Паоло Сартори

Идеи о справедливости

Шариат и культурные изменения в русском Туркестане

Paolo Sartori

Visions of Justice. Sharia and Cultural Change in Russian Central Asia

* * *

© П. Сартори, 2017, 2022

© Д. Даур, перевод с английского, 2022

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2022

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

Благодарности

Работая над данной книгой, я успел накопить множество долгов перед разными людьми и институтами. Без поддержки моих коллег и дружественных учреждений «Идеи о справедливости» никогда бы не увидели свет. Я благодарю фонд Герды Хенкель, фонд Фольксвагена, Австрийский научный фонд (FWF), Немецкий научный фонд (DFG), Французский институт исследований Центральной Азии (IFEAC в Ташкенте), программу CARTI (Инициатива в области исследований и профессиональной подготовки исследователей Центральной Азии и Кавказа) Института «Открытое общество» (Будапешт), а также Австрийскую академию наук за материальную поддержку моих исследований в Европе, России и Средней Азии.

Начало данной книге было положено в 2007 году. Тогда благодаря стипендиальной программе фонда Фольксвагена я на четыре года стал научным работником Университета им. Мартина Лютера в Галле в Германии. Там мне представилась честь работать с Юргеном Паулем, чья эрудиция и страстная увлеченность всем, что касается Средней Азии, многие годы были для меня величайшим вдохновением. Благодаря моим коллегам Фолькеру Адаму, Бекиму Агаю, Ильдико Беллер-Ханн, Иоганну Бюссову, Жанин Дагьели, Ральфу Эльгеру, Курту Францу, Крису Ханну, Асме Хилали, Кристиану Мюллеру, Франческе Петрикке, Надеру Пурнакчебанду, Филиппу Рейхмуту, Кристине Турцер и Вольфгангу Хольцварту мое пребывание в городе Галле стало увлекательным опытом плодотворного сотрудничества. Благодарю вас за щедрость и терпение!

Весной 2012 года, преподавая в качестве приглашенного профессора Высшей школы социальных наук в Париже, я наконец понял, какими должны быть общие очертания данной книги. Я благодарю Алена Блюма, Ранди Дегильем, Изабель Оайон, Алессандро Станциани и Жюльена Торе за организацию исследовательских семинаров, где я провел первые испытания материала, позже ставшего главами 2, 4 и 5 данной книги. За последние годы я получил множество приглашений представить свою работу в разных университетах и исследовательских институтах. Именно эти приглашения и стали стимулом для завершения книги. Первые версии некоторых глав прозвучали в аудиториях Лейденского университета, Ливерпульского университета, Университета исмаилитских исследований (Лондон), Мемориального музея и библиотеки Неру (Нью-Дели), Университета Бен-Гуриона в Негеве, Узбекской академии наук (Ташкент), Эксетерского, Гарвардского и Индианского университетов. Комментарии слушателей подготовили мне почву для дальнейшей работы над этим материалом.

Последние несколько лет я работаю в Институте иранистики Австрийской академии наук. Я безмерно благодарен директору института Флориану Шварцу за возможность сосредоточиться на моих исследованиях, а также за стимулирующую к научной деятельности академическую обстановку, где исследователь Средней Азии может чувствовать себя как дома. Я также благодарен коллегам за то, что оказывали мне поддержку в работе, делясь мнениями, советами и приправляя их здоровой дозой шуток.

Все долгие годы исследований, послуживших основой данной книги, и все время, пока я ее писал, мне помогало множество друзей и коллег. Сергей Абашин, Бахтияр Бабаджанов, Дэвид Брофи, Альфрид Бустанов, Джефф Иден, Аллен Франк, Розалия Гарипова, Ребекка Гулд, Даниэле Гиццо, Михаэль Кемпер, Альберто Мазоэро, Насриддин Мирзаев, Александер Моррисон, Беатриче Пенати, Джеймс Пикетт, Даниэлла Росс и Уктамбек Султонов высказали проницательные замечания по различным аспектам вопросов, затронутых в книге. Улфат Абдурасулов и Том Уэлсфорд перечитали мою рукопись несколько раз (иногда прерываясь, чтобы рассказать, как кто-то выкинул из окна томик «Лолиты» Набокова, или отпуская неожиданные замечания по поводу последнего выпуска «Нью-йоркера»). Они испытывали мой текст на прочность критикой и выслушивали мои нескончаемые монологи. Более того, они стали мне близкими друзьями. Я хочу также поблагодарить Девина Деуиза, Никколо Пианчолу, Идо Шахара и Санджея Субрахманьяма за то, что выталкивали меня за пределы привычных академических условностей, умышленно или непреднамеренно. Особые слова признательности предназначаются Светлане Джакессон. Путешествуя с ней между Галле, Стамбулом и Бишкеком, я научился у нее большему, чем я могу изложить здесь в краткой форме.

Я хочу поблагодарить Николетте ван дер Хук, моего редактора в издательстве Brill. Она сделала подготовку книги к публикации приятным и увлекательным опытом. Два анонимных рецензента из издательства Brill высказали полезные замечания, которые пригодились при редактировании рукописи, и я, безусловно, благодарен этим людям. Особую благодарность я выношу Алану Хартли за внимательную корректорскую работу и Беттине Хофлейтнер за подготовку карт. Я благодарю издательство Кембриджского университета за разрешение перепечатать во вступительной части книги отрывки из моей статьи «Конструирование колониальной законности в русской Средней Азии: об опеке» (Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship // CSSH. 2014. Vol. 56. № 2. Р. 419–447). Я также благодарю издательство Brill за разрешение воспроизвести в главе 2 часть моей статьи «Санкционированная ложь: колониальные агентства и правовые гибриды в Ташкенте в 1881–1893 гг.» (Authorized Lies: Colonial Agencies and Legal Hybrids in Tashkent, c. 1881–1893 // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 688–717).

Наибольшей благодарности, разумеется, заслуживает моя семья. Я благодарю своих родителей Джильдо и Джованну Сартори за неустанную и безусловную поддержку и заботу. Моя дочь Катерина родилась на свет ровно в то время, когда я начал работу над рукописью. Вместе с книгой она объездила множество стран, и каждое новое место она неизменно встречала широкой улыбкой. Эдда Бенетти Плафони, ныне покойная, поддерживала мою временами сникающую бодрость духа своими незабываемыми обедами. Я посвящаю эту книгу Барбаре Плафони Сартори, ее очарованию, огромному сердцу и мечтам.

Транслитерация и терминология

Для передачи мусульманских имен и терминов я пользуюсь арабско-русской практической транскрипцией. Я не привожу предполагаемое произношение слов на персидском и чагатайском (староузбекском) языках. Кроме того, при транслитерации я не передаю различия между долгими и краткими гласными, а также не ввожу искусственные фонетические различия между гласными переднего и заднего ряда, характерные для тюркских языков Средней Азии.

Применение системы практической транскрипции осложняется тем, что для некоторых имен существует несколько орфографических норм (например, Мурад/Мурат). Я стремлюсь избегать нормативного подхода к подобным вариациям и привожу имена в той форме, в какой они появляются в архивных текстах. Однако для ясности и единообразия я делаю исключение для некоторых исламских терминов, встречающихся в русскоязычных источниках. Я привожу их транслитерацию в соответствии с предполагаемым арабографическим написанием (например, мулк и аш-шари‘а вместо мюлк и ал-шаригат).

На протяжении книги я часто говорю о среднеазиатских исторических акторах как о «мусульманах». Слово «мусульмане» здесь обозначает население Средней Азии и главным образом используется как эмическая категория. Она не предполагает никакой автоматической религиозной или политической принадлежности. Также я никоим образом не утверждаю, что «мусульманское» население проживало в замкнутой социокультурной сфере, ограниченной четкими рамками. Как вскоре станет ясно читателям, в этой книге приводятся случаи значительных расхождений между верованиями и моделями поведения мусульман, что затрудняет эссенциалистское понимание мусульманства. Тот же подход применяется здесь к терминам «русские» и «колонизаторы».

Аббревиатуры

Архивы

АМИКИНУз – Архив музея истории, культуры и искусства народов Узбекистана, Самарканд

ИВРАН – Институт восточных рукописей Российской академии наук, Санкт-Петербург

ИВАНРУз – Институт востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан

МИК – Музей Ичан-Кала, Хива

НБУз – Национальная библиотека Узбекистана им. Алишера Навои, Ташкент

ОбАХ – Областной архив Ходжента, Худжанд

ФБКОАНРУз – Фундаментальная библиотека Каракалпакского отделения Академии наук Республики Узбекистан, Нукус

ЦГАРУз – Центральный государственный архив Республики Узбекистан, Ташкент

Журналы и справочные издания

AHR – American Historical Review

AHSS – Annales. Histoire, Sciences Sociales

AS – Asiatische Studien

BSOAS – Bulletin of the School of Oriental and African Studies

CAS – Central Asian Survey

CAC–Cahiers d’Asie centrale

CMR – Cahiers du Monde Russe

CSSH – Comparative Studies in Society and History

DI – Der Islam

EIr – Encyclopædia Iranica. London; New York: Routledge & Kegan Paul, 1985–

EI2 – Encyclopaedia of Islam. 2nd ed. Leiden: Brill, 1960–2004

HLJ – Hastings Law Journal

GAL – Brockelmann C. Geschichte der arabischen Literatur. Leiden: Brill, 1996 [1-е изд.: 1943]. 5 т. (т. G.I–II и S.I–III)

GLR – Griffith Law Review

IESHR – The Indian Economic and Social History Review

IJMES – International Journal of Middle East Studies

ILS – Islamic Law and Society

IS – Iranian Studies

JAS – The Journal of Asian Studies

JESHO – Journal of the Economic and Social History of the Orient

JFGO – Jahrbücher für Geschichte Osteuropas

JIS – Journal of Islamic Studies

JLP – Journal of Legal Pluralism

JMMA – Journal of Muslim Minority Affairs

JOAS – Journal of the American Oriental Society

JPS – Journal of Persianate Studies

JRAI – Journal of the Royal Anthropological Institute

JRAS – Journal of the Royal Asiatic Society

Kritika – Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History

LHR – Law and History Review

LSI–Law and Social Inquiry

LSR – Law and Society Review

MAS – Modern Asian Studies

MSR – Mamluk Studies Review

PP – Past and Present

SLR – Sidney Law Review

WDI – Die Welt des Islams

ZDMG – Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft

ЖГУП – Журнал гражданского и уголовного права

ОНУ – Общественные науки в Узбекистане

СВР – Собрание восточных рукописей Академии наук Узбекской ССР. Ташкент: Фан, 1952–1987. 11 т.

ТВ – Туркестанские ведомости

ТС – Туркестанский сборник. Собрание сочинений о Туркестанском крае вообще и сопредельных с ним стран Средней Азии / Ред. В. И. Межов. СПб.: Тип. Валашева, 1868–1917. 594 т.

Введение

Летом 1936 года узбекский писатель Абдулла Каххар (1907–1968) опубликовал в сатирическом журнале «Муштум» («Кулак») короткую новеллу под названием «Воры»[1]. Сюжет рассказывает о том, как типичные мусульмане Средней Азии добивались возмещения убытков во времена царской власти. «Воры» представляют собой нравоучительное повествование о старике, который безуспешно добивается от колониальной бюрократии возвращения своего имущества – украденного вола – и оказывается в самом центре перипетий властных отношений. Сюжет новеллы прост. Старуха, «поднявшись чуть свет замесить тесто», заглядывает в хлев и обнаруживает, что пропал вол. На ее крики прибегает муж, Кабылбобо. Тотчас же он понимает, что животное увели через дыру в стене хлева. Любопытные соседи приходят поглазеть. Среди них есть яркая фигура – безносый человек с изуродованным лицом, пятидесятник (элликбаши), то есть главный над пятьюдесятью дворами. Именно в этом персонаже мы начинаем разглядывать контуры колониальной системы правосудия. Из разговора с элликбаши мы понимаем, что надежды Кабылбобо на восстановление собственности зависят от поддержки ряда чиновников, как узбекских, так и российских, и от их желания выслушать его историю. Следующие отрывки иллюстрируют обычный опыт колониального подданного в русском Туркестане, обратившегося за возмещением ущерба[2]:

Подошел сосед Кабылбобо – безносый элликбаши. Войдя в хлев, он внимательно оглядел пролом и столб, к которому привязывали вола, зачем-то покачал его, все осмотрел и, наконец, сказал гнусавым голосом:

– Никуда ваш вол не денется, найдется!

Тщательное обследование, которое произвел в хлеву элликбаши, и особенно его слова вселили в Кабылбобо надежду.

Старик заплакал.

– Да пошлет вам аллах здоровье… Вол-то был пегий…

Горячо споря о том, как, когда и каким орудием вор проломил стену, в какую сторону увел вола и на каком базаре нужно его теперь искать, люди стали расходиться. Шум утих. Жена Кабылбобо перестала плакать, и в глазах ее, устремленных на элликбаши, затеплилась надежда…

Элликбаши еще раз пошел осмотреть пролом. Сложив руки на груди, Кабылбобо, плача, последовал за ним.

– Да не плачь же ты! Говорю тебе, не плачь! – гнусавил элликбаши.

– Если твой вол не ушел за пределы земель белого царя[3], он непременно найдется.

Элликбаши говорил так уверенно, словно стоит только выйти на улицу – и вол тут же отыщется. «Этому человеку – помоги ему аллах! – ведь надо что-нибудь дать за такие труды. Даром ведь и кошка на солнце не выходит. А разве мало денег потратил он на то, чтобы стать элликбаши? Одному только мингбаши [тысячнику] он принес в дар семьсот снопов клевера и годовалого жеребенка. И к тому же он ведь не получает от казны жалованья!» Кабылбобо потряс своим кошельком и вручил элликбаши все, что там было. Приняв подношение, тот обещал немедленно доложить о случившемся амину [старшине селения].

Вечером Кабылбобо собрался к амину. Сухая ложка, говорят, рот дерет. Сколько же денег нести амину? Для того, кто дает, и одного много, а для того, кто берет, и десяти мало. Посоветовавшись со старухой, Кабылбобо решил: этот расход последний, притом такой расход, от которого зависит возвращение дорогой пропажи. Разве можно тут скупиться?

Когда Кабылбобо предстал перед амином, тот зычно рыгнул, а затем загоготал так, что затрясся жирный подбородок.

– Что, корова пропала?

– Нет… не корова… вол… пегий вол…

– Вол?! Да ну?! Гм… пегий вол… так-так…

– Вол у меня единственный…

Амин воткнул в ноздрю полмизинца и снова затрясся от смеха.

«Воры» были опубликованы на пике антиколониального движения в раннесоветской Средней Азии[4]. Новелла сама по себе подается автором как описание былых времен. Подзаголовок «Из прошлого» (в оригинале: ўтмишдан) предполагает, что Абдулла Каххар, выросший в имперском Коканде, стремился воссоздать в тексте культурную атмосферу, которая начала исчезать после Октябрьской революции. Действительно, в этом рассказе отражено множество представлений о колониальном правосудии, распространенных в российской Средней Азии и ставших ко времени публикации «Воров» литературными мотивами. Это и жадные безалаберные чиновники, и кафкианская бюрократическая система, вынуждающая просителей бесконечно ходить по инстанциям; начальники, приставы и переводчики описываются как обладатели огромной власти, поступающие по собственному произволу. Читая новеллу, можно подумать, что правосудие в российской Средней Азии основано исключительно на взяточничестве:

Прошла неделя. Старуха уже несколько раз ходила погадать к ворожее, «которая обладала силой, позволяющей ей открывать замки». Она отнесла ей полмешка джиды[5], три больших чашки кукурузы и два мотка ниток.

На восьмой день Кабылбобо снова пошел к амину. У того даже волосы стали дыбом от гнева.

– Тебе что же, вола на дом доставить, что ли? Надлежит самому ходить и заявлять о себе: бедняк, приходящий с просьбой к начальству, показывает тем самым, что уважает его.

Кабылбобо посоветовался с друзьями: что же нести приставу, кроме денег? Ведь известно – пока дойдешь до него самого, спина от поклонов переломится.

Три курицы, одна из них наседка, – все скромное хозяйство Кабылбобо. Сотню яиц собрали соседи. Однако с этим подношением дальше толмача пройти не удалось. Толмач взял все, что принес старик, и обещал тотчас же «растолковать» дело приставу.

Кабылбобо стал терять надежду. Уж не напрасны ли все его хлопоты? Кто не знает, каковы эти чиновники….

Хорошо «уразумевший» дело пристав взял себе двух лучших кур и три рубля, но, к счастью, не сказал, что «доложит обо всем хакиму» [земскому главе], а велел опять обратиться к амину. Амин был краток: «Ступай к элликбаши»!

Увидев Кабылбобо, элликбаши вспылил:

– Скажи сам, кого подозреваешь! Я ведь не святой, откуда мне знать, кто украл твоего вола. Да и вола-то небось давным-давно уже прирезали. Чем плакаться тут, сходил бы лучше к кожевникам и поглядел на шкуры. Впрочем… если шкура вола попала к кожевникам, она уже давно стала кожей. А из этой самой кожи сделали кавуши [галоши] и теперь продают их на базаре!

– О господи, горе-то какое! Бедная моя головушка, – прошептал несчастный старик.

– Да что ты в самом деле, ребенок малый, что ли? Взрослый человек, а плачешь. Есть о чем убиваться! Если бы этот вол был единственный на всем свете – дело другое. Бог даст, пропажа твоя возместится… Так уж и быть, скажу своему тестю – он одолжит тебе одного из своих волов. Разве вол – это плата за кровь человека?!

На следующий день элликбаши, позвав Кабылбобо, отправился с ним к своему тестю – торговцу хлопком Эгамберды. Купец посочувствовал старику и на время пахоты дал ему не одного, а даже двух волов, но… с одним «маленьким» условием. О том, что это за условие, Кабылбобо узнает осенью…

Несомненно, в этих литературных фрагментах опускается контекст – бюрократические институты, нормы поведения, общепринятые понятия и культурные практики. Все эти особенности будут постепенно раскрыты на страницах данной книги. Однако два аспекта этого небольшого рассказа имеют общие черты с прецедентами, лежащими в основе книги. Во-первых, это неоспоримая обыденность применения мусульманами правовых инструментов, предоставленных им Российской империей. Так, обращение к имперским властям для жителей Средней Азии было стандартной линией поведения – не только потому, что мусульмане часто пользовались системой обращений, которую принесла с собой Российская империя, но и потому, что мусульмане считали колониальное правосудие частью собственной культуры. Узбекское слово арз, прозвучавшее в совете амина «заявить о себе», обратиться к российским властям, Абдулла Каххар использует не случайно. Этот термин имеет долгую историю: им обозначалась еще процедура обращения к мусульманским правителям – ханам (см. гл. 1).

Во-вторых, сюжет «Воров» вращается вокруг идеи, что судебная власть находится в руках правящих индивидов, а не судебных институтов. Соответственно, возмещение ущерба больше зависит от сети межличностных властных отношений, чем от решения институциональной судебной системы. Любопытно, что в рассказе отсутствует парадигма «верховенства права», хорошо известная всем исследователям колониализма. Я осознаю всю опасность сведения права к сети властных отношений и предлагаю вместо этого провести аналитическое разграничение между правом и властью. В этой книге я уделяю большое внимание тому, как мусульмане подчинялись правилам колонии, интернализировали их и использовали в собственных целях. Однако в российской Средней Азии правовая культура складывалась из отношений между народом и теми, кто стоял у власти. Как мы увидим далее, именно в процессе общения с военными чиновниками, приставами, переводчиками и местными начальниками мусульмане познавали закон, правовые нормы и подчиняющийся им нравственный мир. Таким образом, российская администрация была главным проводником, с помощью которого мусульмане погружались в мир колониального права.

Как местные подданные воспринимали закон в данном колониальном контексте? Что представляло собой правовое сознание мусульман при российской власти, как оно было устроено? Как российский колониализм изменил понимание справедливости, прав и обязательств среди мусульман Средней Азии? Книга «Идеи о справедливости» пытается ответить на все эти вопросы и, таким образом, представляет собой часть более широкого историографического проекта, цель которого – переосмысление подходов к написанию истории права и колониализма в Средней Азии.

В последние несколько десятилетий работы по истории Средней Азии XIX и начала XX века находятся ближе к исследованиям Российской империи и СССР, чем к исламоведениюе. Русоцентричный подход порождает множество заблуждений в господствующих нарративах о формальных и неформальных правовых институтах исламского юридического поля среднеазиатских ханств до российского завоевания в 1865 году. Данная интерпретативная тенденция приводит к ошибочному толкованию региональных проявлений исламской законности и моральных принципов мусульман. В настоящем исследовании я произвожу пересмотр исламской правовой истории Средней Азии.

Помимо этого, изучая среднеазиатские документальные материалы XIX века, мы отвечаем на несколько важных и глобальных вопросов в области права, колониализма и истории империи. В последние тридцать лет появилось множество научных работ на эту тему. Историки права и колониализма – специалисты по мусульманскому миру – теперь используют совершенно новый набор сформировавшихся за это время интерпретативных парадигм. Используемые мною интерпретативные парадигмы уходят корнями в такие исследовательские области, как постколониализм, глобальная история и правовой плюрализм, о которых речь пойдет ниже. Однако применение этих парадигм не всегда приводит к удовлетворительным результатам. Их использование может породить нарративы, которые неспособны охватить значительную часть региональной специфики, отраженной в документальных материалах (в данном случае среднеазиатских). Данное исследование приглашает познакомиться с правом в том понимании, в каком его мыслили среднеазиатские мусульмане при царской власти. Книга также предлагает задуматься о том, что при изучении права в условиях колониализма можно придерживаться множества различных интерпретаций.

Проникновение русских колонизаторов в южные регионы Средней Азии (Мавераннахр) началось с осады Ташкента в 1865 году. Далее русские войска продвинулись на юг в Кокандское ханство, захватили Самарканд и долину реки Зеравшан – и город, и река тогда находились на территории Бухарского эмирата. Следующим шагом была оккупация Бухары и Хивы, павших в 1868 и 1873 годах соответственно. Таким образом, во второй половине XIX века Российская империя стала править большей частью Средней Азии. В 1867 году было создано Туркестанское генерал-губернаторство. Генерал-губернатору подчинялась военно-гражданская администрация, то есть бюрократия, руководящая местными институтами и в основном состоящая из военных чиновников и «туземцев». Как мы увидим далее, стратегией русских властей было обеспечение некоторой степени преемственности и связи с прошлым. Именно поэтому колонизаторы «сохранили» шариатские суды, локальное административное деление, местные полицейские силы и вакфы. Кроме того, Российская империя осуществляла косвенную власть над регионом, управляя Хивинским и Бухарским протекторатами, правителям которых – членам династий Кунграт и Мангыт соответственно[6] – был предоставлен суверенитет.

Основной аргумент данного исследования состоит в том, что российский колониализм оказал влияние на правовое сознание мусульман, послужив причиной изменения восприятия жителями Средней Азии своих прав и их отношения к судопроизводству. Подобные изменения проявились как на уровне институтов, так и в области гибкости ума и моральных принципов. Во-первых, при российской оккупации мусульмане научились ориентироваться в нормативно-правовом пространстве, которое сильно отличалось от типичного юридического поля, характерного для мусульманских форм правления в регионе. Как мы увидим в главе 1, шариатское правосудие до русского завоевания находилось в руках мусульманских ханских дворцов и судей – казиев, как правило, выносивших приговор в соответствии с решением ханского дворца. Можно с уверенностью утверждать, что шариат в ходе судебных процессов соблюдался непоследовательно, разрешение конфликтов зависело от различных действующих лиц, а понятие «общепринятой практики» урегулирования споров отличалось от местности к местности. Тем не менее ничто в наших источниках не указывает на то, что до колонизации местное население воспринимало эти различия как разные нормативно-правовые базы. При российском правлении порядок вещей значительно изменился. Жители Средней Азии научились извлекать выгоду из правовых различий, делая выбор в пользу правовых институтов, работающих в рамках той или иной правовой системы. В русском Туркестане существовали «туземные суды», применявшие законы шариата в отношении местного населения и обычное право (‘адат) в отношении кочевников. Помимо этого, имелись мировые и военные суды под председательством русских судей. Колониальные чиновники, в том числе военные должностные лица, также имели право вершить суд. Подобная ситуация типична для правового плюрализма, основанного на институциональных механизмах, предполагающих, что подданный-мусульманин имеет право представить свое дело в наиболее подходящий для этого судебный орган. Данная ситуация повлияла на представления местных жителей о справедливости и собственных правах, поскольку в процессе взаимодействия с разными судами они сталкивались с различными, порой диаметрально противоположными понятиями о морали. Что не дозволялось шариатом, могло быть легальным, разрешенным и даже желательным по законам Российской империи. Изменилось и поведение людей: к примеру, для жителей Средней Азии, подающих жалобу российским властям, стало нормой отзываться о мусульманском судье как о продажном, некомпетентном невежде. Помимо этого, мы наблюдаем важные изменения, связанные с землевладением, благотворительностью и опекой – правовыми сферами, немаловажными для повседневной жизни местного населения.

В данной вступительной части я рассмотрю достоинства и недостатки некоторых подходов к исследованию мусульманской правовой культуры в условиях колониализма. Я сделаю обзор научной литературы о шариате и его взаимодействии с западными империями. При этом я проанализирую две интерпретативные парадигмы, широко применяемые в данной исследовательской области: «правовой плюрализм» и «закон и общество». Затем я расскажу о своем подходе, в основе которого лежит понятие «правосознания». В последующих частях вступительной главы я рассмотрю некоторые ограничения, стоящие на пути исследований мусульманского права. Для этого я осуществлю анализ литературы о глобальной правовой истории и имперской истории России.

1. Право и колониализм

Колониализм вращается вокруг права. Этот факт подтверждает множество исторических рассуждений на широкий спектр тем: о государственности, формах общинной организации, поведении и культурном производстве. Несомненно, исследователи колониализма не раз задумывались о культурной значимости права. Однако их историографическая позиция сталкивается с существенной проблемой. Исследования права и колониализма, как правило, не могут избежать двойственности повествования. По большому счету в этой области науки принято придерживаться одной из двух лишь на первый взгляд противоположных интерпретаций. Первая предполагает описание идеологических и институциональных форм колониального правления, в рамках которых колонизированные субъекты проявляют враждебность к навязанному верховенству имперского закона, а колонизаторы активно применяют против них меры принуждения. Второй вариант интерпретации предполагает подробный анализ деятельности колонизированных субъектов[7].

Применительно к регионам с мусульманским большинством в фокусе первого подхода находится шариат и процесс его трансформации в кодексы и своды законов[8]. При колониальном правлении наблюдается трансформация исламского юридического поля[9]. Западные империи, к примеру, претендуя на исключительное право на применение силы, ограничивали юрисдикцию казиев до так называемого закона о личном статусе, который сам по себе является колониальной правовой категорией. Помимо этого, для многих колониальных ситуаций характерен институциональный механизм, организующий мусульманских правоведов в юридическую иерархию и предполагающий, что их решения могут быть в любой момент пересмотрены в суде высшей инстанции. Такое положение дел подрывало моральный авторитет казиев. Теперь решения мусульманских судей было легче опровергнуть, инкриминировав им мнимое или реальное нарушение норм судебной практики. Многие ученые также утверждают, что кодификация шариата посредством перевода и массовой публикации предварительно отобранных мусульманских юридических источников имела неблагожелательные последствия. Эти факторы, предположительно, привели к ограниченному пониманию шариата и пересмотру его основных принципов[10]. Кроме того, произошли изменения и на семантическом уровне. Одним из них стала трансформация сельскохозяйственных систем: вместо принципа узуфрукта стал применяться принцип владения, то есть на смену земельному статусу пришел договор о праве собственности. Второй семантической трансформацией стала возможность высвобождения имущественных активов, входящих в вакф[11] (мусульманский благотворительный фонд). Третьей трансформацией является гибридизация некоторых юридических практик, например проведение исламской процедуры клятвы перед российскими мировыми судьями[12]. Наконец, о переломе и концептуальном сдвиге свидетельствуют мусульманские интеллектуалы, жившие в колониальную эпоху и размышлявшие о последствиях колониализма и его влиянии на исламскую правовую культуру. Ярким примером реакции мусульманских мыслителей на колониализм является распространение салафизма и сопутствующий призыв к независимой правовой аргументации (иджтихад) и герменевтическому эклектизму (тахайюр)[13]. Помимо этого, процесс деколонизации, сопровождавшийся требованием вернуть жителям бывших колоний шариат, свидетельствует о том, что структурные изменения колониального периода имели долгосрочные последствия, которые привели к изменению отношения местных правоведов к шариату. Наглядный пример тому – страны Африки к югу от Сахары: возврат к исламским судам в Нигерии повлек за собой дискуссию о границах их юрисдикции. Данный факт служит отражением того, что бывшие колониальные субъекты усвоили такое нововведение британцев-колонизаторов, как необходимость проводить границу между уголовным и гражданским правом[14]. Бринкли Мессик называет результат этого процесса трансформации «колониальным шариатом», тем самым фиксируя точку невозврата в нарративе о подчинении. Согласно этому нарративу, субъекты мусульманского права являются пассивными наблюдателями, против которых выступают имперские институциональные силы и механизмы производства знаний в лице ориентализма[15]. Пример данного подхода – работы Ваэля Халлака, где исследователь рассматривает шариат как комплекс институтов и доктринального знания. Однако Халлак, как правило, пренебрегает этическим измерением права, которое было жизненно важно для всех мусульман, а не только для наиболее эрудированных специалистов из их числа[16]. Можно сказать, что ученый таким образом сознательно ограничивает сферу своего исследования, но тем не менее в его работах колониальное взаимодействие предстает как сражение, в котором всегда проигрывает шариат.

Второй подход, в противоположность первому, базируется на идее правового плюрализма в широком смысле – научной школы, утверждающей, что «государственное право – не единственный источник признанного общественного порядка»[17]. Исследования, опирающиеся на этот подход, уделяют больше внимания взаимосвязи между правом и обществом, фокусируясь на расколах внутри империй. Деятельность подчиненных субъектов – мусульман описывается в контексте колониальных ограничений и фиксируется на нескольких уровнях. В самом общем виде последователи данного подхода утверждают, что колониальные субъекты действуют в рамках автономной культурной сферы. В последнее время оценка ограничений деятельности подчиненных субъектов в рамках колониальной правовой сферы стала более умеренной и менее радикальной. Ряд важных наблюдений по поводу неоднозначностей и пробелов в имперских правовых системах произвела Лорен Бентон. Ее работы приглашают нас к размышлению о белых пятнах и лазейках в имперском судопроизводстве. Бентон красноречиво иллюстрирует то, как бреши в системе имперского права давали подчиненным субъектам возможность удовлетворить свое чувство справедливости и добиться возмещения ущерба. Данный феномен уже давно является предметом дискуссий в научной среде. Тем не менее Бентон представляет убедительные аргументы в пользу того, что колонизированные субъекты сами невольно вносили вклад в политику изменения подсудности дел и ограничения юрисдикции шариатских судов, продвигаемой империями. Подданные выбирали наиболее удобную для себя юрисдикцию (Бентон называет это «правовым лавированием» – legal jockeying), пользуясь разницей в законах, от которой и отталкивалась имперская правовая политика. Несомненно, другие исследователи также заметили предрасположенность подчиненных субъектов к выбору наиболее удобного для себя судебного органа, однако вклад Бентон представляется в этом контексте наиболее значительным для исследований права и культуры колониализма. С ее точки зрения, правовые нормы являются не столько навязанным явлением, сколько результатом диалога между колонизаторами и колонизированными – диалога, который дал последним значительный стимул к изменениям. Подход Бентон получил дальнейшее развитие в работах Митры Шарафи, где рассматриваются неудачные попытки лавирования между правовыми юрисдикциями и демонстрируется тщетность повторного обращения в суд другой инстанции по тому же делу (Шарафи называет это «юридической лотереей»)[18]. Другие исследователи делают акцент на нормативных аспектах деятельности подчиненных субъектов во взаимодействии с европейскими колониальными властями. В некоторых работах обсуждается то, каким образом практики судопроизводства в колониях приводили к глубокой гибридизации правовых систем. Эффект гибридизации права, как правило, считается непредвиденным последствием колонизации и распространения верховенства права на сферы, находящиеся под контролем империи[19].

Так или иначе, исследования колониализма, права и культуры приходят к одинаковым выводам. Маневрируя между правовыми юрисдикциями и выбирая каждый раз наилучший для каждого конкретного случая судебный институт, подчиненные субъекты претворяли в реальность те самые культурные предпосылки, на которых зиждился колониализм, и таким образом лишь укрепляли его. Если рассматривать деятельность колониальных субъектов в институциональной и нормативной сферах, создается впечатление, что подобный образ действий колониальных субъектов представляет собой очередное свидетельство колониальной гегемонии. Однако в данном подходе кроется следующая проблема. Оценивать поведение подчиненных субъектов в колониальных терминах – значит попасть в замкнутый круг: изучая образ действий подчиненного субъекта в рамках колониальной системы значений, мы обнаруживаем лишь то, что деятельность субъекта обусловлена, а следовательно и ограничена именно этой системой. Очевидно, данный подход предлагает весьма узкие интерпретативные возможности: подчиненные субъекты, находясь под властью колонизаторов, занимаются некоторой деятельностью, которая ускользает от влияния системы значений, навязанной хозяевами; однако по той же причине своей подчиненности субъекты могут лишь закреплять эту систему значений. В любом случае в работах на основе данного подхода прослеживается нарратив о культурных различиях[20], поскольку различия представляют собой как предпосылку исследования, так и вывод из него[21].

Осознавая описанный выше риск «теоретического исчерпания» (theoretical exhaustion)[22], Джон Комарофф отмечает наличие у множества ученых сомнений по поводу того, «можно ли что-либо еще сказать на тему» права, колониализма и культуры[23]. Сам ученый не разделяет подобные пораженческие настроения и утверждает, что осталось еще много недосказанного. Комарофф выделяет четыре основополагающих координаты колониального правового режима. Во-первых, «понятие „колониальный режим“ обозначает разнообразные совокупности множества практик и институтов». Во-вторых, «правовая культура была определяющим фактором колониального общества». В-третьих, «колонии представляли собой главные площадки социально-правовых экспериментов». Наконец, в-четвертых, «социальная напряженность внутри империи на регулярной основе сглаживалась посредством закона»[24].

Критика исследований Комароффа, однако, утверждает, что ученый попросту придерживается курса, который предполагает множество этнографических иллюстраций в отсутствие каких-либо концептуальных изысканий. Билл Маурер заявляет, что гораздо полезнее было бы рассмотреть, что связывает право и общество (или право и культуру). Многие отмечают, что право и культура дополняют друг друга. Однако, по Мауреру, само по себе это наблюдение не помогает прояснить, каким же образом происходит процесс, который управляет их взаимозависимостью. Салли Энгл Мерри замечает, что «стоит только признать взаимосвязь права с культурой, как становится ясно, что понятие взаимоопределения не поможет провести анализ важных вопросов власти и изменений. Данные вопросы касаются разного уровня власти различных форм права, правоприменительной деятельности, правосознания, правового регулирования и роли всех этих факторов в формировании культурных практик, а также способности культурных практик влиять на правовые нормы и воплощать их в жизнь»[25].

Однако, при всех прочих равных условиях, разве подобные наблюдения не приглашают нас к размышлению о социокультурных изменениях с той же позиции, с которой историки часто рассматривают прошлое? Разве само требование изучить взаимосвязь права с культурой не является призывом сосредоточиться на происходящих в обществе трансформациях, на стимулирующих и дестимулирующих факторах, определяющих повторяемость тех или иных практик, и увидеть, каким образом набор тех или иных понятий, ценностей и установок приобретает актуальность и становится традицией определенной эпохи? Для ответа на эти вопросы я предлагаю начать с простого наблюдения, что колониальное взаимодействие, как и любое другое, всегда ведет к определенным переменам. Несмотря на расплывчатый, вероятностный и фрагментарный характер колониального взаимодействия, мы можем утверждать, что краеугольным камнем колониализма являются социокультурные изменения.

При работе с такой широкой и неопределенной темой, как «изменения» в ситуации колониализма, невозможно избежать разговора об аккультурации. Появившись в 1970-е годы, концепция аккультурации позже получила развитие в виде более сложных, пусть и необязательно более точных характеристик, таких как гибридность и (транскультурный) перенос. Здесь, используя те же аргументы, что и Санджей Субрахманьям, я утверждаю, что понятие аккультурации (и вся производная терминология) является неконструктивным для нашей дискуссии об изменениях, так как оно предполагает предшествующее существование овеществляемой культуры[26]. Для наших целей сообразнее будет исходить из предпосылки, что культурные столкновения зависят от потребности сторон во взаимопонимании и от их стремления его достичь. Особенно информативными представляются соображения, высказанные Санджеем Субрахманьямом:

Мы постоянно сталкиваемся с ситуациями, в которых нет места взаимному безразличию, отказу от коммуникации или глубокому взаимному непониманию. Напротив, эти ситуации демонстрируют терминологический сдвиг и поначалу импровизированные изменения, позже ставшие частью традиции <…> Участие колонизирующей империи и колонизованного государства в этих процессах было вполне сопоставимым (иначе и быть не могло – государства и империи не могли существовать, не замечая друг друга). <…> Как правило, происходили сближение, импровизированная подстройка и в конце концов смена относительных позиций обеих сторон. Завоевание Индии сильно изменило британцев: уже второе поколение колонизаторов сильно отличалось от предыдущего[27].

Таким образом, мы утверждаем, что социокультурные изменения невозможно представить как одностороннее движение вне исторического контекста, понимаемое исключительно как продукт тотального колониального воздействия. Теперь необходимо рассмотреть вопрос определения изменений в правовой сфере. Что в ней изменилось и почему? Антропологи и историки права, симпатизирующие социальным наукам, в поисках ответа будут, скорее всего, опираться на парадигму «закон и общество»[28]. Вероятно, они проведут критический анализ форм претворения колониализма в жизнь и рассмотрят вопрос о том, каким образом воплощается взаимосвязь между правом и культурой. Именно здесь, по словам Маурера, ярче всего проявляется союз «и» в словосочетании «право и культура», символизирующий их взаимосвязь и взаимодополнение.

2. Правосознание

Исследования права и колониализма испытывают сложности с тем, чтобы избежать двойственности в трактовке «различий». Существует ли альтернативный способ историзации изменений в юридической сфере? Одним из возможных вариантов будет то, что антропологи называют «эмической перспективой», – попытка взглянуть на мир, в котором живет исторический актор, с его точки зрения и реконструировать его собственный взгляд на вещи. Разумеется, эпистемологические скептики могут заявить об абсурдности любых подобных попыток, так как не существует способа точно узнать, как это было на самом деле. В конце концов, историки работают с текстами, а тексты – это артефакты, а не окна в прошлое. Обычно в документах не указывается, о чем думал тот или иной исторический актор или что он говорил в тот или иной момент. И даже если в источнике есть упоминания об этом, мы не можем быть уверены в истинности этих фактов. Мое предложение использовать эмическую перспективу, однако, связано скорее не с отношениями между письменными документами и реальностью, а с необходимостью рефлексировать по поводу эпистем, определяющих наш подход к изучению колониализма. Другими словами, если мы хотим понять действующих лиц истории и осуществляемые ими культурные практики, которые упоминаются в документах из колониальных архивов, то мы должны попробовать отделить самих людей и их практики от колониальных нарративов, к которым они приспособлены. Обязуясь в первую очередь мыслить в эмических терминах, мы получаем новые эвристические возможности. Это дает нам значительное преимущество, помогая избежать наложения исторического материала и предположений, касающихся культурных различий[29]. Как мы увидим далее, мусульмане преследовали свои личные прагматические цели и нередко обращались в светские суды с исками, подрывающими репутацию исламских институтов.

Вне всякого сомнения, целью данной работы не является отрицание любых социальных или культурных различий, особенно в ситуации колониализма. Книга также ни в коей мере не заявляет, что различия не имеют отношения к исследованию права и колониализма. Те, кто знаком с узбекской литературой, могут вспомнить следующий эпизод из романа А. Чулпана «Ночь и день», написанного в 1936 году. Юная Зеби предстает перед военным судом по подозрению в отравлении мужа. Русский военный чиновник, председатель трибунала, требует от нее приподнять паранджу, чтобы установить ее личность. Когда переводчик объясняет Зеби, что от нее требуется, девушка решительно отказывается и заявляет, что скорее умрет, чем покажет лицо незнакомцам (Вой, ўла қолай! Шунча номаҳрамнинг олдида юзимни очаманми? Ундан кўра ўлганим яхши эмасми?)[30]. Дальнейшие объяснения, что снятие паранджи – одно из требований суда, не приносят результатов. В конце концов, ее убеждает мулла, который говорит ей, что русские – как псы, потому что они неверные; а значит, ей дозволено открыть лицо перед российскими чиновниками так же, как она бы могла это сделать перед собакой (Кофир билан итнинг фарқи йўқ. Итдан қочмайсизми? Шундай бўлса, кофирдан ҳам қочмасангиз бўлади. Бу жоиз?)[31]. Подобные картины были хорошо знакомы множеству жителей Средней Азии, живших при российском управлении. Однако даже если проявления культурных различий и ограничиваются сценами такого рода, это тем не менее не отменяет необходимости составить картину значительных культурных сдвигов в правовой сфере, что и является задачей данного исследования.

Помимо этого, эмический подход дает нам еще одно большое преимущество. Историк, использующий эмическую перспективу, обязан анализировать сеть практик, в которых отражается мировоззрение изучаемых исторических акторов. Это означает, что эмическая перспектива предлагает составить приближенное представление о концептуальных схемах, обусловливающих поведение действующих лиц наших источников. Применительно к правовой сфере данный подход побуждает к исследованию практического значения закона в повседневной жизни. Преимущество заключается в смене эвристической перспективы: закон не просто воздействует на общество, но проистекает из социального действия. Фокус на эмической перспективе в рамках данной работы сходен с тем, что социологи Патрисия Юик и Сьюзен Силби называют «законностью» (legality):

Как составляющая социального взаимодействия, право – или то, что мы называем законностью, – объединяет различные ситуации, из которых оно является следствием и которые помогает структурировать. Так как законность является неотъемлемой составляющей повседневной жизни и одновременно ее следствием, то сфера существования законности охватывает такие общепризнанные феномены, как бюрократия, игры и «попросту выживание». В этих областях значимость законности неоспорима, и она явно с ними перекликается. Законность сохраняется не только за счет формальных статей конституции, законодательных статусов, судебных решений или открытых проявлений государственной власти, таких как исполнение смертного приговора. Законность существует скорее потому, что опирается на обыденные схемы повседневной жизни[32].

Проницательный читатель может заметить, что я собираюсь перейти к рассуждению о субъективности правовых акторов. Другими словами, я хочу исследовать феномен того, что мы называем «правовым сознанием» (или «правосознанием»), что оно представляло собой тогда и какие изменения претерпело со временем. Под «сознанием» я здесь, однако, понимаю не критическое сознание, то есть склонность к интерпретации, которая часто встречается среди рефлексивно мыслящих интеллектуалов[33]. Под «правосознанием» в данной книге я понимаю представления конкретных лиц о добре и зле в рамках судебного процесса, осознание ими собственных прав, моральную подоплеку их обращения в суд, а также их личную интерпретацию окружающего морального мира. Таким образом, «правосознание» – это то, «что люди делают и говорят по поводу закона»[34]. Данная работа опирается на значительное количество прецедентов, которые иллюстрируют формирование у людей личных убеждений и реакций, связанных с правосудием.

