики. Она взывала к Тристану: посмотри, засвидетельствуй, убедись, но он, упрямый по своей природе, остановился. В последнее время он напрактиковался отключать свои чувства. Отстраняться, отделяться, выкручивая реле, которые отрывали его тело от самóй постоянной природы. На сей раз он ощущал обыкновенное отчуждение: ему не хотелось смотреть. Метафорически он рухнул на колени, сдаваясь.

Нежелание бутоном распустилось у кончиков его пальцев. Тристан принял подношение разума и пространства и тенью втиснулся между ними, как мысль, пересек их.

В первое мгновение не было ничего, а в следующее не стало и Тристана.

Дальше все произошло моментально. Далось легче чего бы то ни было, даже проще, чем лечь и заснуть. Тристан уступил свое положение в комнате – отдавшись самому пространству: хорошо, поглоти меня, впитай, – и реальность начала меняться. Перестраиваться вокруг препятствия, которым он перестал быть.

Тристан ощутил знакомый пульс, старого друга – время. Он утратил прежние ориентиры. Мертвое тело Либби Роудс, еще не растерявшее волн энергии – нет, оно и было этими волнами, а может, энергией, – стало… не предметом. Не чем-то постоянным и не реальным в принципе.

Вместо этого оно теперь было системой прыжков, скачков, падений. Синхронизированным танцем белых пятен, возникающих, стóит лишь надавить на глаза пальцами. Спектрами взвешенных частиц, фантомами движения.

Утечками.

Фоном.

Волнами.

– Мне нужны ответы. – Эти слова сорвались с губ Нико, как взрыв, полные юношеского негодования. Голос его надломился. – Мне нужно объяснение.

– А это не в счет?

Все укоризненно посмотрели на Рэйну, и та вздохнула.

– Слушай, мы все думаем одно и то же, – сказала она. – Роудс мертва. И это значит…

– Нет, – вырвалось у Тристана.

Даже не открывая глаз, он понял, что все смотрят на него.

Как-то он невовремя высказался. Впрочем, он не ошибался: что бы ни лежало на полу, обряженное в кардиган Либби Роудс, было сгустком энергии. Не творением магии, а магией как таковой. Магией в виде связанных частиц, которые циркулировали волнами, меняя направление всякий раз, стоило отвернуться.

И чем больше Тристан принимал эту невозможность, тем плотнее и убедительней она становилась.

– Смысл элиминации в жертвоприношении, – сказал он. – В смерти.

Воцарилась тишина.

– А это что, не совсем смерть, по-твоему? – Голос Нико дрожал от возмущения. Пол в комнате заходил ходуном, но Тристан все смотрел неотрывно на тело.

Оно, чувствуя его взгляд, снова вернуло себе форму.

Однако Тристан уже раскусил его. Понял правила игры и распознал уловки. На коже бедра, там, где его не скрывала одежда, красовалась крохотная родинка в форме сердца, и если бы Тристан не был собой, то решил бы, что там ей и место. Но раз уж он однажды проснулся и увидел ее – в этой самой кровати, – то ему, как никому другому, полагалось разглядеть подвох.

Подъем стопы у этого тела был выше, и́кры – короче. Одежда, конечно, пребывала в идеальном порядке, как и прическа – волосок к волоску, – но вот куда подевался пластырь, которым Либби заклеила порез от бумаги? Утром она поранилась в читальном зале и потом обсасывала палец. Или пятно от кофе на рубашке, на которое она уже махнула рукой и перестала убирать при помощи чар? Или растрепанный участок на подоле юбки? Или бледнеющий рубец, оставшийся после очередного срыва на почве стресса? Плечи у нее были не такие покатые, губы – и тоньше, и милее. Либби Роудс, которую знал Тристан, состояла из несовершенств, из отметок о моментах забывчивости. Того, что она так скрупулезно пыталась скрыть и что Тристан все равно видел.

А это было нечто, очень на нее похожее. Но не их Либби Роудс, а чья-то еще.

Не его.

– Как ты смеешь, – зарычал, не поднимаясь с пола, Варона. Он сочился неприязнью, от которой искрило в воздухе. – Как ты смеешь…

– Чисто из любопытства спрошу, – произнес Тристан. – Что вы все видите?

Все так и замерли.

Еще несколько секунд никто не мог произнести ни слова.

– Это Роудс, – ответил наконец Каллум, и остальные с отвращением вздрогнули, услышав, как он произносит ее имя. – Ее тело на полу.

– Нет, – покачал головой Тристан. – Нет, это не она.

Он ощутил холодок в голове – след Парисы, – и вздрогнул.

– Он видит нечто иное, – сказала Париса, сперва в недоумении, а потом пораженно. – Ее тело… оно здесь, но… не здесь.

– Постойте. Что? – Нико встал на ноги и грубо схватил Тристана за плечо. – Что же ты тогда видишь?

Ответ был прост. Он видел то, что всегда мог видеть.

И выяснила это сама Либби: Тристан видел время. Энергию и саму магию, хотя ни хрена с ней управляться не мог. Она, как и язык, принимала различные формы, шла множеством путей, не жертвуя при этом своим значением. Она была единообразна и предсказуема, как порядок, обряженный хаосом, и Тристан видел ее суть.

Это была магия, а никакая не смерть.

– Это не она, – сказал Тристан. – Роудс тут нет.

Вот в этом-то и была загвоздка: в комнате ощущался избыток энергии – невероятно раздутых объемов, – но самой Либби не хватало. Тристан мог поклясться: Либби здесь нет – и это непреложная истина.

– Она пропала.

– Так вот же она! – срывающимся голосом сказал Нико, а Париса в это время, первой нарушившая оцепенение, порывисто нагнулась, провела пальцами по губе, спустилась ниже – вдоль алой дорожки крови.

– Это просто… жуть. – Она взирала на тело с благоговением. – Ее лицо… оно…

– Это не Либби, – повторил Тристан. – А значит, она не умерла.

– Что?

Все посмотрели на него в ожидании.

– Это… – Гм, как же им объяснить? Тристан вдруг вспомнил кое-что из ранних уроков, когда они проходили пространство: суперпозиция. Один сценарий: на полу мертвое тело Либби Роудс. Второй: магия, заменявшая пустоту. И оба противоборствуют реальности, предполагая, что они, с большой долей вероятности, не реальны вовсе.

– Это нечто, – произнес наконец Тристан. – Тут лежит нечто, и все мы на него смотрим. – Неопознаваемая, не принадлежащая никому магия. – Но это не Либби Роудс.

– Нигде в доме ее нет, – положив ладонь на пол, сообщила Париса.

– Да, – согласился Тристан. – Она пропала.

Уж это-то он знал наверняка.

Нико не сводил с тела взгляда.

– Да как это может быть не Роудс?

– Не знаю, – сказал Тристан. Он и правда не знал. Эта магия могла быть чем угодно, но только не обычным флером изменения, дымкой, за которую он всегда заглядывал инстинктивно. Она казалась плотнее, вещественнее. Она имела повадки и двигалась по заранее намеченным путям. – Но она не мертва.

– То, что ты не считаешь, будто это Роудс, еще не значит, что она жива, – заметила Рэйна. – Ложная дилемма. Ложное умозаключение.

– В жопу логику, – сказал Нико и, хмурясь, бросил на Тристана взгляд. – Ты уверен, что это не она?

– Да. – И в остальном он тоже не сомневался. Однако не мог объяснить это ничем, кроме простой, чистой, иррациональной уверенности: Либби не могла умереть и не умерла.

– То есть это иллюзия? – сказала Париса, не отрывая руки от мертвого лица и пытаясь осознать обман, который видела. – Очень убедительная, отличная.

– Профессиональная работа, – заметила Рэйна, красноречиво глядя на Каллума.

К чему она клонит, Каллум понял не сразу.

– Ты что, всерьез решила, будто я похитил Роудс и оставил тут на полу иллюзию? – накинулся он на Рэйну.

– У тебя были все основания для этого. А твоя семья славится своими иллюзиями, – сказала она. – Не так ли?

– А еще я знаю, что Тристан любой обман раскусил бы. Я же не идиот.

– Значит, ее сотворил кто-то вне Общества, – поспешила вставить Париса, снова поднимаясь на ноги. Она была боса и как будто до сих пор не вспомнила, что почти не одета. – И он тупо не знает о специальности Тристана, иначе и браться за такое не стал бы.

Нико посмотрел на Тристана.

– Кто-нибудь еще в курсе о…

– Нет, – сказал Тристан. Глубже его дар понимал только Атлас, однако он, должно быть, обсудил его с советом Общества. – То есть я не уверен, но сильно сомневаюсь.

– Нельзя исключать Форум, – сказала Рэйна. – Или другую группу. – Она посмотрела на бледного Нико.

– Но зачем? – Казалось, он сосредоточенно думает, пытаясь решить загадку, отчаянно не желая верить в смерть Либби. – Почему Роудс?

Рэйна перевела взгляд на Парису.

– Жертва обстоятельств?

– Нет. Это было спланировано, – с абсолютной уверенностью ответила та.

– А значит, Роудс все еще живая, – с той же уверенностью сделал вывод Тристан.

Хотя по-прежнему не имел доказательств.

Рэйна, не убежденная, нахмурилась.

– Это…

– Да, ошибочно. – Как тот же оптимизм, антитеза жизненному кредо Тристана; и все же… – Сама подумай, – повысив голос, сказал он, – зачем подбрасывать нам ложное тело? Чтобы оставить в живых настоящую Роудс. Ради чего еще жертвовать таким объемом магии? – настаивал Тристан, видя, впрочем, что никто не понимает.

Некоторое время все молчали. Прятали глаза, поглядывая исподтишка друг на дружку или в пол.

Тогда, разочарованный, Тристан обратился к Нико.

– Ты бы понял? – резко спросил он. – Если бы ее не стало? Разве ты не заметил бы этого?

Нико моргнул, и в следующий миг они с Тристаном как будто молча сошлись на чем-то. Неуверенно, против собственной воли пересекли некий незримый рубикон.

– Да, – сказал Нико. – Да, он прав. Я бы понял.

Рэйна смутилась, не решаясь возразить. Париса же, напротив, задумалась. Она наблюдала.

– Просто отчаяние заставляет тебя верить ему, – проговорил Каллум. Даже для него это было мелочно; в лучшем случае он без нужды прибег к магии, в худшем – проявил снисходительное высокомерие.

И именно в этот момент Тристан, к собственному потрясению, понял, что на полу могло лежать тело Каллума.

Или даже его.

– Да, – огрызнулся Нико, – я в отчаянии. Но это еще не значит, что мы ошибаемся.

В следующую секунду в комнату вошел Атлас, а следом за ним – Далтон.

– В чем дело? Ч… – Атлас осекся. – Мисс Камали, ваши руки…

Париса опустила взгляд и с отвращением вытерла ладони о рубашку, которая явно принадлежала не ей. Ситуация, сказать по правде, получалась комичной: то, как Тристан больше не видел бойни, которую созерцали – и явно старались выдавить эту сцену из своих голов, – остальные.

Для него это была сплошная ложь, которую нетрудно отвергнуть: пустой сосуд, расписанный кровью. Нечто иное, не-Либби. Чуждое, принявшее знакомую ему форму. Сейчас Тристана занимали оставшиеся в комнате следы чужой, удушающей магии. Отпечатков пальцев он не видел, как и явной подписи. Лишь большая дыра на месте того, чего не хватало, и понимание того, что некая неведомая сила точно знает, где сейчас Либби.

– Это какой-то вид иллюзии, – доложил Атласу Тристан, потому что остальные явно не собирались говорить об этом, не до конца веря ему. – Это не она.

Атлас нахмурился и посмотрел на него с упреком.

– Мистер Кейн, настолько мощная иллюзия потребовала бы…

– Я знаю, чего она потребовала бы, – прорычал Тристан, быстро выходя из себя из-за того, что приходится повторять, – и уверяю вас, это не она.

Никто из класса еще так грубо с Хранителем не разговаривал, но Тристану было плевать. Ему и своих сомнений хватало за глаза, ведь объективно он понимал, как видят его остальные: его логика ущербна, и сам он ведет себя как дурак. Пусть кто-то проник в дом и пронес с собой нечто, это еще не значит, что Либби Роудс жива. Не доказывает это и иллюзия на полу ее комнаты. Неверие – и особенно неверие Атласа – бесило Тристана. Ведь нашелся человек, похитивший Либби и владеющий ресурсами обмануть всех, кроме одного из самых одаренных в мире медитов.

Атлас посмотрел на Тристана, явно сдерживая эмоции. Потом он бегло взглянул на Далтона и отвел глаза.

– Мне нужно связаться с советом правления, – сказал Атлас. – Нужно немедленно им обо всем доложить.

С этими словами он исчез, оставив в дверях одного Далтона. Тот еще какое-то время стоял неподвижно, а потом встрепенулся и последовал за Атласом.

Когда он ушел, все снова погрузились в молчание.

– Нам пора, – сдержанным тоном проговорил Каллум, а вот Рэйна задумчиво нахмурилась.

– Если Роудс мертва…

– Не мертва, – прорычал Тристан.

– Ладно. – Рэйна посмотрела на него скучающим взглядом. Так она выражала снисходительность и вместе с тем недоверие. – Значит, она не мертва. И что это дает?

Никто не ответил. Париса пристально следила за Тристаном краем глаза. Вот, и она ему не верит. Пускай.

А Каллум, интересно, верит? Поверил бы?

Впрочем, это направление для Тристана закрылось. Даже не будучи эмпатом, он знал, что Каллум на него больше не ставит и впредь Тристан ему не нужен.

Остальные же вокруг – как всегда безразличные к его личному горю, – продолжали размышлять вслух.

– Зачем кому-то убеждать нас в смерти Роудс? (Нико.)

– Вопрос в том, почему Роудс и почему нас? (Париса.)

– Да какая разница?

Последовавшая тишина означала, что ответить никто не может. Хуже того, стоило Тристану вновь прибегнуть к своим чувствам, как у него в голове будто вспыхнуло солнце мигрени. Мышцы все еще ныли и пульсировали от боли, прихваченные остатками магии Каллума.

Тристан не удивился бы, увидев на себе ее отметины, как какие-нибудь синяки.

– Пойдем отсюда, – сказала наконец Париса, снова вздрагивая и отворачиваясь от тела на полу. – Насмотрелись уже.

Она развернулась и вышла из комнаты, а следом за ней, нерешительно, и Нико. Рэйна, чуть более уверенно, посмотрела испытующе на Тристана, потом на Каллума и тоже удалилась. Стоило же Каллуму с Тристаном остаться в комнате наедине, как позабытое напряжение вернулось. До Тристана дошло, что ему следовало бы ожидать чего угодно, однако признание в этом самому себе уже казалось ему началом конца.

– В крике было кое-что еще, – произнес Каллум, не отрывая взгляда от тела, оставленного вместо Либби. – Это был не страх. Больше похоже на гнев.

Спустя миг тишины Каллум пояснил:

– Из-за предательства.

Какая тонкая ирония. Настолько тонкая, что Тристан не сразу обрел дар речи.