Некоторые могут возразить, что для историка изучение сознания исторических акторов обречено на провал: существует различие между сбором рассказов о взаимодействии с законом, изложенных людьми «своими словами», и чтением источников, которое сопровождается поиском тайных смыслов в голосах, что рассказывают об опыте взаимодействия с законом. Социолог может записать голос на диктофон и проиграть его. Историк же вынужден анализировать голоса, которые зачастую никогда и не звучали вслух, а значит, он должен довольствоваться намеками и недосказанностями. Однако если мы допустим, что с помощью герменевтики мы способны приблизиться к пониманию исходного смысла «Государя» Макиавелли или же, по Квентину Скиннеру, вложенного в эту книгу намерения (uptake)[35], есть вероятность, что мы также можем прийти к некоторым выводам, исходя из поведения акторов, изложенного в источниках. Данные выводы будут касаться личного восприятия акторами прав и обязательств, послуживших причиной их обращения в суд. Я не подхожу к текстам как к художественной литературе и не воспринимаю их исключительно как свидетельство гегемонии тех или иных познавательных практик. Я считаю, что подобные подходы, малопродуктивные с эпистемологической точки зрения, не представляют никаких преимуществ для исследователя. Вместо этого я утверждаю, что герменевтический подход может помочь нам зафиксировать подразумеваемый смысл как текста, так и отраженного в нем действия. Хотя такая фиксация не всегда возможна, все же стоит предпринять попытку.

Итак, в основе данного исследования лежит эмическая перспектива. В данной работе рассматриваются два вопроса, ключевых для нашего понимания правосознания в российской Средней Азии. Во-первых, почему мусульмане приходили к тому или иному конкретному пониманию права? Во-вторых, как со временем изменялось их понимание добра и зла, правильного и неправильного? И снова не представляется целесообразным мышление в терминах навязывания или тем более аккультурации, так как оно непременно помещает поведение мусульман в телеологический нарратив о приверженности заимствованным ценностям, уступках внешним акторам и окончательном колониальном подчинении. Гегемония и ее отрицание не могут быть единственными уроками историзации колониализма. Более целесообразным представляется проведение анализа поведения мусульман сквозь призму их собственных взглядов, насколько это нам позволят лингвистические условности. Поэтому я хочу начать с общего наблюдения, что вопреки распространенному мнению о культурной устойчивости ислама многие мусульманские субъекты права воспринимали этическую непоследовательность в своем поведении как вполне допустимую, причем их поведение не воспринималось единоверцами как отступление от шариата (и тем более как его нарушение). В конце концов, мусульманин не становился менее мусульманином, будучи посаженным в тюрьму за распитие алкогольных напитков или оштрафованным за азартные игры. В основу книги «Идеи о справедливости» легли судебные прецеденты, иллюстрирующие опыт взаимодействия мусульман с законом в рамках колониального общества и их видение колониальной правовой системы как источника разнообразных возможностей. Я не хочу преуменьшать значение опыта колониализма, представляя его как процесс, управляемый лишь прагматическими силами. Несомненно, у мусульман были идеи, ценности и понятия, которыми они мотивировали свои поступки. В любом случае мусульманские современники определенных исторических событий в своих записях мало внимания уделяли культурным переменам, ведь последние были частью их повседневного жизненного опыта. Поэтому в данном исследовании мы также дистанцируемся от описания этих событий как таковых и не будем на них фокусироваться.

3. Сравнительный анализ

В том, что касается колониализма и права, российская Средняя Азия имела отчетливое сходство с другими колониальными странами. Сходство заключалось в наличии нескольких правовых режимов, предполагающих в том числе использование норм права, применяемых коренным населением. Российские власти относились к юридическому разнообразию неоднозначно. Как и колониальные власти других регионов мусульманского мира, они старались сохранить статус-кво, однако в то же время стремились воплотить более широкие институциональные и социальные изменения. С одной стороны, русские колонизаторы заявляли, что оставили практически нетронутым центральный принцип работы туземных судебных учреждений, где в роли председателя выступал казий, а решения выносились в соответствии с шариатом[36]. С другой стороны, российские власти успешно провели реформу процедуры назначения на пост судьи, введя систему народных выборов. Ранее казии назначались главой мусульманского государства, теперь же, при российском правлении, они стали народными судьями, которые выбирались путем голосования среди местного сообщества[37]. Кроме того, российские колонизаторы серьезно ограничили юрисдикцию исламских судов, исключив из их ведения, к примеру, дела об убийстве и разбое.

Изменения в самом определении должности казия, однако, не были связаны с исполнительными полномочиями самого исламского судьи. Во-первых, в доколониальной Средней Азии осуществление правоприменительной деятельности было прерогативой властей, то есть главы государства и его дворца. Многие случаи демонстрируют, что подданные среднеазиатского ханства могли просто отклонить решение суда (или отдельного правоведа – муфтия) и потребовать слушания в канцелярии самого хана (см. гл. 1). Во-вторых, при российском правлении среднеазиатские казии могли не только пользоваться полицейской поддержкой со стороны дежурных приставов и старейшин общин (аксакалов); они также имели право наказывать за любое поведение, которое они считали противоречащим шариату. Если в доколониальной Средней Азии казию требовалось просить санкции правящих лиц для подтверждения и исполнения приговора (см. гл. 1), то при российской власти он имел личное право, к примеру, приговорить человека к месячному заключению за употребление алкоголя (арак ва пиву – от рус. «пиво») или за непристойное поведение (битартиблик)[38]. В результате всего вышесказанного, хотя казии все еще присутствовали в царской Средней Азии, однако более широкое исламское юридическое поле, которое мы можем назвать шариатом и в которое были вписаны казийские суды, прекратило существование после колонизации. Причина этому – исчезновение или значительное преображение судебных и посреднических институтов, альтернативных должности казия или дополняющих его[39].

Мы видим основные ограничения (и, как оказывается, возможности) российского законодательства, связанные с юрисдикцией казиев. Однако этого недостаточно, чтобы понять, каким образом колониальные формы правления изменили исламские судебные практики, как они отразились на юридической логике мусульман и насколько эти изменения коснулись правосознания жителей Средней Азии. Это совсем другой сюжет, и в основном он остается за кадром. Принимаясь за изучение этой обширной области, я бросаю вызов подходу, весьма распространенному среди исследователей колониального права и правового плюрализма. Данный подход состоит в отслеживании институциональных и процедурных изменений законодательства, связанного с коренным населением. В противовес этому моя книга посвящена истории правового поведения мусульман в российской Средней Азии, а не политике Российской империи в отношении исламского законодательства, применяемого в колонии. Таким образом, данная работа представляет собой важный вклад в исследование глобальных правовых режимов колониальной эпохи и, кроме того, в историю российского права в период после Великих реформ Александра II.

Согласно глобальному подходу к исследованию истории европейских империй, успех утверждения правовой гегемонии в колониях в действительности зависел от действий колониальных субъектов, которые жонглировали разными юрисдикциями для достижения личных целей. Исследователи глобальной истории раз за разом демонстрируют, насколько иронично то, что колониальные подданные, лавируя между юрисдикциями, лишь укрепляли колониальный режим и таким образом невольно ускоряли внедрение институциональных изменений[40]. Примечательно, что от внимания исследователей ускользает вопрос, как новые конструкты законности и культурной значимости закона приобретали господствующее положение в сознании колониальных субъектов[41]. Другими словами, если в исследованиях колониализма и мировой истории закон предстает как дискурсивный[42] и институциональный[43] ресурс, посредством которого колониальные подданные могут взаимодействовать с государством, то становится очень трудно объяснить, как колониальные подданные пришли к восприятию себя как правовых субъектов империи и, соответственно, персонифицировали колониальное понимание права[44]. Именно изучение механизмов персонификации позволит нам отделить случаи культурного изменения от более всеобъемлющей канвы колониализма и, таким образом, пролить свет на социальную динамику, утверждающую колониальные правовые конструкты[45].

Так, историки Российской империи в большинстве своем разделяют мнение, что при царской власти среднеазиатские мусульмане имели легкий доступ к услугам «народных судов» – мусульманских судов, не претерпевших значительных изменений после русского завоевания[46]. Действительно, отдельные области исламского права, такие как нотариальное оформление права собственности[47], не подверглись существенным изменениям. Однако это не должно давать нам повода предполагать, что при российском правлении мусульмане стали жить в заповеднике «дифференцированной юриспруденции»[48] или что представления мусульман об исламском праве, мусульманские правовые практики и судопроизводство сохранились неизменными, то есть такими же, как до колонизации.

В данной работе я стремлюсь показать, что чем пристальнее мы вглядываемся в политику колониальной Средней Азии, тем более очевидно, что эти сюжеты едва ли поддаются интеграции в «великую доктрину» («grand narratives»)[49] о Российской империи и тем более в повествование о «глобальных правовых режимах»[50]. Историки Российской империи и исследователи глобальной истории, возможно, захотят тем не менее поместить собранные истории в широкий контекст, сформировать из них несколько последовательных нарративов о законе и империи или же о моделях структурирования правовых институтов в странах мира. Однако, как я подозреваю, данный метод чреват созданием предписывающих (то есть основанных на сложившихся традициях), но не репрезентативных историй, влечет за собой ошибки идентификации и интерпретации, а также может привести к игнорированию социальной важности изменений, внесенных российской колонизацией в сферу правосознания мусульманских сообществ в отдельном регионе[51].

Существует искушение приписать особую историческую важность сплачивающим силам, стоящим за историей российского права и глобальной историей закона и колониализма в целом. Не поддаваясь этому соблазну, я отказываюсь от «восстановления „децентрализованных“ нарративов о людях, не имеющих власти»[52], и не намереваюсь искать в жизни населения Средней Азии признаки культурного сопротивления и контргегемонного поведения. В данной книге я не придерживаюсь марксистского прочтения среднеазиатских источников. Вместо этого я предлагаю сфокусироваться на социальной ткани Средней Азии, отследить новые генеалогические связи и корреляции в сфере колониализма и права[53]. Таким образом мы дополним ряд интерпретаций, применяемых в сфере исламского права как славистами, так и исследователями мировой истории.

Читатель может возразить, что я чрезмерно усложняю и так многомерную картину, вступая в дискуссию с исследователями российской и глобальной истории. Однако любому ученому, который интересуется социокультурными изменениями в области права в мусульманской колонии при российской власти, необходимо участвовать в диалоге с мировой историей и историей империй. Несмотря на желание продолжать рассматривать две упомянутые дисциплины как самостоятельные области науки, становится все сложнее помещать хронологию империй Нового времени вне контекста глобальных исторических взаимосвязей[54].

3.1. Глобальные правовые режимы: взгляд из Средней Азии

Историография права в империях эпохи колониализма в последнее время все чаще становится историографией глобальных правовых режимов. Данный аналитический сдвиг связан с тем, что конфликт юрисдикций стал рассматриваться как неотъемлемая часть трансимперского правового порядка. Кроме того, анализ предполагает связывание подробных повествований о колониальных судебных разбирательствах с мировой историей международного права, которая при этом рассматривается как текучий и расщепленный процесс, не структурированный целиком вокруг определенных институциональных моделей[55]. Одна из идей, диктуемых данным подходом, гласит, что иерархические структуры правосудия формировались в империях как реакция на растущую напряженность колониальной обстановки. Соответственно, колониальные правовые системы не просто служили отражением наступательного имперского проекта, навязывающего жителям завоеванной области новый набор институтов. Вернее будет сказать, что «великая правовая гегемония»[56], утверждаемая империями, рассматривается в рамках данного подхода как результат интенсивной политики разграничения юрисдикций, которая влияла как на имперское правительство, так и на колониальных субъектов. С одной стороны, маневрирование субъектов между юрисдикциями в ходе колониальных споров стимулировало конкуренцию между различными властными иерархиями. С другой стороны, институциональные механизмы государства снабдили колониальных субъектов местами урегулирования споров, где можно было предъявлять собственные претензии и достигать личных мелкомасштабных целей[57]. Лорен Бентон совершенно справедливо заявляет, что политика разграничения юрисдикций является неотъемлемой составляющей любой колониальной культуры[58], так как колониальные субъекты, усваивая определенные стратегии и извлекая выгоду из правовой помощи, предоставляемой государством, лишь способствуют закреплению культурных условий имперского правления[59]. Можно довести данный аргумент до крайности и утверждать вслед за Бентон, что создание в колониях таких институциональных механизмов, как народные суды, или применение правовой категории terra nullius (ничейная земля), «являлось реакцией на условия правового управления колониями и отвечало характерным особенностям порожденных им конфликтов»[60]. Именно поэтому, например, голландцы в Капской колонии создали суды по делам коренных народов после вынесения приговора колонисту, который убил женщину из коренного населения. Представляется, что местные жители, обращаясь в суд, невольно сами способствовали установлению колониальной гегемонии[61].

Данный подход напоминает историкам о якобы стройном и последовательном характере правовых культур империй, который декларируется в литературе по политической теории и юриспруденции. Между тем такие работы чаще всего оторваны от самой практики отправления правосудия. Памфлеты, фельетоны и формулировки законов не вполне способны отразить институциональное многообразие империй, в то время как в повседневной правовой практике оно было очевидно. Расширение прав собственности могло быть вполне оправданным в метрополии; однако эту меру трудно совместить с колониальным угнетением и экономической эксплуатацией (см. гл. 3). Таким образом, данный подход напоминает, что следует проявлять осторожность, интерпретируя сюжеты о колониальном праве. Предполагается, что эти сюжеты могут вовсе не представлять собой лучший вариант развития империи – в противоположность всем заявлениям имперских философов, законодателей и политиков. Возможно, и существует некоторая корреляция между ситуациями в колонии и метрополии, однако имперские режимы, по всей видимости, характеризуются полным отсутствием коммуникации между различными слоями имперской администрации. Данный подход может побудить нас к критическому пересмотру роли проекта «государственности» в деятельности колониальных чиновников.

Лишь сравнительный анализ правовых практик нескольких имперских держав позволит нам выделить общие модели институциональной организации, которые в любом другом случае мы бы приняли за уникальные в культурном отношении экземпляры. В этой связи особо полезны работы Бентон, призывающие исследователей колониализма не только обращать внимание на похожую колониальную политику других империй, но и всегда помнить, что «модели политической реорганизации внутри государств согласованы с усилиями вновь возникающих государств по обеспечению признания в качестве легитимных международных акторов»[62]. Таким образом, Бентон акцентирует внимание на международном контексте, в рамках которого империи не только конкурируют за власть, но и постоянно заимствуют друг у друга правовые практики. Микросюжеты о политике разграничения юрисдикций в колониях станут понятнее, если мы не будем отталкиваться в наших рассуждениях от империй как статичных объектов, а вместо этого попробуем отследить текучую геометрию глобальной истории. Поиск связей между прецедентами из колониальных архивов не обязательно приведет к тому, что мы сможем воспроизвести культурную географию империй. Результат будет иллюстративен лишь в сочетании с исследованием прецедентов международной правовой практики.

Читателю предстоит самостоятельно решить, является ли глобальный исторический подход иллюзорным или убедительным, порождает ли он больше ошибочных представлений, чем развенчивает. Так, «верховенство закона» в колониях реализуется в силу необходимости, путем проб и ошибок, а не в соответствии с великим планом метрополии[63]. В то же время это не означает, что агентность свойственна лишь тем коренным элитам, которые представляются сторонниками колониальных нововведений, связанных с разграничением подсудности дел (и могут извлечь из них определенную выгоду). Один из примеров – Лагос при британском правлении, где колониальные власти игнорировали призывы к формальному признанию исламских судов[64]. В 1894 году британцы воспользовались прагматической уловкой, состоящей в отказе от любых переговоров с исламскими судами. Несколько лет спустя, в 1912 году, мусульманские originaires (коренное население) Мали, а именно жители городов Каес и Медина, были поставлены перед фактом издания указа, по которому дела африканцев передавались под юрисдикцию судов обычного права. Вследствие этого местные жители теряли возможность отдавать гражданские дела на рассмотрение казия[65]. И в Лагосе, и в Мали формальный отказ от признания мусульманской нормативно-правовой базы являлся также актом утверждения институциональной гегемонии. Таким образом, колониальное управление реагировало на процессуальную неоднозначность, ликвидируя подчиненные судебные органы, а не гарантируя их право на судопроизводство[66].

Другие сюжеты демонстрируют, что напряженные ситуации в колониях могли и не повлечь за собой никаких значительных изменений в том, что касается судопроизводства. Лора Столер приводит в пример дело об убийстве на Восточной Суматре, где работники плантаций (в основном этнические гайо и малайцы) систематически подвергались жестокому обращению. Один из чиновников, расследовавших убийство, помощник представителя-резидента Франс Карл Валк, в отчете отметил, что рабочие, «не зная, где требовать правосудия, вероятно, взяли власть в свои руки и отомстили убийством»[67]. Реконструируя дело о кровной мести, Валк невольно проливает свет на культуру жестокости нидерландских плантаторов. Поиск истины стоил ему карьеры. Его отчеты были разбросаны по гаагским архивам и забыты, а убийство было вменено в вину политически ангажированной толпе, подстрекаемой мусульманами из провинции Аче. Очевидно, гайо и малайцы, вместо того чтобы обратиться с жалобой к окружному чиновнику, пошли с оружием на колониальных хозяев, решив самостоятельно свершить правосудие. Причиной такого решения был уровень власти, которым обладали плантаторы, и неверие колониальных субъектов в «рудиментарную судебную систему»[68]. По словам Валка, когда малайцы пожаловались на то, что плантатор бил их ногами, им действительно было предложено обратиться к главе окружной администрации за защитой[69]. Соответственно, совершая нападение на плантаторов, работники знали о существовании законной альтернативы насилию и принимали на себя ответственность за возможные последствия убийства колонизаторов.

Как показывает малайский прецедент, в случае конфликта колониальные субъекты вынуждены выбирать между двумя опциями: обращением к иностранным властям или вооруженным протестом против колонизаторов. Возникает вопрос: не является ли колониальная гегемония неизбежным следствием, четко предопределенным институциональным сценарием колониального господства? Было ли у европейцев подспорье более сильное и действенное, чем претензии на власть над колониальными подданными, под которые не подведено никаких оснований? Западные державы оставили за собой прерогативу судебного пересмотра решений мусульманских судей во всех регионах с мусульманским большинством. Колонизаторы, вместо того чтобы предоставить колониальным субъектам возможность дифференцированной юриспруденции, организовывали суды второй инстанции, чтобы укрепить собственную власть. Соответственно, введение судов по делам коренных народов в колониях, вероятно, представляет собой бюрократическое решение, разгружающее колониальную администрацию, страдающую от нехватки кадров: в ином случае документы попросту скапливались бы в управлениях. Кроме того, эти суды, очевидно, обеспечивали все юридические полномочия для вынесения решений по делам коренных народов, которые бы иначе оставались без рассмотрения из-за слепых пятен и неувязок в правовом аппарате колонии. Важно принять во внимание те версии истории, которые учитывают вклад колонизованных субъектов в колониальные правовые режимы и при этом не упускают из виду институциональную асимметрию, лежащую в основе этих режимов, и утверждаемые ими формы господства.

Я не решаюсь рассматривать модели поведения в колониях через призму передачи административных знаний от одной империи к другой. Почти в каждом мусульманском регионе при колониальном правлении западная администрация обращалась к особым пособиям по исламскому праву, доступным в переводе. К примеру, одним из таких пособий был «Мухтасар» Халиля ибн Исхака. Это юридический труд маликитского мазхаба, которого придерживается большинство мусульманских сообществ в Магрибе (в Ливии и Тунисе) и в Африке к югу от Сахары (в Мали и Мавритании). Начиная с 1850-х годов французы выпустили несколько аннотированных переводов «Мухтасара», которые несколько десятилетий спустя были применены итальянским апелляционным судом в Ливии при рассмотрении дел, связанных с мусульманским законом о личном статусе; то есть французский перевод «Мухтасара» стал официальным юридическим источником Триполитании под властью итальянцев[70]. Тот факт, что французские судебные органы поделились переводом данного юридического пособия с итальянскими соседями, не подразумевает, что оба колониальных государства придерживались схожей политики в отношении судопроизводства. По словам Клаудии Гаццини, «в отличие от французов, итальянцы в Ливии никогда не занимались проектом кодификации, так как их предыдущие попытки осуществить этот замысел в Эритрее окончились провалом – возможно, из-за отсутствия местных экспертов в данной области права»[71]. Это указывает на то, что империи, собирая информацию внутри собственных административных границ, не обязательно следовали примеру других международных игроков. Кроме того, бюрократы часто ссылались на заслуживающие доверия прецеденты с целью приобрести легитимность в глазах начальства или общества. К примеру, на русский язык была переведена «Ал-Хидайа»[72] – исламское юридические пособие, избранное британцами в качестве правовой базы для слушания по делам мусульман в Индии. Однако факт перевода не означает, что деятельность среднеазиатских правоведов ограничивалась предписаниями данного текста[73] и не доказывает того, что российские чиновники действительно опирались на этот источник при пересмотре дел. Фрагментарность картины колониальной правовой политики не позволяет нам четко установить причинно-следственные связи. Поэтому мы не можем выяснить, повлияла ли популяризация отдельного юридического пособия на результаты решения исламских судов[74] или же она попросту дала колониальным судьям и юридическим специалистам возможность более строго толковать шариат[75]. Мышление в терминах глобальных режимов может лишь исказить картину, где проекты трансформации еще далеки от окончательной формы.

История Средней Азии XIX века, одной из самых густонаселенных колоний Российской империи, не поддается попыткам интеграции в историю глобальных правовых режимов. Завоевав казахскую степь, имперские чиновники стали активно претворять в жизнь доктрину о землепользовании, подобную режиму terra nullius. Как и британцы в Австралии, царская администрация заявила, что группы скотоводов, населяющие степь, не являются владельцами земли, на которой живут. Несмотря на шаткое основание, данный постулат сыграл ведущую роль в проведении реформы землепользования у казахов-кочевников и способствовал ослаблению позиций землевладельческого класса. Разрабатывая доктрину, наделяющую казахов и скотоводческие группы в основном лишь правом узуфрукта[76], царские чиновники создали независимую базу этнографических и административных знаний, не копируя политику других колониальных держав.

Земельное законодательство, введенное царскими чиновниками в оседлых районах русского Туркестана, также не имело под собой основы в виде какой-либо юридической литературы, имевшей хождение в сетях колониальных правовых режимов. Вопреки мнению Екатерины Правиловой[77], законы, номинально закреплявшие за крестьянами право узуфрукта, были продуктом исключительно российского ориентализма. Данная законодательная инициатива никоим образом не является результатом перевода на русский язык Оттоманского кодекса («Маджалла») или же руководств, написанных немецкими ориенталистами. Очевидно, что при составлении законов для оседлого населения использовалась не только выборочная исламская юридическая литература, но и информация, полученная на месте от индивидов, знакомых с ханскими административными практиками. Это и составляло информационную базу колониальных чиновников в Туркестане (см. гл. 3)[78].

Российские колонизаторы принесли в оседлые сообщества мусульманской Средней Азии юридическую иерархию, санкционировав работу казийских судов и переименовав самого казия в «народного судью». Подобный ход событий наблюдался во французском Алжире, однако российскую ситуацию нельзя назвать калькой с Алжира. Российская империя действительно внимательно следила за деятельностью Франции и время от времени обменивалась с ней разведданными[79], однако нельзя сказать, что она последовала французскому примеру. Данное институциональное решение полностью находилось в русле российских административных практик, впервые опробованных в Крыму и позже примененных на Кавказе[80]. Ни одно из требований, адресованных жителями Средней Азии царским властям, не было когда-либо удовлетворено российскими чиновниками. При этом, как мы увидим в главе 2, российские чиновники обращались за юридической поддержкой к муфтиям практически каждый раз, когда собирались предпринять институциональные нововведения, и, как правило, муфтии охотно предоставляли им свою помощь.

3.2. Имперский правовой режим

Глобальный подход к истории права усложняет наше понимание среднеазиатского региона XIX века. Однако имперский фон, на котором обычно помещают историю региона, представляется не менее сложным. Несмотря на то что историки права и исследователи колониальной истории давно заняты изучением вопроса правового разнообразия в колониях, правовая история периферийных регионов Российской империи и тем более ее колоний попала в фокус внимания ученых не так давно[81]. На сегодняшний день доступно лишь несколько отдельных исследований, посвященных Средней Азии и описывающих российский имперский проект, связанный с правами коренных народов. Данные описания представляют собой комбинацию сюжетов о спорадическом и осторожном приспособлении к местным нормам и нарративов о постепенном и последовательном влиянии имперских норм на местные. Роберт Круз усматривает в российском администрировании исламского права стремление сохранить «преемственные связи с прежними практиками»[82] и утверждает, что русские власти избегали «введения институциональных инноваций, которые могли бы спровоцировать мусульманское сопротивление»[83]. Ученый утверждает, что российские власти последовали примеру своих мусульманских предшественников (ханов и эмиров), став арбитрами в религиозных спорах[84]. Интерпретация, предложенная Крузом, верна по своей сути. Однако за нарративом о статичном, мягком приобщении к новым нормам она скрывает от нас важные разрывы с доколониальными правовыми практиками. В частности, Круз опасным образом упускает тот факт, что российские власти имели несколько другой образ мышления, чем ханы, и что взаимодействия между российскими колониальными властями и их подданными были основаны на предположении о безнадежной коррумпированности местной правовой системы, существовавшей до завоевания. Данное предположение очевидным образом повлияло на способ выражения идей о справедливости, которым пользовалось местное население. Особенно явным это становится, если учесть, что взаимодействие между жителями Средней Азии и российскими колонизаторами не обязательно следовало дискурсивным моделям, характерным для взаимодействий между местными сообществами и мусульманскими правителями. Теперь жители Средней Азии могли напрямую обращаться к властям, не следуя жесткому кодексу нотариального этикета, которого придерживались писцы во времена ханов. Переписывание образцов платежных документов, актов и официальных писем было обязательной практикой сохранения и передачи знаний, которой обучали в медресе. Благодаря этой деятельности язык писцов (мунши) изобиловал формулами и дежурными фразами, которые делали общение между ханом и его подданными лаконичным и максимально формальным. Такие конвенциональные письменные языковые практики уже не подходили для царской администрации, где сборщики информации интересовались подробностями дела и описанием событий[85]. Соответственно, появились новые сценарии и тропы[86], вследствие чего местным жителям не составило трудности угождать российским властям, испытывавшим неприязнь к формам закона, принятым у коренных народов.

Появился новый класс посредников, который помогал взаимодействию жителей Средней Азии с колониальными властями. Подобно большинству коренных представителей местной администрации – так называемой «живой стене» (living wall)[87], – эти люди населяли пограничное культурное пространство: они еще не были колонизаторами, но уже стояли ступенью выше среднего мусульманина, ближе к административным знаниям и бюрократическим ресурсам. Так, местные жители получили возможность нанимать русских поверенных, хорошо осведомленных в имперском праве. Такие личности, как Антон Глаз, были известны на весь регион за умение искусно маневрировать между юрисдикциями и представлять в разном свете правовой статус подзащитных. Представляя интересы некоего Файзыбая Батибаева в деле о неуплаченном долге, Глаз, будучи на грани проигрыша, подал апелляцию на решение народного суда, в которой заявил, что его клиент – казах-христианин, а следовательно, поскольку он не мусульманин, его дело должен рассматривать русский суд. Когда Файзыбая пригласили в областное управление, он сказал правду – что является узбеком (сартом), урожденным мусульманином, и соблюдает законы шариата[88]. Военные чиновники, которым довелось быть свидетелями изворотливости Глаза, пришли к выводу, что «видя, что законным путем выиграть и даже затянуть дело нельзя, решил затянуть дело путем нелегальным». Неудивительно, что военные чиновники, понимая, сколько сложностей могут принести такие поверенные, развернули дискуссию о том, разрешать ли этим людям представлять местных жителей в народных судах[89].

Также существовал контингент переводчиков, или толмачей, ярко описанный в рассказе Абдуллы Каххара. Эти люди тоже выступали в важной роли посредников между местными истцами и имперскими должностными лицами. Колонизаторы обладали слабым знанием среднеазиатских языков. Их сильная зависимость от переводчиков стала тяжелым бременем для имперской администрации[90]. Как европейские, так и местные свидетели не упускали случая упомянуть недобросовестное поведение переводчиков. С одной стороны, такие отзывы могли представлять собой попытки жаловаться на недостатки колониальной бюрократии; с другой стороны, осуждение переводчиков было распространенным мотивом, с помощью которого авторы старались угодить определенной аудитории. Такой аудиторией могли быть противники имперской политики надстраивания новой системы на базе старых институтов; этим читателям бы больше понравилось, если бы бюрократия активнее вмешивалась в повседневные дела местных институтов[91]. В Туркестанском генерал-губернаторстве, где письменная форма коммуникации играла существенную роль, военные чиновники сплошь и рядом пользовались услугами переводчиков. Как мы увидим в главе 4, заметки на полях перевода часто становились незаменимыми для того, чтобы чиновник, читающий документ, понял (запутанный юридический) контекст написанного. Этим легко объяснить карьерный взлет таких культурных посредников, как переводчики[92]. К примеру, Александр Кун[93], первооткрыватель «архива хивинских ханов», обязан своим знанием придворной культуры Кунгратского ханства (и другой информации о Хорезме) своему помощнику и переводчику из коренных жителей, Мирзе Абдуррахману. Сотни и сотни прошений дают понять, что множество имперских чиновников были вынуждены обрабатывать целую лавину бумаг[94]; Арендаренко[95] лаконично характеризует такую ситуацию как «канцеляризм». Этими бумагами их снабжали такие служащие, как Мирза Абдуррахман. Именно они брали на себя большую часть рутинной работы по переводу с чагатайского и персидского языков на русский[96].

Кроме того, сами коренные жители охотно обращались в имперские правовые инстанции, применяющие российское право. Это оказало негативное влияние на традиционные исламские институты. Яркие примеры тому – упразднение вакфов и обход местными жителями исламского закона о наследстве. Несмотря на утверждения, высказанные Крузом, мусульмане Средней Азии воспринимали русскую администрацию не как руководителей «Дома ислама», а как жалкую горстку людей, которыми можно манипулировать, как заблагорассудится. Как я собираюсь продемонстрировать в книге, российские колонизаторы, заняв место ханов, не для того взяли на себя обязанность вершить правосудие, чтобы сохранить нетронутой новую для себя институциональную среду. Русские власти сделали это, чтобы основывать свои решения на мусульманском понимании правосудия, что позволило бы им формировать общемусульманское понимание законности в регионе.

В то же время Александр Моррисон делает акцент на том, что реформа мусульманских судебных органов привела к распространению сутяжничества в местных сообществах. Моррисон помещает свое объяснение этой реформы в более широкий институциональный контекст колонии, в которой проживают представители государства, выражающие открытое недовольство шариатскими судами и выступающие за окончательный отказ от этой системы. Тем самым ученый стремится показать, что военные чиновники управляли Средней Азией со здоровой долей прагматизма, и российские власти в конечном счете сохранили даже те правовые системы, к которым испытывали глубокую неприязнь. Моррисон характеризует политику Российской империи в Средней Азии, в том числе политику в отношении исламского права, как «непреднамеренно благоприятствующее игнорирование»[97]. Данная интерпретация также требует корректировки. Изменения в различных сферах исламской юридической практики, от пышной судебной казуистики до рутинной работы нотариусов, лишь в редчайших случаях могут быть замечены сразу. Тем не менее грандиозный колониальный проект трансформации исламского права, несомненно, бросался в глаза. К примеру, очевидно было, что на смену правовым институтам, где вместе работали казии, доверенные представители и судебные исполнители, пришли «народные суды», где мусульманские судьи действовали без критически важной помощи посредников, а порой даже в одиночку. До завоевания шариатские суды были встроены в институциональный контекст – они подчинялись канцелярии (диван) и кабинетам ханских представителей (ясавулов, аминов, махрамов). Данный контекст предоставлял шариату защиту, которая подошла к концу с приходом российской власти. Казии и другие эксперты по правовым вопросам теперь большую часть времени занимались тем, что избегали злонамеренных (и часто безосновательных) обвинений во взяточничестве и должностных преступлениях[98].

Совершенно иную картину демонстрирует работа Вирджинии Мартин, посвященная обычному праву у степных кочевников. Основной аргумент Мартин гласит, что русские законодатели и административные чиновники с энтузиазмом поддерживали колониальный догмат о «верховенстве закона», веря, что сближение[99] между обычаем, представлявшимся в виде низшей нормативно-правовой базы, и высшей имперской правовой системой, то есть законом, может способствовать формированию «гражданственности»[100] у коренных народов империи. Мартин уделяет особое внимание цивилизаторской задаче российских властей и трансформации локальных правовых практик. Для успешного внедрения имперского права эти процессы должны были пройти мирным путем. В воображении российских законодателей жители колоний, вступив в контакт с царской правовой системой, тотчас же должны были отказаться от своих примитивных нравов и принять законы империи. Таким образом, Мартин делает акцент на имперский идеалистический призыв «управлять примером». Кроме того, исследователь утверждает, что российские власти, вовлекая жителей Средней Азии в кодификацию местных обычаев, фактически содействовали изменениям в применении обычного права. Согласно Мартин, фиксация обычного права в письменной форме означает существенные изменения его социальной значимости. Однако, помещая в центр внимания превозносимую многими доктрину «управления примером» и уделяя внимание исключительно процессу кодификации права, она упускает из виду тот факт, что российские чиновники напрямую участвовали в судебных разбирательствах по делам местных жителей, таким образом утверждая собственное видение правосудия. На сегодняшний день нет четких свидетельств того, как результаты кодификации использовались в судебных разбирательствах и как они повлияли на повседневные практики залов суда[101].

Противоречия становятся очевидными, когда мы сопоставляем нарративы о преемственности и благоприятствующем игнорировании с тезисом Мартин о том, что в области процессуального права намечались пусть и постепенные, но изменения, так как империя активно прилагала к этому усилия. В то же время Джейн Бурбанк в своем нарративе об инклюзивном правовом плюрализме государства объединяет, казалось бы, противоречащие друг другу линии: поиск компромиссов и глубокую трансформацию. Синтез, представленный в ее работе, демонстрирует образ русской политики – московской автократии, которая, раскинувшись по всей Евразии, обеспечила разнообразные этнические группы и религиозные сообщества пространством дифференцированной юриспруденции. Цитируя Бурбанк, «российский имперский правовой режим, основанный на государственном распределении прав и обязанностей среди дифференцированных сообществ, создал условия для включения в основные практики управления даже самых низших субъектов. <…> Российская система признания коллективных прав обеспечила подданных империи правовыми рамками для связи с государственной системой, наделила их правами на выполнение базовых социальных функций под защитой закона и позволила им разрешать некоторые вопросы локальной, но при этом существенной важности с санкции государства»[102].

Тезис Джейн Бурбанк о дифференцированной юриспруденции базируется на концепции «обычая». Это остаточная категория, охватывающая своды правовых норм, не относящиеся к имперскому праву. Кроме того, данный термин часто встречается в правовой терминологии Российской империи[103]. Бурбанк предполагает, что официальное признание обычного права, то есть нормативно-правовой базы коренного населения, на Кавказе, в Сибири и Средней Азии обеспечивает существование отдельного коллективного правового поля. С российской точки зрения империя представляла собой дом для всех людей, имеющих собственные обычаи. Согласно данному пониманию, сообщества, прибегавшие к дифференцированной юриспруденции, могли самостоятельно распоряжаться своей жизнью, находясь под охраной всеохватывающей автократии. Это, по-видимому, было большим преимуществом подданства Российской империи: поскольку государство привязывало подданных к таким идентификационным ярлыкам, как сословие и вероисповедание, каждый человек помещался в определенную категорию подданства и, следовательно, прикреплялся к сообществу определенной юриспруденции. Коренные жители Сибири, в соответствии с обычаем обладавшие правами на сибирскую землю, обращались с жалобами в волостной суд, как и русские крестьяне. В соответствии с тем же принципом кавказские и среднеазиатские мусульмане должны были обращаться к казиям.

История Российской империи показывает, что формирование в ней множественных правовых режимов в большой степени объясняется реальной политикой (Realpolitik) расширения государства на юг и на восток. Интеграция была обязательным условием, которое старались воплотить в жизнь чиновники и губернаторы, поставленные властвовать над неправославными народами. Оставление за местным населением права на самоуправление, а следовательно, утверждение устоявшихся правовых практик сыграло важную роль для установления власти в регионе, получения доходов и поддержания относительного мира на окраинах.

В главе 2 я представлю критику некоторых аспектов тезиса, предложенного Бурбанк. Я утверждаю, что данная имперская политика лишь в течение краткого времени применялась в российской Средней Азии. Это становится очевидным, если мы изучим, как государство расширяло область вмешательства в сферу исламского права. Здесь оно также было вынуждено организовать режим правового плюрализма. Судопроизводство определялось законами, основанными на конфессиональных различиях: русские соблюдали общие законы империи, оседлым коренным народам предлагалось обращаться за юридическими услугами в шариатские суды, а кочевники следовали постановлениям судов обычного права.

Однако российские власти не просто наделили мусульман самоуправлением. На протяжении всей истории колонизации Средней Азии прозвучало немало официальных призывов к вмешательству и реформам. Эта тенденция достигла кульминации в 1913 году, когда в законопроекте об упразднении народных судов было предложено заменить шариатские суды мировыми судьями[104]. В то время российские чиновники, не согласные с режимом плюрализма, активно обсуждали идею ассимиляции[105].

Я не буду обращаться к документальным свидетельствам, оставленным комиссиями по упразднению шариата, для того чтобы бросить вызов аргументации имперского правового режима. В конце концов, Российской империи так и не удалось избавиться от шариата на своей территории. Вместо этого я хочу обратить внимание на некоторые практики формального применения закона, демонстрирующие то, как российская бюрократия взаимодействовала с исламским правом и пыталась его изменить. В российской Средней Азии существовало два уровня колониальной интервенции. Один из этих уровней был введен ex officio; именно он стал источником первых изменений на институциональном и юридическом уровнях. Российская политика провозгласила асимметрию между законами империи и исламским правом, в первую очередь проведя границы применения шариата. Положения, введенные в Туркестане, гласили, что суды имперского права обладают исключительной юрисдикцией в отношении широкого спектра уголовных и гражданских дел мусульманского населения. Этот спектр главным образом включал в себя преступления против государственных властей, русских колонистов и христианской веры. Однако также предполагалось, что в судах имперского права должны слушаться дела частных лиц об убийствах, похищениях и изнасилованиях, а также дела о преступлениях против собственности частных лиц, незаконном захвате, поджоге, разбое, грабеже, хищении казенного имущества и подделке официальных документов. Новые законы существенно сузили юрисдикцию шариатских судов, ограничив ее нарушениями закона о личном статусе и несколькими уголовными преступлениями, такими как кража, побои и богохульство. Вопрос юрисдикции обострился, когда мусульмане научились маневрировать внутри различных правовых сфер и настаивать, чтобы их дела были выслушаны по законам империи. Это также касалось дел, связанных с законом о личном статусе, а также вопросов наследства и вакфов.

Российское вмешательство в исламское право не остановилось на ограничении полномочий исламского судьи. Колониальные власти также пытались внести изменения в шариат на уровне процессуального законодательства, напрямую участвуя в разрешении споров. Одна из ключевых инноваций заключалась во введении колонизаторами системы судебного пересмотра. В соответствии с этой новой системой мусульмане могли подать апелляцию на решение шариатского суда, обратившись с прошением в уездное управление. Решение суда в этом случае подвергалось проверке со стороны съезда мусульманских правоведов, однако процесс пересмотра контролировался исключительно русскими бюрократами. Практика составления юридических заключений, бумажная волокита между управлениями, скептицизм при слушании дел – все это служило подспорьем для попыток российских колонизаторов изменить понимание добра и зла с точки зрения исламского права.

Чтобы значительно изменить сферу правосудия у мусульман Средней Азии, требовалось также повлиять на восприятие исламского права самими мусульманами. В этом проекте российские власти добились успеха: им удалось убедить мусульман в том, что те могут выражать собственные идеи о справедливости и несправедливости. Российские чиновники настойчиво подталкивали местных жителей к этой мысли. Они давали населению понять, что колониальному правительству важно знать о возможной недобросовестности казиев и нарушении ими судебной процедуры. Серьезно относясь к любому заявлению о несправедливости, исходящему от мусульман, российские власти надеялись, что возможность подачи апелляции на решение исламского суда скомпрометирует всю исламскую правовую систему.

Пересмотр решений судов исламского права представлял собой скорее повседневную бюрократическую задачу, чем отстраненные теоретические выкладки. Более того, в бюрократических практиках не всегда прослеживался единообразный строгий подход к понятию «хорошего» и «плохого» шариата. Таким образом, внутри колониальной администрации Туркестана существовали разногласия – особенно по поводу будущего исламского права в регионе. Несмотря на это, практика пересмотра решений казийских судов неотвратимо повлекла за собой тот факт, что люди стали терять веру в компетентность казиев и задумываться о возможности упразднения должности народного судьи. Именно практика пересмотра решений казиев стала точкой столкновения двух главных бюрократических машин колонии. Уездное управление стремилось влиять на работу шариатских судов напрямую, в то время как областное управление обычно стояло на защите автономии шариатских судов. Обычно в этой борьбе побеждало областное управление во главе с военным губернатором. Окончательному упразднению шариатских судов мешали серьезные разногласия среди высших чиновников. Военные губернаторы Сыр-Дарьинской и Ферганской областей считали отмену шариатских судов преждевременной, в то время как главы Семиреченской и Самаркандской областей открыто поддерживали это решение. Интересно, что те высшие должностные лица, что выступали против окончательного закрытия шариатских судов, были сторонниками радикальных реформ: они предлагали сделать (военные) окружные суды второй инстанцией для обжалования дел мусульманского населения[106]. Вероятно, губернаторам было известно, что апелляция в органы военной юстиции в 95 % случаев оканчивалась отменой решения, вынесенного казием[107]. Предложение двоих военных губернаторов сигнализирует о том, что они высоко ценили опыт, накопленный русскими чиновниками к 1913 году за всю историю пересмотра деятельности судов исламского права. С точки зрения глав Сыр-Дарьинской и Ферганской областей, знания о шариате, собранные колониальными бюрократами, не должны были кануть в Лету.

4. Источники

Те, кто изучает право, колониализм и мусульманский мир, склонны рассматривать казийские суды как уникальное место правоприменения – место, где можно обнаружить изменения правовой культуры (или их отсутствие). По-видимому, историки руководствуются здравым смыслом, выбирая суды в качестве репрезентативных индикаторов колониального правового господства и пытаясь создать на основе судебных документов надежную информационную базу. Правовое разнообразие часто требовало приспособления государственного закона к альтернативным правовым системам, принятым у коренного населения, определения (и последующей корректировки) границ юрисдикций, а также согласования процессуальных связей между конкурирующими юрисдикциями. Соответственно, вполне понятным представляется стремление исследователя сконцентрировать анализ на конкретных примерах судопроизводства[108]. Тем самым я не стремлюсь объявить данный подход совершенно нерелевантным. Однако, рассматривая казийские суды в такой оптике, исследователь рискует прийти к предположению, что до колонизации казии выполняли ту же монополистическую функцию в сфере правосудия, что и после имперского правления.