– В каком смысле?

– В таком, что она знала того, кто это с ней сделал, – уверенно и потому механически произнес Каллум. – Это был не чужак. И…

Он осекся, и Тристан, подождав, спросил:

– …и?

Каллум пожал плечами.

– И, – договорил он, – это кое-что значит.

Многое Каллум просто не договаривал, но учитывая, что Тристан вроде пытался убить его, развивать тему он не собирался. Остатки магии, какой бы она ни была и кому бы ни принадлежала, начали тем временем распадаться. Уже и комната казалась какой-то порченной, нездоровой, словно чем дальше уходил от своих чар создатель, тем быстрее они отмирали. С каким бы намерением их ни применили, они обратились ядом.

И поразили все вещи в комнате.

– Почему ты не сказал другим? – спросил Тристан, и вот теперь Каллум скривил рот в некоем подобии недоношенной улыбки, словно чуть ранее он едва не рассмеялся, но смех так и застрял у него в глотке в ожидании другого момента.

– Когда-нибудь мне, возможно, придется убить кого-нибудь из них, – ответил Каллум. – С точки зрения тактики, лучше утаить от врага свои знания.

Выходит, Тристан понял все правильно: он их не простит. Никого. Да и им, собственно, второго шанса с Каллумом не выпадет.

– Тогда зачем говоришь мне? – прочистив горло, спросил Тристан.

Сжатые в тонкую линию губы Каллума говорили о том, что ответ Тристан знает и сам.

– Ты заслуживаешь терзаний. Того, чтобы гадать, не мог ли ты оказаться на ее месте.

Усилием воли Тристан заставил себя не вздрогнуть, когда Каллум коснулся подушечкой большого пальца его лба – в знак благословения или насмешки.

– Если честно, за это я уважаю тебя больше, – сказал он, убирая руку. – Я всегда надеялся, что из тебя выйдет достойный соперник.

Сказать, что Тристан испытал гнев – не сказать ничего. Он мысленно создал новый талисман; еще один свиток, на котором вывел для себя новые истины.

Часть первая: «Только ты определяешь себе цену».

Часть вторая: «Ты убьешь его первым».

– Сладких снов, – сказал Тристан.

Удостоив его кивка, Каллум наконец вышел.

Нико

Никто не мог ее найти.

Если прежде кандидаты толком не представляли, с каким размахом на самом деле работает Общество, то сейчас смогли это оценить. За информацией от разведки – как смертной, так и магической – обратились к представителям всех зарубежных правительств. Призвали медитов с продвинутыми способностями к слежке, отправили на поиски собственную команду спецназа.

Нико, разумеется, предлагал и свою помощь.

– Я точно знаю, какой след она оставляет во вселенной, – объяснял он, умоляя. – Если кто и отыщет его, так это я.

Атлас останавливать его не стал.

– Однажды я говорил вашему классу, – сказал он, – если у Общества что-то заберут, мы обязаны это вернуть.

Тристан отмалчивался. Он, может, и настоял первым на том, что Либби жива, но существенную помощь оказать не мог. Если он и горевал, то Нико в этом уж точно не признавался.

А самое страшное – все усилия Нико дали результата не больше, чем максимальные старания Общества. Следов Либби Роудс не осталось. Ее словно стерли сразу же, как похитили. Тут же выяснилось, что Общество пасет все магические выхлопы – как банки отслеживают покупки по кредиткам, – и вообще каждый шаг кандидатов заносится в медитскую базу данных для обработки. Для чего – никто объяснять не собирался, да Нико и не спрашивал. Этим он решил заняться потом, а пока любой ценой хотел отыскать Либби.

– Ты же вроде как ее ненавидишь, – заметил Гидеон, – так зачем выкладываешься?

За беседами с ним Нико проводил большую часть и без того редкого сна. Как-то он спустился к ужину, и Рэйна спросила, чего это он такой вялый ходит. В ответ Нико соврал. Он врал, и врал, и врал так же, как и весь прошедший год, но в конце концов, не в силах больше обманывать, открылся.

– Есть у меня один знакомый. Друг. Сосед мой. Он странствует по чужим снам.

Если не считать разговора с Парисой, то так откровенно о Гидеоне Нико еще ни с кем не беседовал. Впрочем, как и следовало ожидать, Рэйна ответила очень скупо.

– О-о, – протянула она, – как любопытно. – И пошла дальше.

Сказывалось частое злоупотребление магией, и проявлялось оно даже во сне. Атмосфера подсознания истерлась, и намеренно оставаться в его пределах было все труднее. Нико разрывался между потребностью в здоровом сне и необходимостью цепляться за осознанные мысли, мечась между своими ипостасями наяву и во снах. Он чувствовал, будто колышется в неком промежуточном пространстве, готовый вмиг пробудиться или уснуть еще глубже – смотря сколько энергии уйдет на то, чтобы удержать у себя в сознании Гидеона.

Зато теперь, когда потеплело и дни удлинились, стало попроще. Несмотря на постоянное злоупотребление магией, вялой полудремы хватало. Не получалось справиться только с чувством вины.

– А это не могла быть Эйлиф? – хрипло спросил Нико, заранее испытывая муки совести.

– Нет, – ответил Гидеон.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все тут.

– Но ведь это же могло быть…

– Нет.

– Но…

– Спи, – посоветовал Гидеон, и Нико замотал головой, чтобы не дай бог в пространстве его сна не проявились какие-нибудь пляшущие леденцы или овечки.

– Сперва разберусь. Пойму, что к чему.

– Что тебе не понятно? У вас есть враги, – напомнил Гидеон. – Либби легко могла стать мишенью для других организаций вроде вашей. Ну, или для кого-нибудь конкретного.

– Она не заложник, – сказал Нико, в отчаянии расхаживая взад-вперед по своей созданной Обществом клетке. – Я бы это сразу понял, просто…

Он осекся, заморгав, а потом нахмурился.

«Другая организация вроде вашей».

– Постой, – сказал он, и Гидеон отвернулся. – Погоди-погоди…

– Cálmate[26], – не глядя на него, произнес Гидеон.

– Еще чего, – отрезал Нико, резко вскакивая на ноги. – Давно ты знаешь? И откуда ты это знаешь?

Гидеон посмотрел на него через разделяющие их дюймы и прутья решетки, а потом мрачно сжал зубы, давая понять, что Нико лучше не спрашивать.

– Сука. – Нико в ярости затряс головой. – Qué cojones hiciste[27]? Скажи, что ты не знал, – ответил он себе сам, поняв все и давая волю разочарованию. – Я на такое пошел, лишь бы удержать ее!.. Такие предосторожности, Гидеон, а тут… Сука!

– Я не снимал чары для встречи с ней, – мягко возразил Гидеон. – Ждал здесь.

– Боже, – выдохнул Нико и привалился лбом к решетке. – Гидеон.

Тот напряженно сжимал кулаки.

– Послушай меня, Нико. – Это было тихое предупреждение. – Либби больше нет. Думаешь, я стану сидеть и гадать, не станешь ли ты следующим?

Нико даже не поднял головы.

– Я согласился встретиться с матерью при условии, что она точно скажет мне, где ты и чем занимаешься. О чем, кстати, мне следовало догадаться. Надо было тебе с самого начала мне рассказать, что это не просто…

Нико вздрогнул.

– Стипендия, – не скрывая неприязни, закончил Гидеон.

– Гидеон…

– Разумеется, была какая-то уловка. Стандартный должок. У Эйлиф для меня работа, как я и думал. – Он помолчал. – Но то, что я наконец получил ответ, того стоило.

Нико закрыл глаза, борясь с желанием своей ипостаси из снов улететь, словно воздушный шарик.

– И что за работа?

– Говорю же, обычная.

– Это как? Кража?

Гидеон покачал головой.

– Нужно кое-кого вызволить. За награду.

– Вызволить откуда? Из подсознания?

– Вообще-то из активного сознания.

Нико смущенно поднял взгляд и увидел, что Гидеон смотрит на него.

– Как такое возможно?

– Тебе правда стоило выбрать больше дополнительных предметов, – со вздохом произнес Гидеон, но увидев, как морщится от раздражения Нико, пожал плечами. – У разума есть механизмы, Ники, разные уровни, и некоторые функции можно запереть внутри него или же не дать определенным участкам работать как положено.

– Ну, и как же ты намерен вломиться?

– Я и не стану, – твердо произнес Гидеон, но Нико это не особенно убедило. – Скажу матери, что это невозможно. Или добуду ей деньги иным путем, детали ее не заинтересуют. В общем, там видно будет. Но я знал, что она скажет мне, где ты.

– Эйлиф та еще стерва, – угрюмо напомнил Нико. – Она же, в принципе, просто русалка с проблемами на почве азартных игр.

– Это не проблема на почве азартных игр…

– Близко к этому, – отрезал Нико, за что тут же поплатился головной болью. Еще хуже – Гидеон взглядом велел не перебивать его, и Нико это не понравилось. Главным образом потому, что подействовало.

– Это твое Общество – вовсе не секрет, – сказал Гидеон. – То есть не такой уж и секретный секрет. Я бы не удивился, если бы оно имело корпоративное финансирование.

– И?

– Деньги – важная тема, Нико. Тебя не волнует, у кого ты оказался в кармане?

Нико со стоном запрокинул голову.

– Гидеон. Basta.

– Либби нет, – напомнил Гидеон, и Нико снова закрыл глаза. – Ее нет, Нико, но ты не исчезнешь.

– Нет, говорил же…

– Вот именно, и знаешь почему? – глухо проговорил Гидеон. – Я тебе не позволю. Сделаю все, о чем попросит мать, ради тебя. А если попытаешься скрыться, я тебя выслежу.

– Гидеон…

– Для тебя здесь небезопасно. Тебе надо пережить еще один год, Нико, а ты даже близко не так защищен, как думаешь.

– О чем ты говоришь? Ты же видел чары. – Он сам их восстанавливал. Он и Либби.

– Да, знаю, но ты не готов.

– К чему? – Он готов. Он все проверил. Либби все проверила.

Чары непроницаемы. Должны быть непроницаемы.

«Либби нет».

Невозможно.

– Если Либби жива… – начал Гидеон.

– Она жива, – отрезал Нико.

– Ладно, хорошо, она жива. Но где она тогда?

Как будто Нико сам себя не спрашивал о том же каждый день, да все без толку.

– Ты что, предлагаешь сдаться?

Отчасти он хотел опустить руки. Этого хотела самая маленькая, слабейшая, но все же его часть. Та самая, которая хотела, чтобы Гидеон сказал: довольно, не глупи, возвращайся домой.

– Нет. – Гидеон скривил губы в непостижимо доброй улыбке. – Тебе ни в коем случае нельзя сдаваться. Я лишь пытаюсь помочь.

Нико изможденно выдохнул.

Возвращайся, здесь безопасно, иди домой.

– Измерения, Николас, измерения. Думай не просто масштабно, думай бесформенно. Думай бесконечно.

– Гидеон, basta, бесконечность ложна, это ошибочная идея, – еле слышно пробормотал Нико. – Если постараться, можно пересчитать все песчинки и атомы…

– Послушай, Ники, в твоих чарах есть брешь. Большая.

– Это…

– Только не говори, что это невозможно.

Он смутно увидел, как Гидеон приблизился к прутьям решетки.

– Смотри сюда, – произнес он, и все случилось, не успел Нико и головы поднять.

Призрачная, бесплотная рука коснулась его щеки.

Это была рука Гидеона. Жест вышел нежным, успокаивающим. Невозможно.

Нико закрыл глаза и снова ощутил облегчение. Невозможно.

Либби нет. Либби нет. Либби нет.

Невозможно.

– Это воспоминание, – пояснил Гидеон, и Нико ощутил легкие толчки в пространстве сна. Земля под ногами задрожала, и его отбросило назад во времени, где он почувствовал запах дыма и услышал крик.

Либби пропала вскоре после того, как покинула его комнату. Сколько ее не было? Минут пять? Десять – самое большее. Нико отложил ножи (дурное поведение хорошо, лишь когда есть кому тебя за него побранить) и задремал, но тут его разбудило искривление атмосферы. Это Либби создавала помехи в виде волн. Нико сильно полагался на ее способность улавливать их – даже слишком сильно, – но в тот момент волной была она сама. Опасность он осознал, лишь уловив запах дыма.

Чувство, что он утратил привычную связь с реальностью – предохранитель, необходимый, чтобы функционировать, выживать, – накрыло его волной внезапной тошноты.

«Измерения, Николас, измерения».

Нико поднес руку к глазам, пытаясь осознать все сквозь апатию неспокойного сна.

– Воспоминание? – глухо переспросил он.

– Время, – сказал, пожимая плечами, Гидеон. – Я же говорил, еще одно измерение.

Время. Сука, что за бред. Все это – херов бред. Нико почувствовал, как острые иглы несогласия пронзают отупляющую волну дремоты.

– Ты думаешь, она где-то в другом времени?

– Я думаю, что ты только там ее и не искал.

Нет, конечно же.

– Объем энергии, который потребовался бы на то, чтобы взломать временные охранные чары… просто немыслим, непостижим, – пробормотал Нико, копаясь в памяти. – К тому же его легко отразили бы другие чары. Магии слишком много. – Его чары, чары Либби – их хватило бы сдержать натиск.

– Ладно, а вдруг все не так?

– Вдруг все не так? Гидеон, все именно так. Тут действует закон сохранения энергии. Никому не удалось бы восстановить такой объем сил в одиночку, если только…

– Если только не удалось, – подсказал Гидеон и добавил: – Если только нет того, кому это по зубам.

Мысль о том, что в мире есть человек, наделенный таким могуществом, мягко говоря, приводила в замешательство. Она просто не укладывал ась в голове. Нико еще не встречал никого могущественнее себя и Либби, и потому если это была работа неизвестного медита, который даже в Обществе не состоит…

– Ему и не надо быть могущественней тебя, – сказал Гидеон. – Хватило бы очень узкой специализации. Нишевой, если не сказать штучной.

– Прекрати, – проворчал Нико, потому что Гидеон взялся читать его мысли. Это была не та телепатия, которой пользовалась Париса – она плевать хотела на Нико и пользовалась способностями, а Гидеон пекся о нем и к магии не обращался. Гидеон знал Нико как облупленного, и от всей его заботы начинало подташнивать, она лишала равновесия. Нико словно укутывали одеялом, усыпляли, разжигая в груди благодатное тепло, растапливающее боль.

– Помоги мне, – сказал Нико. Внезапно у него закончились силы стоять, и он упал навзничь. – Помоги отыскать ее, Гидеон.

– Да, Нико, хорошо.

– Помоги.

– Помогу.

– Обещаешь?

– Да, обещаю.

Он снова почувствовал прикосновение к щеке, только на этот раз теплое и настоящее. Оно воспоминанием явилось из прошлого, накладываясь, как тонкий слой марли, поверх образа того человека, которым он когда-то был.

«Не надо мне помогать, Нико. У тебя своя жизнь, свое будущее…»

«Вот о чем надо думать!»

«Пойми и прими: тикающие часики – это не то же самое».