Как будет показано в главе 1, ситуация в Средней Азии в эпоху российского завоевания значительно отличалась от вышеуказанного предположения. Именно в этот период мы наблюдаем четкую иерархию власти, в рамках которой полномочиями по осуществлению правосудия целиком и полностью обладали мусульманские правители, в то время как казии выступали при них в качестве скромных советников по вопросам права. В узбекских ханствах первой половины XIX века казии не отправляли правосудие автономно как независимые судьи, а проводили слушание по делу лишь после получения указаний от канцелярии правителя, перед которой они и отчитывались. В этой системе правосудие осуществлялось правителем и имело более авторитарный характер, чем решения, выносимые казиями: последние можно было оспорить. В следующем деле женщина, пострадавшая от побоев, сперва обратилась к начальнику (хакиму) местности Ходжа-Или (современного Каракалпакстана). Хаким повелел служителю привести обе стороны к городским казиям. Когда ответчик признал нанесение побоев, судьи поручили женщине – доверенному лицу осмотреть тело истицы и оценить степень повреждений. Осмотр показал различные травмы, и казии проконсультировались с муфтием, который затем вынес решение в пользу истицы и приговорил ответчика к телесному наказанию. Когда казии уже собирались привести в исполнение решение юриста, ответчик усомнился в авторитете судей и покинул суд. Ниже приведен текст судебного доклада, перевод:

Да будет известно славному Ясавулбаши Ага, да приумножится сила его, что женщина именем Ханифа-бика, из махалли Ширин в [районе] Ходжа-Или обратилась к хакиму и заявила, что ее муж, Садык, незаконно причинил ей побои, нанеся телесные повреждения. [Хаким повелел] ясавулу пойти [в селение], найти мужа и привести обе стороны к нам [казиям Ходжа-Или]. Позже, когда мы допросили мужчину, он признал нанесение побоев; затем мы поручили верующей и благочестивой женщине как доверенному лицу осмотреть упомянутую, и это доверенное лицо известило нас, что поистине имеются следы телесных повреждений в различных местах. Затем мы решили, что [проблему] этой женщины следует рассмотреть как судебное дело. Когда мы приводили в исполнение решение муфтия и собирались наказать [ответчика] по законам шариата, он встал, сказал: «Нет!» – и вышел. Вот все, что произошло в нашем присутствии; никаких денежных вопросов [не обсуждалось]. Событие было записано[109].

Правосудие в доколониальной Средней Азии, таким образом, вращалось вокруг системы прошений, сводящей вместе население и представителей ханского дворца на местах. Это предполагает, что колониальные подданные, по крайней мере в колониях с мусульманским большинством, обладали всем необходимым, чтобы обращаться с жалобами к колониальным хозяевам. По этой причине архивы колоний переполнены прошениями местных жителей[110]. Становится ясно, что значительные изменения в мусульманском правовом сознании легче отследить, изучая повседневную деятельность колониальной бюрократии и институтов среднего уровня, а не записи шариатских судов. Именно здесь выходит на поверхность опыт, не скованный юридическим языком, которым пользовались казии. Поэтому в своем исследовании я опираюсь именно на эту источниковую базу. При этом источники, которые я использую в данной книге, являются выходными документами колониальной администрации в самом широком смысле, так как администрация включала в себя «народные» институты: суды, вакфы, школы и махалли, которые оставили после себя значительную базу документов (в основном юридических) на чагатайском и персидском языках. Кроме того, я опираюсь на источники периода XVI – начала XIX века для сравнения. Данный материал является в основном арабо– и персоязычным, и его я подробно рассматриваю в следующих главах.

В данной книге я опираюсь на исламские юридические тексты: документы об имущественных правах, фетвы, решения суда и судебные доклады. При этом я не считаю, что арабографические источники более «полезны», чем русскоязычные, в силу отражения ими локальных письменных практик. Несомненно, они необходимы для понимания локальной системы знаний. Однако «туземные» источники не обладают большей аутентичностью, чем любые другие тексты – в том числе документы, написанные людьми, не являющимися коренными жителями Средней Азии. Форма записи едва ли влияет на аутентичность текста. К тому же нельзя сказать, что полученная из арабографических источников информация о прошлом и о людях, живших в определенное время, более достоверна, чем информация из источников с другой формой записи. Кроме того, юридические документы, на каком бы языке они ни были, не открывают окон в прошлое. Поэтому при любой возможности я комбинирую русскоязычные источники с источниками на арабском, персидском и чагатайском языках в попытке охватить взглядом различные представления о правосудии, которые, с моей точки зрения, характерны для мира колониальной Средней Азии.

5. Содержание книги

Данная книга представляет собой одновременно эксперимент и методологический компромисс, так как она преследует две цели. Во-первых, она стремится воссоздать институциональный контекст, порядок судопроизводства и модели потребления закона в период, предшествовавший колонизации Средней Азии. Во-вторых, книга представляет собой попытку отследить изменения в мусульманском правосознании жителей русского Туркестана.

Глава 1, опираясь на концепцию П. Бурдьё, представляет шариат как юридическое поле, то есть как пространство действий различных институтов и акторов, в центре которого находится ханский дворец и суд. В главе 2 показывается, как русское вмешательство в юридическое поле шариата привело к институционально-дискурсивной перестройке. Здесь я демонстрирую, как жители Средней Азии перенимали колониальный взгляд на исламское право как на деспотичную систему правосудия, молчаливо соглашались с восприятием казиев как непоправимо коррумпированных элементов и таким образом способствовали делегитимизации шариата как единственного источника мусульманской легальности. Здесь я также показываю, насколько быстро мусульмане усвоили новые нравственные ориентиры, внушенные российскими властями. Местные жители все чаще становились игроками на правовом поле и приобретали практический опыт подачи исков по злому умыслу. В главе 3 подробно рассматривается имущественное право при российском правлении. Здесь описывается переход от режима узуфрукта к режиму земельной собственности и соответствующая смена исламского правового словаря, связанного с вопросами имущества. Глава 4 продолжает дискуссию об имущественных отношениях и показывает, что изменения правосознания привели к тому, что мусульмане стали подавать в суд на такие исламские институты, как вакфы – мусульманские благотворительные фонды. В главе 5 я анализирую юридический жанр фетвы. Я показываю, что колонизация исламского юридического поля была для мусульман фрагментированным опытом, находящимся на пересечении множества тонких юридических моментов. Исследуя составление фетв в различных бюрократических контекстах, я демонстрирую, что новые юридические практики в колониальную эпоху продолжали сосуществовать с более ранними. Кроме того, глава показывает, как такое положение дел порождало конкурирующие, а подчас и противоречащие друг другу определения шариата как морального мира.

Глава 1

Исламское юридическое поле Средней Азии в 1785–1918 годах

Введение

До российского завоевания ключевую роль в отправлении правосудия по шариату играли среднеазиатские правители. Исследователи судебных процедур исламского мира, в том числе Средней Азии, долгое время не признавали важности данного феномена. Они приписывают большее значение судебной деятельности правоведов, а не государства, то есть мусульманского правителя и его представителей в суде. Исследователи исламского права обычно придерживаются мнения, что урегулирование споров в областях проживания мусульманского большинства было делом казиев и хакимов, работавших независимо от хана. Первые осуществляли судебные разбирательства[111], вторые выступали арбитрами в спорах[112]; и те и другие могли играть роль посредников и добиваться примирения сторон в судебном или внесудебном порядке[113]. Данный нарратив помещает государство на периферию юриспруденции[114]. В каждой из недавно вышедших монографий, посвященных исламскому праву, утверждается, что государство либо выступало в роли суда второй инстанции, работавшего по системе прошений мазалим[115], либо являлось механизмом управления, влиявшим на толкование права в каждом случае[116] и таким образом ограничивающим независимость судей[117]. Данный нарратив создает искусственную оппозицию между исламской государственной властью и шариатом. Эта оппозиция обусловлена пониманием исламского права как области исключительной компетенции мусульманских правоведов – улемов (‘уламá’), то есть как замкнутой юридической сферы, недоступной простым людям. Среднеазиатские источники XIX и начала XX века бросают вызов данной бинарной модели толкования. В них описывается исламская правовая система, в рамках которой мусульмане обращались за разрешением споров к государственным чиновникам, поскольку те обладали властью и могли заставить стороны прийти к согласию, вынеся формальное или неформальное решение. Не границы судебной юрисдикции, а четкое представление об иерархии побуждало мусульман выбирать тот или иной суд. Более того, документы мусульманских ханских канцелярий показывают, что в рамках данной юридической системы казии редко выносили судебные решения самостоятельно. В основном они выполняли функции нотариусов и консультантов по правовым вопросам, в то время как ответственность за разрешение конфликтов лежала на плечах правителей и хакимов. Истцы, ответчики и судьи не воспринимали исламскую государственную власть и шариат как два различных правовых стандарта. Одни и те же служащие разрешали все виды проблем. Кроме того, в источниках не указывается каких-либо особых ссылок на специализированные юридические тексты, с которыми консультировались лица, проводящие разбирательство. Участвуя в разрешении споров, казии, как правило, действовали в соответствии с указаниями ханского дворца (арки ‘али/дарбари ‘али /даргахи ‘али).

Интерпретация юридической истории Средней Азии XIX века требует, чтобы мы отвергли предположение, что институциональные механизмы и судебные системы данного региона до его завоевания Российской империей были аналогичны тем, что действовали в других странах мусульманского мира. Если мы обозначим, к примеру, мамлюков или Османскую империю как точку опоры для рассмотрения истории шариата в период Нового времени, то среднеазиатский случай покажется нам отклонением от «нормы». Однако этот подход не представляется особенно полезным, поскольку он заставляет верить, что одни стадии развития исламского права являются более репрезентативными, чем другие. В рамках данного подхода можно сделать допущение, что существуют случаи, дающие более авторитетную информацию о том, что мы называем шариатом, в то время как другие случаи менее существенны для традиции исламского права. Однако, как вскоре увидит читатель, между разрешением конфликтов в Бухаре при Мангытах и, к примеру, в османском Египте или Иране при династии Каджаров существуют значительные различия. Общей здесь является лишь исламская юридическая терминология, то есть словарь, используемый мусульманскими правоведами в обоих регионах[118]. Несмотря на кажущееся сходство между судебными институтами указанных государств, более подробный анализ административных практик, языка и юридической литературы показывает, что различий между двумя системами больше, чем общих черт. Действительно, сравнение дает интересные возможности для установления связей и открывает для нас мир общих культурных оснований. Однако оно может также привести к тому, что одно из сравниваемых явлений будет ошибочно считаться нормой, в то время как другое станет восприниматься как отклонение. Допустим, если рассматривать историю османского сельского хозяйства, то практики имущественных отношений, принятые в иранском мире, будут всегда восприниматься сквозь призму нашего понимания Анатолии и Сирии. Таким образом, мы рискуем ошибочно интерпретировать отдельные аспекты рассматриваемых среднеазиатских случаев. Здесь я использую иной подход. Вместо того чтобы фокусироваться на исламских правовых институтах как таковых, я предлагаю изучить практики урегулирования споров в отдельном регионе мусульманского мира. Юридическая история Средней Азии XIX века значительно отличается от истории исламского права в других регионах; к примеру, здесь правители не прибегали к суду апелляционному.

Данное исследование опирается на материал, ведущий происхождение почти исключительно из Средней Азии. Однако оно также рассматривает опыт, накопленный учеными более чем за двести лет написания истории исламского права. Историки Средней Азии часто озвучивают распространенное мнение, фундаментальное для западной традиции исследований права: юриспруденция в Средней Азии представляла собой привилегированную область компетенции профессиональных правоведов. По очевидным причинам Средняя Азия была отодвинута на периферию правоведческой дисциплины. Ниже я покажу, что этот факт, помимо всего прочего, дает нам шанс переосмыслить наше прочтение (и наш подход к написанию) истории шариата в послемонгольский период, в частности – его положение в широком контексте истории иранского мира. Данное исследование основывается преимущественно на среднеазиатских источниках XIX и начала XX века, созданных в бюрократических органах мусульманских государств в эпоху, предшествующую российскому завоеванию, и в период российского протектората над Бухарским эмиратом и Хивинским ханством. Дальнейшее исследование более ранних материалов, вероятно, покажет, что описываемая мною здесь правовая культура существовала в регионе еще до формирования трех узбекских ханств и, возможно, была распространена и в других регионах мусульманского мира.

Итак, в рассматриваемой правовой системе правоприменение осуществляется судом, во главе которого стоит правитель государства. Это суд, который превосходит своим авторитетом любых специалистов по вопросам права, арбитров и посредников. Рассмотрение такой системы требует применения инклюзивной концепции, пространственной метафоры, допускающей множественность правовых акторов. Одну из таких концепций предлагает Бурдьё, вводя понятие «юридическое поле». Юридическое поле в его понимании «определяется следующими двумя факторами. С одной стороны, это специфические отношения власти, формирующие структуру поля и определяющие порядок происходящей внутри поля конкурентной борьбы (или, точнее, ход конфликтов, связанных с компетенцией). С другой стороны, юридическое поле определяется внутренней логикой юридического функционирования, которая ограничивает спектр возможных действий и таким образом устанавливает границы сферы сугубо юридических решений»[119].

Данная концепция не идеальна. Бурдьё представляет юридическое поле как систему властных отношений и дискурсивное пространство, формируемое исключительно индивидами, обладающими юридическим авторитетом, то есть экспертами в области права. Другими словами, он предполагает, что неспециалисты могут лишь пассивно воспринимать правовой материал, исключает возможность участия простых людей в конфликтах, связанных с компетенцией, и таким образом не признает, что рядовые жители государства могут влиять на качество юридических услуг. Здесь я использую понятие «юридического поля» немного иначе, чем предлагает Бурдьё. Я предполагаю, что люди, обращающиеся в правовые институты, имеют некоторые представления о своих правах и обязательствах, а следовательно, и об истинности собственных претензий. Данные представления основаны на опыте и знаниях, накопленных ими в течение жизни. Когда я говорю о юридическом поле, я имею в виду пространство, где право – как на уровне представления, так и на уровне моделей поведения – является результатом отношений между индивидами, имеющими авторитет в вопросах права, и теми, кто обращается за юридической помощью. Таким образом, юридическое поле становится пространственной метафорой, объединяющей в себе закон и общество.

Ричард Тердиман, переводчик работ Бурдьё на английский язык, заметил, что концепция «юридического поля» становится особенно эффективной, если мы представим ее как «магнит, действующий на все, что оказывается достаточно близко к нему»[120]. Как я покажу в данной главе, подобным магнитом в Средней Азии являлся ханский дворец. Именно он приводил в движение группу правовых акторов и мест, где рассматривались претензии. Как магнит, дворец притягивал участников судебного разбирательства к центру власти – Бухаре, Хиве или Коканду. Изучая поведенческие модели, социальные взаимодействия и порядки в данном регионе в период, предшествующий российскому завоеванию, мы обнаруживаем то, что можно называть юридическим полем, информированным шариатом. В рамках этого поля подданные обращались к правителю за юридической помощью или просили дать санкцию на осуществление того или иного правового действия. Данное юридическое поле представляло собой культурное пространство, в котором правитель, согласно ирано-мусульманской теории верховной власти, воспринимался как гарант справедливого применения шариата. Ирано-мусульманская теория верховной власти требует, чтобы правитель воплощал собой идеал исламской справедливости (‘адалат) и был всегда готов выслушать жалобы подданных. Востоковед Александр Семенов, несколько лет служивший в российском городе Каган (недалеко от Бухары) и имевший доступ к канцелярии Бухарского протектората[121], заметил следующее:

Несмотря на его [эмира] недоступность для своего народа и внушительный руководящий аппарат, состоящий из бюрократов и чиновников различных мастей, которые, казалось бы, могли бы выполнять свои функции независимо в пределах собственной компетенции, в действительности ничего не совершалось без одобрения эмира. Перед ним отчитывались за каждую мелочь, связанную с управлением и повседневными распоряжениями. <…> Ибо среди обязанностей эмира как справедливого и независимого правителя было не только обеспечение исполнения наказаний, но и отправление правосудия, сам Эмир принимал прошения и слушал дела[122].

Придерживаясь концепции исламского юридического поля, я пытаюсь отойти от теории «правового плюрализма», которая обсуждалась во вступительной части. С точки зрения сторонников правового плюрализма, современные государства закрепляют за собой законодательные привилегии и требуют от общества соответствия некоторым нормативным стандартам; однако при этом поведение субъектов государства формируется с учетом взаимодействий, происходящих в полуавтономной социальной сфере, и отражает концепции справедливости, которые подчас противоречат государственному закону[123]. Несомненно, данный подход представляется полезным для изучения колониальных и постколониальных ситуаций, а также западных обществ, то есть тех моделей, где действует более чем одна нормативно-правовая система, юрисдикции разграничены, а бюрократия воспринимается как данность. Однако мы получаем меньше пользы, пытаясь применить концепцию правового плюрализма к обществам прошлого, которые либо не подчинялись прямому контролю со стороны государства[124], либо управлялись династиями, не имевшими законодательной власти и не проводившими различий между правовыми базами (к примеру, исламским и обычным правом) или различными правовыми доктринами (мазхабами). Средняя Азия XIX века представляет собой один из таких случаев. Шариат не был воплощением законотворческой воли хана, а люди, обращавшиеся в суд, по-видимому, не воспринимали различные институты как воплощение правового разнообразия. С их точки зрения, шариат не был противоположен обычному праву. Подданные ханов действительно пользовались возможностью выбрать наилучшую для себя юрисдикцию, то есть обращались, в зависимости от ситуации, к различным институтам – к правителю (в ханский дворец), к хакиму, казию или аксакалам – местным старейшинам. Однако жители ханств не считали все эти институты воплощением разных нормативно-правовых баз и, по-видимому, не считали процессуальные различия важным фактором при выборе места рассмотрения дела. Несмотря на различный порядок судебной процедуры, люди воспринимали эти институты как разные стороны шариата.

Сторонники правового плюрализма могут не согласиться с моим подходом. Они отметят, что я игнорирую тот факт, что специалисты в области права и ученые проводят различие между шариатом, включающим такие понятия, как ‘урф, ‘адат, дастур («обычай»), и концепцией та‘амул или ‘амал («порядок», «практика»). Правовые плюралисты могут предположить, что разница между этими концепциями могла повлиять на представление людей о судебной практике, а следовательно – процессуальные различия могли служить причиной выбора в пользу того или иного судебного института. Я не исключаю такой возможности, однако использую в данной книге другую методологию. Я привожу локальные представления о праве в том виде, в каком они появлялись в источниках, не проецируя на эту информацию никаких заранее сформированных представлений о мусульманской правовой практике. Ничто в источниках, на которых основана данная книга, не указывает на то, что в доколониальной Средней Азии мусульмане, ориентируясь в исламском юридическом поле, руководствовались концепцией правового многообразия, тем самым создавая противостояние между нормами обычая, локальными практиками и шариатом. К примеру, подданный ханства, собираясь обратиться к местному хакиму, мог знать, что хаким способен прибегнуть к силе (сийасат), чтобы выбить признание. Точно таким же образом заявитель мог быть в курсе, что казий, скорее всего, не применит силу для разрешения спора между сторонами. Является ли это примером правового разнообразия? Ответом будет «нет», поскольку наши источники говорят, что и хаким, и казий разрешали споры в соответствии с шариатом; то есть хакимы и казии не пользовались различными правовыми системами. Можно сказать, что исламские юридические источники содержат лишь «идеальные» нормы, поскольку они предполагают, что конфликты будут всегда разрешаться по шариату; таким образом, в них могут упускаться многие различия. Однако я не буду интерпретировать формальный шариатоориентированный характер исламских юридических документов как помеху для нашего проникновения в мир предполагаемого правового разнообразия. Вместо этого я предлагаю поразмыслить над тем, что наши источники ведут свое происхождение из юридического поля, включающего в себя понятие шариат и множество различных правовых авторитетов и институтов. Как мы увидим далее, эти авторитеты и институты делили между собой многие правовые функции, а их юрисдикции порой пересекались. Если это демонстрируют доступные нам источники, то возникает вопрос, какое интерпретативное преимущество дало бы нам прочтение этих источников, игнорирующее важность инклюзивности рассматриваемого юридического поля?

В доколониальной Средней Азии местное население имело возможность выбирать наиболее удобную для каждого случая юрисдикцию. Соответственно, существовала не одна юрисдикция, а следовательно, перед нами ситуация правового плюрализма. С этой точки зрения правовой плюрализм понимается скорее как «сеть юрисдикций», чем как множественность законодательных норм, связанных с одними и теми же вопросами[125]. Данный подход указывает нам на сложности и внутренние противоречия, пронизывающие то, что мы обычно называем «государственным законом». Как будет далее раскрыто в данной главе, среднеазиатские ханства XIX века для отправления правосудия опирались на различные правовые институты. Нам следует провести различия между множественностью юрисдикций и правовым разнообразием. Действительно, при правлении мусульманских династий в Средней Азии существовала ситуация плюрализма правовых институтов, однако эти институты не имели существенных отличий друг от друга, так как все они руководствовались исламской правовой системой.

Кроме того, невозможно рассматривать изменения, которым подверглись мусульманские сообщества Средней Азии после российского завоевания, без раскрытия идеологической подоплеки исламского юридического поля. Поэтому мы должны критически подойти к концептуальному репертуару исследований права, колониализма и глобализации. К примеру, утверждается, что «российские завоеватели в период формирования Туркестанского генерал-губернаторства – с 1860-х по начало 1880-х годов – взаимодействовали с мусульманскими сообществами <…> для которых временные власти уже давно являлись центральными действующими лицами – посредниками при разрешении споров»[126]. Как мы увидим далее, данное наблюдение требует дальнейших разъяснений. Среднеазиатские подданные-мусульмане не считали эмиров и ханов «временными властями» и не полагали, что шариат как правовая система информирован одной лишь теологией. Как я надеюсь показать в данной книге, среднеазиатские правители осуществляли исламскую судебную власть, мало задумываясь о божественной природе шариата.

Еще одна распространенная идея гласит, что местные жители обращались к правителям в надежде «оспорить решения судей исламского права»[127]. Данное представление также создает путаницу, поскольку не существует свидетельств о практике судебного пересмотра в доколониальной Средней Азии. Эта интерпретация основана на колониальном культурном конструкте, согласно которому ханский дворец являлся лишь местом обжалования решений. Как мы увидим, жители Средней Азии регулярно представляли дела на рассмотрение правителей; случаи обращения к правителям не ограничивались жалобами на некомпетентность казиев[128].

Таким образом, с моей точки зрения, категории «государственного» и «негосударственного закона» представляют собой не данность, но отражение современных западных форм управления. В этой главе я задаюсь следующим вопросом: как объяснить централизованное применение шариата в регионе, не прибегая к обычной толковательной парадигме «модернизации»? Я утверждаю, что в ханствах Средней Азии шариат имел правовой суверенитет; соответственно, воспроизводилось то, что мы можем назвать «верховенством шариатского права». Вводя понятие верховенства права, я хочу сделать акцент на правовом опыте, а не на правовой теории. Теоретическое правило неприкосновенности правителя[129] менее наглядно демонстрирует верховенство шариата, чем вера народа в то, что ханский дворец является источником справедливости. Эту веру следует отличать от простого совпадения воль или же подчинения. Я постараюсь объяснить, как функционировал порядок, в рамках которого поведение граждан соответствовало закону, а формы правосознания «создавались, когда простолюдины получали <…> эпизодический опыт справедливости решения по делу»[130].

1. Исламское юридическое поле в Средней Азии XIX века

1.1. Правители и судьи

Мы начнем с рассмотрения институциональных механизмов шариатской практики в Средней Азии. Прежде всего, назначение на юридическую должность, как правило, зависело от решения верховного правителя[131], который делал выбор между несколькими конкурирующими между собой кандидатами. Например, при бухарском эмире Абдул-Ахаде (годы правления: 1885–1910) было принято назначать судьями детей бухарских ученых (махдумзаде), а хакимы и управляющие вакфами выбирались из сподвижников (акриба’) правителя[132]. Бухарские специалисты в области права в XIX веке одобрительно относились к тому, что правитель (ас-султан) лично производил назначение (такаллуд) казия – вне зависимости от того, был правитель справедливым, жестоким или вовсе не мусульманином[133].

Процедура назначения следовала моделям обоюдности, характерным для культуры обмена дарами. Человека могли наградить местом казия за заслуги или (чаще всего) за демонстрацию лояльности и благосклонности по отношению к эмиру. Об этом свидетельствует интересное описание, которое дает местный наблюдатель – Хамид Ходжа бин Бака Ходжа, родившийся в семье бухарского улема. Местные специалисты в области права организовывали в честь эмира большие праздники (ед. ч. туй). В Бухаре считалось, что чем грандиознее пир, тем больше шанс, что правитель назначит устроителя празднества на важную должность. К примеру, Хамид Ходжа гордился, что его отец, Бака Ходжа, служивший верховным судьей (кази-каланом), однажды организовал для эмира туй, который длился больше месяца[134]. Хамид Ходжа с иронией рассказывает, как подчиненные отца, в частности муллы, пришли на туй, «чтобы наблюдать, кто кому прислуживает за пиром» (ба-туй мутарассид-и хизмат шуданд). Ироничное высказывание автора свидетельствует о стремлении улемов угодить верховному судье. Хамид Ходжа отдельно объясняет, что все муллы пришли на празднество в надежде снискать благосклонность эмира: «Кто знает, может, взгляд эмира падет [на кого-то] и исполнит [его] желание» (мабада ки чашм-и амир афтада пурсиш хал кунад)[135]. Расчетливый посетитель туя действительно мог значительно обогатиться: Хамид Ходжа замечает, что некоторые его пронырливые современники извлекали из таких мероприятий гораздо больше выгоды, чем он сам. В то время как верховному судье эмир посылал в подарок личного курьера и золотые стремена, наш автор был вынужден довольствоваться лишь почетным халатом[136]. Стоит ли удивляться, что некоторым удавалось выхлопотать у эмира назначение на почетную должность верховного судьи, войдя в ближний круг приспешников и устроив еще более грандиозное празднество. К примеру, так сложилась жизнь Муллы Бурхан ад-Дина. Этот человек, служивший раисом (ра’ис, букв. глава, инспектор по надзору за рынком) Бухары в период с 1900 по 1910 год, был обвинен в подстрекательстве к городским стычкам между суннитами и шиитами[137]. Попав к эмиру в немилость, он был понижен в должности и переведен на пост судьи в юго-западную провинцию Чахар-Джуй (совр. Чарджуй, Туркменистан)[138]. Пользуясь дружбой с казначеем (хазиначи) эмирата, в 1913 году чиновник добился от правителя разрешения устроить туй и пригласил на праздник огромное количество гостей[139]. Интересно, что расходы взял на себя верховный судья – Бака Ходжа. Демонстративная расточительность Муллы Бурхан ад-Дина привела его к успеху: он был возвращен в Бухару на том основании, что знает, как с размахом потратить деньги эмира[140]. Хамид Ходжа с иронией сообщает, как его отец встревоженно поделился с коллегой – бухарским правоведом: «„На этом празднике Мулла Бурхан ад-Дин либо мою, либо твою голову съест!“ К сожалению, в следующие несколько дней стало известно, что его назначили верховным судьей»[141]. В результате того, что Мулла Бурхан ад-Дин стал кази-каланом, Бака Ходжа был понижен до должности шайх ал-ислама; в те времена это было лишь почетным постом, не дающим реальной власти.

Разумеется, данный рассказ, изложенный в неодобрительном тоне, следует рассматривать в контексте личной истории автора, безуспешно стремившегося, как и многие другие[142], добиться назначения на административный пост. Как мы увидим далее, такие должности обеспечивали стабильный доход. Причиной этому – не только хорошее жалованье (а также недвижимость и налоговые преимущества), но и подарки (тартик/пиш-каш), принимаемые от клиентов в обмен на услуги. Неудивительно, что большинство местных ученых страстно желали быть назначенными на такую позицию. Так, в последние годы правления Мангытов в Бухаре разгорелась борьба между двумя партиями улемов, в народе именуемых по их месту жительства: «горцами» (кухистани/хатлани) и «городскими» (тумани). Эти две группы боролись за верховную власть и монополию на получение дохода от службы[143]. Вне всякого сомнения, судьба любого ученого зависела от его личных отношений с эмиром и от стратегии правления эмира[144]. Как и другие потомственные интеллектуалы (в числе которых Садри Зиё, с которым мы познакомимся позднее), Хамид Ходжа был одним из тех, чьей карьере часто угрожал произвол правителя.

Правитель и его канцелярия играли ключевую роль в ритуале назначения судьи, в ходе которого назначаемый наделялся соответствующими полномочиями. Как правило, церемония вступления в должность проходила в соответствии со строгим протоколом, который предполагал вручение грамоты (йарлик/маншур) в присутствии других работников суда. Несмотря на шаблонный характер, документы о назначении показывают, что правитель определял полномочия и специфические обязанности назначаемых чиновников вплоть до мельчайших деталей. Ханский дворец не только указывал в йарлике плату, которую судьи должны взимать с клиентов, но и мог наделить того или иного судью отдельными, специфическими полномочиями. К примеру, если казий имел право в судебном порядке применять меры возмездия или какие-либо другие наказания, это было указано в йарлике о его назначении на должность. Однако не все казии обладали такими полномочиями. Так, читатель увидит, что в различных йарликах указан различный набор полномочий казиев – обладателей документов (см. приложение 1). Подробное указание в йарлике специфических полномочий судьи, вероятно, было реакцией на варьирующиеся от местности к местности социальные обстоятельства и различный авторитет судебных чиновников в разных областях ханства. Ниже мы увидим, что специалисты по правовым вопросам часто встречали сопротивление, когда вершили суд в рамках своей юрисдикции. Поэтому официальное заверение ханского дворца, вероятно, было необходимым для гарантии повиновения судебному решению казия.

В первую очередь назначение на пост судьи заключалось в церемониальном награждении йарликом. Новоназначенный должен был поцеловать грамоту, потереть ее о свои глаза, а затем заправить ее себе в тюрбан[145]. Формат и вид йарликов предполагают, что данные документы были предназначены для выставления на всеобщее обозрение. Часто йарлики украшались блестящими надписями и скреплялись печатью правителя; особенно это верно для грамот о назначении на судейские должности в крупных городах.

Во время публичного назначения казия служащие молились о благополучии правителя. В ходе данной церемонии все желающие могли познакомиться с новоназначенным специалистом по вопросам права. Таким образом, представляется, что подданные были полностью осведомлены об изменениях, происходящих в юридических ведомствах. Официальное назначение тех или иных людей воспринималось при этом как проявление политической воли правителя и реконфигурация властных отношений: теперь приближенным хана является этот человек, а не его предшественник, смещенный с должности. Согласно источникам, специалисты по вопросам права, попавшие в опалу, чаще всего высылались в области, отдаленные от Бухары, например в туркменскую степь. Знаменитый правовед Мухаммад Шарифджон Махдум, также известный как Садри Зиё (1867–1932), родившийся в семье туркмен-эрсаров, бежавших из провинции Чарджуй в Бухару и разбогатевших на новом месте[146], рассказывает, как на пост верховного судьи был назначен мулла родом из горного региона Куляб (совр. Таджикистан; отсюда и нисба Хатлани, что значит «горец») – Мулла Садр ад-Дин бин Байза[147]. За его назначением последовала отставка восемнадцати других чиновников (включая отца Садри Зиё) и их последующее назначение на судебные посты в сельской местности (аз Бухара ба вилайат ва туманат кази кунанида)[148]. Свидетельство Садри Зиё показывает, что подобные случаи отставки часто были полны политического смысла для семей улемов эмирата. Автор также дает пространный комментарий по поводу данного решения, утверждая, что оно напрямую повлияло на осуществление правосудия и даже преподавание права в высших учебных заведениях[149].

Правитель не только определял полномочия новоназначенных казиев, но и сам стоял во главе юридической иерархии. Это очевидно из следующего примера. Отец Садри Зиё, казий ‘Абд аш-Шакур (1817/1818–1889)[150], рассматривая дело об убийстве, оповестил эмира Музаффара (год 85ы правления: 1860–1885) о своем намерении приговорить убийцу к мере возмездия (кисас), состоявшей в телесном наказании. Прежде чем утвердить решение, эмир проявил осторожность и проконсультировался с верховным судьей в Бухаре, заклятым врагом казия ‘Абд аш-Шакура – Садр ад-Дином, о котором говорилось выше. Двух казиев связывали отношения иерархии, в рамках которых у верховного судьи была монополия на решения по делам об убийстве[151]. Кази-калан отверг решение о назначении меры возмездия, посоветовав эмиру приговорить убийцу к выплате денежного возмещения родственникам убитого (дийат). Когда казий ‘Абд аш-Шакур узнал об этом решении, он заручился поддержкой правоведов своего города и выразил несогласие с предложением кази-калана. Теперь эмир должен был выбирать между двумя предложенными решениями. Городскому юридическому сообществу удалось убедить правителя отказаться от решения о компенсации и поддержать приговор о возмездии. Получив подтверждение из Бухары, провинциальный судья был рад исполнить приговор в соответствии с шариатом[152]. Однако если закон – это то, что позволяет отличать добро от зла, то следует заметить, что в некоторых случаях окончательное решение принимал правитель, а не казий. Нередко это были гораздо более обыденные дела, чем убийство, – к примеру, споры о земельной собственности или налоговых привилегиях. К примеру, бухарские правители начала XIX века издавали высочайшие указы (хукм-и ‘али), наделявшие какого-либо подданного правом собственности на некоторый участок земли после проведения служителями суда всех необходимых изысканий[153].

1.2. Обращение в ханский дворец (‘арз)

Принято считать, что обязанностью казиев всегда было разрешение споров. Однако чрезвычайно мало источников описывают их конкретные обязанности. Начиная с раннесоветского периода было опубликовано и описано в каталогах множество исламских юридических документов периода после империи Тимуридов. Несмотря на это, материалы, иллюстрирующие процесс судопроизводства и вынесение судебного решения (хукм)[154], и по сей день остаются редкостью. В исламском юридическом языке Средней Азии для таких записей, имеющих особое делопроизводственное значение, использовали термин «сиджилль». Обычно сиджилли выдавали сторонам в судебном споре в качестве письменного подтверждения окончания процесса и вынесенного решения по данному делу[155]. Таким образом, употребление термина «сиджилль» в Средней Азии XIX века было близко к тому, как его понимали в Мамлюкском султанате. Данное употребление не следует смешивать с османским вариантом, где словом «сиджилль» обозначался казийский регистр (казийская книга)[156]. Так, среднеазиатские казии до колонизации не вели учет дел – или же, по крайней мере, не сохранилось ни одной известной казийской книги[157], относящейся к периоду до российской колонизации.

Сиджилли встречаются редко и, как правило, в частных собраниях. По неизвестной причине они чаще всего связаны с делами о краже скота. Тот факт, что казии XIX века выдавали сиджилли только в специфических обстоятельствах, по-видимому, свидетельствует о том, что казии трех узбекских ханств, сформировавшихся в конце XVIII века, обладали весьма ограниченной судебной властью. Степень ограничения становится очевидной, если мы сравним среднеазиатские правовые руководства XV и XVI веков с руководствами XIX века[158]. Из более ранних руководств очевидно, что значительную долю документов, оформляемых казиями, составляли сиджилли. Однако более поздние источники явно утверждают, что сиджилли требуется оформлять только к делам о краже скота. Из правовых руководств видно, что казии составляли два типа сиджиллей. Первый (пушт-и махзар сиджилль[159]/сиджилл-и аштар, асб ва мураккаб[160]/васика-и хатт-и сиджилл-асб[161]) выдавался истцу как официальное подтверждение успешного возврата собственности[162]. Второй тип сиджилля выдавался ответчику, чтобы тот имел возможность впоследствии заявить, что ему возместили деньги, которые он уплатил продавцу украденного животного. Данный тип сиджилля назывался кахкари[163]. То, что бухарские правовые руководства упоминают лишь об этих двух типах сиджиллей[164], лишь подтверждает тот факт, что в XIX веке казии преимущественно занимались рассмотрением подобных дел. Означает ли это, что казии разбирали исключительно дела о краже скота? Или же кража скота была самым распространенным преступлением среди дел, попадавших в руки казиев? На эти вопросы мы ответить не можем. Однако в правовых руководствах не приводится шаблонов документов о решениях по другим типам дел. Это указывает на то, что казии в них не нуждались: вероятнее всего, другие документы им приходилось выдавать лишь в редких случаях[165].

Где еще мы можем искать следы судебной деятельности казиев, если нам ничего не известно об интересах судившихся сторон? Большинство документов, обычно называемых казийскими, находятся в частных собраниях. Как правило, стороны в спорах не получали на руки тексты, фиксировавшие процесс вынесения решения по делу, – если только документ не представлялся полезным для обоснования каких-либо дальнейших притязаний. Если исключить два вышеупомянутых вида сиджиллей, то заявление о том, что шариатские суды казиев занимались разрешением споров, оказывается неубедительным. Так, ограничение судебной власти казиев становится еще более очевидным, если осознать, что их реальная роль в разрешении конфликтов в большинстве случаев сводилась к нотариальному заверению мирного урегулирования спора (сулх)[166]. Чаще всего соглашение достигалось при участии третьей стороны, обычно уважаемого человека из местных, который и определял условия мирного соглашения.

До нас дошло мало документов, связанных с судебной деятельностью казиев и других служителей суда. Возможно, это означает, что письменные свидетельства о разрешении конфликтов и случаях применения шариата нам следует искать не у судей.

С конца XVIII века в документах начинает прослеживаться бюрократизация и централизация исламской правовой системы. По всей вероятности, данный процесс был запущен мангытским правителем Шахмурадом (годы правления: 1785–1800). Самый подробный отчет о «правовых реформах» Шахмурада приводит бухарский придворный хронист Мирза ‘Абд ал-Азим Сами в хронике «Тухфа-и шахи» («Шахский дар»), где он восхваляет достижения Мангытов:

Государственный суд [бар-и мулукана-и давлат], сохранявшийся со времен Чингисхана, был упразднен. Вместо него он [эмир] учредил суд справедливости [махкама-и ‘адалат]. Во главе собрания сорока улемов он [эмир] выслушивал претензии народа [‘арайиз-и мардум ра пурсида] и в присутствии ученых мужей принимал решения согласно религиозному закону. Проводя эти собрания в основном по пятницам и понедельникам, он не верил словам истца, пока не появлялся ответчик [та мудда‘а ‘алайх хазир нашавад кавл-и мудда‘и ра и‘тибар накарди]. Никто не мог избежать его правосудия: ни простой люд, ни знать, ни старейшины, ни беднота, все были равны перед этим судом. Даже слуга мог повести своего господина в суд справедливости [банда ми таванист ходжа-и хвуд ра дар махкама-и ‘адалат ба мурафа‘а кашад][167].

Из этого стилизованного рассказа мы узнаем, что Шахмурад заседал во главе суда, куда мог обратиться любой. Можно возразить, что данный отрывок напоминает такой литературный жанр, как зерцало для правителей. Авторы из мусульманского мира в произведениях данного жанра часто говорят о «справедливости» (‘адалат) – качестве, которым должен обладать мусульманский правитель для успешного управления страной и сохранения стабильности[168], и среднеазиатские авторы не являются здесь исключением. Несколько источников рассматриваемого периода восхваляют правление Шахмурада, называя его благотворным для шариата[169]. Однако я не вижу большого смысла рассматривать зерцала для правителей, трактаты о ханской власти и придворную историографию как источники идеальных моделей, которые не отражали социальную реальность[170]. Тема справедливости постоянно артикулируется в данных жанрах именно потому, что существовало общепринятое представление, что правитель обязан слушать дела и вершить суд[171]. Ахмад Дониш, бухарский мыслитель XIX века, размышлял об обязанностях мангытских эмиров: «Если мы не обращаемся к правителю [в случаях, касающихся] компенсации за кровь, [прав на] воду, несправедливости или других проблем, то куда годится такой эмир?»[172]

В процитированном мною отрывке трактата ‘Абд ал-Азим Сами утверждает, что до прихода Мангытов к власти ханские дворцы Мавераннахра действительно предоставляли некоторые юридические услуги. Однако представление этого факта как политического наследия Чингизидов является не более чем авторским приемом, с помощью которого Сами принижает домангытские правовые практики и возвеличивает своего правителя. Кроме того, Шахмурад, вероятно, в действительности был не столь великим реформатором, каким выводит его Сами. В истории иранского мира раннего Нового времени мы встречаем несколько других ситуаций, когда подданные имели возможность обращаться с прошениями во дворцы мусульманских правителей. Это, к примеру, время правления шаха Аббаса (1588–1629)[173] и султана Хусейна Байкары в Герате (1469–1506)[174].

В источниках XIX века уже приводятся иные описания. Они выходят за рамки конвенциональных представлений, послуживших основой для идеального образа справедливого государя. В местных хрониках, к примеру, встречаются яркие сюжеты о среднеазиатских правителях, путешествующих по своим владениям, чтобы выслушать жалобы подданных. Вот как описывается осуществление правосудия странствующим государем:

В течение всего путешествия Его Величество развлекался разного рода охотой с соколами и ловлей зверей, и кроме того, каждый день спрашивал о делах подданных и бедняков, пленяя их сердца, как дичь, соколом своей благосклонности[175].

Время от времени он [Абдул-Ахад] ездил в провинции Карши и Шахрисабз, чтобы выслушать жалобы людей [‘араиз-и фукара][176].

Можно возразить, что данные отрывки не являются живыми описаниями судопроизводства, ведь подобные эпизоды мы можем встретить и в поэзии, и в живописи (см. ил. 3). Следовательно, они могут быть интерпретированы как композиционные мотивы[177].

Тем не менее было установлено, что придворные хронисты систематически пользовались архивными записями[178]. Поэтому нет смысла присваивать хроникам менее авторитетный статус, чем юридическим документам. Кроме того, существует несколько источников в жанре путевых заметок, где упоминается о публичных аудиенциях среднеазиатских правителей, где они выслушивали жалобы подданных:

За судопроизводство в [Хивинском] ханстве отвечают начальники администрации и казии. Хан, как правило, публично оглашает решение перед теми, кто обратился к нему с прошением [арз][179].

Каждый день, примерно в два часа, [он] приходит в суд, чтобы разбирать дела и жалобы. В летней резиденции судебные заседания проходят прямо во дворе, где устроены земляные кушетки; хан восседает на одной из них на бархатной подушке, опираясь на руку для большего удобства, и разбирает жалобы[180].

Поскольку в этот час почти каждый день проводится арз (публичная аудиенция), то парадный вход, как и другие палаты ханской резиденции на нашем пути, были запружены просителями всех сословий, полов и возрастов. Все они были одеты в повседневные платья, многие женщины держали детей на руках в ожидании слушания; ибо никто не обязан записываться, а того, кто первый пробился вперед, первого и пускают[181].

Одно из самых ярких описаний процедуры подачи прошений мы встречаем в записках российского офицера и востоковеда Нила Сергеевича Лыкошина. В 1912 году Лыкошин занимал пост главы Амударьинского отделения и, соответственно, обладал конфиденциальной информацией о работе правовой системы в стране. Вот как он описывает процесс судопроизводства:

Примерно в шесть часов вечера обычно малолюдный двор, украшенный высокими колоннами в мавританском стиле, вдруг оживился… Через некоторое время открылась дверь гарема, откуда вышел Исфандияр-хан Бахадур и прошел к тому месту, где он восседает и вершит правосудие и наказание. Недалеко от единственного входа во двор находится маленький каменный топчан, покрытый большим войлочным ковром. Хан садится на топчан в азиатском стиле, а перед ним кладут старинное ружье в футляре и маленький топорик, тоже старинный; это регалии власти. Хан носит позолоченную саблю азиатского типа, а на голове вместо обычной меховой шапки у него такая же большая шапка из ягнячьей шерсти, но с красным верхом; шапка эта – подобие короны. Подле руки хана ставят чайник зеленого чая и чашку. Еще до прихода хана махрам[182] занимает место недалеко от ханского топчана и стоит неподвижно с непокрытой головой. Время от времени махрамов тихонько подменяют другие, недавно вошедшие во двор. Старик Юсуф-ясавулбаши начинает церемонию… Пришло время разбирать людские жалобы…

Подданные хана жалуются ему друг на друга и требуют восстановления в правах, нарушенных другими подданными. Проситель, войдя в дверь, останавливается у входа, довольно далеко от хана, так что жалоба произносится довольно громко, податель почти кричит, как будто надеется доказать серьезность жалобы и проникнуть криком в душу хана. Хан, позволив просителю окончить краткую жалобу, произносит лишь одно слово, повернувшись к Ясавулбаши. Вероятно, это приказ разобраться с делом. Проситель выходит, входит следующий[183].

Канцелярские документы Мангытов и Кунгратов, несомненно, свидетельствуют о том, что ханский дворец принимал участие в разрешении мелких споров местного населения. Записи бухарской и хивинской канцелярий показывают, что те, кто хотел подать жалобу на других подданных, должны были первыми прибыть к воротам дворца (ба-дарваза-и арк-и ‘али амада) и обратиться с прошением (ба-‘арз-и ‘али расанид). Если прошение принималось, то хан приказывал какому-либо чиновнику разобраться с делом. Это значит, что в действительности хан слушал и разрешал лично лишь малую часть дел, подаваемых во дворец; султанское правосудие обычно осуществлялось уполномоченным лицом, назначенным правителем.

В Средней Азии прошения (ед. ч. ‘арз) письменно не подавались. Обращение с жалобой в ханский дворец было устной процедурой. Однако никто не запрещал просителям подкреплять свои слова дополнительной поддержкой в форме письменного текста; как правило, это было исковое заявление (махзар). Махзары обычно составлялись писцами (мухаррир), служившими при юридических специалистах, и скреплялись печатью муфтия, за что податель платил некоторую сумму (мухрана)[184]. Эти записи оформлялись для того, чтобы преобразовать жалобу, изложенную истцом своими словами, в полноценное судебное дело. Махзар содержал краткое описание нарушения, претензию (да‘ва), требование о компенсации ущерба и цитаты из источников материального права (фуру‘ ал-фикх). Цитаты выполняли функцию своего рода прецедентов, связывая данное дело с конкретными аспектами права, мнение исламских специалистов по этому поводу уже было известно. Махзары составлялись на юридическом профессиональном языке и были насыщенны исламскими правовыми терминами; таким образом, в них практически не оставалось места для голоса просителя.

1.3. Ханский суд

Обычно ханский суд старался разрешить конфликт, не прибегая к вмешательству казиев. Как показывает переписка ханов с их прямыми подчиненными, основной заботой ханского суда было наискорейшее разрешение конфликта и возмещение убытков. Однако ханы, разумеется, осознавали, что ответчики могут и не быть согласны с предложенным решением. Поэтому, в случае если ответчик отрицал предъявляемые претензии, суд предписывал истцам обращаться к казию.

Ниже в качестве примера приведено письмо (мактуб) эмира Хайдара (годы правления: 1800–1826) местному хакиму. Эмир приказывает хакиму лично принять решение по делу, если только стороны спора не потребуют провести отдельное судебное разбирательство:

Да будет известно оплоту славы, сокровищу эмирата и избраннику ханов, Мухаммаду Хакиму Бий Михтару, что деревенские жители [фукара] напали на некоего ‘Алима Бабу и оскорбили его честь. Упомянутым [сторонам] следует приказать явиться, а доброе имя [‘Алима Бабы] требуется восстановить. Если они потребуют судебного разбирательства [агар анха харф-и шар‘и гуйанд], их надлежит направить к казию, который рассудит стороны [мудда‘и мудда‘а ‘алайх мурафа‘а кунанд]. Да пребудет с тобой мир![185]

Вот так эмир Хайдар реагировал на адресованные ему прошения. Другие бухарские правители поступали похожим образом. К примеру, эмир Насрулла (годы правления: 1827–1860) приказал Бий Мухаммаду Хакиму Бий Кул кушбеги поступить с делом о неуплате долга следующим образом:

Да будет известно отраде визирства, сокровищу эмирата, мужу благородного звания и должности, Бий Мухаммаду Хакиму Бий Кул кушбеги, что некий Курбан-бай, араб, является должником [карздар] Хана Бахадура Афгана. Хотя он и имеет во владении земельный участок, как указано в документе, он не хочет продать его по справедливой цене, чтобы выплатить долг. Ты должен вызвать его и рассмотреть дело [байад ки хазир карда бинид]. Если все обстоит так, как говорят, ты должен передать его землю посреднику, Мулле Зу ал-Фикару, по справедливой цене. Если [он потребует] судебного разбирательства, ты должен поступить, как велит закон [агар харф-и шар‘и ваки‘ шавад хами-йи шар‘ шавид][186].

Примечательно, что в двух вышеприведенных отрывках обязанность по разрешению спора возлагается на лиц, не занимающих юридической должности: эмир Хайдар отправил записку своему михтару, а эмир Насрулла отдал приказ кушбеги[187]. При правлении эмира Музаффара прошения чаще всего передавались на рассмотрение человеку по имени Саид Мирак, занимавшему должность ясавул-и ‘улама’. Жалобы касались широкого спектра правонарушений в области уголовного и гражданского права. К примеру, мы читаем, что в один из дней месяца мухаррам 1282 года (мая – июня 1865 года) Саид Мирак получил сообщение из ханского дворца о двойном убийстве. Некий Курбан-бай убил жену и своего младшего брата, застав их за незаконным сношением (кар-и на-машру‘). Мать жены вместе с другими надежными людьми (адаман-и халис) озвучила иную версию. Она рассказала, что Курбан-бай с братом поссорились по дороге домой, и в пылу ссоры произошло убийство; лишь после этого Курбан-бай вошел в дом и убил жену. Ханский дворец отдал приказ Саиду Мираку провести расследование, установить истину и отчитаться. Дальнейшие инструкции гласили, что если ясавул-и ‘улама’ установит, что Курбан-бай действительно убил двоих, увидев их за незаконным сношением, то следует приговорить убийцу к выплате компенсации за кровь; в данном случае было бы необходимо оформить соглашение о мирном урегулировании конфликта. Если же убийство произошло при других обстоятельствах, то ясавул-и ‘улама’ должен был перейти к официальной судебной процедуре[188]. Обычно Саид Мирак не занимался делами об убийстве; чаще всего он получал приказы разобрать более обыденные дела, к примеру о неправомерном присвоении вакфного имущества[189] или же об опеке[190].

Если воспринимать изложенные письменные приказы буквально, то становится ясно, что ханский дворец выполнял функцию суда справедливости. Это означает, что при разрешении конфликтов он не прибегал к более формальной системе судопроизводства, которой пользовались казии. Как описывалось в предыдущем разделе, ханский суд либо разрешал споры напрямую в процессе слушания под председательством самого правителя, либо же направлял стороны к специалисту по разрешению конфликтов. Так, ханский дворец часто приказывал служителям направить стороны к казию, в случае если ответчик станет отрицать (инкар) обвинение. Представители ханского суда (служители, хакимы, старейшины) и казии воплощали некоторый дуализм: первые обеспечивали быстрое разрешение конфликта, вторые же предлагали более длительную процедуру судопроизводства. Однако будет неверным называть данную ситуацию правовым разнообразием. По крайней мере, с точки зрения просителей, приходивших к хану, множественность инстанций не воспринималась как разнообразие судов, поскольку и суд хана, и казийские суды осуществляли правосудие в рамках одной правовой системы – шариата. Особенно отчетливо это видно в тех случаях, когда ханский суд передавал дела, поданные напрямую во дворец, на рассмотрение казиев. Обратимся же к этим случаям.

1.4. Казии в роли обвинения

Подача прошения в ханский дворец могла привести к вмешательству профессиональных судей. Однако судья, вне зависимости от чина, мог проводить разбирательство по делу лишь после того, как ханский дворец выразит согласие на расследование[191]. Как и Саид Мирак, казии получали от ханского дворца указания по работе с делами: к примеру, сверху мог поступить приказ вынести решение об уплате денежной компенсации или же о введении запрета на клевету[192]. На бухарском бюрократическом языке эти указания назывались амр-и ‘али — инструкции ханского суда, которым назначенные судьи следовали вне зависимости от занимаемой ими должности. Оповещение должностного лица о приказе происходило на особой публичной церемонии, во время которой правительственный указ передавался лично в руки получателю. Последний, как и в случае с грамотой о назначении на должность, целовал документ, тер его о глаза и заправлял в тюрбан (табаррук-нама-и кирами ра бусида ба-чашманам малида тадж-и сар намуда). Человек, получивший приказ, в буквальном смысле «носил его, как корону». Данную процедуру, как мы увидим ниже, совершали и казии, когда им отдавался приказ разобрать какое-либо дело. Символический смысл церемонии заключается в том, что получение такого приказа от хана было очень почетно[193]. В следующем примере приводится подробное описание процедуры получения приказа в контексте конкретного судебного разбирательства. Здесь мы видим, что и женщины могли обращаться напрямую к правителю, требуя судебного разбирательства. Мы также видим, что казии могли выступать в роли обвинения, следуя инструкциям ханского дворца.

Некая Туй-Биби из Усти[194] пришла с жалобой и поставила нас в известность [‘арз-и ‘али], что Султан-Мурад и Джум‘а-бай, нечестивые люди, вместе с Шах-Назаром, Хур-Биби и Нур-Султаном напали на нее, избили и причинили ей много страданий. [Ты приказал мне] рассмотреть [это дело] и, если все поистине обстояло так, восстановить ее честь. В случае если [ответчики будут протестовать], [ты посоветовал мне] провести слушание. О ты, опора мира, [да будет известно, что] этот проситель, желающий [тебе] угодить, взял правительственный приказ двумя учтивыми руками, поцеловал его и потер о глаза. Я призвал Султан-Мурада и Джум‘а-бая на базар Ходжа-Канфи и допросил их. Они сказали, что не нападали на женщину, и опровергли [мункир] ее претензии. Вмешались непричастные к делу влиятельные люди [аксакалан[195] ва кадхудайан-и халис], стали бесконечно молиться за моего великого Повелителя и сказали, что Султан-Мурад и Джум‘а-бай предъявили ханский документ, где написано, что они подавали иск против Туй-Биби о праве на наследство. По этой причине между ними возник корыстный спор. Они [влиятельные люди] взяли 800 таньга у Туй-Биби и отдали их Султан-Мураду и Джум‘а-баю. Последний заявил, что они отзывают свой иск о наследстве и дают Туй-Биби свидетельство об этом [васика]. Женщина также сказала, что отказывается от заявления о надругательстве над ее честью и передает двум мужчинам свидетельство о полном освобождении от судебных обязательств [хатт-и васика-и ибра’-и ‘амм]. Стороны достигли примирения, и [спор] был разрешен[196].

Из дела Туй-биби становится ясно, что казии играли незначительную роль в разрешении споров. Разумеется, когда эмир повелел казию провести рассмотрение дела, тот действовал от имени государства. Когда ответчики начали отрицать обвинение, возникла ситуация, в которой истица должна была представить доказательства. Однако в этот момент вмешалась третья сторона и добилась полюбовного урегулирования спора[197]. В разрешении конфликта казий исполнял не более чем роль нотариуса: он заверил освобождение обеих сторон от обязательств и доложил правителю, что спор разрешен[198].

Итак, в рамках юридического поля шариата в Бухаре XIX века судьи, как правило, действовали по указанию дворца. Мы должны заметить, что в некоторых случаях стороны добровольно приходили к казиям, а значит, можно предположить, что они не обращались по тому же делу к эмиру. Время от времени мы находим прошения, адресованные бухарскому правителю или ближайшим его приспешникам, из которых становится ясно, что заявители обратились к казию, помолились за благополучие эмира и подали казию жалобу на подозреваемых[199].

Однако и в этих случаях казии, по всей видимости, не имели монополии на исламское правосудие и не могли действовать независимо в рамках территориальной юрисдикции. Из переписки казиев с административным центром эмирата становится ясно, что судьям приходилось регулярно отчитываться в своей деятельности. Лица, занимавшие официальные судейские посты, были ответственны за ведение предварительных расследований и отправление правосудия в своих судах. Судьи должны были докладывать центру о каждом своем шаге, в том числе сообщать об участии в разрешении любых конфликтов. Это касалось как уголовных, так и гражданских дел, несмотря на то что в Бухарском эмирате преступления не было принято делить на категории.

Рассмотрим несколько дел об убийстве. Иногда мы видим, что наследники жертв обращались к казиям, чтобы подать иск против подозреваемых. В подобных случаях казий обычно посылал помощника-служителя (мулазим) провести предварительное расследование. Однако перед этим казий отчитывался перед канцелярией эмира, что по закону имеет на это право, так как придерживается установленного в регионе обычая (мувафик-и та‘амул-и казийан ба мавза‘-и мазкур). Служитель суда собирал местных влиятельных лиц и уважаемых членов сообщества и вместе с ними осматривал труп на предмет насильственной смерти. Если служитель заключал, что покойный действительно был убит, то казий вызывал свидетелей. Если подозреваемые отрицали обвинения, казий не выносил решения, а вместо этого писал доклад, где с почтением уведомлял эмира, что произошло убийство человека, труп был похоронен, а наследник погибшего подал иск об убийстве[200]. Далее казий проводил слушание по делу, только если получал на это санкцию эмира. Данная бюрократическая процедура часто ставила судью в неудобное положение, когда он вынужден был сообщать эмиру о желании провести слушание по делу (мурафа‘а-и анха ра ми пурсида башам), ведь только в случае одобрения со стороны эмира он мог лично вынести решение по делу об убийстве[201].

Отчетность казиев перед эмиром не только отражает принцип работы местной бюрократической системы. Так, были случаи, когда казии обращались к эмиру за санкцией на проведение определенных судебных процедур, которые в другом случае были бы сочтены неправомерными. Бухарский казий Мулла Мухаммад Амин подготовил доклад эмиру, в котором уведомлял его о деле о побоях и женоубийстве, а также последующем задержании убийцы после признания (икрар). Эмир приказал казию провести официальное расследование. Когда судья вызвал стороны по делу, преступник стал отрицать все обвинения в убийстве, а четыре наследника жертвы отказались от иска, не потребовав никакой компенсации. В свете неожиданного разрешения ситуации казий не стал оформлять уведомление об отказе от иска (пушт-и махзар на карда). Вместо этого он написал другой доклад, в котором объяснял, что вынести решение по этому делу может эмир и только эмир и что казий поступит в соответствии с указаниями государя[202].

Как утверждалось выше, переписка казиев с эмиром и его визирями отчетливо демонстрирует, что работники правовой сферы эмирата всегда были обязаны отчитываться перед центром. Например, сохранились письма, в которых казии отчитываются перед эмиром о процедуре снятия показаний и, соответственно, о возможности доверять тому или иному свидетелю. Эта доказательственная процедура проходила следующим образом. Сначала казий оповещал главного визиря (кушбеги) о том, что одна из сторон дала показания во время слушания. Вслед за этим бухарская канцелярия отдавала приказ другому судье[203] (в некоторых случаях – кази-калану)[204] проверить достоверность (тазкийа) доказательств, представленных свидетелями[205]. Тот выяснял, насколько честны свидетели, и сообщал полученную информацию бухарской администрации[206]. Казий же, проводивший слушание по делу, ожидал дальнейших указаний из центра.

Казалось бы, бесконечная переписка между казиями и канцелярией эмира была не более чем пустым театром, где правоведы на бумаге разыгрывали подобострастное почтение к государю, а по факту просто продолжали делать свою работу, не дожидаясь разрешения правителя. Однако это является заблуждением. За пустую растрату чернил и бумаги казиям было бы сложно отчитаться; судя по огромному числу записей, накопившихся к моменту российского завоевания в мусульманских канцеляриях, от этой идеи можно отказаться сразу. Вместо этого давайте обратим внимание на имеющиеся архивные доказательства. С одной стороны, они демонстрируют, что независимая деятельность казиев со временем подвергалась все более суровым ограничениям. С другой стороны, архивные документы проливают свет на систему обвинительной власти, в рамках которой судебные расследования и другая деятельность казиев происходили, как правило, с санкции государства. Возможно, наиболее явно эта тенденция была представлена в Хорезме. Когда в 1910 году случился неурожай[207], Саид Ислам Ходжа, главный визирь при Исфандияр-хане (годы правления: 1910–1918), отправил казиям Астаны (небольшого города в 16 километрах от Хивы) особый приказ. Согласно этому приказу, казии не имели права скреплять своими печатями документы, в которых упоминаются, к примеру, хлопок или зерно. Кроме того, если проситель обращался к казию по делу, связанному с распределением продуктов сельского хозяйства, то казию следовало перенаправить его в ханский дворец. Соответственно, приказ состоял в том, чтобы казии не рассматривали дела по определенным вопросам без особых санкций (би рухсат)[208].

1.5. Доверенные представители

Лица, обращавшиеся в ханский дворец за правосудием, имели в своем распоряжении еще один инструмент. Подавая жалобу в ханский суд, истец мог попросить назначить доверенное лицо для наблюдения за процессом (аз барай-и хакикат-и ан амин талаб шуда)[209]. В источниках эти назначаемые лица называются по-разному: амин[210], махрам, ясавул. Несмотря на то что доверенный представитель назывался разными терминами, он всегда назначался из числа служителей суда (аз гуламан-и дарбар-и ‘али)[211], а следовательно, действовал от имени ханского дворца. Как правило, доверенный представитель получал приказ присоединиться (хамрах) к другим должностным лицам, чтобы провести вместе с ними официальное расследование (тахкик). Представитель, например, официально информировал казия о его назначении. Хан передавал доверенному представителю официальное письмо с инструкциями для казия. Письмо, как правило, было написано на обратной стороне искового заявления. В нем могла содержаться краткая информация или даже единственная фраза: «Запрошен доверенный представитель» (амин талаб шуда). На обратной стороне заявления казий также находил предназначенные ему указания. Вот одно из них:

Да будет известно верховному судье, оплоту правопорядка и славы, Мулле Садр ад-Дину кази-калану, что некий истец подал жалобу против некоего ответчика, составив протокол жалобы. Мы отдали приказ ‘Абд ар-Расулу Мирзе Баши ясавулу прийти [к сторонам] и разрешить конфликт [фармудим расида кат‘ расанида][212].

Неясно, как в точности были разделены обязанности доверенного представителя и казия. Из некоторых докладов видно, что казий играл в разбирательстве большую роль, в то время как доверенный представитель выполнял сугубо вспомогательные функции[213]. Однако в других случаях мы видим, как эти два представителя закона совместно проводили расследование и выносили решение по делу[214]. Существует и третий вариант их взаимоотношений: доверенный представитель добивался полюбовного разрешения спора, в то время как казии оформляли необходимые документы[215] и подготавливали доклад о закрытии дела для ханского дворца. Ниже приведен пример подобной процедуры:

Некая Сарвар-Ай из деревни Кара-Баш-Сармаст запросила доверенного представителя [амин]; она пришла к воротам ханского дворца и помолилась за моего повелителя. Она сообщила, что некий Файзуллах из той же деревни ночью проник к ней в дом со злым умыслом. Он обрезал волосы ее дочери Гавхар-Ай и скрылся. Люди проследили за ним и схватили его. По этой причине из служителей ханского суда справедливости [дарбар-и ма‘далат-мадар-и ‘али] высочайшим указом был назначен [доверенным представителем] Саид Пахлаван. Он пришел, вызвал стороны по делу и провел слушание [амада тарафайн ра ба-мурафа‘а-и шар‘ийа хазир гарданид]. Вышеупомянутая истица [признала], что не видела Файзуллаха своими глазами и находилась в сомнениях [гуман]. [Поэтому] аксакалы посоветовали ей отказаться от иска и не требовать компенсации. Она отказалась от иска, и конфликт был разрешен. По существующему обычаю [мувафик-и та‘амул] аксакалы взяли по 15 таньга [с каждой из сторон] и передали их доверенному представителю [ясавул] как компенсацию расходов на проезд [фарсах пули][216].

Очевидно, судебным процессом, описанным в этом докладе, руководил служитель (гулам) ханского дворца, а не казий, скрепивший документ печатью на оборотной стороне. Нет здесь и никаких упоминаний о том, чтобы какой-либо судья помогал доверенному представителю. Тем не менее ясно, что в процессе принимал участие тот же казий, что оформил отказ от иска. Однако наличие казийской печати на обороте доклада предполагает, что назначенный ханским дворцом представитель осуществлял правосудие в строгом соответствии с шариатом. Следовательно, судейская должность не являлась обязательным условием для проведения слушания по делу в соответствии с исламским законом. Для сторон не имело значения, что Саид Пахлаван, не имея судейского звания, выступает от лица шариата. Важнее было то, что он представлял государство и его обвинительную судебную власть.

Таким образом, в Бухаре XIX – начала XX века подданный мог обратиться в ханский суд и прибегнуть к услугам доверенного представителя для разрешения конфликта, при этом участие профессиональных судей было необязательным. Приведем пример такого разбирательства:

Некий Мансур-бай пришел к воротам великого дворца и воззвал к нашему господину. Он сказал, что отдал на попечение [аманат] своему дяде Сабир-баю один танаб[217] [земли], не подлежащей налогообложению [милк-и хурр], два танаба садовой земли [чахар баг] и один двор [хавили]. [Вся эта собственность находится] в местности Бухун-Пир. Когда [Мансур-бай] потребовал [возвращения имущества, Сабир-бай] не повиновался. Запрошен доверенный представитель [амин]; [на эту должность] назначен Рахматаллах-бек. Он предъявил грамоту о высоком звании, поприветствовал и поблагодарил [нас] и немедленно приказал человеку вызвать ответчика, а также уважаемых людей той местности [ма‘ калан-шавандиган-и мавза‘]. Он выслушал дело, как предписывает благородный закон [‘ала хасбу ‘ш-шар‘-и шариф]. [При содействии] добродетельных аксакалов он снял обвинение истца в обмен на сотню таньга в нынешнем обращении и таким образом примирил стороны. Он оплатил расходы на проезд этого человека высокого звания [доверенного представителя] в обмен на предоставленную услугу в соответствии с местными обычаями и порядками [аз ру-и ‘урф та‘амул фарсах пули-хизматана гирифта дада][218].

Ханский дворец придерживался данной схемы при рассмотрении любых гражданских споров между подданными[219] – к примеру, дело, о котором говорилось во фрагменте выше, – а также групповых конфликтов, например споров между пастушескими и кочевыми общинами о разграничении собственности. Одним из таких конфликтов была ситуация, возникшая между племенем юкакчи и казахами по поводу права на садовую землю и небольшой участок со льготным налогообложением. Обратившись в ханский дворец, истцы оформили исковое заявление и потребовали назначить доверенного представителя. Им стал человек по имени Сулейман-бек. В докладе указано, что он лично пришел на место судебного разбирательства, вызвал обе стороны и провел расследование в соответствии с исламским законом (бар вафк-и шар‘-и шариф пурсида). В ходе процесса аксакалам удалось примирить стороны. Истцы отказались от обвинений в обмен на обязательство уплатить десятину размером в десять танабов. Стороны также оплатили услуги (хизматана) доверенного представителя[220].

Формальное ходатайство о назначении доверенного представителя гарантировало участие ханского дворца в разрешении любых споров. Дворец не ограничивался разрешением крупных финансовых конфликтов и не отдавал первоочередного предпочтения делам высокопоставленных лиц. Не запрещалось обращаться в ханский суд и за помощью в разрешении мелких скандалов; бухарские чиновники не чуждались вмешательства в семейные распри и случаи, связанные с личным горем. Следующий пример может проиллюстрировать, насколько хорошо подданные Бухарского эмирата были осведомлены об услугах ханского суда и как часто они ими пользовались. Некая Шарифа-бегим из Кумушкента (Каматский район, недалеко от современного Вабкента, к северу от Бухары) заявила претензию на землю площадью около 16 танабов, один двор, одну пристройку для хранения сельскохозяйственных орудий (амлак-хана) и четыре тысячи таньга наличными против своего мужа Лутфуллаха. Истица обратилась в ханский дворец, помолилась за благополучие господина и попросила назначить доверенного представителя (амин талаб шуда). Суд оформил документ, в соответствии с которым доверенным представителем был назначен Шах-Мурад-бек. Вместе с одним из служителей суда Шах-Мурад-бек пришел на место, вызвал обе стороны и допросил их согласно исламскому закону (тарафайн ра ба-мурафа‘а-и шар‘ийа хадир кунанида бар вафк-и шар‘-и шариф пурсидам). Из доклада о судебном решении мы узнаем, что Лутфуллах согласился на необратимый развод с женой (йак талак-и байин харам гарданида) в обмен на пятьсот таньга и полтанаба земли. Стороны пришли к соглашению, и конфликт был разрешен. Шах-Мурад-бек получил плату за услугу в соответствии с местным обычаем (аз ру-йи та‘амул). Таково содержание дела, приведенное в докладе для канцелярии эмира[221].

Почему Шарифа-бегим обратилась именно в ханский дворец? Плата за работу казия явно не была причиной, по которой истица предпочла услугу доверенного представителя, ведь обращение в ханский суд стоило столько же, сколько рассмотрение дела казием. Более того, подданные регулярно жаловались, что доверенные представители требуют завышенную плату[222] за свои услуги; из документов мы узнаем, что бухарская администрация принимала неоднократные меры по регулированию тарифов на услуги доверенных представителей.

Подданные имели возможность выбрать тот суд, где они получат больше выгод и преимуществ. Соответственно, есть основания полагать, что в глазах просителей ханский суд как институт отличался от казийского суда. Так, хорезмские судебные повестки извещали получателей о необходимости обратиться за разрешением спора к казиям (шари‘атга килиб) либо же потребовать назначить доверенного представителя из числа служителей ханского суда (хандин ясавул)[223]. Подобная практика обращения к правителю является доказательством феномена «forum shopping» – поиска наиболее удобной юрисдикции.

Однако наличие возможности выбирать юрисдикцию по принципу личного удобства не предполагает, что ханский дворец и казийские суды являлись взаимно исключающими местами разрешения споров или же что в них применялось различное процессуальное законодательство. Документы, процитированные выше, и подобные им источники указывают на то, что доверенные представители опирались на шариатскую правовую доктрину и прецеденты, отсылающие к локальной традиции исламского права. Как убеждают нас доклады эмиру, доверенные представители так же, как и казии, проводили слушания в соответствии с исламским правом. Во всех документах встречаются одни и те же юридические формулы. Как доверенные представители, так и казии старались добиваться внесудебного разрешения спора при участии третьих лиц, избегая очных ставок и вынесения приговоров. Также источники говорят о том, что доверенные представители нередко сотрудничали с казиями. Несмотря на то что суд представителей ханского дворца и шариатский казийский суд с точки зрения подданных были различными источниками права, в действительности обе эти судебные инстанции входили в единое исламское юридическое поле, и каждая из них была подотчетна государству. Следовательно, принципиальное различие между ними носит скорее логистический, чем процессуальный характер. Казийские кабинеты имели удобное расположение: в каждую местность назначался свой казий. В случае же, если подданный хотел воспользоваться услугами доверенного представителя от ханского дворца, ему нужно было приехать в Бухару или Хиву, там подать прошение и, кроме того, покрыть расходы доверенного представителя во время расследования.

В целом процедура подачи жалобы в эмирский или ханский суд помогала ограничить риск судейского произвола. Другими словами, иск, поданный в Бухаре или Хиве, сигнализировал о несогласии истца с суждением местного казия и представлял собой способ вывести дело из-под юрисдикции местных властей. В этом смысле факты обращения к правителю или местному хакиму[224] вместо казия демонстрируют, что подданные в общих чертах понимали принципы социального контроля в государстве. Ранее мы познакомились с исламским ученым по имени Бака Ходжа. Трудности и лишения, с которыми он столкнулся, мы будем здесь рассматривать как хрестоматийный пример. Будучи назначенным в город Керки – важный торговый пост на Амударье (бывший г. Атамурат в Туркменистане) – во время правления эмира Музаффара ад-Дина (1860–1885), он с трудом стал привыкать к обычаям туркмен. Бака Ходжа совсем не был рад, что местные аксакалы дарили ему ковры в знак гостеприимства. Все подарки он упрямо отвергал, взваливая их обратно на плечи дарителей и прогоняя последних из кабинета. Казий был возмущен тем, насколько распространено среди туркмен то, что с его точки зрения было взяточничеством (‘адат-и аксар-и туркманийан пара-хвур ва ришват-хвур), и пожаловался местному хакиму. Тот, однако, принял сторону населения и написал эмиру письмо, в котором обвинил Бака Ходжу в некомпетентности. Далее история говорит, что ханский суд направил в провинцию уполномоченного представителя (тахкикчи) для проведения расследования. В результате Бака Ходжа был снят с должности[225]. Таким образом, мы видим, что туркмены смогли избежать введения нового судебного режима и избавиться от бухарского правоведа, по крайней мере в этот раз. Данный рассказ демонстрирует, насколько судьба казия зависела от отношения к нему местного населения.

Просители осознавали, что ни один назначенный правителем судья не обладает эксклюзивным правом на судопроизводство. Бухарские материалы начала XX века показывают, что мусульмане обращались с жалобами к представителям государства, поскольку именно они обладали авторитетом, необходимым для того, чтобы склонить стороны к мирному соглашению и вынести формальное или неформальное решение. Ниже приводится один из докладов, свидетельствующих о расширении юридических полномочий хакимов в провинциях:

Наш слуга и его сыновья, назначенные в районы Мир и Таткент, вмешиваются [дахил] в работу судей [кази ва ра’ис]. Они поставили своего человека [для наблюдения за ходом] каждого спора [хар джанджаль] и не обращаются к казиям. Они сами проводят расследования [мурафа‘а пурсида], скрепляют своей печатью свидетельства об отказе от обвинений и удостоверительные надписи [ба-хаттха-и ибра’ ва икрари мухр карда] и сами примиряют [тяжущиеся стороны]. Я приходил навестить твоего слугу в субботу. Я сказал ему, что Его Величество и хакимы провинций перенаправляют все дела подданных к казиям, руководствуясь благородным законом. Они не позволяют обычаям хакимов и влиятельных людей [та‘амул-и хаким [ва] шавандиган] влиять на работу судей. Твой слуга сказал: «Обычай этой провинции таков, что если люди приходят ко мне [с проблемами], то я их разрешаю. Я не посылаю их к тебе. Если они придут к тебе [со своими проблемами], ты их и решай. Это уже не мое дело». Таков был его ответ[226].

На выбор подданными судебной инстанции сильно влияли личные отношения. Если сторонам не нравился тот или иной работник юридической сферы, они старались обратиться во дворец эмира или хакима, чтобы избежать взаимодействия с чиновником, вызывающим неприязнь. К примеру, если недавно назначенный казий был еще не знаком сообществу, жители могли относиться к нему с недоверием и подозревать, что он будет их притеснять (джабр ва нафсанийат), пренебрегая их интересами. В одном из таких случаев местные жители, обратившись во дворец правителя, смогли добиться назначения местного муллы на должность заместителя судьи (на’иб-и кази)[227].

Если тяжущиеся стороны могли предугадать исход дела заранее или предпочитали упростить судебную процедуру, они были вправе обратиться напрямую к казию. Ниже приведен рассказ знаменитого бухарского интеллектуала Садр ад-Дина ‘Айни о деле, истцом в котором выступил Яхья Ходжа – набожный ученый, который прославился в Бухаре тем, что порицал духовенство и служителей суда за попустительство греха. Яхья Ходжа подал иск против муллы по имени Кари Сами‘, который носил огромные четки, чем выставлял свою набожность напоказ, и наживался на доверчивости людей. Истец сфальсифицировал несколько правовых документов (худжджаса-и сахта-и шар‘и), с помощью которых смог обвинить ответчика в посягательстве на территорию своего двора, и «потащил его в казийский суд». Дело дошло до кази-калана, который обязал Кари Сами‘ выплатить 15 000 таньга в обмен (бадал) на двор. В этот момент Яхья Ходжа любезно согласился на мирное урегулирование спора (сулх-нама) при том условии, что Кари Сами‘ заплатит казию нужную сумму наличными. Обвиняемый согласился с предложением и принес деньги в суд. Когда судья уже собирался оформить отказ (ибра’) от иска и передачу (таслим) суммы, Яхья Ходжа попросил его не ставить печать на документах. Истец объяснил, что хочет на время вернуть деньги обвиняемому по доверенности (бе-тарз-и аманат), и убедил казия вернуть ему подделанные документы. Он сказал казию, что если Кари Сами‘ пообещает не размахивать четками и не обманывать людей, то снимет с него обвинение; в противном же случае, если Кари Сами‘ снова будет заниматься мошенничеством (харакаса-и фарибгарана), Яхья Ходжа обратится в суд с той же жалобой и в этот раз уже потребует судебного постановления о выплате компенсации (бадал-и сулх ра талаб хохам кард)[228]. Нет оснований сомневаться в том, что Яхья Ходжа видел, как будут развиваться события, еще до обращения в суд; поэтому ему удалось манипулировать действиями судьи.

2. О публичном измерении права

Переосмысление контуров исламского юридического поля требует, чтобы мы рассматривали население в качестве одного из правовых акторов этого поля. Местные жители, обращаясь в суд, приводили в действие описанную мною выше правовую систему. Именно они были потребителями правосудия. Так как они не были специалистами по вопросам права, они должны были обращаться к правоведам и улемам за экспертными знаниями. Тем не менее местное население все же обладало некоторыми познаниями в сфере закона, позволяющими им подавать в суд и требовать компенсации ущерба. Эти познания и лежали в основе представления подданных о собственных правах, о добре и зле. Назовем эти представления «общими знаниями».

Если мы говорим о том, как люди представляют себе законность, то мы должны также обсудить, что конкретно известно этим людям и каковы их «способы познания» права. Как выстроить данное рассуждение? Можно пойти по пути, продиктованному практическим умом, и попробовать разграничить информацию и знание, как это делает Питер Бёрк в книге «Социальная история знаний» (A Social History of Knowledge). Бёрк замечает, что «необходимо разделять знания и информацию, отличать навыки (knowing how) от теоретических представлений (knowing that), четко обозначенное – от само собой разумеющегося <…> а относительно „сырое, конкретное и практическое“ <…> [от] того, что было создано, обработано или систематизировано посредством разума»[229].

Целесообразность такого подхода стоит под вопросом. Вне зависимости от своих целей и задач индивиды, как правило, получают уже осмысленные другими людьми сведения о таких явлениях, как налогообложение, кулинарные рецепты или магические приемы; то есть эти сведения возникают в результате когнитивных процессов, проходивших ранее в сознании других индивидов[230]. Более практичным представляется подход, где применяется концепция знаний, предложенная антропологом Фредриком Бартом. Под «знаниями» Барт понимает «переживания (личные взгляды), а также информацию, закрепленные навыки, словесные описания и концепции – все способы понимания, посредством которых мы формируем переживаемую и осмысляемую реальность»[231]. Согласно данному представлению, знания представляют собой скорее личные интерпретации фактов, чем корпус разрозненной информации: «…знания обеспечивают людей материалом для размышлений и предпосылками к действиям»[232].

В Средней Азии XIX века общие знания о праве входили в так называемый «публичный архив» (термин Дэниела Лорда Смэйла)[233]. Общие знания о праве существовали просто потому, что некоторые правовые практики выполнялись публично, а память об этих практиках имела важное значение для сохранения местных традиций. Как иначе можно объяснить существование множества частных собраний исламских юридических документов Средней Азии? Вероятно, общим знанием было то, что для гарантии соблюдения собственных прав каждому следовало хранить наготове вещественные доказательства для суда. Например, чтобы гарантировать право на земельный участок, необходимо было получить и затем хранить документы, в которых засвидетельствовано это право[234]. Для жителей Средней Азии не было ничего сложного в том, чтобы познать основы доказательства в исламском праве, практикуемые в регионе. Прежде всего, суд требовал, чтобы истец представил доказательство (байина) в поддержку своего заявления; этим доказательством могло служить письменное подтверждение определенных прав. В правовой культуре, где предпочтение отдавалось устному свидетельству, в XIX – начале XX века существовали и специалисты, признававшие доказательную силу за документами[235]. Данный феномен иллюстрируется в следующей фетве:

[Вопрос: ] Мы взываем к благословению Всевышнего. Что говорят имамы ислама, да будет Аллах ими доволен, по следующему вопросу? Дело состоит в следующем. Так случилось, что Мулла Мир Бабай муфти имеет право требования достоверного и законного долга [дайн] – некоторой суммы денег, составляющей финансовое обязательство Баба-бая. Находясь в состоянии, позволяющем подтверждать и осуществлять все права узуфрукта, упомянутый Баба-бай законно признал перед сообществом мусульман наличие упомянутого права требования и предъявил правовой документ [хатт-и васика-и шар‘и] с печатью исламского казия, который он передал Мулле Мир Бабаю муфти. В этом случае, согласно сунне Мухаммеда, его правовому учению <…> и мазхабу Ханифы, если упомянутый Баба-бай станет отказываться [мункир] от иска на указанную сумму или же заявит, что уже вернул указанную сумму, то этот документ следует рассматривать как вещественное доказательство [ин хатт-и васика-и мазкура худджат башад] того, что упомянутая сумма [по-прежнему должна быть уплачена], не так ли? Объясните кратко.

[Ответ: ] Да, это так, и Аллах – мудрейший[236].

Народные знания касались не только функционального значения документов. Людям также были известны определенные юридические принципы. Очевидно, любой бухарский подданный знал, что если труп его жены найдут рядом с трупом мужчины, с которым она, предположительно, ему изменяла, то с большой вероятностью он избежит меры возмездия, поскольку убийство будет расценено как совершенное в состоянии аффекта. Следующий пример знакомит нас с одним из подобных дел об убийстве. Знатный бухарец (бай)[237] был обвинен в том, что при разных обстоятельствах убил свою жену и еще одного мужчину, а после этого положил трупы вместе, чтобы создать впечатление, что он застал людей во время полового акта. Пострадавшая сторона сочла, что убийца инсценировал место преступления, чтобы представить двойное убийство как непредумышленное (хадр)[238]. Если бы замысел преступника остался нераскрытым, он мог бы обойтись компенсацией за кровь и избежать меры возмездия и уплаты более крупного штрафа (см. ил. 5):

8 числа месяца мухаррама 1306 года [14.09.1888] Ахмад-бай из джамаата[239] Иски предстал перед ‘Абд ас-Саттаром Беком Туксаба и Кази Саидом Муллой Джалалем Ра’исом. Он помолился за государя и сообщил: «Я видел некоего Хидир-бая у себя в доме вместе с моей женой, Тухта-Ай. Он [лежал сверху] на ней, и я их убил». <…> В связи с признанием мы арестовали этого человека и приказали двум нашим людям, а также пяти или шести знатным людям провинции, [осмотреть место преступления]. Они пришли и установили, что двое убитых людей были обнажены, один [лежал сверху] на другой, как будто у них было сношение [ба ха’ийат джама‘ микардаги]. Джамаат, к которому принадлежали убитые, говорит: «Убийца вообще-то не был знаком с Хидир-баем, у них была ссора [хусумат], и один убил другого; потом он [Ахмад-бай] унес [труп] оттуда и положил на свою жену после того, как ее убил. [Убитые мужчина и женщина] невиновны [би-гунах]. Так как количество крови убитых незначительное. Если бы они действительно были убиты в одном месте, [то] крови должно быть больше». Через одну ночь и один день [члены] джамаата, в котором состояли убитые, пришли и сказали, что [видели] следы крови более чем в семи танабах[240] от дома убийцы и что также были заметны следы сопротивления[241].

Это не единственный случай инсценировки места убийства в Бухаре[242]. Например, однажды после получения судебного доклада эмир приказал одному из служителей испросить у муфтия юридическое заключение по поводу двойного убийства. Муфтий постановил, что «если двое были убиты в одном месте и там пролилась их кровь, то компенсация за кровь должна иметь размер, соответствующий компенсации за непредумышленное убийство [хун-и анха хадр мибашад]. Соответственно, убийца не подлежит никакому дальнейшему наказанию [ба-катил-и мазкур чизи лазим намишавад]. Если наследники жертв решат, что те были убиты безвинно [ба-на хакк кушта], им следует подать иск, а убийца должен принести клятву»[243].

Мы видим, что даже на периферии члены джамаата были осведомлены о подобных судебных предписаниях. Соответственно, мы можем предположить, что существовало некоторое пространство обмена знаниями, в рамках которого население получало информацию о нормах судопроизводства от специалистов. Среднеазиатские судебные документы, составленные из смеси юридического языка и обиходной речи, демонстрируют смешение культурных практик: профессиональный опыт правоведов применяется наравне с непрофессиональными знаниями собеседников в чайхане. Можно предположить, что в таких крупных городах, как Самарканд, Бухара и Хива, где значительную часть городского ландшафта занимали медресе, базовое представление о законе имели люди самого разного происхождения.

Я ни в коем случае не утверждаю, что юридические специалисты в действительности не являлись экспертами. Как мы видели выше, грамоты о назначении на различные юридические должности свидетельствуют о том, что лишь казиям и муфтиям было дозволено выполнять определенные функции и пользоваться профессиональными прерогативами. У кочевников также имелся человек, наделенный обязанностями судьи, который имел монополию на применение силы в случае нарушения исламского закона[244]. Я предлагаю иной подход и утверждаю, что рядовые подданные строго следили за соблюдением закона и осуждали отклонение от местных обычаев и общепринятых порядков.

Документы канцелярий Бухарского эмирата и Хивинского ханства свидетельствуют о том, что категории справедливости и нравственности, как и понятие судебного процесса, были понятны простым людям. Например, женщина могла классифицировать домашнее насилие как преступление еще до того, как специалист по вопросам права открывал дело о побоях на основании ее жалобы[245]. Как иначе объяснить тот факт, что женщины подавали исковые заявления о побоях, не привлекая юридических специалистов? Рассмотрим, к примеру, дело некоего Яхши-Мурата, который избил свою жену Са‘адат-бику и ушел из супружеского дома. Нийаз-бика, мать пострадавшей, обратилась напрямую в ханский дворец Хивы. Несомненно, Нийаз-бика была полностью осведомлена о доступных ей правовых ресурсах, так как ей было ясно, что телесные повреждения (маджрух)[246] являются категорией преступления, предполагающей возможность обращения в суд.

Знакомство населения с правовыми категориями и формирование у него представлений о справедливости и несправедливости было неизбежно, так как закон имел публичное измерение. Прежде всего, правовые практики осуществлялись публично. К примеру, судебные разбирательства проводились открыто, при посторонних. Правовые документы заверялись в присутствии нескольких лиц. Здесь я не имею в виду профессиональных свидетелей (‘удул) или лиц, уполномоченных давать показания (гувах). В среднеазиатских документах указывается, что оформление и заверение должно проводиться публично, перед собранием присутствующих в суде (хуззар-и маджлис)[247]. Предполагалось, что в зале суда находились местные высокопоставленные лица; своим присутствием они обеспечивали связь между судом и более широкими слоями населения, гарантируя, что о происходящем в суде позже узнает широкая публика. Когда умирал человек, в присутствии местного сообщества (джам‘-и касир хузурида) составлялся перечень (руйхатт)[248] всех объектов, переходивших во владение наследников[249]. В ходе данного публичного процесса формировались новые имущественные права и укреплялось понимание того, каким образом должно распределяться семейное наследство.