«Шел бы ты со своими часиками, Гидеон, это мое будущее. Мое».

Призрачный голос Гидеона звучал одновременно в двух местах:

– Спи крепко, Ники. – Гидеон был далеко, в безопасности.

Успокоившись, Нико наконец закрыл глаза и отдался теплым волнам воспоминаний, а они, медленно угасая, понесли его к бездне отдыха.

Париса

Либби не стало, и классу предложили пройти обряд посвящения. Ритуал – очередной – назначили на конец месяца, когда миновал бы ровно год с того дня, как кандидатам предложили шанс побороться за место в Обществе.

Все – включая Далтона и Атласа – три недели безуспешно искали Либби. Поначалу Париса даже пыталась разделить уверенность Тристана. В конце концов, она не желала Либби смерти. А своей симпатией к его непробиваемой логике, получается, потакала вере в то, что Либби – хотя бы пока – жива. Однако с течением времени Париса, больше не улавлива я и не чувствуя даже следа мыслей Либби, потеряла интерес к ее судьбе. Прав Тристан или ошибается… вопрос спорный, вот нечего и думать. Он и сам это понимал, раз уж больше о том не заговаривал. Должно быть, он, как и Париса, почувствовал: что бы ни сотворили с Либби Роудс, она этого наверняка не пережила. Цела она, мертва или застряла сразу в двух этих состояниях, может быть, даже навсегда… пустое мысленное упражнение. Единственный вывод, который Париса считала реальным: если у Общества есть враги, способные начисто стереть с лица земли чье-то сознание, то не стоит теряться, надо выжать из него все, пока это возможно.

Пятеро кандидатов смущенно устроились в раскрашенной комнате, готовые изучать новую тему, по привычке оставив Либби свободное место. Не то чтобы они сидели в определенном порядке, но кое-какие свои ритуалы у них были. Обычно Либби сидела рядом с Нико, который сейчас старательно не смотрел на пустоту по левую руку от себя. А его разум издавал то же самое гудение, что и головы всех остальных: переживание потери, как при утрате конечности.

Париса еще подумала, была бы картина такой же, если бы опустело место Каллума.

– Встречайте, – сказал тем временем Далтон, – Вивиана Абсалон.

Остальные напряглись, когда по его жесту в комнате появился труп женщины. Сохранилась она прилично, а вялое, пустое выражение на лице говорило о том, что она бы и вовсе предпочла не умирать, но смирилась с неизбежным. Тело, в принципе, не пострадало, если не считать умело зашитого следа после вскрытия. Провели аутопсию, скорее всего, недавно, а так Вивиана Абсалон лежала тихо и неподвижно, как будто уснула.

Парису слегка замутило, стоило вспомнить смерть Либби; скорченное и пронзенное тело, которое они приняли за ее труп; пустота в том, что изображало ее всегда изменчивые, а сейчас широко распахнутые глаза. Вот это, в отличие от того, что видела сейчас Париса, было жутко: руки Парисы покрывала кровь, разум отказывался верить в реальность, которая оказал ась обманкой. Представлением.

Мысль, что с кем-то из них могут проделать нечто подобное, глубоко потрясла Парису, напомнив о ставках во внешнем мире. Одно дело власть, и совсем другое – смертность. Этот урок ей нельзя забывать до конца жизни.

– Вивиана – сорокапятилетняя женщина франко-итальянского происхождения. Ее по ошибке отнесли к смертным, – сказал Далтон, – сразу по нескольким параметрам.

С этими словами он вызвал проекции изображений. Было в этих слайдах нечто холодное, как и в хранении трупа: неброские заметки от руки рядом со стрелочками, выводы по наблюдениям после вскрытия… Зато держался Далтон привычно. Париса только ощутила исходящую от него ауру предчувствия, тревожного ожидания, будто вот-вот опустится лезвие топора.

Но не успела она глубже проникнуть в мысли Далтона, как двери в раскрашенную комнату открылись. Париса оглянулась, с интересом наблюдая, как Атлас тихо проскальзывает внутрь. Месяцами до исчезновения Либби он где-то пропадал, а после успел намозолить всем глаза.

Это интриговало.

Ощутив любопытство Парисы, Атлас посмотрел на нее и кивнул, не улыбаясь, чего никто больше не заметил.

После этого он жестом попросил Далтона продолжать.

Послушный, Далтон заговорил дальше:

– К восемнадцатилетию, в возрасте, когда большинство медитов уже демонстрируют признаки магического мастерства, она ничем особенным не выделялась. Выраженного таланта к ведовству не проявляла, поэтому формально никто не обращал внимания на то, как при ней срабатывают сигнализации. Девяносто девять процентов медитов удается идентифицировать верно, – напомнил Далтон, – но когда дело касается населения примерно в десять миллиардов, то с одним оставшимся процентом ошибиться очень даже легко.

Взмахом руки он сменил слайд.

– На момент смерти Вивиана обладала отменным здоровьем. К тридцати годам родила четверых детей, и многими жителями родной деревеньки Юзес по-прежнему считалась первой красавицей, даже краше молодых, незамужних женщин лет двадцати. К несчастью, – сказал Далтон, – всего несколько недель назад Вивиану сбила машина. Смерть наступила мгновенно.

Еще взмах рукой, очередной слайд – фото с места аварии, вслед за которым последовал перечень особенностей Вивианы.

– Как видите, – произнес Далтон, сопоставляя изображения двух похожих вскрытий, – в возрасте двадцати одного года внутренние органы Вивианы перестали стареть.

Он быстренько пролистал изображения, сравнивая непонятные (для Парисы) части тела: в двадцать один год и в сорок пять лет.

– Ее кожа нисколько не утратила эластичности. Черты лица не изменились. Волосы не поседели. Большинство соседей считало, что дело в спорте и правильном питании, ну, и еще что она подкрашивает волосы. Сама же Вивиана, похоже, ничего подозрительного не видела. Верила, наверное, будто ей повезло: в разумных пределах, ничего сверхъестественного.

Слайды закончились, и Далтон обернулся к классу.

– Насколько мы можем судить, если бы не авария, Вивиана по естественным причинам не умерла бы, – сказал он, проговаривая то, на что и так уже жирно намекал. – Смерть настигла ее не в результате процессов распада. А вот чего нам неизвестно, так это сколько бы она еще прожила, если бы не безвременная кончина, и как часто встречаются подобные случаи среди прочих невыявленных медитов.

– Она демонстрировала какие-нибудь признаки регенерации? – спросил Тристан. С тех пор как Либби похитили, он стал отстраненным, тихим. Непонятно только было, в чем причина: то ли в смерти, которую он чуть не принял от руки Каллума, то ли в непрактичной (для Тристана же) вере, будто Либби еще можно найти.

– Ты имеешь в виду, не заживали ли на ней сами собой раны? Нет, – ответил Далтон. – Она просто не старела.

– А болезням она была подвержена больше или меньше? (Рэйна.)

– С уверенностью сказать трудно, – признал Далтон. – Ее деревня была исключительно гомогенной.

– Она переносила какие-нибудь тяжелые заболевания? (Снова Тристан.)

– Нет, но регулярно проходила вакцинацию, так что в этом не было бы ничего удивительного.

– Простуда, – сухо предположил Каллум, и Далтон пожал плечами.

– Мало кто обращает внимание на рядовые болезни, – сказал он, – отсюда и несовершенство нашего исследования.

– И что же нам конкретно с этим делать? – спросил Нико, нетерпеливо барабаня пальцами по бедрам. – Ее магической специальностью была… жизнь?

– Где-то в генах Вивианы заключена устойчивость к распаду, – утвердительно ответил Далтон. – Мы не можем выяснить, насколько такая способность распространена, но это – одна из целей исследования. Единственная ли Вивиана в своем роде? – обратился он к группе. – Имеются ли в истории другие случаи? Не привлекают ли благословенные долголетием люди аварии со смертельным исходом, которые и не дают им прожить достаточно долго, чтобы привлечь внимание? Возможно ли, что они обычно умирают молодыми, и если так, то замешана ли в этом магия? Или же, – продолжил он после недолгой паузы, – это некое доказательство рока?

Брошенное невзначай замечание заставило Парису сощуриться. Магия, которую они исследовали, была узким, предсказуемым предметом, и ее результаты поддавались научному объяснению. Рок же, по определению, отличался. Когда тебя, будто магнитом, влечет к определенному исходу, это исключает всякую свободу выбора, а Парисе это не нравилось. Она не любила чувство, когда чем-то не управляешь; от этого ее рот наполнялся горечью, как при излишнем слюноотделении.

– Магия жизни и смерти, – тихо проговорила Рэйна. – Так это наш новый предмет?

Далтон обернулся к Атласу, но тот молчал, и тогда Далтон пояснил:

– Так, да не так. За обрядом инициации следует кафедра смерти.

Тристан смущенно дернулся, а Каллум остался чинно неподвижным.

– Несмотря на впечатление, которое производит ваш случай, все произошло очень вовремя, – небрежно заметил Далтон. – Работа и цель Общества остаются неизменны.

– Вот как? – измученно спросил Нико.

– Как бы там ни было, да, – обернувшись, сказал Далтон. – Посвящение состоится в запланированное время. Также вы обнаружите, что после раздела о жизни и смерти вам откроется расширенный доступ к ресурсам библиотеки.

– А взамен? – спросила Париса.

Она имела в виду: какое еще загадочное подношение надо будет совершить в свой последний год?

При звуке ее голоса Далтон совершенно привычно чуть вжал голову в плечи. Так он рефлекторно боролся с тем, чтобы не посмотреть на нее сразу, порывисто, хотя выглядело это со стороны так, будто он дергается от нерешительности.

Париса ждала ответа Далтона, но тут позади них встал Атлас.

– Вы обязаны Обществу так же, как оно обязано вам, – невыразительно проговорил он. – Прошу прощения за вмешательство, – добавил Атлас на прощание и направился к дверям, предоставляя Далтону вернуться к обсуждению деталей невыявленных магических способностей Вивианы.

Вторую половину вопроса Париса предпочла задать Далтону позднее, когда они останутся наедине. Она нашла его в читальном зале, где он штудировал книгу и поигрывал тем, чего она не видела, невидимым в принципе. Все это требовало от него большого напряжения. Париса дождалась, пока при виде нее Далтон расслабится, и только тогда приблизилась, смахнула капельку пота у него со лба.

– В чем дело? – спросила она.

Далтон поднял на нее затуманенный, далекий взгляд, как бы глядя на нее через многие мили.

– Знаешь, зачем ты ему? – спросил он.

– Нет, – сказала Париса, и без подсказок понимая, что речь об Атласе. Этот вопрос донимал ее с самого исчезновения Либби, если не дольше.

– А я знаю. – Далтон прикрыл глаза, прижимаясь щекой к ее ладони. – Все потому, что ты умеешь голодать.

Они сидели молча, пока Париса думала, что это значит. Да был ли, в конце концов, способ правильно голодать?

Да. Если удачно схорониться, то выживешь там, где остальные погибнут. Вот истинная магия долголетия.

– Он всех нас выбрал для чего-то, – пробормотала Париса.

– Конечно. Так Общество и работает.

Она покачала головой.

– Выбирал он, а не они. Атлас уже телепат Общества, так зачем ему я?

Париса помолчала.

– Или я ему уже без надобности, – тихо предположила она, вспомнив, как рука Атласа вытянула ее из головы Далтона.

Далтон в ответ распахнул глаза и снова закрыл их.

Париса погладила ему шею, снимая там напряжение.

– Ты что-то видел, – как бы мимоходом заметила она. – В Либби… в той штуке. В иллюзии.

Она ждала, как его мысли отреагируют. Когда в них промелькнет, пропляшет что-нибудь.

Но вместо этого наткнулась на стены.

– Это была не иллюзия, – невыразительно и небрежно проговорил Далтон.

Это был всего лишь маленький кусочек крупной мозаики, однако Париса уже готовилась услышать масштабный ответ. Вспомнила выражение лица Далтона, когда тот увидел тело Либби. Странную пустоту, и как внутри него что-то с треском захлопнулось. Никакая искренняя реакция не сравнилась бы в красноречивости с этой.

– Но ведь это и не Либби там лежала, – медленно проговорила Париса, занимая выжидательную позицию. – Если только Тристан не ошибся…

– Нет, не ошибся. – Далтон покачал головой. – Просто мы не иллюзию видели.

Париса нежно запустила ему пальцы в волосы.

– Вот как?

Дыхание Далтона успокоилось и сделалось тише.

– Это была… – У него под челюстью забилась жилка. – Анимация.

– Анимация, – эхом повторила Париса. Ну вот, опять это слово, которое ни о чем не говорило ей, но многое значило для Далтона. Париса ощущала, что за ним стоит, какие силы в нем заставляют Далтона опуститься на колени.

– В чем дело? – снова спросила она, и когда их взгляды встретились, Париса как будто увидела что-то знакомое. Не мужчин у, с которым время от времени делила постель, а то го, кого искала, влекомая к нему, словно мотылек – к пламени.

– Создать такую убедительную анимацию способен лишь один человек, – сказал Далтон.

– Кто?

Впрочем, все было ясно и так. Неоспоримый, этот ответ был известен ей еще до того, как прозвучал из уст Далтона.

«Я же аниматор, – сказало ей воспоминание Далтона. – Я дарую жизнь».

– Я.

Париса ощутила проблеск того, что должно было быть страхом. По всем прикидкам, ей полагалось встревожиться, заволноваться и, возможно, устрашиться. Но вместо этого она ликовала, испытывала чистый восторг, получив подтверждение собственной правоты. Перед ней стоял невероятно интересный человек – алмаз в куче глубокой посредственности, – и Париса это поняла сразу, как увидела его. Только она и знала его таким, больше никто. Далтон был загадкой, потерянной даже для себя, хотя это, конечно, неслыханно, невозможно. Но с какой стати им, совершившим столь многое и зашедшим так далеко, ограничивать себя возможным?

Вдруг и Либби Роудс получится в итоге найти?

Она не видела смысла спрашивать Далтона, что он знал или помнил. Если та иллюзия – анимация – и правда была делом его рук, сам он об этом явно не знал, и вот теперь он молча молил Парису, просил снять с него незаслуженную вину.

Париса улеглась на стол, смахнув с него все, а Далтон наклонился и вдохнул ее аромат. Издал похожий на тихий всхлип звук и зарылся лицом в складки ее платья.

Вот это и была разница между жизнью и долголетием; нечто посередине смерти в автомобильной аварии и жизни с расщепленной душой.

– Я вытащу тебя, – прошептала Париса Далтону, далекой его версии, маленьким осколкам. В ее голове родилось ясное, понятное решение.

Если от Далтона остались кусочки, она приберет к рукам их все.

Рэйна

– Помоги мне кое с чем.

Нико посмотрел на нее далеким взглядом. Новая тема не помогла ему отвлечься или ослабить бремя вины, зато явно подействовало нечто иное. Нико больше не шатался как неприкаянный, обрел решительность и снова стал высыпаться. Он ждал чего-то с нетерпением, но главное – ждал.

– С чем помочь? – спросил он.