Подданные понимали, что все сказанное ими имеет значение для судебного следствия. На основе слухов и молвы всегда было можно представить косвенные доказательства по делу[250]. Любое действие, совершенное на публике, приобретало определенную правовую силу. К примеру, если кто-либо заявлял перед собранием людей, что взял деньги в долг у другого человека, то факт долга отпечатывался в памяти местного сообщества, а все свидетели данного заявления были осведомлены о последствиях, из него вытекающих[251].

Судьба правонарушителя также зависела от отношения к нему публики. Решение, передать ли преступника под ответственность поручителя (кафил) или же посадить его в тюрьму, зависело от того, как люди оценят его репутацию и последствия решения для социальных отношений, в которых состоят стороны, и для сообщества в целом. Например, после ограбления в Хорезме[252] пострадавший пошел по следу нападавших, поймал одного из них и притащил к местному хакиму. Тот пригрозил ему физической расправой (сийасат). Под угрозой насилия подозреваемый признался (икрар) в преступлении и выдал двух своих сообщников. Когда их разыскали и установили, что именно эти три человека совершили преступление (джинайат), дело перешло в руки официальных представителей местного сообщества. Они постановили, что виновные должны выплатить денежную компенсацию пострадавшему. Хаким известил ханский дворец об этом решении для получения дальнейших указаний. В докладе он также спрашивал, следует ли ему задержать преступников или же отправить их в Хиву. Однако был и третий вариант – передать виновных на поруки кафилю. Кафил нес ответственность за поведение правонарушителей, и его поручительство возлагало бремя на все сообщество, от имени которого он выступал. Часто в качестве поручителей-кафилей выступали местные высокопоставленные лица, занимавшие главные административные посты (аксакал/катхуда/на’иб). Именно они возлагали неформальную правовую ответственность[253] на лиц, сознавшихся в таких преступлениях, как убийство или ограбление[254].

3. Колониализм, ориентализм и изучение шариата

С самых первых лет российского правления в Средней Азии было принято считать, что шариат как правовая область испокон веков находится под исключительным контролем юридических специалистов. Как мы увидим в следующей главе, у русских военных, бюрократов и ученых всегда находились причины утверждать, что казицентричный шариат, соблюдавшийся при российском правлении, был прямым продолжением шариатской системы, существовавшей до завоевания. Тайный советник граф К. К. Пален в 1909 году описывал имперскую политику следующим образом:

Покорив Туркестан и занявшись строительством края, русская государственная власть в основание судебного устройства положила принцип сохранения у туземцев народного суда с изменениями, кои необходимы для пользы самого народа и уменьшения в нем фанатизма, а следовательно, и преград к сближению с русскими[255].

Российские колонизаторы превратили юридическое поле шариата в систему «народных судов» под председательством мусульманских правоведов, избиравшихся на пост путем голосования. Таким образом колониальная администрация, сохранив профессию мусульманских правоведов как таковую, подвергла значительным изменениям широкий правовой контекст и саму сеть властных отношений, в которую были включены эти специалисты[256].

Поступая таким образом, российские власти не только лишали местных правителей судебной власти, но и отрицали сам факт того, что мусульманские ханы и эмиры когда-либо имели полномочия осуществлять правосудие. С одной стороны, имперский проект реконструкции механизмов шариата в колониальной Средней Азии помогал воплощению замысла культурной трансформации[257]. С другой стороны, реконструкция шариата была неразрывно связана с системой взглядов, согласно которой право является областью исключительной компетенции профессиональных юристов. Стоит сказать, что большинство колониальных чиновников занимались повседневными административными делами и не слишком углублялись в среднеазиатскую историю права. Тем не менее российская имперская администрация не придерживалась единого мнения относительно истории регионального права: чиновники на местах порой отстаивали различные позиции. Однако если колониальные власти иногда и признавали, что в более ранние периоды местные правители вершили суд, то обычно утверждалось, что ханы и эмиры делали это «по произволу»[258].

В то время как одни колониальные чиновники гиперболизировали роль мусульманского правителя в юридическом поле региона, другие попросту игнорировали ее важность. Яркую иллюстрацию тому представляет неопубликованная работа выдающегося востоковеда Василия Вяткина, посвященная истории культуры империи Шейбанидов[259]. В одном из разделов работы описывается судебная система империи[260]. Вероятно, автору было неизвестно, что ханские дворцы Бухары, Хивы и Коканда выполняли судебные функции. В основе исследования Вяткина лежит неизвестный текст об исламской судебной этике (указанный под названием «Адаб ал-кази»), а также три правовых руководства раннего Нового времени. Первым из них являются тетради самаркандского казия конца XVI века[261]. Второе руководство – «Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар». Его автор, Ихтийар ад-Дин бин Гийас ад-Дин ал-Хусейни, служил казием в Герате при султане Хусейне Байкаре, правителе династии Тимуридов[262]. Наконец, третье руководство – это источник под заглавием «Шурут-и аранги», о котором больше не имеется никаких сведений. В системе разрешения конфликтов, которая у Вяткина называется шариатом, единственные должностные лица, исполняющие обязанности судей при ханском правлении, – это казии и муфтии.

Российские колониальные власти представляли введение народных судов как двойное достижение. Во-первых, им удалось сохранить статус-кво; во-вторых, новая правовая система представлялась более рациональной и свободной от действующей по своему усмотрению власти правителя[263]. В данный культурный проект были активно вовлечены востоковеды. В имперский и раннесоветский периоды эксперты по языкам Средней Азии и истории исламской культуры, наблюдая за процессами в «народных судах», приходили к весьма изобретательным выводам относительно шариата и описывали его в своих трудах. Одна из таких работ принадлежит авторству Нила Сергеевича Лыкошина (1860–1922), посвятившего казиям русского Туркестана целую монографию. В основе данной работы лежало собственное наблюдение Лыкошина, сделанное во время работы приставом в мусульманских кварталах Ташкента. По словам Лыкошина, прежняя правовая система оседлых жителей Туркестана была представлена исключительно казиями, от решений которых зависела жизнь и смерть подданных; народный суд же «сменил» эту систему. Лыкошин подчеркивает, что институциональные нововведения русских властей в области исламского права сводятся к ограничению прежней компетенции казиев: некоторые преступления были выведены из-под их юрисдикции, а телесные наказания были отменены[264].

В других случаях мы видим, что востоковеды добивались от информаторов рассказов на определенные излюбленные темы. Во время полевой работы в Бухаре группа советских ученых во главе со знаменитым этнографом и лингвистом Михаилом Андреевым[265] побеседовала с бывшим специалистом в области исламского права наследования (тарикачи), который когда-то работал служителем ханского суда. Исследователи попросили его составить список обязанностей кази-калана, или инспектора по надзору за рынком (ра’ис)[266]. Вопросы ученых неизменно основывались на предположении, что позднемангытские казии имели монополию на правосудие[267]. Соответственно, рассказ своего человека был помещен в рамки представлений, чуждых местным судебным практикам[268]. В противоположность этому работа, посвященная хивинской судебной системе при Кунгратах и, очевидно, написанная без участия советских ученых, отводит ханскому дворцу главную роль в разрешении конфликтов[269].

Говоря об отношении востоковедов к исламскому правоведению, следует избегать обобщений. Многие эксперты по исламскому праву, «воспитанные в текстуалистской, обычно немецкой филологической традиции»[270], считали необходимым подробно исследовать теоретические правовые тексты, поскольку шариат как правовая база, с их точки зрения, находился в исключительном ведении юридических специалистов. Данная группа экспертов полагала, что характер применения и интерпретации шариата зависел только от решений муфтиев – теоретиков юриспруденции, в то время как казии были техническим персоналом, ответственным за согласование доктрины с внеправовыми обстоятельствами дела. Данного русла придерживалась циркулировавшая в Российской империи научная литература об исламском праве, которая имела в основном европейское происхождение[271]. Тем не менее этот научный взгляд мало повлиял на то, как российские чиновники воспринимали «народные суды». С точки зрения работников русской администрации, применение шариата в основном было делом казиев.

4. Шариат и институты власти

Еще одна проблема, с которой мы можем столкнуться при чтении научных работ по исламскому правоведению и шариату в доколониальной Средней Азии, – это допущения, касающиеся концепции институтов власти и «государства». Рассматривая такой регион мусульманского мира XIX века, как Средняя Азия, мы можем поместить местные ханства в контекст более широкой истории модернизации. Мы могли бы заключить их в рамки нарратива культурных изменений, согласно которому мусульманские государства приобрели собственный опыт модерности в результате встречи с западной цивилизацией. Однако такой подход рискует привести нас к предположению, что в Хиве, Бухаре и Коканде имела место та же тенденция к модернизации, которую мы наблюдаем, к примеру, в Османской империи в период Танзимата. Между тем история права в Средней Азии имеет совершенно иной характер. Мусульманские государства этого региона не проводили реформ или культурной перестройки, подобной той, что имела место в Османской империи во второй половине XIX века. Источники показывают, что предпринималось очень мало попыток формализации и процессуализации судебной деятельности. Мы не находим ни случаев кодификации шариата по принципу османских канун-наме, ни случаев правовой трансплантации западных юридических текстов[272]. Вместо этого в Средней Азии мы обнаруживаем формы «корпоративной идентичности» и «аппарат социального обеспечения», а также «универсальный административно-бюрократический контроль»[273] и инструменты «наблюдения, дисциплины и наказания». Все эти черты Ваэль Халлак считает неотъемлемыми свойствами модерного национального государства, в условиях которого шариат лишился своих изначальных функций и потерял прежнее значение.

По Халлаку, тенденция к модернизации в мусульманском мире впервые проявилась в Османской империи в виде систематической централизации, возникшей как мера противодействия западной военно-экономической мощи. Позже этот процесс перекинулся на колонии с мусульманским большинством. В этих условиях шариат все больше стал подчиняться законотворческим нормам государств и их собственным представлениям о юриспруденции. Модерное государство и шариат, с точки зрения Халлака, несовместимы, поскольку оба они представляют собой «механизмы управления», не терпящие никаких внешних попыток «определения сущности права»[274].

В подходе Ваэля Халлака к изучению шариата в модерный период существуют две методологических бреши. Во-первых, он рассматривает централизацию судебного аппарата как центробежную силу, из-за которой шариат оказывается выброшен за пределы своего изначального местонахождения. Идея о том, что шариат находился на периферии государства, в корне неверна для истории права в Средней Азии и ханафитского мира в целом. Музаффар Алам демонстрирует, что попытки переосмысления взаимоотношений между шариатом и государством имели место в Герате при правлении Шахруха в первой половине XV века и позже при Бабуре (годы правления: 932–937/1526–1530)[275]. Подобные попытки стали заметнее в конце XVIII века и на всем протяжении XIX века – или же, по крайней мере, сохранилось больше источников, это подтверждающих. Данный феномен не имеет отношения к встрече с Западом. Еще по приказу Аурангзеба (годы правления: 1068–1118/1658–1707) был составлен сборник юридических заключений под заглавием «Ал-Фатава ал-‘Аламгирийа». Однако еще за век до этого по велению первого правителя династии Абулхайридов в Бухаре был подготовлен сборник «Ал-Фатава аш-Шибания» на персидском языке, доступный для местного населения[276]. Через несколько десятилетий после издания этого сборника по поручению Шаха ‘Аббаса было составлено руководство «Джами‘-и ‘аббаси», целью которого была популяризация знаний о шиитском праве среди народа. Таким образом, в иранском мире XVI–XVII веков имело место несколько попыток определения исламской правовой сферы, инициированных правителями[277].

Вторая проблема заключается в том, что, проводя разделение между государством как исключительным источником правовых полномочий и судебной властью, мы априорно разделяем две сущности, которые в действительности были едины. Большинство служащих государственных канцелярий – административных аппаратов исламских государств – имели то же происхождение и образование, что и правоведы, назначаемые на посты казиев или муфтиев. Даже сами правители часто были специалистами в области права, либо же их окружали правоведы – ясавул-и ‘улама’. Улемы служили в ханских канцеляриях и преподавали в медресе, учрежденных представителями местных династий. Государство и исходящее от него правовое знание не должны рассматриваться как нечто отличное или противоположное знанию, производимому улемами. Проводя искусственную границу между государством и шариатом (или же улемами), мы рискуем ошибочно охарактеризовать юридическое поле, в основе которого лежит единственная нормативно-правовая база, как плюралистичное. Действительно, подданные среднеазиатских ханств воспринимали ханский дворец и казиев как различные судебные инстанции. Однако различия здесь связаны с полномочиями по выполнению судебных решений, а не с порядком судопроизводства.

Существует весьма скромное количество литературы о государственном правовом управлении в Средней Азии, и во всех этих работах приводятся удивительно похожие сведения. Утверждается, что правосудие ханского дворца значительно отличается от казийского шариатского правосудия, поскольку ханский суд имеет дело с правонарушениями, выходящими за рамки юрисдикции казиев; либо же суд правителя описывается термином «мазалим», означающим суд второй инстанции[278]. Насколько мне известно, из этой общей тенденции выбивается недавнее исследование Йоссефа Рапопорта, где связь между ханским судом и шариатом рассматривается в иной перспективе. В своей работе, посвященной деградации исламской правовой системы в Мамлюкском султанате, Рапопорт утверждает, что «суды мазалим домамлюкской классической традиции <…> были <…> превращены в суды широкой юрисдикции, которые работали параллельно с шариатскими казийскими судами. Новые институты получили название судов сийасах, поскольку в них упор делался на беспристрастность, достигаемую за счет отхода от шариатского формализма <…> Юрисдикция судов сийасах в XV веке распространялась на дела, не имеющие прямого влияния на государственную политику, такие как дела о погашении долгов или бракоразводные процессы»[279]. Автор делает два важных вклада в изучение взаимосвязи между шариатом и правосудием ханского дворца. Во-первых, Рапопорт демонстрирует, что казии и судьи при правительстве имели взаимодополняющие функции. Во-вторых, исследователь указывает на растущее напряжение в отношениях между двумя судебными институтами. Создание «судов сийасах» было знаком централизации правового управления, в результате которого правитель стал более активно вмешиваться в принятие решений казиями. Чаще всего централизованная османская администрация представляется как единственный случай, в котором напряжение между двумя судебными инстанциями разрешалось правителем посредством кануна, то есть особого сборника распоряжений, в котором шариат увязывался с законом правителя.

В продолжение тезиса Рапопорта я утверждаю, что правосудие ханского дворца и шариат не только дополняли друг друга, но и представляли одну и ту же нормативно-правовую базу. Во-первых, как мы уже видели, в Средней Азии XIX века исламское право применялось не только профессиональными судебными органами. Я надеюсь продемонстрировать, что в трех государствах, образованных после падения Аштарханидов и Абулхайридов в 1747 году, отправление правосудия подверглось бюрократизации и централизации, вследствие чего суд правителя стал играть большую роль в разрешении частных споров между подданными. Архивы документов династий Мангыт (1753–1920), Минг (1798–1876) и Кунграт (1770–1920) дают понять, что казии чаще всего исполняли скромную роль советников по правовым вопросам и поэтому несли личную ответственность за каждое принятое ими решение. Если исключить личные записи казиев, которые в советской научной классификации называются «казийскими документами»[280], то мы видим, что жители ханств Средней Азии пользовались юридическими услугами ханского суда, а дальнейшее разбирательство могло предполагать или не предполагать участие специалистов-казиев.

Во-вторых, мы находим оформленные правоведами XIX века заключения, легитимирующие тот факт, что казии обязаны подчиняться воле местного правителя. Это означает, что открытое проявление зависимости от правителя постепенно становилось характерной чертой исламского юридического поля Средней Азии[281]. Тот факт, что правоведы выносили заключения по данному вопросу, предполагает, что зависимость улемов от правителей была объектом дискуссии экспертов по вопросам права[282].

5. Об обычном праве

Исследование историографии права в послемонгольской Средней Азии и изучение роли государства в отправлении правосудия сопряжены с дополнительной проблемой, требующей особого прояснения. Часто предполагается, что среднеазиатские ханства могли действовать в рамках некой правовой сферы, которая отличалась от шариата и была культурным наследием монголов. В частности, Чингисхан известен как законодатель, принявший уложение обычного права под названием «яса» (jasaq). Мы не можем сказать, что представляла собой яса во время правления Чингисхана, поскольку все письменные источники, отсылающие к этому корпусу права, появились только через несколько столетий[283]. Столь же непросто дело обстоит с периодом Тимуридов и сводом законов, который у Марии Эвы Сабтельни называется «торэ» (törä). Исследовательница объясняет торэ как «тюрко-монгольский свод обычного права, практикуемый Тимуром, его потомками и чагатайскоязычными последователями <…> который пересекается с ясой Чингизидов и дополняет ее»[284]. По Сабтельни, одним из элементов, напрямую связывающих тимуридское торэ с обычным правом Чингизидов, является йаргу — «следственный суд», описываемый Сабтельни как «главный инструмент обеспечения выполнения ясы»[285]. Тем не менее в источниках эпохи Тимуридов торэ и йаргу чаще всего упоминаются в контексте напряженных отношений с шариатом[286], при этом почти не приводится примеров их реального функционирования. К XIX веке слово «йаргу» обрело совершенно иное значение и стало применяться для обозначения наказаний, применяемых ханским судом[287].

Томас Уэлсфорд приводит веские доводы в пользу того, что монгольская яса и тимуридское торэ представляли собой не что иное, как инструменты отсылки к традициям Чингизидов, «понимаемых в узком контексте. Так как не существовало никаких авторитетных записей периода правления самого Чингисхана, то люди получали информацию о „чингизидской традиции“ лишь в форме поздних вариантов, каждый из которых артикулировал мировоззрение, некоторым образом отличающееся от предыдущего»[288]. Данная интерпретация верна и для более поздних периодов. Как замечает Анке фон Кюгельген, мангытские историографы неоднократно возносили хвалу своим покровителям за отмену «чингизидских нововведений» (бид‘атха-йи чингизи), по большей части представлявших собой формы налогообложения, не предусматриваемые шариатом[289]. В частности, так поступили хивинские хронисты Мунис и Агахи, когда Эльтузар-хан, правитель династии Кунгратов, отменил подобные «незаконные нововведения» хорезмского налогообложения[290].

Из вышесказанного следует, что если в Средней Азии раннего Нового времени и существовало правовое поле, отличающееся от исламского права и находящееся в исключительной юрисдикции правящей династии, то это был суд йаргу. Однако, согласно реконструкции Сабтельни, он вышел из употребления при Шахрухе. С другой стороны, начиная с XVI века в текстах упоминаются «чингизидские» правовые практики, не относящиеся к исламскому праву. Однако из этого не обязательно следует, что данные практики представляли собой тюрко-монгольское обычное право или же принципы, по которым государственные органы осуществляли правосудие.

Стремясь отойти от этатистской перспективы, историки исламского права (особенно исследователи истории Османской империи) пытаются показать, что шариатские суды не только имели некоторую автономию по отношению к государству, но и работали по принципу «коллективной ответственности и самоуправления»[291]. Мой тезис, напротив, придает особое значение тесной связи между шариатскими судами и государством. Здесь могут возникнуть подозрения, что своим аргументом я пытаюсь воскресить интерпретативную парадигму, от которой историки давно отказались. В ответ на это подозрение я возражу, что мое исследование основано на той идее, что среднеазиатские ханы не претендовали на законодательные прерогативы. Они никогда не предпринимали попыток законотворчества в рамках шариата или же кодификации шариатских законов. Мусульманские государства активно продвигали теорию правосудия, в основе которой лежала защита шариата, и при этом обращались к местным порядкам, обычаю и коллективной ответственности. Данный инклюзивный аспект работы государства не сочетается с нарративом об оппозиции между централизованным правоприменением и автономными правовыми сферами. Таким образом, я помещаю государство в рамки юридического поля, где все правовые акторы пользуются шариатом как общим набором юридических ценностей, позволяющим переводить частное на язык общего. Предполагалось, что судьи, равно как и культурные брокеры, святые и носители локальных знаний, действуют в соответствии с шариатом. Ханство следило за соблюдением шариата и могло привлечь к ответственности за его нарушение.

Кратко коснемся значения обычного права в период российского завоевания, тем более что к этой категории мы будем обращаться в последующих главах. Принято считать, что европейцы «изобрели» обычное право, когда поручили экспертам из коренного населения записать законы, соблюдаемые локально и ранее существовавшие лишь в устном виде. Однако колониальное «изобретение» обычного права принимало и другие формы. К примеру, российские чиновники напрямую занимались сбором информации о местных законах, выступая таким образом в роли антропологов права. На Кавказе представители имперской власти составляли книги деревенских правил на арабском языке. В Средней Азии российские служащие собирали материалы для «сборников обычаев» (ереже), которые, как правило, издавались на русском языке. Как в европейском, так и в российском случае «изобретение» обычного права состояло в сознательном отделении некоторых комплексов норм от более широкой системы правовых значений, частью которых они являлись ранее[292]. Сборники обычаев Кавказа и Средней Азии, публикуемые в российской прессе с расширенными комментариями, были частью имперской политики подавления авторитета шариата в отдельных мусульманских сообществах. Данная политика была направлена на облегчение покорения туземных народов. Вирджиния Мартин отмечает:

Разнообразные сборники правил и принципов, предназначенные для государственного пользования или публикуемые в периодических изданиях, совокупно обозначались как «обычное право» казахов. Таким образом российские чиновники и ученые «изобрели» казахское обычное право и наделили его претензией на универсальность. Они создали базу писаных обычаев, где, по всей вероятности, было зафиксировано множество судебных практик, принятых у определенной родовой группы в определенном регионе в определенное время. Однако, будучи перенесенным на бумагу, устный обычай перестает быть точным отражением изменяющихся повседневных практик[293].

Любая кодификация является попыткой зафиксировать определенные правила, обеспечить их нормативность, а также, вероятно, исключить другие нормы, не соответствующие меняющимся социальным обстоятельствам. Однако попытки кодификации права мусульманских колоний предпринимала не только колониальная администрация. Мусульмане-правоведы также составляли справочники действующего права, например сборники фетв и краткие юридические руководства (мухтасар)[294]. Эти издания публиковались с целью укрепить авторитет некоторых форм правовых обоснований и наделить универсальным характером определенные судебные процедуры[295]. К примеру, термины дастур и ‘урф, часто встречающиеся в среднеазиатских документах, являются культурными конструктами, то есть представляют собой категоризацию постфактум, призванную присвоить некоторой практике, давней или новой, статус обычая.

Кроме того, Пол Дреш[296] и Джудит Шиле[297] указывают на необходимость различения изобретенного обычая (invented custom) и существовавших в колониальный период негосударственных форм законности, которые невозможно свести к колониальным «изобретениям» или принудительным нововведениям западного происхождения. Исследователи утверждают, что акцент на изобретенном характере обычного права скорее затуманивает, чем проясняет значение законов или нормативных установлений, которые мы называем «обычным правом». Вслед за Дрешем и Шиле я признаю, что ученые до сих пор не приложили усилий к исследованию того, каким образом функционировало казахское обычное право и как его понимали практикующие и потребляющие его люди.

Два аспекта обычного права в колониальной Средней Азии следует рассмотреть дополнительно. Во-первых, по всей видимости, казахские арбитры (бии) не задумывались, что они работают в судах, созданных российскими колонизаторами, и отправляют правосудие в соответствии с системой, которую мы сегодня называем колониальным «изобретением». Возможно, они не считали важными сведения, которые записывали в судебные регистры, и лишь старались угодить российской администрации. Однако более вероятным представляется, что арбитров вполне устраивал новый институциональный порядок, установленный в судах обычного права; бии были убеждены, что действуют в рамках нормативной системы ‘адат. Вероятно, казахские судьи с одобрением относились к народным судам как институциональному нововведению, так как оно шло на пользу их личным интересам. Клиентура новых судов обычного права представляла собой источник дохода и значительно увеличивала власть биев. При этом некоторые казахи, по всей видимости, рассматривали обычное право не как колониальное изобретение, а как проявление собственной правовой культуры.

Во-вторых, что более важно, бии, выносившие судебные решения в определенном мусульманском сообществе по обычному праву, при необходимости могли поменять юридическое обличье, предстать в роли казия и вынести приговор по шариату[298]. Этот любопытный феномен мы наблюдаем в различных областях русского Туркестана[299]. Он обусловлен тем, что присоединение региона к Российской империи привело к «исламскому возрождению», которое проявилось в распространении институтов исламского высшего образования (медресе), где студенты изучали и практиковали шариат. В результате при российском правлении наряду с процессуальными изменениями мы встречаем значительное количество исламских формулировок как в документах судов по адату, так и в документах шариатских судов[300].

Из обоих описанных аспектов следует, что российский империализм в Средней Азии повлиял на значение, приписываемое обычаю жителями региона, и в конце концов изменил их правосознание.

Выводы

Подданные хана подавали жалобы в ханский дворец по множеству причин. По широко распространенному мнению, судебные инстанции Бухары, Хивы и Коканда имели бóльшую силу, чем суды местных чиновников – казиев; одобрение приговора ханским судом гарантировало его исполнение. Среднеазиатские, в особенности хорезмские, источники начала XX века свидетельствуют о том, что казии даже не обладали властью вызывать в суд тяжущиеся стороны. Это демонстрирует следующая запись, из которой видно, что ответчик применил силу против служителя суда:

Мулла Мухаммад Панах, муж Биби-Бики, сестры Муллы Джум‘а-Нияза из Хивы, открыл ее [жены] сундук ключом и украл кожаные кавуши и дорогую одежду. Кроме того, он побил вышеупомянутую Биби-Бику безо всякой на то причины и причинил ей страдания. Поэтому кази ишан назначил Муллу Саида Мухаммада доверенным представителем [ясавул] и послал его [на место преступления]. [Мулла Мухаммад Панах] и его побил и оскорбил. Поэтому упомянутый [Мулла Джум‘а-Нияз] имеет претензию к Мулле Мухаммаду Панаху. Пусть они явятся в ханский суд Его Величества – да продлится его царствование вовек – вместе со служителем, Рахманом Бирганом Баджбаном, охранником [навкар] Мухаммада Я‘куб-бая ясавулбаши, и разрешат дело. Они должны заплатить служителю по два таньга за каждый фарсах. Данное распоряжение было записано 6 числа месяца раби‘у ас-сани 1336 года [19.01.1918][301].

Отправляясь в суд правителя, тяжущиеся стороны совершали значительные финансовые вложения. Причиной, по которой люди были готовы на большие траты, могло стать нежелание ввязываться в борьбу за власть на местах, стремление привлечь максимальное внимание публики к разбирательству для восстановления собственной репутации[302] или желание избежать вмешательства местных чиновников, не вызывающих доверия. Согласно нашим источникам, местные подданные имели право требовать передачи дела на рассмотрение в Хиву, даже если до этого уже проводились слушания у хакима или в казийском суде[303]. Таким образом, право живущих на периферии подданных обратиться с жалобой в ханский дворец представляло собой часть «культуры правосудия».

В Средней Азии XIX века, как и везде в мусульманском мире, большинство дел разбиралось и разрешалось неформальным образом. Мое утверждение о том, что ханский дворец играл первостепенную роль в урегулировании споров, справедливо лишь для малой части конфликтов между жителями деревень и провинций, находящихся вдали от центров власти. В удаленных от столиц местах в разрешении тяжб регулярно участвовали уважаемые члены местного сообщества и старшины. Распространенные в Средней Азии документы об освобождении от обязательств и достижении мирного решения, оформляемые казиями, по всей видимости, свидетельствуют о неформальном разрешении конфликтов без вмешательства государственного представителя. Неформальные договоренности были неотъемлемой частью местной правовой «системы». Тем не менее данное наблюдение не противоречит утверждению, что отношения власти между государственными чиновниками оказывали влияние на практику исламского права. Мусульмане не обращались к простым судьям, пока не получали указание от хакима или ханского суда[304]. Местному населению было известно, что казии в основном выступают в качестве нотариусов и советников по юридическим вопросам, а вынесенные ими приговоры фактически являются итогом судебных процессов, проведенных по приказанию хакима или ханского дворца.

Вне всякого сомнения, среднеазиатские правители уделяли внимание бытовым спорам подданных, при этом не придерживаясь устоявшихся судебных практик, которым строго следовали в других регионах мусульманского мира. Причиной этому является то, что обращение в ханский суд (‘арз) было способом разрядить напряженную социальную обстановку. Кроме того, что более важно, центральные власти получали таким образом возможность регулярно отслеживать местные настроения и вовремя подстраиваться под меняющиеся социальные обстоятельства.

Глава 2

Народные судьи – колониальные козлы отпущения

Введение

В XIX веке Российская империя распространила свое влияние на казахские степи и Мавераннахр. Теперь российские законодатели и чиновники должны были обеспечить соблюдение общественного порядка на новых территориях. С точки зрения империи, чтобы «сохранить мир в обмен на дань и налоги»[305], было необходимо вписать местные правовые нормы в структуру имперского управления, а также официально признать за местным населением их исконные права и обязанности. Соответственно, Российская империя установила на завоеванной территории плюралистичный правовой режим. Были введены военные и мировые суды под председательством русских судей, а также народные суды под председательством казиев. Последние были устроены с целью сохранения шариатской системы правосудия – точнее, шариата доколониальной эпохи, каким его представляли себе русские. Некоторые черты исламской правовой культуры подверглись глубокой трансформации, другие же остались нетронутыми. В этой главе мы рассмотрим один из разрывов, возникших в исламской правовой культуре вследствие колониальных нововведений. Мы увидим, что правовая структура колонии требовала изображения народных судей (казиев) в образе взяточников. Это породило множество ложных обвинений в отношении казиев. Данные обвинения мы находим в прошениях, которые мусульмане подавали в колониальную администрацию русского Туркестана.

Формы правового управления, внедренные русскими, почти не отличались от западных инструментов доминирования в колониальной Азии. Цивилизаторская миссия Санкт-Петербурга опиралась на предполагаемую асимметрию между имперскими законами и различными формами правосудия коренных народов. Российские колонизаторы были убеждены, что залогом распространения «гражданственности»[306] среди народов казахской степи и Мавераннахра является сближение[307] «низшей» локальной нормативно-правовой базы, то есть «обычая», с «высшей» правовой системой империи – «законом». С точки зрения колонизаторов, местные практики вполне поддавались трансформации без военного вмешательства: имперскую правовую систему вполне можно было внедрить мирным путем. Поэтому российские власти оставили колониальным подданным возможность представлять дела в «народные суды» под председательством местных правоведов. При этом имперские колонизаторы надеялись со временем убедить новых подданных в том, что имперская правовая система гораздо более привлекательна[308].

Однако институциональные механизмы, установленные имперскими властями в Средней Азии, значительно отличались от решений, внедренных в других регионах Российской империи с мусульманским большинством. В 1788 году указом Екатерины II было учреждено Духовное управление мусульман – муфтият в г. Уфе. Духовное управление надзирало за приходами мечетей европейской части России, контролировало назначение имамов и их деятельность. Кроме того, муфтии выпускали фетвы и распоряжения, легитимировавшие государственную политику и имперское законодательство с исламской точки зрения. Принято считать, что в повседневном применении исламский закон ограничивался сферой личного статуса – регистрацией рождения детей, бракосочетаний, разводов, а также вопросами наследства[309]. Действительно, царская администрация, как правило, оставляла решения по этим вопросам за имамами местных мечетей. Однако другие важные аспекты исламского права в Урало-Поволжье часто оставались в «серой зоне», не получая официального государственного признания. Одним из этих аспектов было учреждение вакфов в поддержку мечетей и мусульманских школ. Мусульмане, которые жили в регионе, находящемся в ведении муфтията, имели право обращаться с вопросами и жалобами в земские собрания и суды присяжных, во всяком случае после судебных реформ императора Александра II (годы правления: 1855–1881). Однако в Средней Азии дела обстояли иначе: земских собраний в данном регионе не существовало, а судебная власть была сосредоточена в руках военных[310]. Как мы увидим ниже, прошениями мусульман занимались военные офицеры, получившие широкую свободу действий в том, что касалось решений по специфичным для шариата юридическим вопросам. Поэтому нам часто встречаются эпизоды, когда командированные в Туркестан военные чиновники, незнакомые с основами исламских законов, весьма творчески подходили к делам, касающимся вакфного права, права собственности, традиционного брачного выкупа, исламского доказательного права и так далее. Данная ситуация повлекла за собой непредвиденные последствия для правовой культуры колонии и правовой практики в целом. Как правило, при разрешении конфликтов военные офицеры империи чаще всего применяли имперские законы в сочетании с исламским правом; подобная гибридизация судебных процедур типична для колониальных ситуаций. С данной точки зрения Средняя Азия представляет собой исключительный регион, где принцип верховенства государственного закона, каким его представляли себе петербургские законодательные органы, не соблюдался. Тем самым регион в институциональном плане отличался от территории, находившейся в ведении Духовного управления мусульман.

Хотя девизом российских законодателей и было «сохранение»[311] местной правовой культуры, формальное включение местных обычаев в нормативно-правовую базу Российской империи в действительности привело к созданию новых правовых культур. Имперская классификация проводила различие между законами оседлых мусульманских сообществ и законами кочевников. Данное разделение следовало из распространенного предположения, что кочевники были лишь частично исламизированы. «Мусульманин-киргиз – мусульманин только номинальный», – как-то заметил один колониальный офицер[312]. С точки зрения российских чиновников, правовая культура кочевников претендовала на абсолютную туземность. Таким образом, казахи рассматривались как субъекты правопорядка, называемого «адат» (араб. ‘адат), а формулировки адата представлялись менее детальными, чем формулировки собственно исламского права:

Главное различие между шариатом и адатом, то есть правовой системой, сообразной с местными обычаями казахов, заключается в том, что шариат различает уголовные и гражданские правонарушения. Адат, однако, не выделяет уголовных преступлений и включает последние без каких-либо отличий в категорию гражданских правонарушений, караемых материальной компенсацией пострадавшей стороне или ее родственникам[313].

Колонизаторы не только проводили различия между обычным правом и шариатом на основе процессуальных особенностей. Они также считали, что своды норм и законов некоторым образом отражают коллективный характер людей, населяющих регион. Поэтому российские власти считали, что казахи, будучи кочевниками, придерживаются отличной от шариата правовой системы, так как по природе своей они несовместимы с исламским правопорядком. Русские полагали, что шариатский суд у казахов «существовать не может»[314]. Утверждалось, что право у кочевников «опирается на обычай, неопасный для народа и правительства, а правовая система казиев опирается на законы Магомета, потворствует фанатизму и помещает народ в замкнутое пространство, не позволяющее интеллектуального роста»[315]. Следовательно, в гоббсовском мире русских законодателей и чиновников членам оседлых сообществ предписывалось обращаться в народные суды под председательством казиев, которые судили по шариату, в то время как от кочевников ожидалось, что за разрешением конфликтов они будут обращаться к народному судье – бию (чагат. бий), который, как утверждалось, судил по обычному праву.

Поскольку термин «бий» будет многократно встречаться на протяжении данного исследования, следует прояснить его историческое значение и проследить его эволюцию после российского завоевания Средней Азии. Многочисленные русские современники описываемых событий утверждали, что должность бия традиционно была добровольной, а полномочия биев по разрешению споров зависели от согласия на то обеих тяжущихся сторон[316]. Однако вне Туркестанского генерал-губернаторства бии имели правовые полномочия, эквивалентные полномочиям вождей племен; этой властью их наделял местный правитель[317].

Чтобы начать понимать, каким образом шариат и адат были включены в государственный режим правового плюрализма, давайте представим обычный день в одном из городов колониальной Средней Азии. Человек по имени Бура-бай приходит к исламскому судье и требует возмещения ущерба в судебном порядке: по его словам, некий Мулла-бай украл у него коня. Казий выносит решение в пользу истца[318]. Бура-бай выходит из помещения суда; мимо него проходит человек по имени Тура-бай, который направляется в суд обычного права. Сын Тура-бая был убит членами клана (уруг) несколько дней назад. Вначале предполагалось, что убийство будет наказано возмездием, однако влиятельные люди, выступив в качестве посредников между сторонами, убедили Тура-бая отказаться от иска в обмен на денежную компенсацию[319]. Пока оформляют свидетельство о полюбовном соглашении, некий Саид Газыхан приходит в кабинет русского нотариуса Георгия Ламздорфа. Газыхан намеревается обойти исламский закон о наследстве. Пользуясь русским законом о личном статусе, он хочет гарантировать своим дочерям равную с сыновьями долю наследства; по шариату они бы получили меньшую часть имущества. Ламздорф заверяет завещание Газыхана, которое гласит, что в случае смерти наследство будет поровну распределено между всеми наследниками[320]. Нотариус работает у себя в кабинете допоздна; когда он наконец откладывает дела и покидает здание, на улице уже темно. По пути он слышит сердитые крики из соседнего двора, где Хальмухаммад с несколькими сообщниками только что вломился в дом своей бывшей жены Тулаган-Ай, и ссора по поводу супружеских обязательств вот-вот перерастет в драку. На следующее утро Тулаган-Ай в сопровождении сына придет в русский мировой суд и выдвинет против бывшего мужа обвинение в нападении и побоях[321].

Эта история – коллаж из судебных записей по нескольким делам, возбужденным в различное время в разных городах русского Туркестана. Соединив их в один сюжет, я попытался показать, что подобные случаи происходили во множестве городов региона: на это явно указывают документы российской военно-гражданской администрации. Эту компиляцию нескольких источников можно с некоторыми допущениями рассматривать как слепок обыкновенного дня городской судебной жизни Средней Азии в период российского правления. Народный судья шариатского суда выносит решение по делу мусульманского городского вельможи; дело казахов-кочевников в соседнем зале решается согласно обычному праву; другие действующие лица из коренного населения добиваются рассмотрения дел в соответствии с русским гражданским и уголовным правом.

Ничто из вышеприведенных примеров существенно не выбивается из представления законодателей Российской империи о судебной системе в регионе. В сводах законов, действующих на территории Средней Азии, указывалось, что коренные жители городов и кочевники должны руководствоваться своими «обычаями» – исламским законом или обычным правом соответственно – а кроме того, имеют возможность при желании обращаться в русские имперские суды или напрямую в администрацию колонии.

Таковым представлялся Санкт-Петербургу и локальному центру – Ташкенту – правопорядок колонии, где империя намеревалась установить новые парадигмы законности. Считалось, что новая правовая система сможет вовлечь коренное население в сферу влияния имперского права и вызовет среди жителей Средней Азии желание принять новые, более «цивилизованные» модели поведения. Одним из элементов широкомасштабного проекта культурной перестройки, инициированного русскими, стала трансформация способов получения колониальными субъектами юридической помощи. Проект опирался на безусловную веру в культурное превосходство российского имперского закона над местными обычаями. Как емко выразилась Вирджиния Мартин: «Чтобы произвести изменения и добиться успеха <…> в соблюдении [коренными жителями] законности, русские чиновники управляли подданными посредством личного примера, „великодушного руководства“, а не силой или принуждением»[322].

Несомненно, с точки зрения имперских властей народные суды были временными институтами[323], подлежащими скорой замене так называемыми мировыми судами. В основе колониального юридического проекта лежала идея, что на смену локальной правовой культуре в один прекрасный день придут новые представления о гражданственности, а культурные различия между колонизаторами и их подданными сотрутся, уступив место новой законности: «[… народные суды] допустимы лишь при определенных ограничениях. Оставление этой системы <…> приведет к снижению ее значимости, в то время как наша правовая система завоюет доверие народа»[324]. Однако введение универсальных имперских законов постоянно откладывалось[325]. Некоторые генерал-губернаторы и другие чиновники предпринимали попытки расправиться с народными судами, однако, как и в других колониальных ситуациях, эти попытки так ничем и не окончились. Сохранение народных судов вплоть до последних дней Российской империи не позволило русским претворить в жизнь проект универсальной государственности, который они долго надеялись воплотить[326]. Колонизаторы не только не достигли правовой однородности в колонии, но и, напротив, углубили различия между группами. Однако это не означает, что российским властям не удалось распространить действие имперского закона на мусульманские сообщества Средней Азии. Вопреки мнению, что коренные жители Средней Азии лишь изредка обращались к мировым судьям[327], в действительности местные часто требовали рассмотрения дел по закону Российской империи[328]. Впрочем, это чаще происходило в нетривиальных ситуациях, когда мусульмане не могли разрешить проблему без выхода за рамки мусульманского сообщества и обращения в альтернативные судебные инстанции. Представляется вероятным, что мусульмане обращались в имперские мировые суды гораздо реже, чем в народные суды. Тем не менее, вне зависимости от частоты, сами факты обращения мусульман к колониальной администрации служили подкреплением «цивилизаторской» логики Российской империи и тем самым демонстрировали могущество имперской системы знаний.

Используя термин «народный суд», я предполагаю, что перед нами институт, специально разработанный для колониальной ситуации, а следовательно – институциональное новшество. Разумеется, я не хочу сказать, что должность казия была изобретением российских колонизаторов или же что они придумали исламское право. Даже беглый взгляд на нотариальные документы, выходившие из-под пера казиев до и после установления российской имперской власти, демонстрирует, что и в тех и в других случаях употреблялось множество одинаковых шаблонных фраз. Постоянство формы исламских нотариальных документов свидетельствует о том, насколько консервативным был юридический язык казиев. На протяжении веков он оставался неизменным[329] и едва ли подвергался сторонним влияниям. Однако, рассматривая социальную историю народных судов исключительно сквозь призму нотариальной деятельности казиев, мы неизбежно придем к ошибочным выводам насчет того, как изменились исламские правовые практики после колонизации. Сделав шариат частью колониальной институциональной системы, российские власти изменили множество характерных черт среднеазиатского судопроизводства. С точки зрения колонизаторов, казий – народный судья – был местным чиновником, который служил империи, получал вознаграждение за работу, а по уходу в отставку имел право на пенсию[330]. В то же время коренные жители Средней Азии считали казиев гарантами исламского права в русском Туркестане – однако уже не теми должностными лицами, что прежде, при ханах, являлись представителями традиционного правового режима. Связь с прошлым прослеживалась скорее в теории, чем на практике. До колонизации суды под председательством казиев подчинялись напрямую ханским дворцам и хакимам, а в судопроизводстве регулярно принимали участие служители ханского суда и посредники. С приходом российской власти эти инстанции превратились в «казийские суды», подчиняющиеся исключительно русским колониальным властям. Нет необходимости говорить о том, что теперь казии действовали в рамках юридического поля, которое значительно отличалось от прежнего, описанного в главе 1.

В данной главе я продемонстрирую, что учреждение народных судов имело как позитивные, так и негативные последствия для местных специалистов по вопросам права. Мы заглянем в жизнь ташкентского народного судьи по имени Мухитдин Ходжа. Наш герой был правоведом не в первом поколении: его отец, Мухаммад Хаким Ходжа Ишан, служил верховным судьей (кази-каланом) в Ташкенте под властью кокандского ханства. Мухитдин Ходжа являлся одним из самых выдающихся деятелей не только колониального юридического поля, но и более широкого публичного пространства колониального Ташкента. Некролог Мухитдина Ходжи, написанный на русском языке известным востоковедом Николаем Остроумовым[331], не оставляет сомнений в том, насколько важной была роль этого судьи как культурного брокера («посредника между этой властью и народом») столицы генерал-губернаторства. Практически все воспоминания Остроумова о Мухитдине пронизаны восторгом и восхваляют мусульманского правоведа за помощь по внедрению имперских законов в регионе и личный пример, побудивший других мусульман к «сближению» с русскими колонистами. Остроумов хорошо знал Мухитдина и был подробно осведомлен о его деловых отношениях с представителями империи. Автор некролога упоминает, что правовед приглашался на события чрезвычайной важности, и описывает награждение Мухитдина Ходжи орденами Св. Станислава и Св. Анны. Кроме того, Остроумов замечает, что судья был в некоторой степени «избалован» особенной любезностью со стороны российских чиновников, включая генералов и военных губернаторов. Несмотря на посредственное знание русского языка, мусульманский правовед смог стать своим в мире имперской бюрократии, который порой враждебно относился к жителям колонии.