– Есть у меня одна теория.

Рэйна села напротив него на газон, который тут же, как обычно, принялся возмущаться. В кои-то веки Рэйна была рада услышать траву – это служило в некотором роде признанием.

– Ладно, какая?

– Я тут подумала кое о чем. – О том, что подслушала в разговоре Парисы и Каллума. Странное, конечно, сочетание, но, с другой стороны, с тех пор как Тристану не удалось убить Каллума, никто, кроме Парисы, Каллуму и в глаза-то не смотрел.

– У анимации есть разум? – нейтральным тоном спросила Каллума Париса.

– Типа того, – спокойно ответил он ей. Теперь, когда не нужно было бороться за жизнь, казалось, что эти двое, обладатели схожих специальностей, могут, по крайней мере, делиться опытом. – Вот у иллюзий разума нет, а у анимаций… кое-какой имеется. Строго говоря, это не то чтобы разум, – поправился Каллум, – но анимации – это подобие жизни. Некий вид… духа природы. Осознанностью тут не пахнет, но как существо она, вероятно, живая.

На эту тему, сообразила Рэйна, есть мифы. Древние записи. О призрачных явлениях, кое-каких созданиях, наделенных жизнью, но не разумом.

Далтон тоже специализировался на анимации, но говорить об этом Рэйна не торопилась, ведь не знала, важна ли такая информация.

– Натурализм, – сказала она, молча указывая на шепчущие «мама-мама-мама» придавленные, тонкие и гибкие стебли травы. – Я думала о той медитке с долголетием.

– При чем тут она? – Любопытство в Нико еще не разгорелось, но ему стало хотя бы интересно.

– Жизнь – это, должно быть, стихия. Я не могу ею управлять, но есть те, кто может. – Она осторожно взглянула на него. – Ты бы мог.

– Мог что? – удивился Нико.

– Использовать ее, – со вздохом сказала Рэйна.

– Использовать?

– Да. – Возможно, были способы объяснить это понятнее, а может, и нет. – Наверное, ты мог бы манипулировать ею, как любой другой силой. Вроде притяжения. – Она сделала паузу. – А может, даже и создать ее.

– Думаешь, я мог бы создать жизнь? – Нико немного выпрямился и нахмурился. – В теории, если бы жизнь была физическим элементом, то да. Возможно. – Он наморщил лоб. – Но даже если бы я мог…

– Энергия даром не приходит, знаю. – Рэйна уже давненько об этом размышляла. – Вот тут в дело вступаю я.

– Но…

– Теория довольно прямолинейна. Предположим, жизнь – сама по себе элемент. Что, если специальностью Вивианы Абсалон и правда была жизнь: умение жить и оставаться живой? – сказала Рэйна и посмотрела, догоняет ли Нико. – Жизнь и разум – это не одно и то же. Есть ведь микроорганизмы, бактерии и прочие, они живут без разума, и получается, если магия в некотором смысле живет… то почему нельзя создать и жизнь?

Нико так и смотрел на нее, нахмурив брови, и тогда она со вздохом, угрюмо положила руку ему на плечо.

– Просто попробуй, – сказала она, и Нико моргнул.

– Попробовать… что именно?

«Ха-ха-ха, – рассмеялась трава, весело зашуршав. – Мама слишком умная, слишком умная, она видит-видит-видит, ха-ха-ха».

– Просто попробуй, – повторила Рэйна.

Нико сперва напрягся – видимо, хотел возразить, – но тут же расслабился, уступая, то ли с охотой, то ли против собственной воли, и соглашаясь на предложение. И когда сквозь Рэйну потекла магия, она не первый раз задалась вопросом: услышит ли теперь Нико то же, что слышит она, или это умение – исключительно ее проклятие? Зато на время, пока Нико пользовался ее энергией, направляя поток в иное русло, Рэйна хотя бы могла передохнуть. Она испытывала то же, что и при Атласе в кафе, когда позволила природе почерпнуть ее сил.

«Расти», – приказала тогда Рэйна семечку, и оно проросло.

Теперь же она сказала Нико попробовать и почувствовала, как его сила с благодарностью, охотно, жадно принимает ее магию. Рэйна испытывала одновременно облегчение и разрядку, а когда Нико поднял ладонь, пошатнулась, будто резко вдохнула всей грудью.

Иначе как вспышкой это было не назвать. Видели они ее, ощутили или просто осознали, определить они не могли. Рэйна знала только, что на короткий миг появилось то, чего прежде не существовало, и Нико это тоже понял: его темные глаза пораженно округлились, в них читались отголоски запоздалой настороженности и недоброго предчувствия.

Нико ни к чему не готовился, а если Рэйна и ждала большего, то лишь потому, что сама же теорию и выдвинула, предложив опробовать ее на практике. Идея была и правда проста, до смешного лишенная какой-либо сложности. Если жизнь приходит из пустоты – если ее в принципе можно создать, сотворить как саму вселенную, – то почему бы ей не произойти из Рэйны?

«Мама», – вздохнула качнувшаяся неподалеку ветка.

И Рэйна, и Нико как будто сразу, не спрашивая друг у друга подтверждения, поняли, что сделали.

– Что это значит? – спросил Нико. – Это что, была…

Сама жизнь.

– Не знаю, – сказала Рэйна, и она правда не знала. Пока что.

– Что бы ты с ней сделала?

– Я? – Рэйна удивлено обернулась к Нико. – Ничего.

Он непонимающе нахмурился.

– Как так?

– Я ничего не могу с ней сделать.

– Но…

– Это же ты ее использовал, – сказала Рэйна.

– Но ведь дала ее мне ты!

– И что? Что есть ток без лампочки? Пшик.

– Это…

Он не договорил, покачав головой, видя, наверное, что дальше спорить смысла нет.

– Будь здесь Роудс, – сказал потом Нико и вздохнул, сдаваясь прежде времени, – то я бы, наверное, сумел что-нибудь сделать. А так это просто… какая-то… – Вспышка. – Штука.

– Так тебе надо больше силы?

– Не просто больше. Больше, чем просто больше. – Он побарабанил пальцами по земле, на время снова дав волю нервам. – Дело не в количестве, а в… качестве. Чистоте.

– Значит, если бы тут была Либби, кое-что получилось бы?

– Да, – уверенно проговорил Нико. Уверенно он говорил всегда, но именно сейчас это было не простое самодовольство. – Не знаю, что именно, просто кое-что.

– Ну. – Рэйна сделала пазу, притенив глаза ладонью от солнца, которое резко выглянуло из-за облачного покрова и обдало их волной света. – Тогда придется нам отыскать ее.

Снова мелькнуло это напряжение, когда Нико подобрался.

– Нам? – А, так он решил, что Рэйна ему не верит. Ну и правильно, она ему не верила. То есть верила, но не совсем. Впрочем, это не отменяло шансов на успех, особенно если она поизучает недавнее открытие.

– Если могу помочь, то да. – Рэйна взглянула на Нико. – Я подумала, ты уже что-то предпринимаешь.

– Ну… – Он замялся. – Нет. У меня вариантов нет, но…

– Есть у твоего друга, – догадалась Рэйна. – У того, который ходит через сны.

Нико не ответил.

– Этого ты о нем не рассказывал, – вслух подумала Рэйна. – Имя его назвал, это да, но о его возможностях – молчок.

Нико, похоже, накрыло запоздалым чувством вины. Судя по тому, как он резко выпрямил ноги.

– Я вообще никому говорить не хотел.

– Потому, что его… надо держать в тайне?

– Его? Не самого его, а его способности… – Нико вздохнул. – Ему же лучше будет, если о нем никто не узнает.

Нехорошо. Это разозлило Рэйну больше обычного.

– Тебе следует нам довериться. – Она сама же удивилась твердости в собственном голосе. – Тебе так не кажется?

На лице Нико в этот момент отразилась непостижимая открытость.

Париса верно подметила: он был на редкость неспособен к вероломству.

– Зачем? – спросил Нико.

Рэйна задумалась. Нико захочет полного, подробного ответа, а ей, возможно по эгоистичным причинам, нужно было его убедить.

– Ты понимаешь, – медленно заговорила она, – что по одиночке мы – это одно, а вместе – совсем другое?

Миг тишины.

И ответ:

– Да.

– Значит, не стоит разбрасываться ресурсами, которые у тебя есть. – Еще одна простая мысль.

– Кто станет доверять Каллуму? А Парисе?

В голосе Нико звучало сомнение, и не без причины.

– Я верю, что они одаренные, – осторожно допустила Рэйна. – Я доверяю их навыкам. Доверяю тому, что, когда их интересы соответствуют моим, они полезны.

– А если не соответствуют?

– Значит, надо это изменить. – Для Рэйны все было логично, последовательно, и одно вытекало из другого. – Разве мы стали частью Общества не за тем, чтобы добиться величия? Так-то мне и одной неплохо, как и тебе, – напомнила она. – Если бы мы соглашались только на хорошее, то здесь не задержались бы.

– Ты правда… – Нико запнулся. – Ты правда так в этом уверена?

Он имел в виду доверие Обществу.

– Да, – сказала Рэйна.

Пока что это было не так, но со временем Рэйна намеревалась исправить положение. Она собиралась стать уверенной, а для этого требовались кое-какие ответы.

И дать их мог лишь один человек.

Она поискала Атласа, намереваясь поговорить с ним с глазу на глаз. Когда же нашла, он как будто не удивился ее приходу, хотя прежде она не добивалась его аудиенции. Никому из них его кабинет рядом с небольшой столовой интересен не был; в основном потому, что в нем не было вещей, которые можно исследовать. Интерес представлял собой только сам Атлас, такой ненавязчивый и постоянно окруженный аурой бесконечного терпения.

– Что такое инициация? – без обиняков спросила его Рэйна, и Атлас, который перебирал на полке книги, замер.

– Обряд. Как и все прочее, – устало произнес Хранитель. В последнее время он вообще выглядел изможденным. Сегодня на Атласе был, как обычно, шитый по мерке костюм: серого цвета, который словно отражал его траур по утраченному студенту. – Клятвы уз не особенно сложны. Думаю, вы даже изучали их в какой-то момент.

И правда.

– Ритуал все равно сработает? Раз уж это не мы убили Либби?

– Да.

Атлас присел за стол и жестом пригласил Рэйну сделать то же самое. Из кармана он достал перо и аккуратно положил под правую руку.

– Кое-что, может, и нарушено, однако спустя две тысячи лет ритуальных жертвоприношений, укрепляющих структуру, смею вас заверить, – произнес он с близкой к иронии интонацией, – магия выдержит.

Рэйна ждала, опустив взгляд на столешницу.

– Сомневаюсь, что вы пришли поинтересоваться относительно организации ритуала посвящения, – заметил Атлас, посмотрев на нее с определенной долей настороженности и интересом.

– Да, хотела спросить еще кое-что.

– Ну так спрашивайте.

Рэйна посмотрела ему в глаза.

– И вы ответите?

– Может быть. А может, и нет.

Успокоил, подумала Рэйна.

– В кафе вы говорили, что приглашение было адресовано мне и еще одному человеку, – напомнила она.

– Да, я так говорил. – Отрицать что-либо он как будто не собирался. – Вас это сильно обеспокоило?

– В некотором смысле.

– Сомневаетесь, что вам тут место?

– Нет, – совершенно искренне возразила Рэйна. – Я знала, что, если захочу, это место будет моим.

Атлас откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на нее.

– Тогда о чем еще думать?

– О том, что есть и другие. – Это был не столько страх, сколько любопытство. – Те, кто едва не прошел отбор.

– Беспокоиться из-за них причин нет, если вы об этом, – заверил Рэйну Атлас. – Есть много других занятий, благородных. Не все медиты достойны приглашения в Общество.

– Они работают на Форум?

– Структурно, Форум не то же самое. Он ближе к корпорации.

– А в чем разница?

– Его члены ищут выгоды.

– В чем?

– В наш их потерях, – просто ответил Атлас, поводя рукой над пустой кружкой. Несколько мгновений – и она наполнилась чаем; в воздухе разлился аромат лаванды и бергамота. – Такова уж природа вещей. Баланс, – сказал Атлас, поднося кружку к губам. – Без провала не будет успеха. Без антиудачи – удачи.

– Без смерти – жизни?

Атлас согласно кивнул.

– То есть вы видите, в чем смысл ритуала? – спросил он.

Рэйна задумалась, не слишком ли сильно она желает посвящения. Она искала оправдания жертве, хотела поверить в ложь. Похоже на токсичную любовь, рожденную из голода.

И назад пути уже не было.

– Вы знаете, что стало с Либби Роудс?

– Нет. – Атлас ответил без колебаний, но не так уж и быстро. У него на лбу даже образовалась морщинка искренней озабоченности. – И с прискорбием вынужден признать, что, если бы не мистер Кейн, я с готовностью поверил бы в ее смерть.

– Думаете, это дело рук Форума?

– Думаю, что и такое возможно.

– А что еще возможно?

Рэйна прямо видела, как на этом Атлас запирается, опуская занавес тайны.

– Вариантов бесчисленное множество, – сказал он.

Значит, догадками делиться он не станет.

– Следует ли нам довериться вам? – спросила Рэйна.

Атлас по-отечески улыбнулся уголком рта.

– Я вам вот что скажу, – произнес он. – Если бы в моих силах было вернуть Элизабет Роудс, я бы сделал все от меня зависящее. Мне нет смысла бросать ее поиски. От ее пропажи я не выигрываю ровным счетом ничего.

Рэйна неохотно признала, что так оно и есть. Причин сомневаться в его словах она не видела, ведь ценность Либби была ясна всем.

– Однако это не объясняет вашего прихода, – заметил Атлас.

Рэйна опустила взгляд на свои руки, не сразу осознав, откуда у нее такое странное чувство. Наконец до нее дошло: она не чувствует напряжения в ладонях, ведь в кабинете не было жизни, не то что в остальных частях дома. Никаких растений, только книги да мертвое дерево.

Занятно, подумала она.

– Вы упоминали одного странника, – сказала Рэйна. – Я хотела спросить, не друг ли это Нико?

– Ах да, Гидеон Дрейк. Он вышел в финал, хотя в десятку лидеров и не проскочил.

– Правда, что этот друг умеет ходить царствами сна?

– В царствах подсознания, – кивнув, уточнил Атлас. – Способность, бесспорно, восхитительная, однако совет правления Общества в итоге засомневался, что мистер Дрейк в состоянии полностью ею управлять. Мне кажется, что даже мисс Роудс знала только о его неизлечимом случае нарколепсии, приступы которой нельзя предотвратить, – добавил он и едва заметно усмехнулся. – Мало кто из преподавательского состава НУМИ понимал, как с ним быть. В некоторых отношениях его можно назвать необученным. К тому же его мать чрезвычайно опасна и склонна вмешиваться.

– Кто она?

– Так, ничего особенного, – сказал Атлас. – Некто вроде шпиона. Судя по всему, за ней числится долг – или же она испытывает пристрастием к влезанию в таковые, – хотя и непонятно, как и почему она его заимела.

Рэйна нахмурилась.

– И чем же она… конкретно занимается?

– Она преступница, но не достойная запоминания. Не чета отцу мистера Кейна.

– О. – Рэйна сама не поняла, отчего это известие ее так опечалило. Возможно, назвав мать Гидеона Дрейка недостойной запоминания, Атлас уж больно легко предположил, будто память – это такая роскошь и тратить ее на недостойных не стоит. – А Гидеон?

– Подозреваю, что, если бы мистер Дрейк не встретил Нико де Варону, жизнь его сложилась бы совсем иначе. И то если бы он еще выжил.

Рэйна поерзала.

– Значит, вот оно как?

– Что именно?

– Непримечательные страдают из-за своей непримечательности, – сказала она.

Атлас поставил кружку на стол, позволив моменту напитаться тишиной.

– Нет, – произнес он наконец и поправил галстук. – Страдают как раз-таки приметные. Непримечательные остаются незамеченными, да, а вот величие приходит через боль. – Он смерил Рэйну торжественным взглядом и добавил: – Я знаю мало медитов, которые не выбрали бы простую, серую жизнь и человеческое счастье, будь у них на то воля.

– Но, получается, знаете тех, кто так не поступил бы, – заметила Рэйна, и уголки рта Атласа дернулись вверх.

– Да, таких я знаю.

Он уже собирался отпустить Рэйну и закончить тем самым сеанс искренности, но она в задумчивости задержалась еще на некоторое время. Она так и не получила желаемого. Думала, что, услышав подтверждение насчет друга Нико, решит задачку, однако ничего не вышло. Первоначальная радость от ответа на вопрос была дешевым наркотиком, и вот теперь Рэйна снова ощущала неудовлетворенность.

– Странник, – сказала она. – Тот, которому вы предпочли меня… Кого вы отвергли?

Она вдруг четко поняла, что больше ей вопросов не позволят.

– Его не отвергали, – сказал Атлас и склонил голову в знак того, что разговор окончен. Встал из-за стола и проводил Рэйну до двери.

Эзра

Эзра Михаил Фаулер родился, когда земля умирала. В новостях годами только и рассказывали об углеродном загрязнении да как истончился озоновый слой, – а целое поколение потом бежало к психотерапевтам с жалобами на экзистенциальный кризис, принявший поистине исполинские масштабы. Америку на месяцы охватили пожары и наводнения, но тогда лишь половина страны считала, что они хоть как-то причастны к разрушениям. Знаков не увидели даже те, кто еще верил в мстительного Бога.

И все же худшее было впереди. Только когда стали заканчиваться пригодный к дыханию воздух и питьевая вода, кто-то где-то решил, что пришло время перемен. Магическую технологию некогда покупали и продавали власти, но затем она тайно перешла в частные руки, и ею начали торговать уже в секрете. К 1970 годам принадлежащая корпорациям и учреждениям магия исцелила землю от ряда вирусов и обеспечила ее кое-какими возобновляемыми энергетическими ресурсами, устранив часть ущерба, причиненного индустриализацией и глобализацией, а заодно и прочими -ациями, которые мир мог с успехом какое-то время еще развивать по старому сценарию. Политики, как обычно, политиканствовали, и потому каждый последовательный шаг вперед по-прежнему вел к концу, однако катастрофу отсрочили, и это было самое главное. Любой сенатор подтвердит.

Эзра тем временем рос в неблагополучном уголке Лос-Анджелеса, далеко на востоке города. Местные даже мельком не видели океана и не могли уверенно сказать, что река – всего лишь медленный поток воды выше тротуара. Племя Эзры было племенем безотцовщины, неудачников, где матери и детей воспитывали, и пропитание добывали. Но этого самого пропитания оставалось не так уж и много.

До двенадцати лет Эзра рос при матриархате в несколько поколений, а потом его мать застрелили прямо во время богослужения.

Эзра тоже там был и вместе с тем не был.

Детали произошедшего он помнил отчетливо, по многим причинам, невзирая на смерть матери. Первая – они с ней тем утром поссорились из-за того, что накануне он куда-то смылся, хотя он заверял мать, мол, ничего такого не было. И вторая – в тот день он впервые открыл дверь.

Когда во время службы раздались выстрелы автоматической винтовки, Эзру так сильно отбросило назад, что он даже подумал, не ранили ли его. О стрельбе он вообще имел представление благодаря школьной строевой подготовке, хотя в столь юном возрасте смерть сама по себе и казалась далекой. В голове у Эзры сидело представление о том, каково это – словить пулю, и оно в точности совпадало с ощущениями тех секунд: резкое падение, звон в ушах, и весь мир заваливается набок. Для своих лет Эзра был мелким, и небольшой рост, видно, тогда и спас его. Порой он становился лишь кусочком человека. Таким крошечным, что мог забиться в небольшое отверстие, бесконечно малую трещинку.

Падал Эзра долго и ударился жестко, но потом понял, что он либо мертв, либо живее всех живых. Открыл глаза и увидел храм. Стояла тишина. Прямо-таки зловещая. Ни матери, ни стрелка – вообще никого в церкви не было. Тогда Эзра подошел к тому месту, где сидела его мать, и поискал в скамье пулевые отверстия. Не найдя дырок, подумал, что при помощи магии сумел все исправить. Дома он застал мать – та спала на диване, так и не сняв формы сестры. Эзра и сам лег в постель, а когда проснулся, светило солнце.

Дальше начались странности. Эзра съел на завтрак тот же подгоревший тост, что и вчера, а в ежедневных новостях по телеку звучали все те же плоские шутки. Мать снова орала на него за то, что он вчера убежал и вернулся, когда она уже спала. Потом затащила его в ванную, криком велев вымыть голову и одеться для службы в церкви. Нет-нет, тут же залепетал Эзра, туда нельзя, мам, послушай, это очень важно… но она не уступала. Надень парадные туфли, Эзра Михаил, приведи себя в порядок, и пойдем.

Когда снова появился стрелок, Эзра окончательно уверился в том, что неким образом отправился в прошлое, а именно во вчерашний день, и сперва принял это за благословение. Он открыл для себя аварийный выход в иное время, которое было само по себе иным местом. Убежищем. Далеко Эзра не ушел, но этого хватило, чтобы спасти свою жизнь.

Позднее он изучит ньютоновскую динамику, теорию относительности и детерминированные процессы. Узнает, что он умеет открывать двери, а точнее, червоточины, соединяющие диспарные точки в пространстве, то есть две различные точки во времени, и при этом не старится ни на секунду.

При нужном количестве энергии он мог отворить любую дверь, а мир, который он посещал в прошлом, просто приспосабливался к будущему, из которого Эзра приходил.

Собственно, в этом и заключалась проблема: сколько бы Эзра ни пытался предотвратить убийство матери, она уже была мертва, и значит, гибель ее везде и всегда была фактом.

Не то чтобы Эзра не старался. Несколько попыток он все-таки сделал. В двенадцать лет ему казалось, что спасти мать – это задание, ниспосланное свыше. Он жег тосты, слушал плоские шутки по ящику, а потом звучали выстрелы, снова и снова. Каждый раз события повторялись и только перемешивались, словно кусочки мозаики, детали пророческого детского пазла. Третий раз: мама, нельзя идти, ты умрешь – Эзра, прикуси язык. Четвертый раз: мама, нельзя идти, я заболел – Эзра, никаких отговорок. И остальные разы: мам, машина сломалась; мам, у меня нога сломана; мама, если ты пойдешь, мир сломается…

– Перестань уже новости смотреть, – сказала она. – Это тебе не на пользу.

Последний раз, когда Эзра наблюдал гибель матери, ее тело упало так же, как и всегда: на него, защищая. Заслоняя пустое место, поскольку сам он всегда оставался в безопасности, а она навеки – нет. Изможденный, он рухнул в небольшую прореху во времени и подумал: ну ладно, пусть будет так.

Последний раз, и все.

Он вымыл голову, надел парадные туфли и взял маму за руку, хотя считал для этого себя уже слишком взрослым. Мама чем-то увлеклась и не пришла в недоумение, но так было даже лучше. Прощаться Эзра так и не научится.

Теперь, зная, что дверь откроется в нужный момент, он решил сменить тактику. Еще не понимая, как именно, задумал открыть для себя иную щель. Сосредоточился на двери, которая привела бы его в другое место, за пределами минувшего дня.

И когда вышел по ту сторону, то обнаружил, что с похорон матери минуло уже три недели, – это была самая дальняя точка, куда он сумел добраться при своих неразвитых способностях. В теории, он был медитом, у которого еще только проклюнулся дар. На практике – мальчиком, отчаянно молившим вселенную унести его куда-нибудь подальше.

Вскоре приехали соцработники и забрали его под свою опеку. Эзра пошел с ними, не испытывая никаких чувств, – видимо, потому что у него на глазах мать умерла уже двенадцать раз.

Конечно, американская система работы с сиротами оставляла желать лучшего. Эзра поклялся никогда больше не убегать и ни одной живой душе не рассказывать о том, что видел и делал, однако есть у жизни привычка нарушать детские обещания. Через год он уже наловчился открывать двери, управляя результатом. Время шло, а он плавно перемещался по нему, не старея, если только сам не желал того: к шестнадцати Эзра оставался еще пятнадцатилетним, минус один день: в сумме он проскочил всего 364 мгновения.

В семнадцать (или около того) Эзре предложили стипендию в Нью-Йоркском университете магических искусств, и тогда же он узнал, что такой не один. Да, двери открывать умел только он, но оказалось, на земле есть другие маги – или медиты. Перед Эзрой открылся новый мир, незнакомый и тайный.

Кем же был Эзра? Точно не физиком в строгом смысле этого слова. Он просто открывал небольшие, размером с себя червоточины во времени, однако его магия имела пределы, и ограничивал ее он сам. Сила Эзры была уникальна и опасна.

Не бравируй ею, советовали учителя. Никогда не знаешь, что за люди захотят играть со временем. Уж точно не те, у кого добрые намерения.

И Эзра послушно держал талант в тайне, ну, или пытался… пока на него не вышло Александрийское общество.

Предложение сделали заманчивое: сила вообще привлекает. Впрочем, куда больше Эзру интересовали однокашники. Те четверо, которые остались бы после устранения пятого. Эзра по натуре был интровертом – бедность, сила, которую приходилось держать в секрете, безвременная кончина матери… все это в сочетании сделало его относительно нелюдимым, – однако нашелся среди кандидатов один, с которым они сразу нашли общий язык.

Атлас Блэйкли был лихим бродягой с дикой копной натуральных волос и неизгладимой ухмылкой. «Типа лондонский гопарь» – так он в шутку назвал себя при знакомстве. От его громкого ржания разлетались все голуби. Хищный, бойкий и очень умный, он порой смущал людей, но Эзра сразу же проникся к Атласу симпатией – взаимно. Их объединяло чувство, в котором они со временем распознали голод, правда, сперва не понимали, к чему. У Эзры оформилась догадка, что они просто слеплены из одного бедняцкого теста, никому не нужные отбросы умирающего мира. Остальные четверо кандидатов имели образование, родословную, им привили свойственный сытости цинизм и напыщенную угрюмость. Эзра и Атлас, напротив, напоминали яркие пятна. Звезды, которые отказывались гаснуть.

Первым о смерти, как части обряда посвящения, узнал Атлас – прочел у кого-то мыслях или как-то еще, потому что настаивал: на самом деле мысли он не читает.

– Да пошло оно все, – сказал Атлас Эзре, когда они вдвоем лежали на полу под куполом раскрашенной комнаты. – Надо кого-то убить? Нет уж, приятель, благодарю покорно.

– А как же книги? – тихонько гудя, спросил Эзра. Они с Атласом оба питали слабость к отраве, смертным наркотикам. Под ними Эзре проще удавалось открывать двери, а Атлас просто отдыхал от чужих мыслей: они вызывали сраную мигрень.

– Чертовы книги, – повторил Эзра. – Целая библиотека. В ней столько книг.

Атлас упоролся так, что глаза его превратились в узкие щелочки. Настроенный на праведный лад, он загадочно произнес:

– Книги – это еще не все, приятель.

Однако в основе Эзра с ним согласен не был.

– Общество – это нечто большее, – сказал он, – не только книги. И вопросы, и ответы. Это нечто большее, чем ничего. – Наркота мешала ясно излагать теорию. – Надо только как-то пробиться, а там забраться на вершину горы. Власть рождает власть, и всякое такое.

Атлас явно не догонял, и Эзра продолжил:

– Мало кто умеет голодать, – сказал он, переходя к тому, как мало людей в принципе способно понять время: как его много, сколько всего можно добиться, продержавшись чуточку дольше. Главное, прожить практически на одном воздухе, питаясь изредка и крохами, и тогда в конце останешься именно ты. Кроткие наследуют землю[28] или что-то в этом духе. Убийство – это плохо, да, но что еще хуже – оно необязательно, неэффективно. Чем вообще было существование Эзры, как не постоянным созданием лазеек с целью подобраться к природе самой жизни?

Эзра чувствовал свою смерть и знал, что она будет неприятной. Дело было не в магии, а в предвестии. Все уже, считай, свершилось; он родился таким – идущим долгой тропой к безрадостному концу. Оставалось решить, чем по пути заняться. И потом, чертовы книги им здорово пригодились бы; пришлось составить план: ждать выпало Атласу, а исчезнуть – Эзре. Эзра предложил инсценировать свою смерть; и если один останется не у дел, никого убивать не придется. Все равно Эзра никому больше в классе не нравился: ему, такому замкнутому, не верили. А еще никто толком не понимал, на что он способен, но это в конечном счете было ему только на руку.

И вот, в ту ночь, когда все сговорились его убить, он отворил очередную дверцу.

К тому времени он научился забегать намного дальше трех недель – на годы вперед, а то и на века. И выбрал 2005-й, наступивший спустя пять лет после их зачисления; отыскал Атласа в кафе, где они условились встретиться. Если для Эзры прошло всего несколько часов, то для Атласа минуло двадцать восемь лет. К тому времени он отошел от наркотиков, но не забросил франтовских манер. Сев напротив двадцатиоднолетнего Эзры, Атлас осклабился. «Я в игре», – сказал он и передал ему папку с поддельными документами.

– Значит, они повелись? – спросил Эзра. Общество знало, на что он способен, но все же… кто они, чтобы утверждать, будто бы он не умер?

– Да. – Внутри лежали водительское удостоверение штата Нью-Йорк, новая карта социального страхования и – этакая шутка Атласа – частично заполненная карта любимого клиента в местной блинной. Эзра чуть было не спросил, как это Атлас ухитрился провернуть за него всю бюрократию, но вовремя напомнил себе, что Общество неспроста требует убийство за членство в нем.

– Ну а как они поступили с… ну, со мной?

– Так же, как поступают со всяким элиминированным кандидатом. Стерли тебя, – сказал Атлас, пожимая плечами, а потом рассмеялся. – Представь, если бы мир прознал об ордене ученых-медитов, которые каждые десять лет убивают по одному своему! Так что нет, приятель, умер так умер. Тебя типа никогда и не было.

Как удобно.

– И что, даже без обряда…

Атлас поднял бокал.