Некролог, написанный Остроумовым, проливает свет на несколько важных аспектов жизни Мухитдина Ходжи, рассказывает о том, какое он носил облачение и какого жизненного уклада придерживался. Упоминается даже «особая комната», обустроенная в русском стиле, где он принимал европейских гостей. Однако автор ни слова не говорит о других сторонах личности правоведа. Неоднократные избрания на пост народного судьи дали Мухитдину возможность накопить значительное количество недвижимых богатств. Он приобретал как городские дома, так и участки садовой земли за стенами Ташкента. К моменту своей смерти Мухитдин Ходжа оставил за собой внушительный бумажный след из актов о различных сделках, предпринятых им для приумножения своего богатства: как недвижимости, так и наличных денежных средств (ил. 1).

Большая часть документов после смерти правоведа была передана по наследству согласно мусульманскому закону. Теперь часть их хранится в различных фондах Центрального государственного архива Республики Узбекистан, а часть в личных собраниях детей внучки Мухитдина Ходжи, Восилы Ахроровой[332].

На службе империи в должности казия Мухитдину Ходже часто приходилось выступать в роли опекуна несовершеннолетних детей. Имея в распоряжении крупные денежные суммы, он более или менее свободно действовал в качестве кредитора[333]. Роль посредника, в которой выступал Мухитдин, также имеет большую важность. Как мы увидим в главе 5, в юридических документах, вышедших из-под пера этого человека, исламские традиции оформления фетв и трактатов сочетаются с пространными размышлениями о русских законах и бюрократических практиках. Особенно это верно для судебных документов, оформленных правоведом в диалоге с российскими должностными лицами.

С ростом богатства и влияния росло и число врагов Мухитдина Ходжи как среди местных, так и среди русских чиновников. Жители Ташкента постоянно обвиняли правоведа во взяточничестве и должностных злоупотреблениях. Имперские бюрократы шпионили за ним и строили планы по выведению его из игры. Лишь однажды пришлось Мухитдину поступиться своим положением – после Холерного бунта 1892 года; данная история была тщательно реконструирована Джеффом Сахадео[334]. С одной стороны, биография Мухитдина Ходжи – это хрестоматийная биография казия, служившего в эпоху российского завоевания. С другой стороны, она выделяется среди множества биографий других народных судей, которые использовали доступ к бюрократическим и политическим ресурсам для достижения личного богатства[335], налагали штрафы и выносили приговоры по небывалому личному произволу[336] и в конце концов становились объектами беспощадной критики с точки зрения как морали, так и пригодности к судейской службе.

1. Реформы

Слияние местных комплексов правовых норм с правовой системой империи было организовано в соответствии с имперскими представлениями относительно того, что такое «реформа». «Реформа» была ключевым словом, которым пользовались российские офицеры и главы администрации при подготовке нового законодательства, которое бы позволило эффективно применять среднеазиатские правовые системы при судопроизводстве и гарантировать соответствие правовых практик локальных сообществ имперским стандартам[337]. Однако из дискуссии ниже станет понятно, что такая реформа была равносильна тотальному перекраиванию юрисдикции казиев. Процессуальное право также не избежало глубокой трансформации. При этом данная трансформация производилась не открыто, а тонко, подспудно – в ходе бесконечного обмена бумагами между кабинетами колониальной администрации. Таким образом, изменения в исламской повседневной нотариальной и судебной практике были не только следствием решения, спущенного сверху в законодательном порядке.

С установлением российского господства в Средней Азии был разработан проект Положения об управлении в Семиреченской и Сыр-Дарьинской областях, утвержденный в июле 1867 года. Однако главные инструкции по управлению жизнью местного населения колониальные чиновники получили с принятием Положения об управлении Туркестанского края в 1886 году[338], поправка к которому вышла в 1901 году. С точки зрения правовой практики основное различие между Положениями 1867 года и 1886 года заключалось в том, что в более позднем Положении имперским военным судам, укомплектованным исключительно офицерами, пришли на смену мировые суды. Прошло почти два десятилетия, прежде чем судебная власть была отделена от административной. Как и следовало ожидать, военно-административные служащие не обрадовались переменам, вследствие которых русские чиновники и мусульманские подданные получали равную правоспособность в зале суда[339]. Несмотря на сопротивление некоторой части колониальных элит, начиная с 1886 года в Туркестане начали работу мировые суды. В отсутствие официальных территориальных общин судьи мировых судов не избирались местным сообществом, а назначались напрямую министерством[340].

Положение 1886 года (§ 117) гласило, что в русском Туркестане существуют три судебных инстанции: уездный мировой судья, областной суд и сенат[341]. Юрисдикция этих институтов распространялась на все население Туркестанского генерал-губернаторства (§ 140). Три колониальных судебных инстанции обладали полномочиями выносить решения по делам о преступлениях против государства, православной церкви, системы налогообложения и общественного порядка (таких, как мошенничество, государственная измена, подстрекательство к антиправительственным действиям, порча телеграфных линий, убийство, незаконный захват территории, ограбление) (§ 141). Кроме того, все судебные инстанции были уполномочены выносить решения по делам о преступлениях, совершенных коренными жителями против русских поселенцев (§ 142). Данную систему судов под председательством российских чиновников дополняла система народных судов, которая функционировала «на основании существующих <…> обычаев» (§ 208). В данной формулировке понятие «обычай» употребляется в широком смысле и включает в себя шариат. Народные суды имели полномочия принимать решения лишь по тем делам, где обе тяжущиеся стороны принадлежали к коренному населению. Судопроизводство в народном суде проходило по исламскому или обычному праву. Возглавлял суд единственный судья, действующий в рамках четко очерченной территориальной юрисдикции. Это не было российским нововведением, так как суды казиев уже давно характеризовались территориальностью юрисдикции[342]. Новшество заключалось в том, что «подсудность дел гражданских определяется местом жительства ответчика, а подсудность дел уголовных – местом совершения преступления» (§ 212), то есть в том, что на юридическом языке называется actor sequitur forum rei[343]. По делам, по которым не были приняты окончательные решения, следовало подавать апелляции съезду судей. Съезд представлял собой консультативный судебный орган, в который входило несколько судей (§ 240). Помимо этого, колониальные власти ввели следующие несколько норм, явивших собой вмешательство в работу местных правовых систем: 1) мусульмане могли по согласию сторон обратиться за решением по делу к мировому судье или в областной суд (§ 213); 2) мусульмане имели право оспорить решение народного суда, пожаловавшись уездному начальнику (§ 243). Данные нововведения служили для того, чтобы обеспечить прямое участие колониального правительства в осуществлении правосудия в отношении подданных. Однако, по всей вероятности, введение новых норм также препятствовало установлению верховенства закона в колонии. Хотя Положения и опирались на принцип разделения властей, большинство конфликтов, как мы увидим, все же разрешалось назначением военных на ключевые посты в генерал-губернаторстве по соображениям, не связанным с судопроизводством. Положения создавали благоприятные условия для авторитаризма, и нередко были случаи, когда военные чиновники выносили судебные решения по собственному произволу. Эта ситуация напоминает то, что итальянский философ Джорджо Агамбен назвал «состоянием исключения»[344], то есть приостановкой действия судейской власти, в результате которой укреплялась исполнительная государственная власть, а судьба субъектов подчас зависела от произвола органов правопорядка.

Самая значимая правовая реформа почти за пятьдесят лет правления российских колонизаторов в Средней Азии касалась способа назначения на судейские посты. Колониальная администрация постановила, что судьи должны избираться раз в три года. При этом выборная система не предполагала прямого голосования каждого жителя; правом голоса обладали лишь представители от пятидесяти дворов – так называемые элликбаши. Именно они принимали участие в выборах казиев мусульманских сообществ в каждой городской части и деревне. Перед вступлением в силу результаты голосования одобрялись колониальными властями. Это правило распространялось на выборы казиев в оседлых сообществах и судей-биев в кочевых общинах, судивших по адату.

В целом колониальное управление стремилось ограничить юрисдикцию казиев делами о личном статусе, наследстве и вакфах. Тем не менее народные судьи сохранили неформальные полномочия в отношении таких уголовных дел, как насильственное завладение чужой землей[345], побои, изнасилование и грабеж, несмотря на то что уголовные преступления официально были подведомственны мировым судам[346]. Кроме того, российские власти ввели несколько законодательных статей о наказаниях. Данные статьи, предположительно, должны были заменить худуд – систему фиксированных наказаний за проступки, которые в соответствии с исламским правом считаются «нарушением Божьего закона» (хукук Аллах[347]) и которые не вправе изменить судья, выносящий приговор. Основная линия реорганизации судебной системы Средней Азии при власти Российской империи определялась судебной реформой, проведенной императором Александром II в 1864 году. Реформа была направлена на предупреждение произвольных решений, разрешала устное изложение доводов в суде и проведение публичных слушаний. Тем самым российская администрация стремилась скорейшим образом распространить в среднеазиатской правовой среде идею о том, что судья – это выборная должность, и человек на данном посту обязан быть беспристрастным[348]. Это был эпохальный поворот: при ханской власти судьи, как и любые юридические служащие, назначались сверху указом ханского дворца. Один современник реформ заметил, что введение процедуры выборов народных судей, установление съездов казиев в качестве судов второй инстанции[349] и отмена телесных наказаний, «собственно говоря, совершенно уничтожили прежний казийский суд»[350].

Таким образом, то, что колонизаторы называли «судебными реформами», в действительности ограничило юрисдикцию народных судов, не поспособствовав при этом кардинальной реорганизации локальных правовых традиций. Русские власти в Туркестане никогда не стремились к грандиозной перестройке и в судебных реформах придерживались уже известной стратегии «игнорирования» с целью избежать народных волнений. «Учинить насилие над народом – значит зажечь искру, от которой займется пламя»[351], – заметил один чиновник, выступавший за то, чтобы оставить такие преступления, как убийство и кража животных, в ведении судов по адату. Данную стратегию мы можем назвать прагматичной: колониальное управление Туркестана страдало от нехватки кадров, и в любом случае не нашлось бы средств, чтобы силой насадить верховенство имперского закона. Однако это не единственная причина, по которой российские власти придерживались политики игнорирования местной правовой системы. По убеждению колонизаторов, введение новых правовых практик наряду с уже существующими приведет в долгосрочной перспективе к тому, что население региона постепенно потеряет уважение к древним обычаям и сделает выбор в пользу более цивилизованных имперских судов[352]. Данное убеждение было основано на предположении, что коррупция среди народных судей неизбежно влечет за собой падение авторитета шариатской системы и, соответственно, рост доверия к имперским судам[353]. Поэтому введение народных судов воспринималось как временная уступка с целью завоевания доверия коренных жителей.

Нам важно оценить масштаб реорганизации правовых систем коренных народов не только для того, чтобы понять мотивы имперских правовых реформ, но и чтобы осознать, к каким непредвиденным последствиям привели эти новшества. Судебные реформы, несмотря на широкий охват и значительность, замедлили ход, как только столкнулись с областью процессуального права. К тому же полностью отсутствовали подробные трактаты на русском языке о механизмах действия исламского права. По всей видимости, имперские законодатели сознательно избегали вопроса о казийском судопроизводстве и после нескольких десятилетий господства в Средней Азии. Данный факт позволяет сделать определенные выводы о характере колониального вмешательства в сферу туземного права. По всей видимости, кодификация не входила в план русских правовых реформ. Кодификация является перформативной репрезентацией культурного господства и представляет собой эффективный инструмент превращения исламского права из закона мусульманских юридических специалистов в свод писаных законодательных положений, представляющий собой четкий набор правил, то есть кодекс. Принцип кодификации применялся в других колониальных регионах с мусульманским большинством. Более того, шариат стал последовательной и предсказуемой правовой системой отчасти благодаря кодификации[354]. Однако в русском Туркестане данному инструменту управления не придавалось достаточного значения – за исключением единственной попытки, предпринятой в начале XX века графом Паленом[355].

2. Выборы

Введение процедуры выборов судей (и налоговых инспекторов) для мусульман Средней Азии ознаменовало разрыв с прошлым[356]. До колонизации централизованная администрация ханств назначала своих представителей (‘амалдар) на всех уровнях, вплоть до деревенских старост. Назначение на административный пост воспринималось как установление взаимодействия между государством и его представителями, основанного на обмене услугами: если административный служащий был лоялен к государству, он пользовался определенными привилегиями, чаще всего – освобождался от уплаты налогов[357]. Это означало, что за назначением конкретного человека на административный пост местным правителем или представителями государства часто стояло лобби. Хаким был вправе даровать освобождение от налогов; вероятно, данные привилегии распределялись между лоббистами, поддержавшими его кандидатуру перед ханом[358]. Ранее мы рассмотрели, как проходило ритуальное назначение на судейскую должность в Бухарском эмирате и Хорезме. В Ташкенте времен Кокандского ханства ситуация была аналогичной: грамоты о назначении казием выдавались вплоть до российского завоевания[359]. Местные группы лоббистов продолжали добиваться назначения определенных людей на судейские посты, пока не был введен проект Положения 1867 года[360].

Выборность судей среди мусульманского населения стала первым важным нововведением, проверявшим на прочность имперское правление в Туркестане. В начале 1868 года была назначена особая комиссия для посредничества между колонизаторами и коренным населением по вопросам нового избирательного процесса. Этой комиссии было поручено объяснить местным основные принципы Положения[361]. В нее входили такие ташкентские улемы, как Хаким Ходжа, служивший кази-каланом в Кокандском ханстве, другие казии, такие как ‘Азизлар Ходжа, а также прочие высокопоставленные лица, например купцы Саид ‘Азим-бай и ‘Азим-аксакал. Очевидно, при внедрении институциональных изменений колонизаторы полагались на местную элиту, которая включала в себя образованную верхушку (мулл и махдумов), а также лиц, утверждавших, что они ведут свое происхождение от святых (саййиды, ходжи). Почетные звания в составе личных имен членов комиссии не оставляют сомнений, что в нее по большей части входил старый ташкентский истеблишмент: слова кази, муфти, a‘лам, бай, аксакал, являющиеся частью имен, обозначают статус лиц, входящих в комиссию, и свидетельствуют о прежних властных отношениях. Данные титулы также очерчивают пространство нравственных авторитетов, еще не завоеванное российскими колонизаторами[362]. Вскоре последние осознали, насколько трудные задачи ставит перед ними среднеазиатский электорат. Говоря о местном населении на языке распространенных ориенталистских клише – к примеру, называя его «апатичным и вялым по неразвитости своей», – колониальные чиновники отмечали, насколько тяжело проходит разрыв старых связей, основанных на взаимообоюдном обмене, и как трудоемко раскрывать все махинации против нового порядка. Кроме того, власти понимали, что члены комиссии как посредники были больше озабочены тем, чтобы угодить русскому начальству и улемам, чем собственно целями, которые декларировала комиссия[363]. Следующий абзац[364] из записей избирательной комиссии 1868 года поможет понять, насколько непростую цель поставили перед собой колониальные власти:

Председатель [комиссии] спросил, знают ли они [члены комиссии] зачем голосуют, что такое выборы и что от них зависит. Население должно знать, что может без колебаний избирать, кого захочет; администрация надеется, что выберут хороших людей. Народ должен помнить, что при прежней власти правители назначали [судебных] чиновников, безразличных к людям, притесняли, вымогали незаконные сборы и злоупотребляли властью. Нынешнее же правительство заботится о своих подданных и считает необходимым, чтобы чиновники избирались народом и лишь одобрялись сверху, ведь народу лучше известно, кто хороший человек кто принесет пользу. Выборы же на сии должности будут проходить каждые три года, и народ не сможет заменить [избранного] чиновника, пока не подойдет к концу трехлетний срок; а в случае чего – пусть жалуются начальнику Ташкента. Выслушав все, что хотел сказать председатель, члены [комиссии] ответили, что все поняли. Они поблагодарили властей за заботу и выразили уверенность в том, что они выберут хороших людей, ведь выборы повлияют и на их благополучие. Тогда председатель стал объяснять процедуру выборов. Все, кто имеет право избрания [народного судьи], должны написать имя одной кандидатуры на листке и опустить его в урну. Неграмотные пусть обращаются к Ибрагимову, одному из переводчиков. Когда все выберут имя и опустят бюллетени, урну откроют в присутствии всех голосовавших: тот, кто получит наибольшее число голосов, и будет избран на должность.

Когда комиссия коснулась вопроса о выборах народных судей, группа ташкентских противников выборов заявила, что процедура избрания противоречит шариату. Реакция комиссии на данное возражение позже станет стандартным способом нахождения общего языка между колонизаторами и улемами. Комиссия попыталась найти решение проблемы в рамках исламской юридической традиции и запросила фетву с ответами на следующие вопросы: могут ли мусульмане в стране, где государь – не мусульманин, совершать молитвы по пятницам и большим праздникам? И могут ли они назначать казиев?[365] Заключение муфтиев по данным вопросам было следующим: мусульмане могут объединиться в коллектив (джама‘а, джамаат) и достичь соглашения (иттифак) о назначении судьей (кази-йи ислам) человека, сведущего в исламском законе. Такая формулировка, по сути, представляла собой персидско-чагатайский эквивалент того, что мы находим в авторитетных сборниках фетв, таких как «Фусул ал-Имади»[366] (XIII век) или «Джами‘ ал-фатава»[367] (XV век). Таким образом, выборы как колониальное новшество выдержали экзамен на соответствие исламскому праву[368]. Запрос фетвы не был попыткой соответствовать требованиям «ортодоксального» ислама или же предлогом для дальнейшего ограничения казийских полномочий. Это был лишь способ комиссии дать отпор противникам нововведений.

Новое законодательство характеризовалось прагматичным подходом к децентрализации судебной власти. В начале 1860-х годов колонизаторы практически ничего не знали о Средней Азии и пришли в замешательство, столкнувшись с традиционной системой ханского покровительства. Поэтому они надеялись, что как только местные жители получат избирательное право, они выберут среди множества соотечественников «более почитаемое лицо» – человека, чьи моральные принципы будут гарантировать успешную работу на административном посту. Таким образом колониальные чиновники стремились избежать риска назначения неподходящего человека: теперь ответственность за нравственные качества судьи ложилась не на них, а на народ[369]. Однако российские власти оставили за собой одобрение результата выборов, то есть последнее слово по поводу каждого избранного кандидата. В некоторых случаях русские чиновники открыто пользовались этой возможностью для назначения на юридические должности лиц, которые бы служили их интересам. Вот один из таких случаев:

Начальник г. Ташкента

Г-ну Военному Губернатору Сыр-Дарьинской области

8/9 апреля 1874 г.

Рапорт

Согласно предписания Вашего Превосходительства от 22 сентября прошлого 1873 г. за № 6904 мною произведены выборы <…> казиев <…> для исполнения служебных обязанностей на следующее трехлетие. Вследствие сего, представляя при сем девять выборных листов и именной список избранным лицам на означенной должности, имею честь просить покорнейше об их утверждении. При этом считаю необходимым доложить, что в должности казия Беш-Агачской части я полагал бы утвердить избираемого как изволите, хотя и меньшим числом голосов, именно, Азим-хана; но уже отслужившего казием два трех [sic] лет и достаточно заявившего себя в продолжении этой деятельности не только в исключительной безвредности для наших интересов, в этом даже в некоторых случаях бывшим весьма полезным для нас. Между тем, как избираемый большинством жителей Беш-Агачской части, населенной Ишанами, Азим-Ходжа Ишан, как и вообще все Ишаны, принадлежит к самым ревностным служителям мусульманства. Этот Ишан даже отличается своею одеждою от прочих горожан. Он носит всегда белого цвета платье, ходит без обуви и вообще представляет собою в глазах невежественной толпы своих поклонников какого-то святого. Он избирается на должность казия только Ишанами <…> Допускать подобного фанатика к деятельности Казия, который среди Азиатского населения не только отправляет обязанности Судьи, но весьма часто занимается толкованием и объяснением народу всех правил и постановлений Шариата, я желаю было бы не в видах нашего Правительства, а собственно при предстоящем введении в крае нового положения, служебный деятель таким фанатическим направлением будет положительно вреден. А потому покорнейше прошу Ваше Превосходительство об утверждении на следующее трехлетие Казием в Беш-Агачскую часть Азим-хана как человека уже испытанного и вполне соответствующего этому назначению…[370]

Анализируя влияние выборов на карьеру правоведов, необходимо помнить, что в русском Туркестане стало гораздо больше казиев, чем при ханах. «В каждой дыре они [русские власти] поставили одного мингбаши, одного казия, семь аминов и четырнадцать элликбаши», – отметил хронист Мирза ‘Алим Ташканди в 1884 году. Он также упомянул, что на один Кокандский уезд теперь приходится двадцать судей[371]. Отчет графа Палена показывает, что в начале XX века в Туркестане служило 275 казиев – гораздо больше, чем было назначено правителями до завоевания. Особенно ярко разница была заметна в Ташкенте: с 1868 года в городе было избрано четверо народных судей, по одному на район (даха). В эпоху Кокандского ханства случалось, что единственный казий порой обслуживал всю провинцию, включая Кураминский район к югу от Ташкента, населенный преимущественно казахами-кочевниками[372]. Выборная процедура не приводила к постоянной ротации юридических кадров, как это происходило при ханах и эмирах, и не вела к значительным нарушениям стабильности. На новые судейские посты требовалось множество новых казиев, причем право голосования оставалось за представителями из местных. Нередко судейские должности покупались за деньги, а выборы сопровождались столкновениями между местными группами[373]. По словам Палена, система выборов полностью провалилась из-за повсеместной коррупции[374], хотя прокуратура нередко и находила обвинения в подкупности беспочвенными. При этом результаты выборов редко отменялись колониальными властями, так как de jure администрация должна была в данном случае следовать воле тех, кто голосовал. Из текстов, которыми участники голосования извещали колониальную администрацию о результатах тех или иных выборов, мы узнаем немногое. Российские чиновники получали список имен с печатями и подписями, на вид будто бы созданный с целью минимизировать вмешательство властей в работу группы избирателей. Один из этого списка и становился народным судьей[375]. Список назывался «выборным листом» (узб. сайлав хатт)[376]; в неофициальной чагатайской речи его также называли «соглашением» (иттифак-нама). Из содержания выборных листов редко можно сделать выводы о закулисных интригах. Однако в одном из таких редких случаев мы видим, что избрание кандидата на определенный пост было в действительности подстроено несколькими лицами, которые обратились к голосующим с просьбой оформить поддельную «квитанцию» (кфитанса)[377]. Так как группе избирателей удалось скрыть махинации за формальной сжатостью выборных листов, мы можем предположить, что российские колонизаторы попросту не имели возможности увидеть, что в действительности представляют собой такие «выборы». Только что введенная избирательная система породила атмосферу подозрительности и враждебности. Как объясняет Мухитдин Ходжа:

Его Высокоблагородию Господину Начальнику г. Ташкенту

Народного судьи Сибзарской части г. Ташкента

Мухаммеда Мухаметдин Ходжи Мухаммед Хаким ходжа Ишанова

Прошение

5 июля 1897 года <…> Мухаммад Ходжа Абду Азим Ходжинов предъявил мне в народном суде иск на сумму более двух тысяч рублей. Ввиду неподсудности мне дела, в котором я же являюсь ответчиком, иск <…> был передан для разбора Шейхантаурскому казию <…> который решением, состоявшимся 14 апреля 1898 года, определил в иске Абду Азим Ходжинову отказать за полной бездоказательностью такового. Истец остался означенным решением недоволен и перенес дело в Съезд народных судей, при этом за недостатком судей <…> Вашему Высокоблагородию угодно было приказать составить присутствие из потребного числа кандидатов к Народным Судьям <…> В ограждении не только моих интересов [но] и интересов правосудия, которому я служил по мере сил с честью много лет, беру на себя смелость доложить Вашему Высокоблагородию некоторые соображения относительно такого личного состава присутствия Съезда. <…> Следует, однако, принять во внимание, что <…> настоящее дело есть плод вражды ко мне и желания мести не только со стороны истца, но и со стороны целой враждебной мне партии. Партийная вражда порождает в том всевозможные толки, и мне было бы очень неприятно, если бы в случае выигрыша мною дела в городе стали говорить, что состав присутствия отнесся к делу пристрастно, так как в него входил мой сторонник или преемник[378].

Главным следствием введения российскими властями избирательной системы вскоре стало разделение местных на партии. Как видно из процитированного выше, учреждение суда второй инстанции – съезда казиев, получившего право на судебный пересмотр, – лишь подлило масла в огонь вражды между локальными группировками. Среднеазиатские улемы делились на партии и до российской колонизации. Садр ад-Дин и Садри Зиё описывают в своих работах, как враждовали семьи и группы ученых в Бухаре, а мангытские правители использовали эту вражду в своих интересах[379]. Из этих сюжетов о межгрупповой борьбе нам также становится ясно, на чьей стороне авторы, кому они симпатизируют. К примеру, Садр ад-Дин ‘Айни называет верховного судью Бадр ад-Дина, назначенного бухарским эмиром Абдул-Ахадом, «непревзойденным самодуром, не имеющим равных по могуществу» (истибдадда би-хамта ва тадбирда би-мананд)[380]. Садри Зиё, занимая несколько иную позицию, описывает, как в результате межпартийных интриг сторонники противоположных группировок смещались со своих должностей и замещались другими людьми. Из ярких описаний Садри Зиё мы узнаем, что Бадр ад-Дин, будучи только что назначен кази-каланом, в первую очередь поставил учителями в медресе людей, до его назначения смещенных с казийских должностей из-за недостатка знаний и неграмотности (казийан-и ма‘зул ра ки аксари би-савад ва би-‘илм буданд аварда мударрис сахт)[381].

Однако манера описания сильно меняется, когда мы обращаемся к местным нарративам периода российского завоевания. Здесь народные судьи часто описываются с таким презрением, что возникает вопрос, не служат ли эти описания некоей более глобальной риторической цели; например, не является ли их задачей критика колониального общества в целом. Казии, избранные при российском правлении, предстают нечестными людьми, непригодными к судейской деятельности и склонными к коррупции. Описание, которое мы встречаем у одного из последних кокандских хронистов, Мирзы ‘Алима Ташканди, представляет собой в высшей степени критический взгляд на колониальную администрацию и народных судей. Ниже я цитирую отрывок, где новые казии изображены в духе журнальных карикатур (см. ил. 4):

Они [русские чиновники] сказали, что выберут казиями двух честных людей [ба-дийанат адам], но не утвердили в судейской должности честных и справедливых мулл из числа ученых, выбранных [в качестве кандидатов кокандскими] богачами. Вместо этого они утвердили казием безнадежного Махдума Ходжу Калана, ранее уволенного с должности, который [по данному случаю] отпустил бороду и усы. Еще они утвердили судьей некоего Муллу Мир Ма‘сума, сына [бывшего] верховного судьи Дамуллы Мухаммада Юсуфа. Они [русские] дали им халаты и так сделали казиями. <…> Несколько неподходящих [на-мунасиб] личностей подкупили [пара бириб] аминов и элликбаши тремя или четырьмя тысячами рублей и стали деревенскими казиями, а другие, честные люди остались без внимания[382].

Жители Средней Азии стали воспринимать выборы как символ морального разложения. Этот взгляд был настолько распространен в местных сообществах, что позже стал одной из тем сатирической поэзии. Кокандский поэт ‘Убайдуллах Уста Салих оглы, более известный как Завки (1853–1921), посвятил дастан (длинную стихотворную поэму) знаменитой вражде между двумя местными правоведами, Муллой Камалем и Муллой Хакимджаном, боровшимися за пост казия города Коканда в 1909 году. В борьбу между партиями, как водится, вовлеклись российские власти. Особенно активное участие в событиях принимал городской начальник Виктор Мединский, в итоге вставший на сторону Муллы Хакимджана и одобривший его избрание. Вот отрывок из поэмы, где Завки описывает победу Муллы Хакимджана на выборах:

Генерал Мединский, их Голубоглазие,

Говорит народу: «Выбирайте казия.

Пусть, кто вам милее, тот вас и судит,

Как вы порешите, так оно и будет».

В крик орут богатые: «Хотим Хакимджана!

Все в нем благолепие, ни на грош обмана».

Говорит Мединский: «Значит, в этом разе

Хакимджан и будет ваш мудрейший казий»[383].

Многие считали, что казии выигрывали выборы, будучи в сговоре с русскими властями, а следовательно, были неисправимо коррумпированы[384]. Именно поэтому казии потеряли моральный авторитет среди членов местного сообщества.

3. Народные судьи – козлы отпущения

Предполагаемая склонность казиев ко взяточничеству, злоупотреблению властью, а также мнимое незнание ими законов не только сделали их объектом народного презрения, но и предоставили жителям Средней Азии мощный рычаг для достижения личных целей. Колониальные чиновники с самого своего появления в регионе выражали озабоченность моральными качествами мусульманских судей[385]. Эта озабоченность, искренняя или притворная, была краеугольным камнем колониального плана по замене института народных судей имперскими мировыми судами. Важно отметить, что подданные не сами решили обращаться за разрешением конфликтов к колониальным властям[386]. Эта возможность предполагалась имперским законодательством: административное устройство генерал-губернаторства открыто позволяло колониальным подданным подавать жалобы царским чиновникам. Как мы видели в главе 1, обращение к имперской администрации само по себе не было новшеством, так как коренные жители испокон веков обращались с жалобами к местным правителям. Однако то, что колониальные подданные смогли приспособить язык, которым они выражали жалобы, к характеру колониальной бюрократии, наводит на некоторые размышления. Это не только демонстрирует восприимчивость и чуткость местного населения к новым культурным моделям и меняющимся социальным обстоятельствам, но и отражает развитие концепции «законности» – правовой культуры и правосознания каждого человека как отдельного индивида или члена сообщества. В основе концепции законности у среднеазиатских мусульман в период российского правления лежала идея, что необходимо создать у колониальных властей впечатление, что среди народных судей распространена коррупция. Огромное количество документов, в которых казии по злому умыслу обвиняются во взяточничестве и хищении средств, подтверждают гипотезу о том, что народные суды в русском Туркестане имели показательный образ очагов коррупции[387]. Я вовсе не хочу сказать, что коррумпированных народных судей не существовало вовсе. Взятки – тема столь же старая, как и сам мусульманский мир[388], и народные судьи Средней Азии не являются здесь исключением[389]. Кроме того, обязанность вершить правосудие превращала казиев в мишень для жестокой общественной критики и сатиры[390], поскольку они имели полномочия, недоступные другим. Существует даже узбекская пословица, которая гласит: «Если к тебе имеет претензии казий, молись Богу»[391].

Однако принимать все обвинения в коррупции за непреложную истину невозможно по нескольким причинам. Во-первых, «подкупность» (ришва) казиев является ключевым словом языка ненависти, которым пользовались мусульмане до завоевания, чтобы выразить неодобрение по отношению к определенным правоведам и очернить их репутацию. В книге «Хуласат ал-ахвал» (1886)[392] ташкентский мудрец Абу ‘Убайдаллах рассказывает о споре между его отцом и неким «чужеземцем» (бигана ва бируна). Объектом спора был садовый участок, примыкавший ко двору, где жила семья Абу ‘Убайдаллаха. Отец был сильно заинтересован в приобретении участка в собственность, поскольку его двор был по всем меркам тесен для семьи, однако чужеземцу удалось купить землю раньше. Когда отец Абу ‘Убайдаллаха услышал об этом, он подал жалобу ташкентским правоведам и заявил о нарушении преимущественного права покупки (шуф‘а), которым он обладал как владелец граничащей с участком земли. Однако правоведы отклонили жалобу, так как чужеземец, по словам ‘Убайдаллаха, их подкупил (чижа ба-тарика-и ришва дада[393]). Вот еще один пример: в 1828 году одиннадцать ташкентских муфтиев вынесли решение по делу человека, который, проиграв до этого судебный спор, назвал взяточником (ришва хвур) казия, вынесшего приговор, и тем самым его жестоко оскорбил. Правоведы постановили, что по исламскому закону клеветник подлежит наказанию (мустахакк-и та‘зир), и уточнили, что казий, в адрес которого была высказана клевета, обязан определить для нарушителя публичное наказание (та‘зир-и балиг)[394]. Из данных примеров очевидно, что обвинения в коррупции чаще являются следствием неприязни к казиям, чем реакцией на действительные случаи взяточничества.

Еще одна причина, по которой обвинения казиев во взяточничестве нельзя воспринимать буквально, состоит в том, что таким образом мы игнорируем значимость многолетней культуры дарения. Подарки (хадиййа) и подношения (тартик) были знаками уважения, преданности и повиновения в политической[395] и юридической[396] сфере. В главе 1 мы видели, как судья Бака Ходжа резко выступил против обычая туркмен города Керки подносить подарки судьям. Позиция казия, о которой мы узнали со слов его сына, может показаться нам абсолютно логичной. Однако история окончилась тем, что городской хаким посчитал обычай полностью законным. Объявляя ту или иную практику хорошей или плохой, историк рискует стать жертвой собственных моральных убеждений, не имеющих отношения к изучаемым событиям. То, что некоторым правоведам покажется вполне нормальным, – к примеру, вознаграждение за услуги служителя суда или нотариуса, – для других будет выглядеть как позорная взятка[397]. По всей вероятности, культура дарения пережила завоевание Туркестана и последующую институциональную реорганизацию судебной системы. Следовательно, нам не стоит полагаться на мнение современников той эпохи, что подобные культурные практики являются формами коррупции и аморального поведения. Возможно, эти комментаторы и обладали проницательностью, но не были достаточно чутки к особенностям среднеазиатской культуры. Американский консул в Ташкенте, резко отзывавшийся о коррупции среди казиев[398], несомненно, был склонен к поспешным выводам:

Таджиков и узбеков легко отличить друг от друга не только по внешнему виду, но и по характеру. Таджик крупнее и полнее, носит большую черную бороду, а вид имеет ушлый и хитрый. Он ненадежен, лжив, ленив, труслив, хвастлив и морально ущербен во всех смыслах[399].

Третий вопрос, которому необходимо уделить внимание в рамках дискуссии об обвинении казиев в коррупции, касается Quellenkritik. Доверие к обличителям казиев влечет за собой закрепление расхожей колониальной идеи, что народные судьи всегда принимали произвольные решения по делам[400]. Данный подход является заблуждением, и нам не мешало бы распутать клубок намерений, стоящих за каждым обвинением казиев в коррупции. Прошло не так уж и много времени, прежде чем жители Средней Азии поняли, что обвинение казия во взяточничестве представляет собой действенный способ привлечь внимание колониальных властей к своей проблеме. Местные жители знали, что русские чиновники всегда готовы послушать красочные подробности о якобы непорядочном поведении народных судей; об этом свидетельствуют бесчисленные фантастические истории, которые мы находим в архивах. Обратимся к делу Тиник-Ай, казахской вдовы из аула в Джизакском районе. После смерти мужа Тиник-Ай вступила в отношения с одним мужчиной и родила от него мальчика. Две женщины из того же аула хотели выдать ее замуж за другого мужчину, но она отказалась. Свахи решили, что Тиник-Ай заслуживает наказания. Они пришли к ней в дом, избили ее с матерью и хладнокровно задушили младенца. Вероятно, из-за страха дальнейшей мести Тиник-Ай не подала на них в народный суд. Вместо этого она обратилась к колониальным властям и, лишь мимоходом упомянув об убийстве своего ребенка, сочинила историю о том, что ее домогался местный народный судья (бий) и ей пришлось дать ему пятнадцать рублей, чтобы тот ее отпустил. Русские чиновники недолго разбирались в свидетельских показаниях, прежде чем стало ясно, что обвинение во взяточничестве было ложным, выдуманным лишь затем, чтобы привлечь внимание к убийству ребенка[401].

Большинство подобных обвинений были признаны необоснованными как имперской прокуратурой, так и мусульманскими судами. Рассмотрим, к примеру, документ о признании в выдвижении ложного обвинения против народного судьи. Предыстория данного документа такова: некий ‘Али Ходжа подал в суд на Мухитдина Ходжу за то, что последний якобы злоупотребил своим служебным положением. Дядя истца по имени Мансур Ходжа и ответчик оба владели участками в местности Кизил-Курган к востоку от Ташкента – местности, в высшей степени пригодной для сельскохозяйственных нужд, поскольку там протекало несколько рек[402]. В надежде на то, что Мухитдин Ходжа лишится должности и будет вынужден продать часть земли, Мансур Ходжа сфабриковал против него дело и убедил своего племянника пожаловаться на казия русским властям. Российская администрация признала, что иск был подан по злому умыслу. Тем не менее казий Мухитдин Ходжа выразил отдельное желание, чтобы истец признал свое заявление злонамеренным. Он потащил его в другой народный суд, где признание ‘Али Ходжи в лживом заявлении и раскаянии было заверено в нотариальном порядке. Таким образом, результат дела был зафиксирован в нотариальном свидетельстве с казийской печатью, которое Мухитдин Ходжа сохранил в своем личном архиве[403].

29 зул-хиджа 1314 г. (19.05.1897) ‘Али Ходжа заявил, что является 25-летним сыном покойного торговца тканями Зайн ад-Дина Ходжи Ишана, жителем [фукара] Сибзарской части, проживающим в махалле Кази Ходжа. По собственному желанию он законным образом признает, что по наущению [игваси билан] своего дяди Мансура Ходжи, сына Рахматаллаха Ходжи Ишана, и действуя от лица последнего, подавал ложные жалобы [бихуда ва йалган ‘аризалар], содержащие клеветнические претензии [бухтан ва тухмат да‘валар] к казию Сибзарской части Мухаммаду Мухитдину Ходже Ишану, сыну Мухаммада Хакима Ходжи Ишана кази-калана. Признающий не имеет претензий к упомянутому казию и не состоит с ним ни в каких отношениях. Он также отказывается от деятельности в качестве доверенного лица Мансура Ходжи и раскаивается в своих безуспешных поступках [тавба ва истигфар айладум]. Данное событие было записано в присутствии надежных людей. Саид ‘Али Ходжа, сын Зайн ад-Дина Ходжи, подписал; ‘Абд ар-Ра’уф Ходжа, сын Ишана Ходжи, засвидетельствовал подпись Саида ‘Али Ходжи. Наср ад-Дин Хан, сын Бахр ад-Дина Джана, подписал. Печать: казий Кукчинской части, город Ташкент. Подпись: ‘Абд ар-Рашид Ходжа Я‘куб Ходжа А‘лам оглы.

4. Заведомо ложные прошения

При российской власти прошения (перс. ‘арз/‘ариза) стали эффективным инструментом в руках мусульманского населения Средней Азии. Еще при ханском правлении жители Средней Азии имели возможность приходить за разрешением конфликтов напрямую к центральным властям, таким образом вовлекая правителя лично в судебное разбирательство. Однако с приходом колонизаторов появилось множество новых средств обращения к правительству. Во-первых, теперь мусульманских истцов не так сильно ограничивали стилевые правила составления исламских юридических текстов. Если в Бухарском эмирате или Хивинском ханстве прошение либо подавалось в устном виде, либо оформлялось помощниками муфтиев в виде искового заявления (махзар), то при колониальном правлении у коренных жителей появилась возможность творческого подхода к оформлению прошений. Грамотный человек мог сам написать жалобу; неграмотный нанимал писца или переводчика, чтобы тот подготовил документ на чагатайском языке. Предполагалось, что местные жители должны были общаться с колонизаторами именно на чагатайском, однако многие мусульмане предпочитали писать жалобы сразу по-русски. Несомненно, написание и подача прошения стоили денег, однако эта сумма, по всей видимости, была значительно меньше, чем стоимость судебного разбирательства при ханах[404]. Как мы видели ранее, мухарриры брали плату за оформление письменного заявления, доверенные представители и служители суда требовали вознаграждения за свои услуги (фарсах пули/хизматана), а казии ожидали подарков за успешное разрешение дела. А если податель жалобы жил далеко от столицы, ему часто приходилось за свой счет кормить доверенного представителя, его прислужника, а также местных влиятельных людей, выступавших в роли посредников[405]. Подача же прошения в российскую администрацию стоила всего 60 (позже 80) копеек[406].

Рассматривая организованную для мусульман систему прошений, мы должны учитывать, что колониальные чиновники были мало озабочены проверкой содержания прошений на истинность и готовы были поверить любому, кто обвинял народных судей в злоупотреблении служебным положением. Это было полной противоположностью отношения ханских дворцов к просителям; мошенничество и клевета в эпоху ханов были наказуемы. Чтобы в полной мере оценить полярность этих отношений, обратимся к тем областям Средней Азии, где колониальные административные механизмы находились в тесном взаимодействии с более старой ханской системой. Одной из таких местностей был Хорезм. После осады Хивы в 1873 году между Российской империей и династией Кунгратов был заключен мирный договор, по которому Хорезм разделялся на две административно-политических области. Граница между ними проходила по реке Амударья. На правом берегу теперь располагался Амударьинский отдел, ставший частью Туркестанского генерал-губернаторства, а левый берег остался под контролем хана, сохранив политическую независимость при формальном режиме протектората.

Новое административное деление Хорезма не создавало препятствий для движения товаров и людей через Амударью, а законодательные и налоговые нововведения Амударьинского отдела позволили сохранить нетронутой социальную структуру региона. Одно из новых постановлений регулировало разрешение конфликтов между людьми, живущими по разные стороны реки. Согласно этому постановлению, иски, поданные против жителей Хивинского ханства в Петроалександровске – административном центре Амударьинского отдела, – должны были передаваться на рассмотрение в правительство Кунгратов. Другими словами, если житель Амударьинского отдела подавал жалобу в городское управление в Петроалександровске, то русский чиновник был обязан перевести эту петицию с русского на чагатайский и перенаправить ее хивинскому хану. Данное постановление послужило предпосылкой для целого ряда административных событий в протекторате. Хан при работе с судебными делами руководствовался территориальным принципом и в зависимости от места жительства ответчика передавал документы одному из провинциальных хакимов, который, в свою очередь, подключал к делу других членов администрации: глав сообществ, вождей племен, деревенских старейшин и т. д. Именно они уже проводили расследование в отношении подданных ханства и докладывали об этом хакиму, который впоследствии отчитывался перед ханом, а хан отправлял ответ петроалександровскому чиновнику. Данный бюрократический механизм представляет для нас большой интерес. В процессе его работы было произведено множество документов, демонстрирующих реакцию Кунгратов на изменения, произошедшие в восприятии мусульманами законности при российском протекторате.