– Обществ о умерло. Да здравствует Общество.

Непрерывность и вечность. Время, как и прежде, шло дальше.

– Ну и что теперь? – спросил Эзра, загораясь открывшимися перед ним перспективами.

Они продолжали осторожно встречаться, раз в год, и Эзра всегда приходил моментально, через двери. Оба не хотели, чтобы он старел без нужды. В то время как Атлас взрослел, Эзре оставался двадцать один год; время для него шло иначе, но оно шло. Ждем шестерых, сказал Атлас. Тех самых шестерых, идеальной группы, включая самого Эзру. Атлас же тем временем должен был подняться по карьерной лестнице и стать новым Хранителем (нынешний прилично состарился, и это, если не считать непомерного богатства, служило отличным поводом для выхода на пенсию), чтобы уже лично определять кандидатов. Он подобрал бы идеальную команду из пяти человек – один, разумеется, умер бы, но даже эту несчастную душу искали бы с умом и тщательно, – а потом Эзра, шестой, взял бы все в свои руки.

Идеальную команду, значит? А для чего?

– Для чего угодно, – сказал Атлас. – Для всего.

Стоило понимать это как: «Захватим эту прогнившую библиотеку, все чертовы книги и сделаем то, чего прежде никто не делал».

Они долго вынашивали планы. Искали физика, способного примерно на то же, что и Эзра, только больше: червоточины, черные дыры, путешествия в пространстве и времени. Человека, который видит кванты, манипулирует ими, понимает их и использует. Такое вообще возможно?

– Наверняка, – сказал Атлас.

Человека, который помог бы все это запитать, как батарейка. Еще одного телепата, правую руку Атласа, который стал бы его глазами и ушами (а Атлас бы отдохнул). Что они строили? Никто не понимал, но верил в свои инстинкты, смелость, усердие и терпение.

– Я нашел кое-что, – сказал Атлас раньше, чем ожидалось. Пока всего один, аниматор.

Аниматор?

– Просто доверься мне, – сказал Атлас, которому к тому времени перевалило за тридцатник, и он стал носить костюмы, скрывая свое происхождение за благородным акцентом и дорогими шмотками. Эзре, само собой, по-прежнему, был двадцать один год. Или же двадцать два, но кто уследит за возрастом с такими прыжками во времени? – На его счет у меня есть предчувствие.

Примерно в это время первоначальная эйфория поугасла, и Эзра засомневался в собственной полезности. План в основном зависел от талантов Атласа, но в них Эзра был уверен. Угнетали же бесконечные прыжки из точки в точку, из одного времени и места в другие – к Атласу. Такая жизнь не больно-то походила на полноценную. Эзра не вкладывался в дело, по-настоящему он не был его частью. Возвращайся в НУМИ, предложил тогда Атлас, подыщи для себя что-нибудь, тебе же всего двадцать три (или около того), и ты молодо выглядишь. К тому же, со смехом заметил Атлас, ты закоренелый американец и вряд ли впишешься куда-то еще.

И Эзра вернулся в НУМИ.

К несчастью, для того чтобы найти себе стóящее занятие, пришлось замедлить время. Снова переживать его линейно, оставаясь в одном и том же хронологическом срезе и позволив себе стареть в нормальном темпе. Скрепя сердце пустить корни, сойти за безобидного человека. Поначалу Эзру коробило, все казалось ему скучнее – теперь, когда он оставил естественный для себя образ жизни. Однако не успел он бросить попыток и двинуться дальше, как монотонное существование по счастливой случайности привело его на должность постоянного студенческого советника.

И именно в это время он неожиданно кое-что обнаружил.

– Они оба нужны тебе, – сказал Эзра Атласу, став свидетелем эпической ссоры между Либби и Нико. – Когда придет время, ты просто обязан заполучить их обоих.

– Так ведь у них одна и та же специальность, – с сомнением заметил Атлас. Пару лет назад у него начали седеть виски, и с тех пор он брил голову. – Ты разве не хочешь посвящения? Это ведь ты должен стать шестым.

Эзра задумался. Он всегда хотел пройти однажды посвящение, но формальности казались ему неважными. Через Атласа он получил доступ, возможности, видение. А то, что они могли натворить с одним физком, внезапно померкло по сравнению с тем, что удалось бы с двумя на борту.

– Придется взять обоих, – повторил Эзра, добавив: – Да и потом, ты бы не смог получить одного без другого. – Это он знал наверняка, потому что видел, в чем суть их соперничества. Хотя понять ее было не сложно.

Атлас подумал, рассматривая идею со всех сторон.

– Говоришь, они… физики?

– Мутанты, – уточнил Эзра. Сам он считал это большой похвалой. – Совершенные мутанты.

– Ну, тогда приглядывай за ними, – задумчиво проговорил Атлас. – А мне пока есть над чем поработать.

Дело было нехитрое, а если вспомнить, что Эзра выглядел как непримечательный студент всего на два года старше Либби с Нико (пускай и родился на двадцать лет раньше), то Либби стала для него особенно привлекательной целью. Эзра сам удивился, поняв, что хочет ее. И простой жизни или хотя бы кусочка ее, впрочем, какая в итоге разница? Однако то была неинтересная сказка, если учесть окончание.

Вот с Нико поладить не удалось. Эзра уже знал, что его место получит этот парнишка или другой кандидат, которому Атлас отвел одну из главных ролей в своей шестерке. Это натуралист, сказал он. Но для чего нам растения, хмыкнул тогда Эзра, на что услышал только: за растения не переживай, я уверен, ты все поймешь. Зато Нико все упростил бы: благодаря ему Либби просто не смогла бы отклонить предложение.

И только в год, предшествующий инициации, у Эзры наконец открылись глаза, он понял, что все это время не столько голодал, сколько постился. Теперь, без Либби и Нико, он играл свою выпестованную серость перед огромным пустым залом. Без Либби Эзра стал нефункционален и одинок, чувствовал себя утомленным, закрылся и заскучал. А еще чувствовал дискомфорт от понимания, что он перестал быть неотъемлемой частью плана, оказался неожиданно сильным.

– Глупости, ты мне очень даже полезен, – сказал Атлас. – Куда полезнее, чем ты думаешь.

– И как же? – раздраженно спросил Эзра. Скука изводила его, она вызывала неуловимый зуд, словно судорога в икроножной мышце. – Ты заполучил все нужные тебе специальности.

– Да, но насчет Парисы я, кажется, ошибся.

Эзра нахмурился.

– Она не так хороша, как ты думал?

– Нет, в том, что касается способностей, она мои надежды оправдала. – Пауза. – Однако есть у меня подозрения, что она станет проблемой.

– Какого рода проблемой? – Эзра и не думал, что у Атласа они вообще бывают.

Эзре казалось, что без него все идет как по маслу, потому и хандрил.

– Проблема. – Атлас отхлебнул чаю. – Впрочем, я могу убедить ее заставить остальных убить Каллума.

– Это который? Эмпат?

– Да. – Кто-то всегда умирал; в конце концов даже идеальной группе кандидатов предстояло потерять одного человека. Для Атласа – и тут Эзра соглашался с ним – Каллум был чем-то вроде ядерного кода, и, избавив мир от него, они оказали бы человечеству услугу. – Потом мы сможем заняться Парисой.

– О да, конечно, надо только заняться ей, и проблема решена, – вслух подумал Эзра, ожидая в ответ смеха, который так и не прозвучал.

Тревожный звоночек. Очень тревожный.

– Говоря «заняться», ты имеешь в виду… – начал Эзра.

– Я шучу, – заверил его Атлас, спустя мгновение. – Это просто шутка.

– Точно, – с облегчением произнес Эзра. – Да, точно, так и есть…

– Так и есть. – Атлас отхлебнул еще чаю.

Эзра нахмурился и опустил взгляд на свою чашку.

– Итак, для ясности…

– Знаешь, ты и в этот раз чуть не попал в число кандидатов, – как бы между делом произнес Атлас. Эзра, которому все еще не давало покоя его чудесное чувство юмора, поднял удивленный взгляд. – Учитывая все, я думал, мне самому придется тебя протаскивать… – Учитывая, что Эзра уже был в Обществе или (и это уже не так лестно) что Эзра с наступлением нового века ничего особенного из себя не представлял. – …но, оказывается, совет не занимает себя чем-то за пределами архивов. Они засекли твои небольшие магические выхлопы и подумали: отлично, как интересно, хорошо, что мы первыми его обнаружили… – Атлас пожал плечами, делая глоток из чашки. – И тебя внесли в список. Забавно, не так ли? Все-таки мы для них не люди, – заметил себе под нос Атлас. – Просто источники силы.

Он снова пригубил чай, а Эзра нахмурился, чувствуя, как зреет у него внутри возмущение.

– И ты отговорил их, надо думать?

– Конечно.

– Предпочтя завербовать кого-то другого?

Атлас медленно поставил чашку на стол.

– Да, – сказал он. – Как мы и договаривались. Верно же?

– Верно, – согласился Эзра, опуская взгляд.

Кофе в его чашке уже остыл.

– Ты как будто мне не веришь, – спустя мгновение заметил Атлас.

– С чего бы это? – Эзра именно что исполнился подозрительности. – Просто ты не упомянул, что меня может снова завербовать Общество. – Он помолчал. – Или скорее перезавербовать.

Атлас снова взял со стола чашку и взболтал в ней чай.

– Как-то из головы вылетело.

Из всех возможных отговорок эта звучала настолько слабо, что граничила с оскорблением.

– Из головы вылетело? – чуть презрительно, эхом повторил Эзра. Ему показалось, что воздух между ним и Атласом раскалился, или же это клокотало у него в груди? – Из твоей волшебной головы, при помощи который ты и колдуешь… что-то вылетело?

– Какая разница? Ты бы не смог принять приглашение. – Атлас как ни в чем не бывало отпил чай. – Мне казалось, тебя это не интересует.

– Не интересует. – С какой стати? Они же такого варианта даже не предполагали. – Но все же я…

– Мисс Роудс узнала бы, что ты ей лжешь, – намекнул Атлас, однако Эзра сдержался и не вздрогнул при упоминании (явно намеренном) Либби. – Чего, я думаю, ты не желаешь. И это, полагаю, возвращает меня к мисс Камали.

– Это каким же образом? – не удержавшись, раздраженно выпалил Эзра.

– Таким, что мисс Роудс – это нечто общее для вас обоих, – не отнимая от губ чашки, проговорил Атлас.

Он прекрасно знал, что не все между Либби и Эзрой построено на лжи, а значит, этим замечанием намеревался уязвить его. Однако Эзра не видел смысла признавать это и просто молча закатил глаза.

– Либби обо мне ничего не знает. Тебе не кажется, что с моей стороны было бы лицемерно ставить ей в упрек ту измену?

– Никто от тебя этого и не требует.

Они начинали ходить кругами.

– Ну, так и что у тебя за беда с телепатом? Ты же ее сам выбирал.

Он с горечью сделал ударение на «ты сам», а не на «выбирал».

– Да, – произнес Атлас, – и она оправдала мои ожидания. Вот только оказалась опаснее, чем я думал.

«Наконец-то проявились контуры картины», – беспокойно подумал Эзра.

– Только не говори, что не можешь с ней справиться.

Атлас замер, не донеся чашки до рта.

– Я мог бы.

«Мог бы», а не «могу».

– Но не станешь, – догадался Эзра. – Почему? – напряженно добавил он. – Ждешь, что я сделаю это за тебя?

– Я бы не пошел против своих же кандидатов. Тебе это известно. – Атлас пожал плечами. – Но ты также знаешь, что в наше дело нельзя допускать того, кто это самое дело активно подрывает.

Ах, оно, значит, уже наше?

– В мои планы невинных убивать не входило, – отрезал Эзра.

– Я не говорил, что нам это предстоит, – невозмутимо парировал Атлас, – а если бы и предстояло, то…

– А, ну да, какой я глупый, – пробормотал Эзра. – Ты же просто шутишь…

– …возможно, ты не понимаешь того, что важно, – закончил Атлас, отставив чашку в сторону.

Было в этом жесте нечто чуждое – Атлас никогда чай не любил, предпочитая ему крепкое опьянение, – что заставило Эзру усомниться, знает ли он Атласа вообще. Когда-то так и было, но длилось это… один год? С тех пор прошло больше двадцати лет, в течение которых Эзра и не жил. Что за это время могло измениться в голове у Атласа, в его убеждениях, в его душе? Что сотворило с ним посвящение в Общество?

И тогда Эзра решил сделать то, чем прежде не озадачивался. Открыл дверь в будущее – в самую далекую доступную для него точку.

Это было не так увлекательно, как могло показаться, ведь будущее – если его не проживаешь – всегда можно исправить. Да, кое-какие события он не мог изменить (смерть матери, к примеру), но в целом он научился смотреть на двери как на псевдонадежные астрологические прогнозы: вероятное, но не гарантированное развитые событий. Если он не задерживался в будущем, то и не привязывался к последствиям увиденного. Его присутствие, когда он ничего не нарушал, оставалось незамеченным, словно падение песчинки.

Однако открытие сильно его обеспокоило. Ведь то, что он увидел – итог его и Атласа плана – имело библейские масштабы. Сквозь трещину во времени Эзра разглядел мор и войны; надрывное гудение застарелого насилия. Небо побагровело, скрылось за пеленой пепла и дыма – эдакое знамение кровавого и знакомого катаклизма. То был невидящий взгляд стрелка сквозь двери храма, и Эзра снова стал единственным свидетелем конца этого сраного мира.

– Давай создадим новый, – когда-то предложил ему Атлас. Для Эзры это было не так давно, для Атласа Блэйкли минуло двадцать лет, а значит, вряд ли он помнил. – Наш мир говно, приятель, он пропал и совершенно утратил смысл. Хватит латать дыры и возиться со сломанными деталями. Когда экосистема гибнет, природа создает новую. Природа, или кто там за все в ответе. Так виды и выживают.

Он повернулся к Эзре и взглянул на него темными глазами.

– Нахер все. Станем богами, – сказал Атлас.

В тот момент Эзра все списал на наркотики.

Но потом он увидел в одну из дверей, как Тристан Кейн пересекает само время по чарам, которые помог навести Эзра, и тогда же впервые понял: Атлас Блэйкли уже собрал свою идеальную команду, сам, один. Атлас стремился построить новый мир, каким бы он ни был, и вот сейчас Эзра заподозрил, что это ему все же под силу.

– А на что способен Тристан? – беззаботно спросил на следующей встрече Эзра. – Ты мне так и не сказал.

Увидев Тристана, он принял его просто за еще одного странника, но с тех пор все сильнее начинал подозревать, что все не так просто.

– Разве? – спросил Атлас, поднося к губам чашку.

Эзра, потеряв терпение, ударил его по руке.

– Не хватает всего одного кусочка, Атлас. – Того, кто умеет манипулировать квантами: использовать темную материю и постигнуть бездну. А еще способен стать живым божьим глазом для управления остальными. Привнести ясность в исследование.

Однако он еще не видел такой силы, а если бы она и существовала, то наделенный ею медит встал бы над законом и моралью. Им просто не мог быть человек, которого повстречал Эзра.

– Да и будь у тебя этот кусочек, ничего бы не вышло, – продолжал он. Пытаться взорвать вселенную было просто нелепо. Для этого требовалась нечеловеческая спонтанность, а не обычный расчет. – Тебе не устроить Большого взрыва, – сказал Эзра, удивляясь глупости подобных споров, – а если бы и удалось, то что это за масштаб?.. Наш мир зрел миллиарды лет, которых тебе не светит. Что бы ты ни создавал, это должно быть…

Идеальным. Идеальным и при идеальных условиях.

То есть ничего не получится.

Или нет?

В голове у Эзры произошло короткое замыкание, и в повисшей тишине его охватил лихорадочный ужас. Что за план у Атласа? Все это время он считал, что это некая месть, чуть ли не розыгрыш академической элиты – просто захватить Общество, ха-ха-ха. О всемогуществе демиурга речи и не шло.

Но что, если на него Атлас и замахнулся? Он ведь блестящий ум… или сумасшедший. Вдруг Атлас правда съехал с катушек? Или он просто гений? И с тем и с другим Эзра был согласен. А может, он всегда эти планы вынашивал? И если бы даже не смог воплотить их в реальность, то мыслил все равно глобально. Знал, как играть в эту игру, знал ходы всех фигур.

На что Эзра подписался в тот день, когда пожал руку Атласу?

– Боишься, дружище? – со слабой улыбкой пробормотал тот. – Похоже, ты уже не так предан нашим целям, как когда-то. Возможно, – его фальшивый аристократический акцент можно было приравнять к изнасилованию королевы, – все потому, что ты ничем не жертвовал, чтобы сюда попасть.

– Я? Атлас, – рубанул Эзра, – это с самого начала входило в план…

– Да, но пока я последнюю четверть века старел, ты так и остался ребенком, не так ли, Эзра? Мы тебя стерли, затем создали заново, и теперь твоих ставок больше нет. Ты, – с укоризной или же с разочарованием произнес Атлас, – не видишь, как изменилась игра.

– Я – ребенок? – пораженно повторил за ним Эзра. – Ты не забыл, что я делал за тебя грязную работу?

– И за нее, думаю, я уже отблагодарил тебя с лихвой. Еще я предлагал тебе место подле меня, разве нет? Не один раз, кстати.

Ответ его прозвучал настолько несоразмерно, что уязвил Эзру, и он уставился на Атласа.

– Мы же все это затеяли потому, что считали Общество прогнившим, – безжизненно произнес Эзра.

– Да, – согласился Атлас.

– А что сейчас?

– Оно все такое же прогнившее, если говорить твоими словами. Но на этот раз я его починю. То есть, – поправился он, – мы его починим, если ты примешь мое видение вещей.

Когда экосистема гибнет, природа создает новую. Так виды и выживают.

Наступившее молчание напоминало вакуум, который, однако, тут же наполнился ощущением недоверия.

Что станет с этим миром, когда Атлас с ним закончит? Впрочем, Эзра уже знал ответ. Он видел его.

Пожары, наводнения. Мор, насилие.

– Спроси у меня, – безмятежно произнес Атлас.

И Эзра чуть было не спросил.

Ты что, правда собираешься довести дело до конца?

Тебе хватит высокомерия, гордыни, и ты веришь, будто у тебя есть право на это?

Эзра отчасти не верил. Атлас Блэйкли не настолько обезумел от власти, чтобы покушаться на невозможное. Эзра вообразил, как спрашивает его: «Ты правда разрушишь все, лишь бы построить новое?», просто для верности, а Атлас отвечает: «Нет-нет, конечно же, нет». Потом слегка усмехается, покачав головой: «Эзра, ну ты что. Сам ведь знаешь: массовые разрушения – это не мое». И оба они смеются над шуткой.

Однако Эзра вспомнил, как легко Атлас предложил просто взять и избавиться от Каллума Новы; уладить вопрос с Парисой Камали. По необходимости, сказал он.

А что будет, когда наконец станет бесполезен сам Эзра? Это был единственный вопрос, задать который стоило, но в тот же самый миг стало ясно, что ответ они оба уже знают.

– Архивы никогда не дадут тебе то го, что ты хочешь, – произнес в конце концов Эзра. – Своих намерений ты от самой библиотеки не скроешь.

Молчание.

– Ты что, кого-то другого для этого используешь?

– Ты либо в игре, Эзра, либо нет, – низким голосом произнес Атлас, и они пристально посмотрели друг на друга.

Где-то тикали часы.

Потом Эзра улыбнулся.

– Ну конечно, я в игре, – сказал он. – Я и не выходил из нее.

И это была правда.

До того момента.

– Все же очень просто, не так ли? Ты еще увидишь, на что они способны, – пообещал Атлас. – Я тебе все покажу.

Эзре хватило ума не усомниться в этом, даже мысленно.

– Отлично, – сказал он. – Отлично, пусть Париса убьет Каллума, а я займусь остальным.

– Мисс Роудс что-нибудь подозревает? – спросил Атлас.

Нет. Нет, Эзра об этом позаботится.

– Я буду держать Либби на коротком поводке, – пообещал он, ошибочно сочтя задачу выполнимой.

Хотя, по правде, знал, что не справится. Чем больше Эзра на Либби давил, увещевая и пытаясь, словно преданный поклонник, заверить ее в своих чувствах, думая, будто именно такой любви она и ждет, чем сильнее рассчитывал сохранить доверие Атласа, поддерживая веру Либби, тем больше она отдалялась, охладевая к нему после каждого разговора. Эзра надеялся на союз: вдруг открытость Либби даст представление о планах Атласа. Он цеплялся за годы, проведенные с ней, за одностороннее доверие, этот созданный им же мираж, часто казавшийся ему настоящим. Он шпионил издалека, полагаясь на ту, чьи моральные принципы, как он думал, никогда не подведут – даже если не выдержат их отношения. Но Либби отстранялась, питая к нему бесплодное недоверие и бесцельную злость.

– Я не твоя, – сказала Либби, проводя между ними черту и закрывая для него дверь в свою жизнь.

И вот, оставшись без Либби, даже потеряв надежду вернуть ее, Эзра не видел иного выхода, кроме как пойти на крайние меры. Если он хотел сорвать планы Атласа Блэйкли, то надо было самостоятельно нейтрализовать Общество.

Первым делом предстояло убрать с доски одну из фигур Атласа.

Взлом чар был самой простой частью. Двадцать лет назад Эзра встроил в них размыкатель, точно по своей фигуре, о котором не узнал бы ни один из последующих классов. Эзра с легкостью мог проникнуть в дом, проскользнув через единственное измерение, которого не видел больше никто, но вот что делать потом – уже другое дело. Куда более сложное.

Он в некоторой степени представлял, кто из шестерки кандидатов больше всего ценен для Атласа, а кто нет. Либби, Нико и Рэйна составляли триумвират силы, а значит, Атласу понадобятся все трое. Тристан… было в нем то, о чем Атлас умалчивал, и что, возможно, делало Тристана стержнем задумки.

Но кого бы Эзра ни выбрал, нужно было еще убедить Атласа, что он мертв. Ушел.

Иллюзия?

Нет, кое-что получше. Нечто убедительное.

Нечто дорогостоящее.

– Знаю того, кто тебе поможет, – пришел ответ, когда Эзра закинул удочки, пошерстив в кругах не столь законопослушных. Русалка, бросили ему так, словно это слово оставляло во рту дурное послевкусие. – Обойдется недешево, но если деньги есть…

– Деньги есть, – сказал Эзра.

Тип, известный как Принц, через русалку передал Эзре анимацию. Она была тошнотворной и безликой, невыразительной и вялой. Болванка, непримечательная модель трупа, встретившего жестокий конец.

– Тебе надо будет придать анимации лицо, – сказала русалка высоким, визгливым голосом, похожим на звон бьющегося стекла. У Эзры даже что-то случилось с внутренним ухом, отчего он на секунду потерял равновесие. – Чтобы анимация была полной, она должна будет заменить того, кого ты близко знаешь. Человека, чьи лицо и пластику ты изучил дотошно и можешь воспроизвести.

Это, замерев на миг, осознал Эзра, значительно сужало круг выбора. Но если уж он собирался увести у Атласа одно из его сокровищ, то пусть будет то, без которого он точно обойтись не сможет. Либби и Нико были ключом и замком, а Эзра, который ходил через двери, знал, что одно без другого бессмысленно.

Либби, еще не увидев Эзру, почувствовала его присутствие в комнате. Слух у нее был острый, к тому же что-то вроде эхолокации оповестило Либби о его появлении. Она почувствовала его, ощутила вызванный им разрыв во времени. На мгновение Эзра, увидев, как переменился ее взгляд, даже испытал укол совести.

Но лишь на миг.

Похищение стало той еще задачкой, решить которую было мало шансов, – и это при его-то способностях к путешествиям во времени. На руку сыграл малый рост Либби и то, что удалось застать ее врасплох. И когда они проходили сквозь дверь, раздался всего один звук: ее крик, эхо которого не смолкало, пока они не прибыли туда, куда Эзра ее затащил. Потом ее голос стих, спичкой полыхнув напоследок.

Либби вывернулась, зло уставилась на Эзру, и в тот момент он, к собственному немалому удивлению, понял, как соскучился по ней.

– Эзра, какого хрена…

– Это не то, что ты думаешь, – поспешил он заверить ее, сказав чистую правду. Если бы он мог забрать кого-то другого, то забрал бы. Дело было вовсе не в Либби.

– А что еще мне думать?!

Он коротко изложил ей суть дела: Атлас Блэйкли – плохой, в Обществе почти все плохие, и Либби исчезла ради своего же блага.

Ей это не понравилось.

– Для моего же блага? Я же велела не решать за меня, еще пока мы вместе были! – заорала она на Эзру. – Вот и сейчас не смей!

Какой бы ни казалась ему заманчивой перспектива еще раз поссориться с бывшей подружкой, терпения для задушевного разговора у Эзры сейчас не было.

– Слушай, я бы многое хотел изменить в наших отношениях, и больше всего – их начало. Но раз уж я этого сделать не могу…

– Ты мне все время лгал. – Либби прикрыла рот ладонью. – Боже ты мой, а ведь я верила тебе, защищала тебя…

– Я не лгал. Просто… – Эзра умолк и прочистил горло. – Не говорил всей правды.

Либби ошеломленно уставилась на него. В ее оправдание стоило заметить, что ответ Эзра дал просто ужасный. Он так и не научился говорить те вещи, которые она от него ждала, разве только о ее вражде с Нико, но, по совести, он и не знал, как тут отвечать.

Постепенно Либби обрела дар речи.

– Но ты же… – Пауза. – Ты все обо мне знаешь. Все.

Он наделся, что до этого не дойдет.

– Да.

– Ты знаешь о моих страхах, мечтах, сожалениях. – Она побледнела. – О моей сестре.

– Да. – Не то чтобы она о нем чего-то не знала.

– Эзра, я же доверяла тебе, – прорычала Либби.

– Либби…

– Для меня все было по-настоящему!

– Для меня это тоже было по-настоящему.

Почти все.

Кое-что.

Даже больше, чем он смел признать.

– Боже, Эзра, я вообще…

Либби осеклась, так и не спросив, значила ли она для него хоть что-нибудь, и слава богу. Даже если бы она удовлетворилась его ответом (сомнительно), то сама необходимость вообще спрашивать об этом причинила бы ей невыносимую боль. С какими бы комплексами Либби Роудс ни боролась, свои границы она, в силу природы, знала и болезненно лелеяла, как свежие синяки.

– Так и зачем ты меня похитил? – чуть не запинаясь, спросила она.

– Из-за Атласа, – со вздохом ответил Эзра. Ну вот, еще один замкнутый круг. – Я же говорил: дело вовсе не в тебе.

– Но тогда… – Еще пауза. – Куда ты меня утащил?

Похоже, она наконец начала полностью сознавать, что ее похитили. Первоначальное потрясение уже прошло, и скоро Либби станет обдумывать шансы на побег.

– Дело не совсем в том, где мы… – начал Эзра.

Он осекся. В конце концов, Либби была слишком умна и определенно сильна, чтобы не отыскать выход, если только не оставить ее в потемках, в лабиринте, который она не видит. Большинство людей смотрело на мир в трех измерениях. Время для них было исключительно линейным, двигалось в одном направлении, и его хода они не могли ни нарушить, ни остановить.

Вообразите, будто ищете человека, зная только, что он находится где-то. А теперь представьте, будто ищете человека, зная только, что он жил в то время, когда существовала система коммунального водопровода.

Либби никто не нашел бы, ей и самой пришлось бы попотеть, чтобы найти себя.

– Нельзя меня тут держать, – сказала она глухо, невыразительно, мертво. – Ты не понимаешь, что я такое. Никогда не понимал.

– Я точно знаю, что ты такое, Либби. Уже какое-то время… Эмпат мертв?

Она так и вытаращилась на него.

– Это значит «да»? – спросил Эзра.

– Я не… как?.. – Либби часто-часто заморгала. – Ты знаешь про Каллума?

Эзра выпятил челюсть, давая понять, что это – риторический вопрос.

– Так да или нет, Либби?

– Я не знаю, – встревоженно выпалила она. – Наверное, мертв…

Он уже опаздывал, хотя пунктуальность никогда не была его коньком. Время всегда казалось ему спорным мерилом, и потому он часто задерживался. В юности, которая была одновременно и огромным, и маленьким кусочком жизни, Эзре не приходилось никуда спешить. Даже в последний день своей жизни мать распекала его за медлительность.

Хотя, возможно, в конечном счете это и привлекало его в Атласе: Эзра умел голодать, а Атлас – ждать.

– Я вернусь, – сказал Эзра Либби. – Никуда не уходи.

Впрочем, при всех стараниях у нее ничего бы не вышло. Он соорудил охранные чары специально для нее, сделав их растворимыми, на водной молекулярной основе. И чтобы их нарушить, пришлось бы изменить состояние окружающей среды, сами элементы по отдельности, с каждым шагом на пути к прогрессу истощая себя все сильнее. Шаг вперед – два назад.

Ключи и замки.

– Будешь держать меня тут? – застыв от недоумения, спросила Либби. Впрочем, скоро ступор пройдет, уступив место боли.

Для Эзры это была горькая мысль.

– Я защищаю тебя, – напомнил он Либби.

– От Атласа?

– Да, от Атласа, – сказал он, чувствуя прилив нетерпения. Он опаздывал, но беда была не в этом, а в том, что его ждало, если бы он остался. – Я хочу, чтобы ты, – честно произнес Эзра, – жила.

В конце концов правда дойдет до Либби, и когда это случится, лучше убрать от нее подальше все, что горит, в том числе собственные руки, ноги и одежду.

– Что Атласу Блэйкли от меня нужно? – выпалила Либби.

Да, вот оно, началось. Она стала закипать от гнева.

– Лучше тебе этого не знать, – посоветовал Эзра и отправился на встречу: вышел через очередную свою дверь и осторожно двинулся по знакомому мраморному полу, под звук эха собственных шагов.