Одним из побочных эффектов описанного бюрократического механизма было то, что русские чиновники получали все большее количество судебных исков, которые, как позже устанавливал ханский дворец, были поданы по злому умыслу. Еще в ранний период после передела Хорезма, всего через 12 лет после Хивинского похода, Мухаммад Рахим-хан II предупреждал Амударьинский отдел, что мусульмане подают лживые прошения (йалган ‘арзлар). Хан говорил, что кунгратские власти затрудняются проводить слушания по таким делам, поскольку просители неуважительно относятся к решениям казиев, не приходят в суд и даже клевещут на казиев и хакимов[407]. По всей видимости, русские власти не предприняли никаких ответных мер в отношении данного правового феномена, попросту сочтя предупреждение хана излишним. В переписке между должностными лицами с разных берегов Амударьи встречаются случаи, когда хивинские власти с долей иронии сообщали колонизаторам, что те, выслушивая обманщиков, придают лживым и злонамеренным обвинениям некоторый, пусть и незначительный вес. Это наиболее явно прослеживается в делах, касающихся мусульманского семейного права. К примеру, один казах из Красноводска пожаловался в суд на хивинского подданного, заявив, что тот увел у него жену с двумя детьми. Расследование, проведенное в Хиве, показало, что женщина давно получила от истца развод; кроме того, в действительности пара не имела детей[408]. Другой казах обратился к имперским властям, требуя помощи в возмещении брачного выкупа за казашку, которая жила на территории протектората и на которой он так и не женился. В результате расследования была выявлена другая предыстория: за семь лет до подачи иска женщина заключила помолвку с другим мужчиной в присутствии нескольких свидетелей и к моменту разбирательства уже два года как была за ним замужем. Соответственно, хивинские власти постановили, что иск имел характер клеветы (бухтан ва йалган)[409]. Рассмотрим еще один случай: казах пришел к русскому чиновнику в Петроалександровске с жалобой на похищение дочери. Истец утверждал, что похититель был хивинским подданным. В ходе расследования удалось доказать, что подозреваемый действительно похитил девушку и увез ее в город Чимбай, где заключил с ней законный брак в присутствии казия, при свидетельстве собрания высокопоставленных людей, с согласия родителей девушки, в том числе самого истца! Помимо этого, у пары была двухлетняя дочь. И снова хивинские власти заключили, что иск был заведомо ложным (бухтан)[410].

Возникает вопрос, имел ли термин «клевета», который многократно встречается в бюрократическом языке кунгратской династии, какой-либо практический смысл для участников дела. Существует значительное различие между признанием недействительности иска и объявлением его клеветническим и оскорбительным. Так, в местах применения шариата и в исламских юридических документах мы действительно встречаем категорию «недействительности» (фасид ва батиль). Хивинской бюрократии эта категория была также известна; в местных документах арабский правовой термин «фасид ва батиль» заменили такие эквиваленты, как бикар[411] и на-раст[412]. Примеры подобных бюрократических записей найти нетрудно. Например, в одном инструктивном письме (фатак) хивинский ханский дворец отдает приказ служителю суда и его помощнику привести обе стороны в ханский суд для разрешения спора. На обратной стороне указано, что через девять дней после получения письма истец признался на судебном слушании в хивинском дворце, что его жалоба была безосновательна (да‘вамни бушка куйдум диб икрар)[413].

Таким образом, будет ошибочным полагать, что жители Хорезма, находясь вне сферы влияния Российской империи, никогда не обращались к хану с безосновательными жалобами, которые позже были аннулированы. Акцентирование внимания на категории «клевета» указывает на то, что мы имеем дело с иным феноменом. Признание иска клеветническим – это не что иное, как моральное суждение по поводу поведения истцов, обращавшихся в Амударьинский отдел с заведомо ложными обвинениями[414]. Иными словами, Кунграты таким образом сообщали, что русские власти, хотя и ввели в Хорезме особый механизм для сохранения традиционных институтов правосудия, тем не менее значительно повлияли на правосознание мусульман, а следовательно – и на их понимание нравственности. Российская администрация спокойно относилась к заведомо ложным прошениям, которые местные жители подавали в больших количествах. Поэтому представляется, что Кунграты не просто напоминали русским властям о возможности получения необоснованных прошений от мусульман, живущих на российской стороне Амударьи, но сообщали, что за этими прошениями вполне мог стоять злой умысел. Таким образом, хивинские власти указывали на очевидные ограничения нового порядка, оставляющие возможность для такого поведения подданных.

Что же в таком случае побуждало проживающих в Амударьинском отделе мусульман, в основном казахов, так поступать и совершать действия, строго запрещенные на территории протектората? То, что в Хиве считалось клеветой, в Петроалександровске теперь лишь подлежало аннулированию. Представляется, что качественный сдвиг в интерпретации лживых заявлений был обусловлен несколькими факторами. Во-первых, как было указано выше, подача жалобы в Петроалександровске стоила меньше, чем аудиенция в ханском дворце в Хиве. Во-вторых, мусульмане, по всей вероятности, в целом воспринимали российские владения как территорию вседозволенности. В-третьих, что наиболее важно, подачи прошения имели разную степень публичности по разные стороны Амударьи. Подданным с плохой репутацией было трудно добиться аудиенции хана и еще труднее избежать того, чтобы вести об их репутации дошли до лиц, непосредственно осуществляющих ханское правосудие. В Российской империи с ее слепой бюрократией дела обстояли совсем иначе; такой фактор, как добрая или дурная слава, для исхода дела почти ничего не значил.

5. Стратегический альянс

Вернемся в Ташкент и рассмотрим еще один любопытный аспект культурной лжи, распространившейся повсеместно после установления колониального правления. Нередко русские колонизаторы вступали в стратегический альянс со среднеазиатскими подданными, чтобы подорвать общественное доверие к казийским судам. При этом стороны данного союза преследовали различные цели: колонизаторы стремились реализовать культурный проект, состоявший в том, чтобы установить моральное превосходство имперских судов над казийскими; местных жителей же больше волновала финансовая выгода от этого предприятия.

Рассмотрим один случай предполагаемой подделки документов, произошедший в Ташкенте примерно через пятнадцать лет после завоевания. В конце декабря 1881 года некий Байбаба Турабаев[415] находился при смерти. Он позвал своего внука по имени Закир-джан и перед тем, как умереть, попросил того учредить вакф от его имени. 25 декабря молодой человек пришел в народный суд под председательством Мухитдина Ходжи. Судья подписал документ, который гласил, что Закир-джан, действуя в качестве уполномоченного лица (вакил), учреждает вакф и передает доход от шести лавок в распоряжение двух мечетей. Очевидно, данный поступок вызвал негодование среди потенциальных наследников; этим и объясняется последовавшая подача ложного иска.

В учредительном документе вакфа (вакуф-наме или вакф-наме, араб. вакф-нама), о котором идет речь, мы обнаруживаем нестандартные формулировки. Во-первых, по всей вероятности, казию были предоставлены полномочия (тафвиз) по определению условий (шурут) вакфа. Во-вторых, в документе не указано имя управляющего вакфом – мутаваллия (мутавалли). Вместо этого мы читаем, что мутаваллий должен быть назначен человеком, имеющим полномочия принимать решения об управлении вакфом (мутавалли-йи мазкур мансуб башад аз кибал-и ман лаху ал-вилайа), то есть казием[416]. Это важный момент, поскольку такие условия вакф-наме формально исключают возможность получения наследниками учредителя доли прибыли от лавок. С данной точки зрения документ, казалось бы, свидетельствует о благочестии Байбабы Турабаева: учреждая вакф исключительно в благотворительных целях, он не пытался дать преимущество той или иной группе потомков, назначив одного из них мутаваллием[417]. Однако не все члены семьи были рады такому проявлению благочестия. Племянник Байбабы, Садык-джан, заявил, что казий Мухитдин Ходжа вместе с Закир-джаном организовал план по отчуждению собственности покойного от его близких родственников, чтобы самому завладеть долей доходов, предназначенных вакфу[418].

Вот фрагмент прошения, которое Садык-джан подал генерал-губернатору Туркестана в начале мая 1890 года. Данный документ знаменует начало семейной междоусобицы:

После смерти брата моего [sic] Байбаба Турапбаева осталось шесть лавок на Ташкентском базаре азиатской части, что эти лавки вакуфные, согласно вакуф-наме доходами из лавок должен пользоваться я, как наследник вакуфа, но почему-то казий Сибзарской части[419] Мухитдин ходжа, называя себя Мутаваллием, пользуется доходами вакуфа уже семь лет, отдавая лавки в аренду по двадцать руб. в год, помянутому казию я отдавал заимообразно сто десять рублей, который их не платит. Вакуф-наме находится у казия Сибзарской части, что названный казий не родственник Турапбаева и он не может быть мутаваллием и согласно вакуф-наме мутаваллием должен быть я[420].

Документ был составлен на русском языке. Под ним мы видим подпись Садык-джана, не знавшего грамоты[421]; вероятно, он воспользовался услугами письмоводителя. Короткое прошение пересыпано локальными терминами: мутаваллий (араб. мутавалли) – управляющий, вакуф-наме (араб. вакф-нама) – учредительный документ вакфа, казий (араб. кази) – мусульманский судья. Соответственно, мы можем заключить, что автор прошения или был знаком, пусть и поверхностно, с указанными исламскими институтами, или/и не смог подобрать русские эквиваленты к мусульманским терминам. В любом случае автор прошения старался всеми способами упростить и ускорить составление документа.

Как бы то ни было, Садык-джан, вероятнее всего, представился писцу одним из прямых наследников учредителя вакфа и заявил, что имеет право на должность мутаваллия, якобы узурпированную Мухитдином Ходжой. Если бы в вакфном документе было указано, что пост мутаваллия передается от учредителя по наследству, то Садык-джан имел бы вескую причину объявить о том, что является близким родственником Байбабы по мужской линии. Так, мутаваллий, выполняя свои основные обязанности – обеспечивая сохранность и приумножая накопления вакфа, – имел право на долю от дохода вакфа, то есть на зарплату (хакк ал-тавлиййа). Таким образом, выражение «наследник вакуфа» представляет собой явный результат недопонимания: по всей видимости, писец неверно истолковал решающий аргумент, который Садык-джан намеревался использовать для защиты своих предполагаемых прав.

Еще занимательнее тот факт, что прошение было подано в русскую колониальную, а не в мусульманскую администрацию. Суть прошения предполагает осведомленность адресата о том, что большинство вакфов в Средней Азии, как и во всем мусульманском мире, не представляют собой подлинную благотворительность, но являются средствами обхода исламского закона о наследстве. Владелец может не желать, чтобы собственность после его смерти отошла потомкам или же была разделена между семьями мужей его родственниц. В таком случае он может учредить вакф и указать в условиях, что мутаваллием обязан быть конкретный член семьи; таким образом, собственность оставалась под контролем семьи[422]. Маловероятно, что российский чиновник, которому был адресован документ, знал все эти правила и мог должным образом интерпретировать прошение.

Другие утверждения, приведенные в документе, являются откровенной ложью. Мухитдин Ходжа никогда не был официальным мутаваллием: по условиям, сформулированным учредителем, казий лишь имел полномочия назначить другого человека мутаваллием. Поэтому обвинения Мухитдина Ходжи в узурпировании места и растрате доходов вакфа безосновательны. Более того, как я надеюсь продемонстрировать далее, у казия в любом случае не было возможности так поступить, ведь прямого доступа к доходам вакфа он не имел. При этом Садык-джан не мог стать мутаваллием, поскольку лишь казий Мухитдин Ходжа имел право назначить человека на эту должность. Как нам известно, это не первый случай, когда Садык-джан предъявлял необоснованные претензии Мухитдину Ходже. Незадолго до описанного эпизода он обвинял казия в вымогательстве; данное обвинение было признано ложным и злонамеренным[423]. Сперва Садык-джан подал дело в имперский суд, однако не смог предоставить доказательств в поддержку своего заявления. В письме военному губернатору мусульманский судья, получивший дело Садык-джана о вымогательстве, сообщает, что узнал следующее: судья Мухитдин Ходжа ранее лишил Садык-джана права опеки над несовершеннолетним братом за незаконную растрату имущества последнего. Вероятно, это и было причиной, по которой Садык-джан озлобился на Мухитдина Ходжу.

Зачем же Садык-джану было подавать заведомо ложный иск? Зачем он рисковал, выступая с заявлениями, обманность которых так легко доказать? Чего он хотел добиться? Как я надеюсь продемонстрировать, Садык-джан, как и многие другие мусульмане Средней Азии, знал, что колониальные чиновники убеждены в профессиональной некомпетентности и подкупности казиев, и пытался использовать этот стереотип для достижения своих личных целей[424]. Как и многие мусульмане до и после него, Садык-джан пытался привлечь на свою сторону колониальный дискурс об исламской судебной системе, чтобы манипулировать решениями русских чиновников.

Подать в суд на Мухитдина Ходжу было довольно просто[425]. Казий попал под самое пристальное наблюдение русских властей вскоре после того, как колонизаторы обосновались в Ташкенте. Мухитдин Ходжа, как и его отец[426], после завоевания тесно сотрудничал с колониальными властями[427], выполняя различные функции. Прежде всего, в 1884 году, во время сурового правления генерал-губернатора Черняева, Мухитдин Ходжа возглавил особую комиссию по учреждению духовного управления Туркестана по уфимской модели[428]. Кроме того, он получил несколько наград за лояльность колонизаторам[429]. Однако со временем русские власти стали беспокоиться по поводу высокого морального авторитета Мухитдина Ходжи среди местных жителей. Они подозревали, что его авторитет основан на привилегированной позиции, которой сами они его и наделили. Вот фрагмент тайного рапорта[430] на Мухитдина Ходжу, написанного начальником города Ташкента по поручению военного губернатора Сыр-Дарьинской области:

Когда были узаконены выборы на должности Народных Судей, население Сибзарской части, отчасти видя в Мухитдин-Ходже влиятельного между русскими туземца, отчасти же в виду того, что достоинство Казия переходило по наследству в семье Хаким Ходжи Ишана стало избирать в должность Сибзарского Народного Судьи Мухитдина Ходжу. Широкие полномочия, которые дает Народному Судье закон, бесконтрольная почти власть по наложению взысканий в значительной мере усилили значение Мухитдина Ходжи в среде населения <…> Возвышаясь в глазах русских усердным исполнением возлагаемых на него поручений и видимой терпимостью ко всяким нововведениям, которые неминуемо изменяли весь уклад жизни туземцев, принужденных приспосабливаться, так или иначе, к новым культурным влияниям, Мухитдин Ходжа в своей среде остался ревнивым хранителем строго мусульманских традиций, ревностно исполняя обряды религии и своими рассказами о посещениях высших в Крае Начальников, укореняя в сознании своих сограждан убеждение, что вся его видимая приверженность к Русскому Правительству вызывается ничем иным, как потребностью служить своему народу, защищая его интересы пред лицом Русского Правительства и парализуя стремление Русских изменить жизнь мусульман сообразно со своими выгодами. Все вышеизложенное приводит меня к убеждению, что восстановление Мухитдина Ходжи в должности Народного Судьи крайне нежелательно и, на мой взгляд, лучше отказаться от услуг этого, безусловно развитого, туземца[431].

Данный отрывок демонстрирует, что за деятельностью этого могущественного казия наблюдали самые влиятельные представители русской военной администрации. Прежде всего, автор рапорта ознакомился с несколькими жалобами, поданными на Мухитдина Ходжу в судебном порядке. Комментируя одну из этих жалоб, чиновник признает, что казий «настолько сумел ознакомиться с существующими постановлениями нашего законодательства, так умеет пользоваться своим знанием Шариата, что доказать его виновность в каком-нибудь служебном промахе оказывалось чрезвычайно трудно, всякое свое несправедливое дело он умеет облечь в законную форму»[432].

Хотя колониальные чиновники и могли свободно озвучивать свое презрение к казиям, им все же было нелегко убедить начальство в необходимости уголовного преследования конкретного казия за злоупотребление должностными полномочиями. Колониальное государство по сути своей было неоднородным, многогранным; соответственно, успех жалобы зачастую зависел от реакции на нее конкретного должностного лица. Чиновники низового уровня – городские начальники и подобные им служащие – привыкли к постоянному потоку безосновательных жалоб и знали, что многие прошения, которые оказываются на их столе, в действительности не имеют под собой основания. Неудивительно, что прошение Садык-джана вскоре было помечено как безосновательное и отклонено. Однако отказ последовал неоправданно быстро. Начальник Ташкента, Степан Путинцев, упустил из виду тот факт, что в прошении Садык-джана излагались две различные жалобы: первая касалась вакфа, вторая – вымогательства. Путинцеву было известно, что несколько месяцев назад Мухитдину Ходже был вынесен оправдательный приговор по делу Садык-джана о вымогательстве, поскольку выяснилось, что истец руководствовался жаждой мести[433]. Увидев прошение, адресованное генерал-губернатору, городской начальник, по всей видимости, решил, что жалоба Садык-джана по поводу вакфа – не что иное, как очередная попытка дискредитировать Мухитдина Ходжу. Вероятно, поэтому Путинцев выслал областному управлению рекомендацию аннулировать дело[434]. Как мы увидим, Путинцев был прав насчет мотивации истца, однако управление не было удовлетворено его заключением и потребовало представить дополнительные доказательства. По этой причине ближе к концу мая 1891 года Путинцев попросил своего помощника, капитана артиллерии Нила Сергеевича Лыкошина[435], допросить всех участников дела.

Во время беседы с Лыкошиным Садык-джан заявил следующее. Его дядя Байбаба якобы призвал его за несколько дней до своей смерти и в присутствии двух свидетелей сказал ему, что собирается учредить вакф в поддержку двух мечетей, в который будет входить шесть принадлежащих ему лавок, и поставит своего племянника мутаваллием. Садык-джан признался, что никогда не видел самого вакфного документа, но при этом настаивал на том, что Байбаба поступил именно описанным образом. Далее Садык-джан перешел к обсуждению иска о вымогательстве, поданного им против Мухитдина Ходжи. Истец стал утверждать, что казий заставил его заплатить 110 рублей, что он и сделал из-за страха перед огромной властью, которой обладал Мухитдин Ходжа. Русские чиновники были убеждены, что исламские суды работают неэффективно и представляют собой очаги коррупции. Соответственно, лейтмотивом их идеи о том, что такое судейская некомпетентность, являлось представление о казиях, злоупотребляющих своей властью. Очевидно, Садык-джан сыграл на этом, попытавшись выставить Мухитдина Ходжу человеком, который воспользовался служебным положением для личного обогащения.

Чтобы проверить истинность показаний Садык-джана, Лыкошин провел инспекцию лавок, пожертвованных двум мечетям. Выяснилось, что обязанности мутаваллия вакфа исполняет человек по имени Максум, имам одной из мечетей; казий назначил его на данную должность в октябре 1890 года. Максум имел при себе оригинал вакф-наме, которое он продемонстрировал Лыкошину. В документе было ясно написано, что Байбаба завещал шесть лавок в пользу двух мечетей, а человеком, который помог ему оформить все документы, был его внук Закир-джан. Также Лыкошин установил, что в вакф-наме нет никакой информации о том, что место мутаваллия предназначается кому-либо из наследников учредителя. Лыкошин пишет: «Никаких указаний в помянутом акте не заключается, а потому согласно шариата, право назначения мутавалли предоставляется Народному судье по соглашению или по выбору одномахаллинцев».

Русский чиновник был готов временно принять на себя роль исламского правоведа и сопоставить действия участников судебного разбирательства с положениями вакф-наме. Очевидно, концепции, ведущие происхождение из нотариальной практики шариатских судов, играли значительную роль в судопроизводстве на низших уровнях колониальной администрации. Лыкошин установил, что Мухитдин Ходжа поступил в соответствии с условиями вакф-наме. Как и предписывалось, в прошлом году казий действительно назначил Максума мутаваллием. Прибыль от продаж в лавках возросла с тех пор почти в два раза и тратилась исключительно на обустройство лавок, а мутаваллий не забрал себе ни копейки дохода. Придя к выводу, что заявления Садык-джана по поводу вакфа голословны, Лыкошин убедился, что обвинение казия в вымогательстве также не имеет под собой основания.

Учитывая, что Садык-джан предъявлял похожие обвинения ранее, Лыкошин решил, что нынешняя жалоба – всего лишь попытка дальнейшей дискредитации казия и что дело следует закрыть. Он пишет: «Я не нашел нужным вызывать свидетелей и закончил производимое мною дознание, находя, что и претензии о 110 руб., также как и претензии на звание мутаваллия, Садыкджан <…> подтвердить не может»[436].

Пока помощник городского начальника составлял акт, сам начальник, Путинцев, решил лично допросить Мухитдина Ходжу. В ходе беседы казий подтвердил, что Байбаба принял решение об учреждении вакфа в пользу двух мечетей и выразил при этом желание, чтобы доходы от лавок находились под контролем имамов этих мечетей. Мухитдин Ходжа также утверждал, что обвинения в злоупотреблении властью, связанные с условиями вакфа, были попыткой Садык-джана его дискредитировать и склонить избирателей на сторону другого кандидата в народные судьи. Мухитдин сообщил, что после его переизбрания народным судьей обвинения прекратились; кроме того, если бы данные обвинения имели под собой веские основания, то те, кто нес ответственность за вакф, обратились бы к властям с жалобой. Мухитдин Ходжа также объяснил, что Садык-джан пытается его скомпрометировать с тех пор, как казий нашел его виновным в хищении более тысячи рублей во время опекунства над младшим братом и потребовал возместить сумму. Садык-джану по неизвестным причинам удалось уклониться от уплаты. После этого он стал регулярно возводить клевету на судью[437].

К середине мая 1891 года городской начальник набрал достаточно улик, чтобы утверждать, что адресованные российским чиновникам прошения Садык-джана были мотивированы злым умыслом и подлежат аннулированию. Именно в это время, когда у Садык-джана уже не оставалось надежды убедить колониальные власти провести слушание, вмешалась дочь Байбабы и двоюродная сестра Садык-джана, Майрам-Биби, и подала туркестанскому генерал-губернатору прошение. Данное прошение было частью масштабного заговора против казия, так что нам важны и время подачи, и содержащиеся в нем утверждения. Итак, 7 июня Майрам-Биби писала:

Родной мой отец Бай-баба Турабаев назад тому 10 лет помер, оставив после себя имущество, состоящее из пяти лавок в сибзарской части и одной лавки в Кукчинской части, деньгами 110 руб. и кроме того разного имущества на 300 руб. Всему вышеизложенному имуществу я прихожусь прямой наследницей, но между тем наследство не могу получить до сего времени, по той причине, что будто бы Казий сибзарской части Мухитдин при смерти отца моего составил документ, что имущество отец мой завещал в вакуф, который документ я считаю вымышленным в силу того, что при совершении документа Казием, отец мой находился ни в своей памяти и не в здравом уме, а находился совершенно на одре смертном, чему у меня имеются свидетели. Жители одной со мною части [перечисляются имена], если понадобится могу представить многих других. Казий Мухитдин в течении 7 лет собирал доход с лавок и куда оный он употреблял – я не знаю <…> по заступлению Казия Мухитдина на должность, этот <…> собирал доход с моего имущества в свою пользу. Докладывая о сем Вашему Высокопревосходительству, имею честь покорнейше просить назначить по этому делу дознание и переданное мне по наследству имущество немедленно вернуть мне и взыскать с казия за 7 лет полученной арендной платы с моего имущества – 840 руб; Казия привлечь к уголовной ответственности по общим русским законам[438].

И снова Путинцеву, скромному чиновнику в самом низу лестницы колониального управления, было поручено разобраться с прошением[439]. Вот к каким выводам он пришел:

Изложенная в прошении Майрам-биби Турабаевой жалоба есть повторение без всяких изменений жалобы ее двоюродного брата Садык-джана. <…> Означенный туземец домогается назначения его мутаваллием вакуфа, оставленного умершим Байбаба Турабаевым в пользу двух мечетей махалли Максы-дуз Сибзарской части. Между тем прав на это назначение, по содержанию вакуф-наме, Садык-джан никаких не имеет. <…> по настоящему прошению Майрам биби не представляется возможным доставить каких-либо новых сведений о вакуфе Байбаба Турабаева, не заключающихся в представленном уже по этому делу дознанию Садык-джана <…> не добившись успеха. Подавая несколько прошений от своего имени, очевидно, прибегает теперь к уловкам, выставляя в лице двоюродной сестры своей Майрам биби Турабаевой новую претендентку к пожертвованному в вакуф имуществу, состоящему из 6-ти лавок на азиатском базаре[440].

Здесь Путинцев утверждает следующее: Садык-джан, осознав, что его прошения всерьез рассматриваться не будут, убедил подать прошение свою двоюродную сестру. Путинцев посоветовал своему начальству игнорировать и это прошение, однако и в этом случае он, по мнению вышестоящих, слишком поспешно высказал свое мнение по вопросу. Высшие чины не поддержали городского начальника, посчитав, что он проявляет солидарность с Мухитдином Ходжой и поступает против интересов начальства; а как мы увидим в главе 5 на примере дел об опеке, возражение начальству могло привести к пагубным последствиям.

Путинцев также проигнорировал тот факт, что Майрам-Биби внезапно заявила о том, что ее отец в момент формального учреждения вакфа был в невменяемом состоянии. Дело в том, что прошение, хотя и было составлено на русском языке, опиралось на исламский правовой аргумент. Перед подачей прошения колониальным властям Майрам-Биби получила от муфтиев фетву, согласно которой лавки нельзя считать вакфной собственностью, так как Байбаба был смертельно болен (мараз ал-мавт) в момент завещания своего имущества мечетям[441]. Как объясняет Рон Шэхэм, вопрос смертельной болезни, на котором базируется аргумент Майрам-Биби, является мусульманской правовой концепцией, основанной на предположении, что человек перед лицом неминуемой смерти склонен заключать сделки в ущерб кредиторам и законным наследникам. Поэтому мусульманские правоведы сформулировали предписание, защищающее последних. Оно гласит, что любое пожертвование по завещанию, сделанное на смертном одре в пользу какого-либо наследника, считается недействительным до момента одобрения его другими наследниками после смерти завещателя[442].

Таким образом, в фетве, запрошенной Майрам-Биби, указывалось, что Байбаба, учреждая вакф, не был в здравом рассудке и не осознавал последствий своих действий[443]. Муфтии постановили, что завещатель не имеет права (на-джа’из ва на-му‘табар) распоряжаться собственностью, находясь в таком состоянии, и вынесли заключение, что имущество Байбабы не может быть оформлено как вакф. Предлагалось поделить (кисмат намуда) лавки в соответствии с исламским законом о наследстве, поскольку «для обеспечения действительного и законного распоряжения [имуществом и правами на него необходимым] условием является способность распоряжающегося к здравому рассуждению»[444]. Перевод данной фетвы на русский язык Майрам-Биби приложила к прошению[445]. И снова – как в случае с первым прошением Садык-джана и актом, написанным Лыкошиным по итогам расследования, – колониальная администрация должна была принимать решение на основе документов, хотя и написанных на русском языке, но опирающихся на концепции шариата.

Мнимая невменяемость Байбабы представляла собой убедительный аргумент. Управление генерал-губернатора приняло его к сведению, проигнорировав рекомендацию Путинцева, и постановило, что необходимо собрать новые доказательства, связанные со смертью Байбабы[446]. Будет неверным объяснить данное решение рачительностью бюрократов в деле насаждения верховенства российского закона. По всей вероятности, аргумент Майрам-Биби, подкрепленный фетвой, показался управлению убедительным: если в момент определения условий вакф-наме Байбаба действительно был при смерти, то документ не имеет юридической силы. Тот факт, что этому аргументу поверили, означал, что кто-то из высокопоставленных чиновников российской колониальной администрации был заинтересован в смещении Мухитдина Ходжи с поста народного судьи.

Садык-джан был воодушевлен тем, что колониальная администрация положительно отреагировала на аргументы Майрам-Биби. Однако он также понял, что ему необходимо найти новые доказательства в поддержку своего заявления – ведь его прежние обвинения в адрес Мухитдина Ходжи, якобы узурпировавшего пост мутаваллия и растрачивающего вакфные деньги, были признаны беспочвенными. Если бы, к примеру, он смог доказать, что вакф-наме содержит неточности, то с большой вероятностью вакф был бы аннулирован. Тогда Садык-джан решил обвинить Мухитдина Ходжу в создании подложного вакфного документа: «…они утверждают, что вакуф вовсе не был учрежден Турамбаевым и что вакуф-наме подложно»[447]. В свете данного обвинения по приказу областного управления был истребован оригинал вакф-наме, который затем был переведен на русский[448]. Перевод был показан Мухитдину Ходже и Садык-джану для подтверждения. На допросе казий пояснил, что при оформлении документа он скрепил его своей печатью, а кроме того, на документе имелась печать другого высокопоставленного правоведа, Муллы ‘Абд ар-Расуля. Казий позже уточнил, что после него муфтий ‘Азизлар Хан, победивший на выборах в судейский кабинет, назначил Закир-джана на должность мутаваллия вакфа и приложил к документу свою печать (вторую печать на документе поставил сын ‘Азизлар Хана, тоже муфтий)[449].

Когда Садык-джану показали перевод вакф-наме, он стал заявлять следующее: его покойный дядя якобы оставил ему документы о праве собственности на лавки, а значит, намеревался передать лавки ему во владение. По словам Садык-джана, если бы покойный действительно хотел передать эти шесть лавок в собственность вакфа, то он бы прикрепил документы на лавки к вакф-наме[450]. Однако нигде в шариате не утверждается, что документы о праве собственности должны быть прикреплены к вакф-наме. И действительно, Садык-джану не удалось ни получить заключение муфтия в поддержку своего заявления, ни процитировать хотя бы одну статью колониального Положения, которая бы обязывала казия поступить так, как предлагал проситель.

Садык-джан упорно пытался доказать, что казий подверг вакф-наме изменениям, чтобы обманным путем получить доступ к доходам от собственности Байбабы. Несмотря на то что доказательств подлога у него не было, их любезно предоставило областное управление. В процессе подготовки документов для прокурора чиновники областного управления могли воспользоваться свободой действий, добавив к делу какие-либо справки или изменив формулировку отдельных фраз прошений. Положение служащих управления позволяло им вносить изменения в ключевую информацию по делу и таким образом влиять на судьбу казиев. Вот что русские чиновники написали в справке, которую они приложили к делу:

В переводе подлинного документа сделана переводчиком Сыр-Дарьинского Областного Правления, титулярным советником Айдаровым, оговорка, что точно определить год составления документа невозможно по неразборчивости последней цифры года, против которого ныне заявлен спор о подлоге, усматривается: <…> заявление народному судье сибзарской части гор. Ташкента о пожертвовании Туруббаевым упомянутого имущества в вакуф сделано 4 Мая 1881 года, как сказано в самом документе и не самим жертвователем Тураббаевым, а по болезни последнего, другим лицом, именно Закирджаном Хакимджановым, будто бы по доверию Турабаева, данному при двух свидетелях. Совершение же самого документа (в вакуф-наме) последовало 25 декабря 1882 года, т. е. спустя год и семь месяцев после заявления. На документе имеются печати…[451]

Данный фрагмент содержит ряд голословных утверждений самого грубого характера. Во-первых, заявление, что дату на вакф-наме невозможно прочитать, попросту абсурдно. Замечание на полях перевода, гласящее, что дата оформления документа написана неразборчиво[452], не относится к дате по мусульманскому календарю (хиджри), которая в обязательном порядке проставлялась на всех вакф-наме; ясно видно, что эта дата – 16 сафара 1299 года[453]. Замечание касается даты по юлианскому календарю, которую казий обязан был добавить в правом верхнем углу для упрощения подачи документа. В самом деле, на оригинале вакф-наме мы ясно видим дату: джум‘а 25 джади (пятница 25 Козерога)[454]. Последняя цифра года немного размазалась и неясно, имеется в виду 1881 или 1882 год. Тем не менее это лишь придирка со стороны чиновника, составлявшего справку, поскольку в русском переводе вакф-наме четко указано, что перевод был заверен 25 декабря 1881 года[455].

Подозрительно и само наличие замечания на полях о неразборчивости даты. Несмотря на то что и перевод, и замечание идут за подписью переводчика Айдарова, авторство перевода, несомненно, принадлежит не ему. Более того, подавая перевод в областное управление, Айдаров приложил к нему сопроводительное письмо, в котором говорил, что перевод вакф-наме верен, однако он сомневается, что казии могут иметь полномочия по определению условий вакфа[456]. Если бы в самом деле невозможно было разобрать дату заверения вакф-наме, Айдаров бы и об этом упомянул в сопроводительном письме. Быть может, когда перевод уже был готов, кто-то из областного управления поручил Айдарову найти в тексте документа любые возможные нестыковки? Все, что смог отыскать переводчик, – это размазанная последняя цифра года; возможно, он указал это в своем замечании, чтобы снабдить областное управление уликой против Мухитдина Ходжи.

Далее, русские чиновники утверждали, что вакф был официально зарегистрирован позднее, чем начал свое реальное существование. Это также является ложью, поскольку ни в одном документе по делу не указывается, что имущество было передано в вакф до оформления вакф-наме 4 мая 1881 года. Русские власти пытались продемонстрировать, что вакфный документ был оформлен позднее, чем вступили в силу означенные в нем условия. Разумеется, в таком случае это означало бы, что казий воспользовался болезнью Байбабы и сам оформил вакф-наме, обратив условия в свою пользу. И вновь поразительно, как далеко зашли российские бюрократы в стремлении подвергнуть сомнению действительность вакф-наме: они выдвинули в качестве контраргумента исламский правовой принцип, что распоряжения, отданные смертельно больным человеком, не имеют силы.

Российские чиновники, участвовавшие в заговоре против Мухитдина Ходжи, придавали большое значение тому факту, что две печати были поставлены на вакф-наме уже через некоторое время после заверения. Это было объявлено самым вопиющим доказательством правонарушения. Однако административные служащие предпочли умолчать, что эти две печати появились на документе лишь спустя время по вполне законной причине и не имели никакого отношения к подделке. Как мы уже говорили, Мухитдин Ходжа объяснил колониальным чиновникам, проводящим расследование, что человек, сменивший его на казийском посту, назначил Закир-джана на должность управляющего вакфом, сделал об этом запись в конце вакф-наме и поставил свою печать[457]. Об истинности слов Мухитдина Ходжи свидетельствует последняя строка вакф-наме, явно написанная не его почерком[458]. Чтобы назначение Закир-джана соответствовало всем нормам шариата, новый казий добавил запись: «…что касается назначения [мутаваллием, этим правом обладают] упомянутый Байбаба и назначенный им представитель, имеющий [юридические] полномочия» (аз джихат-и насб Бай Баба’-и мазкур ва тафвизиху ила ман лаху ал-вилайа). Формулу-клише, подобную этой, мы встречаем и в изначальных условиях вакф-наме, где с ее помощью указывается, что Мухитдин имеет право назначать мутаваллия вакфа (мутавалли-йи мазкур мансуб башад аз кибал-и ман лаху ал-вилайа)[459].

Данная история показывает, что человек, сменивший Мухитдина Ходжу на судейском посту, признал вакф-наме и его условия полностью соответствующими исламскому закону. Русский перевод, полученный колониальными властями, подтверждает и действительность документа, и мои предположения о заговоре[460]. По всей видимости, несколько чиновников областного управления, желая выдвинуть ложные обвинения против Мухитдина Ходжи, дополнили документы сбивающими с толку замечаниями, приложили к делу фальшивые справки и даже в некоторой степени манипулировали уликами. Однако когда собранные материалы и заметки попали на стол областного прокурора, тот решил, что обвинения против казия противозаконны и должны быть сняты, а Садык-джан и Майрам-Биби при желании могут оспорить условия завещания Байбабы в шариатском суде[461]. С одной стороны, решение прокурора вызывает удивление, так как оно противоречит туркестанским Положениям, согласно которым коренное население имеет право обращаться в колониальную администрацию и добиваться судебного разбирательства в имперских судах. С другой стороны, вероятно, прокурор имел в виду, что дело слишком тесно связано с исламским правом, чтобы быть подведомственным областной прокуратуре Российской империи. Таким образом, областной прокурор снял ложные обвинения с Мухитдина Ходжи. В следующие несколько лет против казия было подано еще десять исков в областное управление, все – от мусульман. В 1906 году, через тринадцать лет после дела, рассмотренного выше, и уже после смерти Мухитдина Ходжи, Садык-джан снова попытался отсудить себе право быть мутаваллием вакфа, учрежденного его дядей[462].

Выводы

Подача колониальными субъектами прошений в административные органы, учрежденные колонизаторами, является одной из форм так называемого «форум-шопинга» (forum-shopping) – выбора юрисдикции по принципу личной выгоды. Данная практика возникает в условиях правовых режимов, установленных империями в колониях. Под форум-шопингом я понимаю движение просителей от одной юрисдикции к другой в поисках наиболее благоприятного для них решения вопроса. В работе, посвященной сообществу парсов на территории британских владений от колониального Бомбея до княжества Барода (на западе Индии), Ирана и самих Британских островов, Митра Шарафи исследует неудачные попытки форум-шопинга, которые имеют значительное сходство с ситуацией в русском Туркестане. По словам Шарафи, несмотря на то что британские и российские колонии географически удалены друг от друга, общим для них является «поток просителей, преисполненных надежды». Описывая механизм форум-шопинга, исследовательница использует термин «правовая лотерея»: «…перспектива на этот раз выиграть, даже если вероятность выигрыша невелика»[463]. Например, для человека, признанного виновным в краже животного, было заманчивой идеей обратиться к колониальным властям с жалобой на подкупность судей, принявших решение не в его пользу[464]. Как мы выяснили выше, процедура обжалования в русском Туркестане стоила недорого и проходила, как правило, медленно; в процессе расследования российские власти могли найти и другие поводы обвинить народного судью в недобросовестности.

Термин «правовая лотерея» подчеркивает эфемерный характер большинства прошений, с которыми колониальные подданные обращались к властям. Данный термин вполне применим в случае русского Туркестана, где большинство жалоб, поданных российским чиновникам, основывались на ложных обвинениях, быстро аннулировались и не приносили подателям желаемых результатов. Таким образом, данные прошения и жалобы могут рассматриваться как «акты микроскопического агентства»[465] на фоне значительных финансовых и эмоциональных вложений, которые требовались для их подачи.

Однако у данного феномена есть и другие важные аспекты, которые концепция правовой лотереи оставляет за кадром. В этой книге мы перемещаем фокус на отношения, связывающие просителей с имперскими властями, и таким образом проливаем свет на формирование колониальной правовой культуры посредством социальных отношений. Уездные и областные управления Туркестанского генерал-губернаторства представляли собой места правового диалога между коренным населением и государством. Именно в этих институциональных рамках, вне зала суда, русские бюрократы и среднеазиатские мусульмане развивали и изменяли свои представления о «законном» и «незаконном».

Колониальные подданные вели активную дискуссию об интерпретации процессуальных норм. Время от времени они обращались за консультацией к профессионалам, специализировавшимся на вопросах права, как в вышеописанном случае. При этом «жонглирование юрисдикциями»[466] не обязательно происходило с подачи колониальных адвокатов или местных посредников, писавших петиции по поручению подданных, не знающих грамоты. Представляется, что границы между колониальным государством и местным обществом были настолько размыты, что коренное население смогло позаимствовать у властей соответствующий моральный лексикон, связанный с действующими по собственному усмотрению шариатскими судами. Процесс заимствования проходил постепенно, по мере того как жители Средней Азии подавали прошение за прошением, получая все больше опыта общения с системой и оттачивая навыки взаимодействия с колониальной администрацией.

Колониальный государственный закон и мусульманское общество были взаимосвязаны. Это означает, что осведомленность мусульман в правовой сфере росла в ходе диалога с местными чиновниками, но в то же время представления коренных жителей о справедливости оказывали влияние на практики русских бюрократов, разбиравших жалобы. Формулируя свои аргументы различным образом, колониальные подданные могли определить, как обрабатываются их прошения на различных уровнях государственной администрации. Они могли также влиять на процесс принятия решений русскими чиновниками и в конечном счете на представления о справедливости и несправедливости, в свете которых рассматривалось то или иное дело.

Садык-джан и Майрам-Биби подали жалобы на Мухитдина Ходжу именно потому, что закон Российской империи позволял им обращаться с прошениями к административным властям. Сами прошения, как и бюрократические документы, вышедшие из-под пера российских чиновников, являют собой отражение нормативных практик, укреплявших колониальную власть и содействовавших колониальному культурному проекту[467]. Обращаясь с прошениями к администрации колонии, Садык-джан и Майрам-Биби в определенном смысле легитимизировали авторитет колониального государства в вопросах права. Помимо этого, ответчиком по их жалобам выступало исламское учреждение – шариатский суд во главе с казием, чья мнимая недобросовестность подлежала расследованию со стороны областной прокуратуры по общеимперскому законодательству. Тем не менее, воспользовавшись системой апелляций и впутав русских бюрократов в заговор против мусульманского судьи, истцы смогли вынудить колониальную администрацию действовать в плоскости исламского права. В то время как Садык-джан и Майрам-Биби успешно осуществляли нормативные практики империи, русские чиновники в ходе судебного контроля показательно ссылались на исламское процессуальное право. Подобная правовая гибридизация не относилась к компетенции российской административной власти, что областной прокурор не преминул подчеркнуть, перенаправив дело в шариатский суд.

Таким образом, беспочвенные обвинения казиев в должностных преступлениях подрывали их авторитет в вопросах права, однако лишь частично. Как было объяснено выше, в ходе институциональных нововведений, принесенных российской колонизацией, казии получили беспрецедентную власть, так как теперь они могли рассчитывать на помощь полицейских сил в исполнении приговоров. Кроме того, после падения мусульманских правителей в областях, прежде принадлежавших Кокандскому ханству и Бухарскому эмирату, казии стали монополистами в вопросах шариата в русском Туркестане; то есть они больше не соревновались за авторитет в вопросах права с представителями ханских судов.

Глава 3

Бюрократизация землевладения и землепользования

Введение

Как колониальные державы относились к существовавшим до колонизации формам землевладения и землепользования? Как империи извлекали из них (преимущественно финансовую) выгоду? Данные вопросы являются ключевыми для всех, кто стремится понять, каким образом империи продвигали политику колонизации, во что выливались попытки конфискации земель и какие новые инструменты налогового управления разрабатывали колониальные правительства для извлечения прибыли. Эти вопросы также представляют важность для историков права, поскольку имущественные отношения находятся на пересечении нескольких юридических сфер – договорного права, семейного права и права наследования. Поэтому, поняв, каким образом в Средней Азии проходили засвидетельствование, защита и обеспечение прав на землю, мы сможем пролить свет на изменения и элементы преемственности в правовой культуре мусульманских сообществ, попавших в сферу влияния немусульманского правительства. Цель данной главы – исследовать влияние нового имперского законодательства и русских бюрократических практик на имущественные отношения мусульман Туркестанского генерал-губернаторства. В этой главе мы рассмотрим, как жители Средней Азии вступали во взаимодействие с колониальным режимом собственности с целью приобретения в личное пользование земель, прежде принадлежавших ханской казне. При этом я намереваюсь продемонстрировать, каким образом введение колониальных бюрократических практик привело к более подробной текстуализации форм землевладения, что в свою очередь стало причиной более узкого понимания собственности туркестанскими мусульманами.

Мы будем рассматривать имущественные отношения и земельное право в рамках культурной сферы, где российские правовые и административные практики в соседстве с мусульманским юридическим мышлением порождали новые налогово-бюджетные практики. Какой подход здесь представляется наиболее целесообразным? Это особенно сложный вопрос, поскольку колонизаторы, согласно большинству источников, стремились сохранить статус-кво и избежать народных волнений в регионе, а следовательно, старались не вносить изменений в существующую систему землевладения. Несколько русских чиновников пытались разобраться в налогово-правовых аспектах землевладения в Туркестане, чтобы в дальнейшем обеспечить соответствие устоявшихся туземных практик новой налоговой политике[468]. Другие чиновники, напротив, выступали за полное упразднение налоговых практик коренного населения. Тем не менее как консерваторы, так и сторонники глубинных реформ никогда не действовали в одиночку; их действия поддерживались некоторыми колониальными подданными, игравшими важную роль культурных брокеров. Местные ученые-правоведы обладали привилегированным знанием мусульманского имущественного права. Как мы увидим ниже, именно эти люди стали ключевым звеном в цепи взаимодействия между двумя правовыми культурами. Они формировали восприятие правовой системы русскими чиновниками и оказывали влияние на их логику. Согласно доступной нам информации, перед нами типичная колониальная ситуация культурного наложения, в которой имперские законодательные нововведения формулировались, как правило, на местных языках (в нашем случае – на персидском и чагатайском), но при этом использовался словарь общепринятых терминов и клише исламской правовой терминологии. Если мы хотим разобраться в смысловой нагрузке исламского земельного права, связанных с ним концепциях и точках зрения, то нам необходимо прояснить, какие принципы и социальные практики определяли формы землевладения и землепользования в Средней Азии до российского завоевания.