Он уже знал, кто ждет его в комнате.

Эзра, почти как и Атлас, тщательно выбирал, кого в нее посадить, используя связи, которыми обзавелся под надежным прикрытием своего непримечательного лица и стертого имени. Они все хотели, чтобы их нашли – легко клевали на вкусную приманку и цену. И потому ведущие лидеры всех врагов, каких только успело нажить Общество, незамедлительно откликнулись на призыв Эзры. Их удалось заманить обещанием одной и той же награды: само Общество, которое пока никто, кроме Эзры, не отвергал.

Если анимация сработала, то Атлас никак не заподозрит, что это Эзра похитил Либби. А если и догадается, он сам же сделал Эзру невидимкой, которого не отыскать.

– Друзья мои, – сходу начал Эзра, едва вошел в комнату широким шагом. – Добро пожаловать.

Если они и удивились тому, как он молод, то хорошо это скрыли. В конце концов, из полученных приглашений они не могли сделать каких-то особенных выводов, ведь в каждом он просто перечислил кое-какие секреты их юных лет. Эзра выкрутил им руки. Только те, кто живет в трех измерениях, верят, будто история – неприкосновенна.

– Шестеро самых опасных из живущих на земле человеческих существ, – обратился к собранию Эзра, – как вы все знаете, сейчас под опекой Атласа Блэйкли. Один из них нейтрализован, что должно дать немного времени, а другой убит самим Обществом. Остальные четверо обеспечат нам либо вымирание, либо выживание. Они избранники деспотичного Общества, для которого мы всего лишь пешки. У нас впереди еще год, прежде чем они выйдут из-под защиты.

Сидевшие в комнате переглянулись. Всего их было шестеро, что Эзра находил замечательно ироничным. Даже Атлас, узнай об этом, оценил бы отсылку.

– Чего же вы ждете от нас по этому поводу? – спросил Нотазай, первым нарушив тишину.

Эзра улыбнулся, а Атлас пожал бы плечами.

– Чего же еще? Наш мир умирает, – сказал он и сел, готовый приступить к работе. – В наших руках это исправить.

Конец

И так вместо шестерых осталось пятеро.

– Я этого не сделаю, – сказал Нико де Варона, нарушая молчание. – Если только не будет гарантий на будущее.

Первой ответила Париса Камали:

– Гарантий чего?

– Я хочу вернуть Роудс. И мне нужно, чтобы ты дала слово помочь в ее поисках. – Выражение на лице Нико было решительным и угрюмым, голос – твердым и ровным. – Без твоей поддержки я частью этого Общества становиться не собираюсь.

Далтон решил не говорить ничего в духе «Вам не откажут», решив, что это не к месту.

Он сидел и молча ждал.

– Я с Нико, – сказала Рэйна Мори.

– И я, – спокойно и уверенно произнес Каллум Нова. Возможно, ему хватило ума понять, что важен для него сейчас всего один голос. Пока.

– Ты? – спросил Нико у Тристана Кейна, который не поднимал взгляда от рук.

– Само собой. – В его слабом голосе слышалась насмешка. – Само собой.

– Осталась ты, – заметила Рэйна, обращаясь к Парисе, которая скосила на нее раздраженный взгляд.

– Я что, тупая отказываться?

– Не надо, – произнес Нико, не давая никому ответить. – Это не ссора и не угроза, а факт. Ты либо со мной, либо нет.

«Либо они с ним, либо он не с ними», – перевел в уме Далтон. Но в этом есть суть уз, разве нет? Они не зря страдали весь год.

– Ладно, – сдалась Париса. – Если Роудс можно отыскать…

– Мы ее отыщем, – резко закончил за нее Нико. – В этом и смысл.

– Ладно.

Париса обвела взглядом комнату, в которой присутствовали пятеро и отсутствовал один, пропажу которого нельзя было игнорировать. Она дала всем шанс возразить ей, и когда никто, как и следовало ожидать, не высказался, ответила:

– Даем тебе слово, Варона.

И так шестеро навсегда превратились в одного.

* * *

Когда экосистема гибнет, природа создает новую. Простые правила, простая идея, доказательством которой служило само Общество. Оно жило на собственном пепле, на костях забытого и разрушенного. Словно секрет, похороненный в лабиринте.

Общество возводилось на фундаменте самого себя, вырастая выше и выше. Словно Вавилонская башня, тянулось оно к небу. Изобретение, прогресс, созидание не имело иного выхода, кроме как продолжаться; если запустить нечто, оно по собственной воле не остановится. Беда знания, особенности привыкания к нему в том, что оно не похоже на прочие виды порока. Однажды ощутивший вкус всеведения, уже не захочет лишиться его; жизнь и смерть утратят прежний смысл, и даже привычные излишества не принесут удовлетворения. А знакомые вещи покажутся неподходящими, не по размеру. Когда-нибудь, возможно, получится создать новые миры; и не просто достичь богов, а стать одним из них.

Далтон Эллери смотрел, как пятеро новых членов Александрийского общества приносят клятвы, сочетаясь узами брака с необратимыми переменами. Отныне все станет только сложнее. Границы невозможного размоются, пределы внешнего мира сотрутся, и сдержат этих пятерых только те барьеры, которые они поставят перед собой сами. Единственное, чего они пока еще не сознают, размышлял про себя Далтон, это прочность клетки, безопасность плена. От работы и лабораторная крыса получит наслаждение; его дадут предписанная нравственность, уверенность; осознание призвания, истоков. Сила без цели – сущая западня, истинный паралич. Свобода безграничного выбора – удел не человеческих умов.

На секунду у Далтона проклюнулось в голове семечко полузабытой мысли, что ему, возможно, стоит произнести напутствие. Предупредить: доступ, который они вот-вот получат, станет чем-то слишком большим, чтобы позволить себе и малейшую слабость, и слишком малым, чтобы реализовать их силы. Он подумал: «Вы входите в круг собственного разрушения, седлаете колесо собственного везения, и вместе с ним будете подниматься и падать. Вы будете гибнуть и воскресать в некой новой форме, оставляя свой пепел после падения».

Рим гибнет, хотел сказать он. Все разрушается. Вот и вы познаете разрушение.

Познаете, скоро.

Но не успел Далтон раскрыть рта, как поднял взгляд и увидел в окне отражение читального зала, а у себя за спиной – лицо Атласа Блэйкли, причины, по которой он все еще существовал в какой бы то ни было форме. Он, как наркоман, нуждался в пределах, и Атлас Блэйкли дал их ему. У него была цель. Атлас обещал ему, что впереди ждет финиш, окончание голода, завершение цикла. Он снял с Далтона цепи неуязвимости и подарил ему то, в чем он больше всего нуждался; то, чего другие могли сами и не найти: ответ.

Может ли силы быть слишком много?

В глазах отраженного Далтона промелькнул безумный огонек, взгляд того, кем он когда-то был. Прошлых, уже не подходящих жизней. Но этот свой ответ Далтон Эллери получил, ведь, как скоро узнают новички, другого не существовало. Самый страшный, самый неутешительный и самый безграничный, он звучал так:

Да.

Однако сам мир скажет вам: если что-то запустить, по своей воле оно уже не остановится.

Благодарности

Поверить не могу, что я до сих пор пишу книги, а вы их читаете. Просто чудо какое-то, а эта книга была особенно долгожданной. Ее герои существовали в совершенно ином мире, да и сюжет не имел ничего общего с этим, но потом я все разломала, обломки пустила на растопку и на пепелище создала новую историю. Фонтан благодарности – Авроре и Гарретту, которые читали всевозможные варианты истории и убедили не бросать ее. Говорю это каждый раз и всегда от чистого сердца: если бы не они, книга, которую вы держите в руках, так и не увидела бы свет.

Много-много раз спасибо все тем же людям: моим редакторам, Авроре и Синди; моему консультанту по вопросам науки, мистеру Блэйку; консультанту по вопросам рукопашного боя, Начо; моему любимому иллюстратору Little Chmura. Я, наверное, никогда не смогу выразить тебе всю свою благодарность. Жаль, конечно, но буду стараться. Спасибо родителям, которые спокойно оставляют меня в покое, если я пишу, и не донимают вопросами типа «Как там дела?». Спасибо, что миритесь с моим творческим темпераментом и бурной любовью к работе. Спасибо моим сестрам в KMS. Всем моим родным, друзьям, которые не прекращают меня поддерживать: Элли, Ане, Белле, Каре, Кэрри, Дэвиду, Елене, Кайле, Лорен, Маккензи, Меган, Стейси. Спасибо Boxing Book Club. Моему психотерапевту, который позволяет целый час выдавать бессвязный поток сознания в попытках разобраться с запутанной сюжетной линией. Всем тем, кто говорит: «Ты не сумасшедшая, так держать, все хорошо». Жаль, благодарность в коробочку не сложишь.

Спасибо маме, ведь она точно читает эти строки: люблю тебя, я перед тобой в долгу. Как всегда.

Спасибо Гарретту: ты сказал, что моя концепция магии показывает, что я представляю себе базовые принципы магии. Боюсь, однажды ты поймешь, что это не так, но когда этот день наступит – прими мои соболезнования. Спасибо, что считаешь меня по-хорошему сумасшедшей. Спасибо, что учишь всех, а главное – меня. Меня все утомляет, всегда, но только не твои уроки.

Это обращение к тебе: писательство – это мои муки и радость, мой способ выживания. Следовательно, ты тоже. Для меня, как обычно, было честью написать это тебе. Искренне надеюсь, что книга тебе понравится.

Чмоки-чмоки, Оливия, 31 января 2020 г.

Ноябрь 2021 г.

Это огромная, просто непостижимая радость вернуться и поблагодарить еще больше народу. Невыполнимая задача, но я все же попытаюсь. Спасибо Молли Макги, моему любимому редактору, которая в нужный момент умеет успокоить меня и унять мое негодование. Ты даже не представляешь, как много сделала для этой книги и моего земного существования. Спасибо Амелии Эппел, моему звездному агенту. Ты изменила мою жизнь, и точка. Ничто меня так больше не обрадует, как твое «да» после того, как остальные сказали «нет». Спасибо Little Chmura, моему любимому иллюстратору – глянь, что получается, детка! Мне так повезло работать с тобой.

Спасибо всему коллективу To r – за то, что помогли сбыться моим литературным мечтам, и Труа Джексон, она просто чудо. Невероятно талантливому дизайнеру обложки Джейми Стаффорд-Хилл и оформителю Хизер Сондерс. Моим агентам по рекламе Дезире Фризен и Саре Рейди. Маркетологам Эйлин Лоуренс и Наташе Хойт (они обнаружили эту книгу даже раньше Tor). Меган Кидд, моему выпускающему редактору, главному редактору Джиму Каппу, ответственному редактору Рафалю Гибеку и Мишель Фойтек, верстальщику. Моим издателям, Деви Пиллаю и Люсилль Реттино. Крису Шайне, моему агенту из международного отдела. Кристин Ягер и ее невероятной команде отдела продаж. Спасибо доктору Уве Стендеру и всему коллективу Triada. Спасибо добрым гражданам из BookTok, BookTwt и Bookstagram. Это большая честь, что вы все за меня.

И еще одному члену команды: Генри. Спасибо, что показал, как жарко может мое сердце пылать и как много я могу сделать, если спать поменьше. Восхищаюсь тобой, мой малыш. И еще раз спасибо маме – за то, что она буквально сейчас рядом со мной, и я могу это написать. И Гарретту, конечно же, еще раз спасибо, как всегда. За это и за все, и за то, что у Генри твоя очаровательная улыбка, красивые глаза и счастливый смех. Ты моя самая большая удача.

Об авторе

Оливи Блейк – это псевдоним Алексин Фарол Фоллмут, любителя историй и автора книг. Она опубликовала несколько инди-проектов в жанре НФ и фэнтези, включая онлайн-комикс «Клара и дьявол» с иллюстрациями Little Chmura и серию книг об Атласе для BookTokviral. В мае 2022 года вышел ее young-adult ром-ком My Mechanical Romance. Она живет в Лос-Анджелесе с мужем, новорожденным ребенком и питбулем-спасателем. Ищите ее на olivieblake.com.

Сноски

1

Как ты? (исп.)

2

Вроде неплохо. У тебя все хорошо? (фр.)

3

Да, хорошо (фр.).

4

Есть проблемы? Все нормально? (фр.)

5

Да, я в порядке, не переживай (исп.).

6

Скучаю по тебе (фр.).

7

И я по тебе (исп.).

8

Перестань (исп.).

9

Добрый день (порт.).

10

Демокрит Абдерский (460 до н. э. – 370 до н. э.) – древнегреческий философ, один из основоположников атомистики и материалистической философии.

11

Вернер Карл Гейзенберг (1901–1976) – немецкий физик-теоретик, один из основоположников квантовой механики, нобелевский лауреат 1932 года.

12

Тит Лукреций Кар (99 до н. э. – 55 до н. э.) – римский поэт и философ, один из виднейших представителей атомистического материализма.

13

Он же Песочный Человек, бог или дух сновидений в фольклоре Западной Европы и современной поп-культуре.

14

Пожалуйста (исп.).

15

Прошу тебя (фр.).

16

У меня все хорошо (фр.).

17

Анаксимандр Милетский (611 до н. э. – 546 до н. э.) – древнегреческий философ, одним из первых сформулировал закон сохранения материи.

18

Левкипп – древнегреческий философ, живший в V веке до н. э. Был учителем Демокрита и одним из основоположников атомистики.

19

Также Исламский ренессанс – период в истории арабской цивилизации, с середины VIII по середину XIII вв., когда она достигла пика развития.

20

Абу Али аль-Хасан ибн аль-Хасан ибн аль-Хайсам аль-Басри (965-1039) – арабский ученый, математик, физик, астроном и механик.

21

Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни (973–1048) – персидский мыслитель и энциклопедист.

22

Абу Бакр Мухаммад ибн Сирин аль-Басри (653–729) – мусульманский богослов и толкователь сновидений.

23

Китагава Утамаро (1753–1806) – японский художник, мастер гравюры.

24

15 марта по древнеримскому календарю. В этот день в 44-м году до н. э. убили Юлия Цезаря.

25

Зеркало (исп.)

26

Успокойся (исп.).

27

Какого черта ты наделал? (исп.)

28

Мф. 5:5: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Content

Оливи Блейк
Шестерка Атласа

Начало

Часть I. Оружие

Либби

Рэйна

Тристан

Каллум

Париса

Часть II. Истина

Нико

Тристан

Париса

Либби

Часть III. Битва

Каллум

Рэйна

Нико

Тристан

Часть IV. Пространство

Либби

Каллум

Нико

Рэйна

Париса

Часть V. Время

Тристан

Нико

Париса

Рэйна

Часть VI. Мысль

Либби

Каллум

Тристан

Нико

Часть VII. Намерение

Рэйна

Тристан

Либби

Париса

Интерлюдия

Каллум

Часть VIII. Смерть

Либби

Тристан

Нико

Париса

Рэйна

Эзра

Конец

Благодарности

Об авторе

Сноски