В последние двадцать лет появилось большое количество научных работ на эту тематику. Растущий корпус литературы о землевладении в Средней Азии, однако, кроет в себе методологическую проблему, которая препятствует формированию ясной картины доколониальных имущественных отношений. Во-первых, исследования землевладения и землепользования в значительной степени полагаются на источники, обычно называемые «документальными»; однако исследователи при этом не имеют четкого представления о культуре делопроизводства, породившей эти источники. Так, большинство ученых читают «документы», предполагая, что те говорят сами за себя, а соответственно, уклоняясь от решения проблем интерпретации, возникающих в ходе извлечения смысла из источников. Однако наивно подходить к историческим текстам без знания концептуального репертуара и социального контекста, обусловившего их появление. Данный подход к «документальным источникам» отчетливее всего проявляется в каталогах и календарях юридических текстов, которые издаются начиная с советских времен и где нередко встречаются вопиющие ошибки интерпретации[469]. Из данного наблюдения, впрочем, не следует, что составление каталогов вовсе не имеет смысла. Тем не менее большинство историков выработало «лексический» подход к материалам: они предполагают, что между словами и делами существует однозначная эквивалентная логическая связь, а термины, употребляемые в одном источнике в некотором значении, имеют то же значение и в других источниках. Таким образом, игнорируется зависимость значения от контекста. Поэтому классификации имущественных отношений, которые мы находим в глоссариях каталогов, попросту повторяют друг друга. Составители игнорируют тот факт, что значения терминов могли измениться со временем, а социальные обстоятельства, в которых были созданы те или иные тексты, могли разниться[470]. Необходимо помнить об этом при сопоставлении текстов юридических документов с мусульманскими правовыми трактатами.

Во-вторых, исследования аграрной истории, как правило, придают большой эпистемологический вес документальным источникам, предполагая, что они имплицитно являются точным отражением реальности. При этом игнорируется тот факт, что ханские йарлики, грамоты и юридические документы были написаны на языке клише, который, как мы увидим, по сути своей консервативен и не отражает изменений фискальной логики. Допуская, что указанные тексты обеспечивают прямой, ничем не опосредованный доступ к прошлому, исследователи пренебрегают вероятностью, что более достоверная информация о практиках землевладения может содержаться в других текстах: например, в правовых трактатах или повествовательных источниках. Именно к последним я хочу обратиться в этой главе. Источниковая база главы прежде всего включает в себя тексты, ведущие происхождение из Бухарского эмирата XVIII–XIX веков. Устанавливая свою власть в Мавераннахре, русские колонизаторы предполагали, что практики землевладения и землепользования, распространенные в Бухарском эмирате, являются отражением более широких тенденций, характерных для Средней Азии в целом[471]. Соответственно, изучение бухарских доколониальных правовых источников, посвященных землевладению, является ключом к пониманию того, какую область туркестанских аграрных отношений русские власти считали исконно «туземной» и «традиционной».

В-третьих, большинство источников, анализируемых с целью иллюстрирования ситуации до завоевания Российской империей, в действительности относятся к периоду после 1860 года, а следовательно, содержат различные условности[472]. Нередко при поиске информации о доколониальных порядках мы вынуждены полагаться уже на русскоязычные тексты, написанные военными чиновниками, административными служащими и востоковедами. В стиле этих текстов формулировки исламских правовых доктрин переплетаются с обиходным канцеляризмом; однако в таких источниках не всегда явно прослеживаются стилевые ориентиры. (Данный колониальный жанр будет подробно обсужден ниже, в части 2.) Между тем в персо– и чагатайскоязычных источниках XIX – начала XX века мы встречаем элементы мусульманского словаря, которые ведут свое происхождение от правовых формул шариата, но с точки зрения языкового значения отражают нововведения колониального законодательства и колониальные же бюрократические практики. Перед нами стоит задача осмысления данной структуры языковых практик. Данной целью задавались и другие исследователи колониальных контекстов[473]; некоторые из них так и не смогли установить, какие правовые и налоговые характеристики соответствовали той или иной форме земельной собственности.

Данная глава состоит из четырех частей. В первой части я проведу обзор существующих научных работ, посвященных кардинальной трансформации юридического смысла землевладения, которая явно прослеживается в доступных нам источниках XVIII–XIX веков. В этот период термин «милк» обозначал право собственности на доход от сельского хозяйства, а не на саму землю. Данный семантический сдвиг привел к тому, что мусульманские правители посредством налогов стали собирать часть урожая, таким образом приобретая право на земли, находящиеся в частном владении подданных. Это породило ситуацию «совладения», в рамках которой правитель, землевладелец и арендатор обладали правом узуфрукта на один и тот же участок земли. Во второй части главы я рассмотрю законодательные нововведения русских колонизаторов в области землевладения и землепользования. Я продемонстрирую, как намерение колониальных законодателей выстроить новую систему, опираясь на существующую туземную концепцию «собственности» (или же ее отсутствие), привело к манипулированию юридическими традициями Средней Азии. В третьей части я продемонстрирую введение русскими властями более строгого понятия собственности, основанного на договоре, имеющем доказательственную силу. Новая концепция, внедренная имперской администрацией, привела к бюрократизации среднеазиатских аграрных отношений. Наконец, в последней части я рассмотрю два судебных разбирательства, где жители Средней Азии пытались обратить новую правовую ситуацию в свою пользу и сделать своей собственностью земли, прежде принадлежавшие мусульманскому хану.

1. Формы землевладения в Бухаре в период до российского завоевания

1.1. Какой подход применить?

Прежде чем выяснить, как при российской власти изменились практики землевладения и землепользования в Средней Азии XIX века и что в них осталось неизменным, необходимо провести краткий обзор факторов, определяющих различия между формами землевладения. Одним из подходов к этой задаче является рассмотрение принципов, в соответствии с которыми местные правоведы классифицировали типы земли и земельных отношений. Данный подход позволит нам прояснить правила, определявшие юридический статус того или иного земельного участка. Он предоставит в наше распоряжение инструменты, с помощью которых мы определим, как эти правила формировали локальные нотариальные практики и отражались в актах, подтверждающих право собственности. Необходимо уделить внимание вопросу интерпретации документов, поскольку большинство сохранившихся источников, свидетельствующих об имущественных практиках Средней Азии, представляют собой именно акты о праве собственности. Можно было бы назвать этот подход «юридическим», однако, с моей точки зрения, это будет ошибочным. Не требуется большой работы воображения, чтобы увидеть, что юридические источники, к которым я обращаюсь в данном исследовании, опираются на локальные практики и напрямую связаны с локальной социальной ситуацией. В отличие от закона в действии, юридические источники не представляют собой отражение юридической теории[474].

Другие исследователи пользуются иными подходами к проблеме интерпретации. Например, Юрген Пауль высказывает мнение, что любую дискуссию о землевладении следует начинать с того, что в Средней Азии земля всегда представляла собой товар, то есть предмет обмена и купли-продажи, и если нечто можно передать другому лицу, то этот объект следует называть «собственностью» (property)[475]. Идея Пауля привлекательна своей логичностью, однако основывается на анахроничной либеральной концепции собственности, появившейся на Западе после Французской революции. Также представляется проблемным то, что Пауль концептуализирует отношения собственности в рамках узкого спектра транзакций: если одно лицо может передать другому права на землю, то эта земля является его собственностью. Эта концепция соединяет вместе несколько форм землевладения, которые, с точки зрения коренных жителей Средней Азии, кардинально различались, поскольку были связаны с различными типами земли. Например, правила владения пастбищем отличались от правил владения полем; кроме того, земли могли иметь различный налоговый статус. Действительно, в доколониальной Средней Азии существовало множество юридических схем, позволявших арендаторам распоряжаться государственной или вакфной землей так, как если бы она находилась у них в собственности. Исследователи региона постоянно сталкиваются с источниками, которые подтверждают, что частные лица и сообщества имели возможность распоряжаться землей, принадлежавшей ханской казне или вакфам, по собственному усмотрению. Как мы увидим далее, распоряжение участком земли как личной собственностью было обычной практикой для лиц, проживавших на этом участке в течение долгого времени и обладавших потомственным правом распоряжения им. Они были вправе продавать, закладывать и передавать право собственности на такие элементы благоустройства (ускуна/сукнийа), как постройки и посадки на земле, даже если сама земля принадлежала государству или вакфу[476].

В документах, регистрирующих такие транзакции, особо указывается, что земля, то есть почва, принадлежит государственной казне или же вакфу. Иными словами, даже если поменяется собственник элементов благоустройства, владелец-арендодатель – государство, вакф или землевладелец – не потеряет права собственности на землю в результате каких-либо сделок со стороны арендатора. Чтобы лучше понять эту сложную юридическую схему, будет целесообразно подробнее рассмотреть порядок землевладения и землепользования в Средней Азии и причины, по которым разрабатывались подобные схемы. Проведение различий между индигенными определениями собственности облегчит реконструкцию значений, которыми колониальные державы и подданные наделяли термины, связанные с имущественными отношениями, в период после завоевания.

Тем не менее подробное рассмотрение юридических источников представляет некоторый риск. Крис Ханн замечает, что «фокус на имущественных отношениях не должен ограничиваться формальными правовыми кодексами, играющими главную роль в нашем обществе; необходимо расширить область рассмотрения и включить в нее институциональные и культурные контексты, в которых работают эти кодексы»[477]. Это неоценимое предупреждение о том, что может появиться искушение рассматривать наш материал и аграрные отношения в Средней Азии с европейской точки зрения. Кроме того, данное замечание также ставит перед нами сложную задачу по толкованию источников. Мы не находим формализованных правовых кодексов в Средней Азии XIX века; однако в то время в регионе существовало большое количество юридических трактатов, заключений, нотариальных руководств и устоявшихся практик, которые и формировали единый концептуальный репертуар (то есть систему) имущественных отношений. Системность здесь проявляется в наличии строгого юридического лексикона. Его формирование в данных условиях представляется практически неизбежным, тем более что стиль исламских правовых документов (араб. ед. ч. васика, мн. ч. васа’ик), регистрирующих большинство земельных сделок, характеризуется большим количеством клише и неизменностью на протяжении столетий. Однако в совокупности материал исламских правовых документов, по сути, представляет собой пример систематизации законодательства эпохи раннего Нового времени. Несмотря на отсутствие строгих правовых кодексов, налицо четкое описание норм и нормотворческих процессов, заключенное в формалистическую терминологическую базу.

1.2. Знакомство с эмическими терминами в области землевладения и землепользования

Некоторые термины юридического языка землевладения мусульманской Средней Азии, вероятно, уже знакомы читателю. Один из этих терминов – мамлака (или замин-и падишахи) – обычно переводится как «государственная земля». Не следует путать земли мамлака с землями хасса (частными владениями правителя), хотя иногда эти два понятия могут значительно пересекаться[478]. Термином «милк» обозначается частная собственность; мамлака и милк являются одними из основных правовых концепций шариата[479]. В бюрократическом языке среднеазиатских канцелярий мы находим и другие термины, с которыми столкнемся ниже в этой главе. В распространенном среди историков Средней Азии XIX века понимании термин «милк» указывает на частное землевладение. Иными словами, милк, как правило, понимается исследователями в его классическом смысле, то есть как право собственности на землю; в прошлом я также придерживался этого взгляда[480]. Однако для историка, изучающего Среднюю Азию XIX и XX веков, такое толкование будет ошибочным. Уже во второй половине XVIII века термин «милк» начал обозначать право собственности не на саму землю, но на доходы от нее. Этим пересмотром толкования термина мы обязаны советскому нумизмату Елене Давидович. В переписке 1960-х годов с Ольгой Чехович – знаменитым историком аграрных отношений в средневековой Средней Азии[481] – и позже в докладе на Бартольдовских чтениях в Москве в 1975 году[482] Давидович отметила, что начиная по крайней мере с XV века[483] местные правители стали заявлять более широкие права на частную земельную собственность подданных. Неясно, когда точно и при каких условиях начался этот процесс; можно вслед за О. Чехович предположить, что конфискация земель и агрессивная налоговая политика ханства являли собой эффективный способ давления на землевладельцев. К примеру, когда Шейбани-хан в 1515 году завоевал Герат, он поделил хорасанские владения (мамалик) между тремя своими сыновьями и ввел налог на частную землю, называемый расм ас-садра и эквивалентный десятине (дахьяку), чем лишил землевладельцев доходов от земельной собственности[484].

Однако вне зависимости от конкретного курса земельной и налоговой политики решения правителя повлекли за собой множество последствий. Например, степень контроля землевладельца над находящейся у него в собственности землей (то есть милком) теперь стала пропорциональна уровню налогообложения этой земли[485]. Иными словами, имел место переход от режима собственности к режиму узуфрукта, а «землевладельцы» превратились в «арендаторов», землепользователей. В результате перехода сформировалось представление о милке как о форме «совладения», предполагающего, что как правитель, так и землевладелец обладают правом собственности на различные доли дохода с земли[486]. Это представление играет ключевую роль в контекстуализации информации о среднеазиатских формах землевладения и землепользования, собранной русскими чиновниками. Более подробно вопрос совладения будет рассмотрен ниже.

Утверждение Давидович, что милк в посттимуридский период являлся формой совладения земельной собственностью, базируется на одном любопытном исламском юридическом источнике. Это трактат об облагаемых налогами землях «Ар-рисала фи тахкик арази ал-‘ушриййа ва ал-хараджиййа»[487], составленный в 1768–1769 годах. Данный текст был включен автором, бухарским казием по имени ‘Ибадаллах бин Ариф Ходжа ал-Бухари, в сборник по ханафитскому праву «Джами‘ ал-ма‘мулат». Трактат более широко известен как «Рисала-йи Хабибийа»: это название автор дал труду в честь своего сына Хабибуллаха. Хотя трактат «Рисала-йи Хабибиййа» известен исследователям аграрной истории Средней Азии с 1970 года[488], его важность так и осталась недооценена. Обратимся же к этой работе, чтобы выяснить, как формулировались юридические положения, определявшие права собственности и владения в Мавераннахре за столетие до российского завоевания.

‘Ибадаллах начинает рассказ с объяснения, что в категорию «государственной земли» (мамлака) переходят любые земельные владения (мамлук), после смерти хозяев которых не осталось наследников. По словам автора, в этом случае владения переходят в «казну» (байт ал-мал) и автоматически становятся государственными землями[489]. Здесь я перевожу термин «мамлук» как «владения», чтобы отделить его от понятия «милк» (собственность): в трактате этими терминами обозначаются разные земельные категории.

Далее казий проводит классификацию владений в соответствии с двумя основными налоговыми категориями, называемыми ‘ушр и харадж. Соответственно, частные владения подразделяются на мамлук-и хараджи и мамлук-и ‘ушри. Чтобы понять смысл этих категорий, мы должны помнить главное правило, умалчиваемое автором нашего трактата как нечто само собой разумеющееся: султан забирает 30 % урожая, выращенного на любом участке государственной земли[490], в качестве налога, а 70 % урожая остаются землевладельцу. Описанная налоговая ставка разделяется на три части: одна ее треть называется ‘ушр, оставшиеся две трети – харадж[491]. Очевидно, что харадж в два раза больше, чем ‘ушр: ‘ушр – одна десятая от всего урожая, а харадж – одна пятая. Эти соотношения были в то время общеизвестны, и мы должны помнить о них, читая текст трактата «Рисала-йи Хабибиййа» и изучая колониальные документы. Вот как описывается переход земельных владений в категорию мамлук-и ‘ушри:

По указу исламского правителя некто возрождает [ихъя’] землю, оставшуюся заброшенной в отсутствие собственника [замин-и майта била малик] и ставшую государственной, и возделывает ее, используя воду, [имеющую статус] ‘ушри; эта земля получает [налоговый статус] ‘ушри в соответствии с учением имама Мухаммада [Шейбани]. Однако согласно учению Абу Юсуфа (мир ему), земля [может иметь статус] ‘ушри, только если окружающие участки также являются заброшенными землями без собственника; если же окружающие земли [имеют статус] хараджи, то и эта заброшенная земля без собственника [получит статус] хараджи после возрождения. Согласно учению имама Абу Юсуфа (мир ему), земля, возрожденная по приказу исламского правителя, становится частной собственностью [милк] [возродившего ее] человека, с которого исламский правитель собирает десятину <…> и распределяет между простыми людьми [фукара]. Пока не наступит день воскрешения, земля после смерти ее покорителей будет принадлежать их наследникам или же, вследствие продажи, другим лицам [ба-сабаб-и бай‘-и ишан ба-дигари ‘айид шуда].

Логика этого абзаца может показаться на первый взгляд запутанной и непонятной. Однако ниже мы увидим, что именно она лежит в основе специфического подхода к систематизации локальных форм землепользования, принятого на вооружение русскими чиновниками.

Об исламской теории землевладения ‘Ибадаллах рассуждает в настолько же конвенциональных юридических терминах. Однако истинная новизна трактата «Рисала-йи Хабибиййа» состоит в том, что в нем подробно рассказывается об особой дополнительной земельной категории. К этой категории относится государственная земля, жалуемая исламским правителем (падишах-и ислам) подданному в обмен на экземпляр Корана. По завершении этой символической сделки покупатель получал право на десятину (‘ушр) с этой земли[492]. В основе описанной процедуры жалования земельных угодий лежит простой юридический принцип, состоящий в том, что правитель вправе распоряжаться государственной землей с позиции управляющего (мутавалли-йи ‘амма), а следовательно, ему полагается комиссия за управление в размере десятины. Будучи управляющим, однако, султан имеет право продать долю, полученную им в качестве оплаты[493]; при этом по исламскому закону он обязан использовать налог харадж на благо всех мусульман. Следовательно, по заключении сделки покупатель земельного участка получал в собственность десятину, то есть ‘ушр[494], фактически проданный ему султаном. Однако при этом новый землевладелец сохранял обязанность по уплате в казну хараджа с земельного участка[495]. В этом контексте мы наблюдаем значительный семантический сдвиг понятия «милк»: если ранее термин обозначал сами земельные владения, то теперь он описывает доходы или урожай с земли. Именно трактат «Рисала-йи Хабибиййа» яснее всего артикулирует идею, что термин «милк» обозначает право на долю налога[496].

‘Ибадаллах утверждает, что подобная сделка между правителем и подданным также лежит в основе другой формы землевладения, традиционно называемой «милк-и хурр». Земля милк-и хурр возникает следующим образом: землевладелец, купивший землю у правителя, продает обратно в казну две трети (сулсан) земли за плату в виде права на харадж с «оставшейся третьей части» владений (сулс-и баки). Первый вид сделки, описанный выше, дает землепользователю право собственности на ‘ушр с участка земли. В результате второго вида сделки, помимо права собственности на ‘ушр, землепользователь получает право собственности на харадж с участка земли. Таким образом, его собственность теперь называется термином хурр, то есть «освобожденная» от уплаты двух видов налога[497]. Флориан Шварц, однако, полагает, что данная процедура не ведет к полному освобождению землевладельца от налогов[498]. Согласно Шварцу, в этом случае земля освобождалась лишь от хараджа, в то время как владелец все равно был обязан платить в казну ‘ушр. Данное прочтение, однако, упускает тот факт, что земля приобретала статус милк-и хурр в результате двух сделок, а не одной. В ходе первой сделки происходила покупка земли у государства: купленный участок облагался хараджем, но был свободен от ‘ушра. В ходе второй сделки землевладелец продавал две трети купленного участка в обмен на освобождение от выплаты хараджа на оставшуюся в его собственности треть. В результате у землевладельца оказывался земельный участок, не облагаемый ни ‘ушром, ни хараджем[499]. При этом в ходе юридического сопровождения покупки оформлялся документ о фиктивном обмене, в результате которого землевладелец приобретал у государства полное освобождение от земельных налогов и право на три десятых дохода с земли, которой он владел[500].

1.3. Семантический сдвиг понятия «милк»

Описанный способ образования земли милк-и хурр упоминается во многих актах о передаче права собственности, составленных не позднее второй половины XV века и ставших предметом пространных научных комментариев[501]. В частности, Елена Давидович[502] приходит к тому же заключению, что было приведено мной выше: милк, облагаемый налогами и называемый в трактате «Рисала-йи Хабибиййа» термином «мамлук-и хараджи», предполагает «совладение»[503] частью дохода от земли со стороны правителя и землевладельца. По Давидович, земельный статус милк-и хараджи предполагает, что землевладелец и правитель делят право на долю (около 30 %) дохода с земельного участка, однако при этом распоряжаются участком как единой, неделимой собственностью. Нетрудно найти доказательства этому. Правовая процедура, в результате которой возникала земля милк-и хурр (то есть землевладелец приобретал у правителя землю, не облагаемую налогами), состояла в формальном разделении между правителем и землевладельцем земельного участка, прежде являвшегося единым и целостным. Мы видим упоминания об этой процедуре в казийских документах, оговаривающих внутренние «границы» (махдудат) между частями участка, находящимися в распоряжении правителя и землевладельца соответственно[504]. Сам акт проведения границы внутри земельного владения предполагает, что до процедуры создания земли милк-и хурр участок никоим образом не разграничивался; отсюда и понятие совладения. Помимо информации, представленной в трактате «Рисала-йи Хабибиййа», в правовых документах можно найти бесчисленные свидетельства о том, что земля милк-и хараджи предполагала режим совладения. Множество доказательств этому мы также находим при изучении повседневных актов купли-продажи. Несмотря на консервативный характер исламского договорного права, единственными источниками, где термином «милк-и хараджи» обозначается владение собственно землей (почвой), являются акты о передаче права собственности, оформленные в Бухарском эмирате[505]; в документах других среднеазиатских государств мы не встречаем терминов «милк-и хараджи» и «милк-и ‘ушри». Данное применение термина «милк-и хараджи» предполагает, что имущественные права покупателя и продавца на харадж определяются, а следовательно, и обусловливаются правом эмира на десятую долю урожая (‘ушри).

Рассмотрим еще один аспект, демонстрирующий новизну подхода Давидович. Эмир обладал правом собственности на любые частные владения и при желании мог передать их в пользование третьего лица[506]. Разумеется, это фактически можно назвать фискальным правом правителя, которое распространялось на долю ренты с земли, равную хараджу. Соответственно, необходимо признать, что владелец частного имения, как и объясняется в трактате «Рисала-йи Хабибиййа», в действительности обладал правом собственности лишь на долю ренты в размере ‘ушра. Вот как это описывается в следующем отрывке:

Он [Господь наш]. Высочайшим повелением десятина [дахьяк][507] с местности Табан была [передана] в собственность Мухаммада Замана Ходжи, [а сама местность] была пожалована как откуп [танхох] Валад-и Джак-Джаку. Теперь последний умер, и мы передаем местность на откуп вышеупомянутому [Мухаммаду Заману Ходже]. Пусть служители канцелярии отметят это в регистре [дафтар] и не оставят без внимания [этот ханский приказ]. 1036 год [1626–1627], Имамкули Бахадур-хан[508].

Перед нами постановление канцелярии Бухарского эмирата, из которого ясно, что Мухаммад Заман Ходжа имел указанную землю (милк-и/мамлук-и хараджи) в личном владении, так как обладал правом на десятую часть ренты[509]. Также документ предполагает, что правитель мог передавать свое фискальное право (то есть милк-и ‘ушри) на участок не только самому владельцу участка, но и другим лицам.

Можно отметить, что трактовка милка как совладения предполагает узкое понимание собственности, подразумевающее налоговый иммунитет земельного участка. Я хотел бы выступить против такой трактовки. Ведь если частная земельная собственность (такая, как земли, принадлежащие Мухаммаду Заману Ходже) может стать откупом [танхох], дарованным эмиром откупщику, то это сигнализирует о важной трансформации местной концепции собственности[510]. В основе данного семантического сдвига лежит идея, что земля (арази) может быть обменена на долю налога (бар бадал-и харадж/дар ‘аваз-и харадж)[511]. И снова Давидович была первой, кто заметил этот семантический сдвиг и предложил трактовать понятия «‘ушр» и «харадж» как виды земельной ренты[512], а не налогообложения, поскольку покупатель, регулярно платя определенную сумму в казну, лишь номинально владел купленным участком земли. Большинство землевладельцев, то есть лиц, имевших участок со статусом хараджи в совладении с правителем государства, фактически не проживали на этой земле, а сдавали ее в аренду крестьянам. Это иллюстрируется в следующем прошении русским властям:

Все мы сдали наши участки – мулки, купленные за деньги и приобретенные с большими жертвами, – в аренду крестьянам, работающим [на этих землях]; от доходов они платили нам из четырех батманов[513] один батман, а оставшимися тремя батманами пользовались сами. Этот порядок (закон) существует с древних времен; никто из наших правителей в него не вмешивался, и мы возделывали эту землю сами. С прошлого года по настоящее время налоговые инспекторы [саркар] забирают то, что должны забирать мы; остаток забирают сами крестьяне, а нам ничего не достается. Потеряв и землю, и деньги, мы обеднели. Несколько раз мы обращались с прошениями к нашим хакимам и получали ответ, что «приедет верховный губернатор, вернет вам земли и осчастливит вас». <…> Теперь Вы с радостью пришли на свою землю, взяли все дела в свои руки и [устремили взор] к нашим сердцам, сердцам жителей [этой земли]. Мы обращались к Вам с этим вопросом, но Вы не дали нам разрешения, и теперь, уезжая, оставляете нас, несчастных, с тяжелым сердцем. Мы ждем от Вашего Превосходительства, что Вы позаботитесь о нас, несчастных, покажете нам, жителям [этой земли], свою любовь, восстановив для нас древний закон и возвратив каждому из нас свой мулк, с тем чтобы мы не теряли достатка и собственности, а мы помолимся за Белого царя и господина верховного губернатора и займемся своими делами[514].

В данном прошении группа землевладельцев сетует на то, что сдала в аренду крестьянам свои личные владения, а после российского завоевания налоговые инспекторы стали собирать введенный колонизаторами поземельный налог напрямую с крестьян. Тем самым налоговые инспекторы отняли у землевладельцев историческую ренту, которую с давних времен выплачивали им крестьяне. Этот пример важен нам, поскольку он демонстрирует, что землевладельцы не всегда сами жили на земле, которую имели в собственности[515]. Соответственно, их можно рассматривать как откупщиков, воспринимающих землю не как товар, а как средство, приносящее доход. Это послужит важной отправной точкой для рассуждения об имущественных отношениях и аграрной истории изучаемого региона.

1.4. Новая модель имущественных отношений?

Обмен письмами между бухарской канцелярией и чиновниками эмирата в первой половине XIX века демонстрирует изменение лексикона имущественных отношений. И письменные инструкции канцелярии эмирата, и обычная переписка между должностными лицами показывают, что бюрократический центр эмирата обозначал термином «милк» лишь не облагаемую налогом земельную собственность (то есть то, что в юридических документах называется «милк-и хурр»). Все остальные типы земельной собственности считались государственным имуществом. В октябре 1813 года мангытский эмир Хайдар (годы правления: 1800–1826) в послании визирю Мухаммаду Хаким-бию ‘Инаку сокрушался, что эмират не уделяет должного внимания контролю и регистрации собственности, не подлежащей налогообложению (милкха), а потому становится все сложнее установить личность владельца того или иного земельного участка. Эмир привел в пример дело некоего Мухаммада Амина Ходжи, подавшего жалобу на недобросовестность налоговых инспекторов, которые стребовали с него налоги, несмотря на то что его земля якобы имела налоговый иммунитет. Когда эмир приказал проверить, отмечен ли налоговый статус Мухаммада Амина Ходжи в регистре (дафтар), выяснилось, что тот в действительности не имел никаких налоговых привилегий. В письме визирю эмир выражает беспокойство, что некоторые подданные посягают на государственные земли (замин-и бисъяри аз мусулманан дахил-и мамлака шуда-ст). Чтобы поправить неприемлемое положение дел, эмир предложил издать постановление, что никто не имеет права взимать налог с принадлежащих мусульманам земель, которые находятся у них в собственности с незапамятных времен (ба-тарик-и милкийат тасарруф карда). Вместо этого налоговым инспекторам предписывалось облагать налогом земли, жители которых и в прошлом платили поземельный налог (аз кадим харадж дада башад аз анджа гиранд)[516]. В письме визирю правитель проводит четкое разделение между двумя типами земельных владений. Первые, подлежащие налогообложению, классифицируются эмиром как государственные земли. Вторые, не облагаемые налогами, эмир называет частной собственностью.

То же самое разделение мы видим полвека спустя в приказе эмира Музаффара, посланном бухарскому казию Мухитдину. Эмир описывает сложную ситуацию вокруг деревни Раст-Бадани-Камат к северо-востоку от Бухары (в нынешнем Вабкентском районе). Территория, о которой шла речь, включала в себя 150 танабов подлежащей налогообложению земли в частной собственности (милк-и хараджи), земельный откуп (танхох) и собственность, не облагаемую налогами. Поселение Раст-Бадани-Камат, занимающее площадь 105 танабов, было некогда пожаловано владельцам соседних земель милк-и хараджи. Впоследствии деревня была вновь превращена в государственную землю и вошла в казну эмира (ба-мамлака та‘ллук йафта). После того как эмир конфисковал деревню, он стал сдавать в аренду ее участки деревенским жителям за фиксированную плату. Кроме того, он издал приказ, согласно которому землевладельцы были обязаны платить налоги на участки, вновь ставшие государственными землями. Тогда и начались проблемы. Во-первых, некоторые землевладельцы проигнорировали новый договор аренды[517] и попытались снова забрать ренту себе[518]. Другие землевладельцы стали платить в казну суммы меньше условленной подати[519]. Ситуация изменилась к худшему, когда и налоговый инспектор стал игнорировать нововведения. Каждый раз, когда землевладельцы, крестьяне-арендаторы или местные высокопоставленные лица жаловались на ухудшение положения дел, эмир поручал казию провести расследование (тахкик). При этом канцелярия эмирата не придавала должного значения правовому статусу различных земельных владений. Для государства в первую очередь было важно определить, подлежит ли та или иная территория налогообложению, и если это так, то какова налоговая ставка. Ниже приведен указ, иллюстрирующий прагматический подход бухарской канцелярии к имущественным отношениям: дело в том, что в языке мангытских бюрократов термин «милк» означал землю, освобожденную от налогов, в то время как термин «милк-и хараджи» был обозначением еще одного типа земельных владений, приносивших налогооблагаемый доход. Не используя для обозначения упомянутого типа владений слово «милк» (что означало бы «собственность»), бухарская канцелярия называет земли с этим статусом попросту «хараджи»:

Да будет известно Мулле Мир Мухитдину, оплоту добродетели и защитнику правовых знаний, что Сахиб Назар аксакал и Умар Кули аксакал из деревни Раст-Бадани-Камат довели до сведения Его Величества, что в той местности всего шестьсот шесть танабов – временно не облагаемой налогами невозделанной земли, облагаемой налогом земли и свободной от налога земли [замин-и танхох-и базёфт ва хараджи ва милк]. Знатный человек Ата-бай – сборщик [налогов]. Он не собрал налоги на благоустройство и на землю согласно [нашему] порядку, то есть, в установленном объеме. Он собрал слишком много. Мы надеемся, что это будет принято к действию, и ты наложишь запрет, изменишь это [положение дел], чтобы все было по закону, и отчитаешься. 1293 [1876] г.[520]

Владельцы облагаемой налогами земли могли распоряжаться земельным имуществом по своему усмотрению и считали себя безраздельными собственниками. Однако ничто не мешало арендаторам земли так же мыслить о себе. Возделывая государственную землю и уплачивая государственный налог за возведенные строения и посадки (ускуна пули), крестьяне-арендаторы обеспечивали себе квазиправо собственности на эту землю[521]. Это право не только позволяло крестьянам завещать землю потомкам по исламскому закону о наследстве[522], но и позволяло передать право собственности на элементы благоустройства другим лицам посредством правовой сделки, заключаемой перед казием. Таким образом, крестьяне-арендаторы могли распоряжаться землей так, как если бы они фактически являлись ее владельцами. Учитывая это, мы можем расширить аргумент Давидович и заявить, что милк, каким он был в Мавераннахре в XIX веке, не являлся формой совладения землей правителем и землевладельцем, но представлял собой сеть имущественных отношений, где права эмира, землевладельца и арендатора частично совпадали. Разумеется, ни один из акторов не воспринимал собственные права на долю дохода как аспект совладения. Каждому было важно иметь возможность распорядиться долей урожая, а не владеть землей как таковой.

До сих пор объектом нашего рассмотрения была гибкая система имущественных отношений, определяемых фискальным статусом земли. В этой системе главным атрибутом землевладения/землепользования был узуфрукт, обусловливающий создание права собственности: отсюда часто встречающееся в документах выражение «узуфрукт, составляющий собственность» (тасарруф-и маликана). Вне всякого сомнения, в XVII–XIX веках среднеазиатские правоведы выступали гарантами этих прав собственности и рассматривали их как прерогативу арендаторов. Множество юридических заключений, выпущенных муфтиями, демонстрируют, что с молчаливого согласия (сукут) землевладельца крестьянин, возделывающий и улучшающий земли, в итоге мог действовать так же, как если бы он являлся собственником земли, и передавать участок по наследству своим потомкам[523].

Так обстояло дело с землей, жалованной эмиратом частным лицам или сообществам. Фактическое распоряжение (тасарруф ба-тарик-и милкийат-и зи ал-йад) этой землей «с незапамятных времен» (аз кадим ал-аййам) служило основанием для права собственности. Таким образом, человек, распоряжающийся подобным участком земли, воспринимал его как свою частную собственность (махсус)[524]. Особо сложный случай с точки зрения права представляли собой летние пастбища. Обычно для летнего выпаса скота использовались богарные земли в горах. Они находились вдали от кишлаков (зимних поселений), жители которых занимались земледелием. Пастбища имели статус государственной земли (мамлака), и правитель мог дать разрешение скотоводам, занимающимся отгонным животноводством, перегнать скот на эти земли. Помимо этого, правитель мог передавать узуфрукт с пастбищных земель третьему лицу – к примеру, знатному человеку или саиду (потомку святых) – и таким образом делать пастбища источником дохода с откупа[525]. Несмотря на то что правовой статус летних пастбищ не позволял им стать чьей-либо частной собственностью[526], группы скотоводов все же могли воспринимать их как таковую, поскольку испокон веков имели доступ к ним и право пользования ими. По всей видимости, нестабильность климата сделала земли пригодными и для сезонного земледелия, и кочевники стали строить на них амбары и овины. Некоторые кочевые группы, вероятно, пытались посягнуть на государственные земли и сами получить право собственности. Однако государство, посылая своих представителей на местность, ежегодно восстанавливало существующий порядок. Также очевидно, что группам скотоводов редко требовалась нотариальная гарантия прав на пастбища. Однако с приходом русских завоевателей положение дел существенно изменилось. Произошел переход от гибкой системы аграрных отношений, основанной на узуфрукте, к системе, в основе которой лежало право собственности, подтверждаемое юридическими документами.

2. Русские подходы к землевладению и землепользованию в туркестанском генерал-губернаторстве

Начиная с 1867 года почти два десятилетия русским Туркестаном правил генерал-губернатор фон Кауфман. Его правление опиралось на Временное положение об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей, подготовленное особой Степной комиссией. Одновременно фон Кауфман пытался разработать для Туркестана новый свод положений о земельном праве. Он учредил несколько комиссий, занимавшихся сбором правовых актов и трактатов, составленных на местных языках. Целью комиссий, как неоднократно подчеркивалось, было описание аграрных отношений и форм землевладения, принятых в Средней Азии.

2.1. Локальные знания и их колониальное применение

1869 год стал важным в истории колониального земельного законодательства в Туркестане. Управление генерал-губернаторства получило доклады востоковеда Александра Людвиговича Куна (1840–1888) и полковника Михаила Никитича Николаева. Доклады демонстрировали, что до русской колонизации в Средней Азии земельные права пересекались с фискальными привилегиями, что подчас вело к возникновению непростых правовых ситуаций. Ознакомившись с этой информацией, управление посоветовало фон Кауфману организовать комиссию по изучению аграрного вопроса[527]. Во главе комиссии встал генерал-майор Андрей Иванович Гомзин (ум. 1885), который возглавлял управление генерал-губернаторства с 1869 по 1877 год[528]. Вместе с ним в комиссию вошли губернаторы всех областей Туркестана и несколько информантов из коренного населения. Доклады комиссии представляют большую важность и будут полезны для нашего исследования. Они позволят нам отследить генеалогию российского земельного законодательства в Туркестанском генерал-губернаторстве. Как мы увидим, вступившее в силу в 1886 году Положение об управлении Туркестанским краем задействовало некоторые концепции землевладения, обнаруженные и сформулированные комиссией генерал-майора Гомзина. Изучение докладов комиссии также поможет нам увидеть, как колонизаторы пытались использовать преемственность законодательства в своих личных целях.

Кто является хозяином земельного участка? Что означают выражения «милк-и хурр» и «милк-и гайр-и хурр»? Что такое вакф? Участок находится в индивидуальном или общинном владении? Принадлежит ли земля тем, кто ею обладает? И обладают эти люди землей по обычному праву или по шариату?[529] Судя по вопросам, которыми задавались члены комиссии генерал-майора Гомзина в 1869 году, их знания о принципах землевладения в Средней Азии были самыми базовыми. Очевидно, один или несколько членов комиссии умели читать правовые документы на персидском языке и разбираться в них. Примем во внимание, что термины «милк-и хурр» (земля, не облагаемая налогом) и «милк-и гайр-и хурр» (земля, подлежащая налогообложению) в Средней Азии встречались исключительно в персо– и чагатайскоязычных нотариальных актах о формировании земель милк-и хурр[530]. Это означает, что комиссия имела доступ к исламским юридическим знаниям через местных информаторов. Гомзин и его коллеги понимали, что для выполнения задачи комиссии необходимо ознакомиться с местными практиками землевладения; данная позиция очевидна из трех докладов, направленных комиссией в канцелярию генерал-губернаторства. Согласно замечаниям комиссии, для изучения сложившихся в Бухаре и Коканде форм землевладения было необходимо разобраться в локальных нормах и письменных традициях шариата. Концепция в основе доклада гласила: «Основное положение ислама, что земля есть достояние всего мусульманского мира, дает <…> возможность свести разнообразные постановления шариата о правах частной собственности к идее пользования или владения»[531]:

Другая причина неопределенности шариата в этом отношении проистекает из несомненности принципа государственного права собственности для самих составителей и толкователей шариата, вследствие коего все толкования направлены лишь к точному определению прав пользования и ограждению их как от противозаконных покушений частных лиц, так и от неправомерных стеснений самой государственной власти.

Из тех, однако, прав, кои письменный мусульманский закон утверждает за частными лицами и обществами, легко усмотреть и те права, в коих он им отказывает, и которые, следовательно, принадлежат всецело государству.

Так, в книгах Бякырь Хагрь-Зядя и «Тафарики Бакалида»[532] сказано: хурухалисными [милк-и хурр-и халис] землями называются те земли, с коих херадж и танап [танабана, потанабный налог] не взимаются. Такие земли составляют собственность владельца, купившего их за деньги за уступкою части обрабатываемой земли в казну, приобретшего по грамоте право на вечное владение.

Далее, разъясняя образование милка-хур [милк-и хурр], шариат говорит <…> что всякий желающий обратить землю, состоявшую в его владении, или иначе – пользовании, в землю на праве собственности и в силу того обеленную, обязан, во-первых, купить ее у правительства за деньги и затем, выделив две трети, оставить их за казной, одну же треть обращает в личную собственность, не уплачивая за нее хераджа и танапа.

<…> Вышеприведенные постановления приводят к двум заключениям: 1) что лишь земли милка-хур составляют собственностью частных лиц, а все остальные, как неотчужденные, принадлежат государству как вотчиннику, и 2) что необходимый признак земли на частном праве собственности есть ее обеление от взноса податей, из чего можно, в свою очередь, вывесть, что все земли хераджи и ушри суть земли государственные[533].

Члены комиссии генерал-майора Гомзина – военные губернаторы областей – различали права «собственности», «владения» и «пользования», причем последние две категории считались недостаточными для определения первой. Кроме того, что более важно, логика, прослеживаемая в работах комиссии, очень напоминает логику трактата «Рисала-йи Хабибиййа» и трудов Давидович. К примеру, это касается утверждения, что право собственности определяется лишь налоговым статусом. Также комиссия замечает, что образование земельной собственности, не облагаемой налогом, требует отчуждения прав на эту землю от казны эмира: отсюда разделение (махдуд) земли в совладении эмира и землевладельца. Особенно важным представляется то, что комиссия предоставила подробное объяснение, каким образом землевладелец мог получить участок в безраздельную собственность, превратив его в землю милк-и хурр. Мы видим это в тексте «Рисала-йи Хабибиййа» и правовых актах, подтверждающих обмен (бар бадал) доли налогообложения на участок земли[534]. Однако решающим доказательством того, что комиссия подробно ознакомилась со среднеазиатской правовой литературой, является представленное в докладе описание видов облагаемых налогами земель. Следующий отрывок демонстрирует, что члены комиссии генерал-майора Гомзина трактовали милк-и хараджи как «имение» (мамлук), что образует параллель с трактатом «Рисала-йи Хабибиййа»:

Высказываясь с полною определенностью по отношению к правам на земли, проданные казной и в силу того исключенных от налогообложения, шариат объединяет все другие виды частных владений под одним условным понятием: мамлюк [мамлук] или милк-хаир-хур [милк-и гайр-и хурр], что означает владение не хурухалисное [хурр-и халис], ибо частица «хаир» значит «не». Земля, не состоящая ни в чьем исключительном владении или пользовании, не считается мамлюк или милк-хаир-хур [милк-и гайр-и хурр] и составляет либо мамляка, либо мевот [мават] (пустопорожняя). Сия последняя фактом оживления может, однако, обратиться в мамлюковую или милк-хаир-хур. <…>

Различные толковники мусульманского мира различно определяют факт пользования, дающий начало праву лица на землю. Но все они соглашаются, однако, что с уничтожением действительного пользования и обращения ее в мевот прекращается и всякое на ту землю право лица.

За правом на землю <…> усвоятся и возможности отчуждения: как продажею, так и наследством. Затем остается только решить вопрос: уничтожается ли с возникновением пользования известным лицом пустопорожнею землею то право собственности государства, которое на этой земле лежало.

Согласно постановлениям шариата, земли милк-хаир-хур, происходят ли они из земель пустопорожних вследствие оживления их или другим способом, равно подлежат уплате подати, если не будут обращены в милк-хур. Право лица на них может быть отнято государством либо в случае неуплаты подати, либо в случае отсутствия самого пользования. <…>

Из вышесказанного следует заключить:

1) что владелец земель милк-хаир-хур есть собственно пользователь, но не собственник, хотя право его пользования есть наследственное и отчуждаемое,

2) что фактом пользования завладевший землею еще не получает права собственности, а даже теряет все права на землю с прекращением прямого и определенного пользования ею,

3) что право собственности на землю принадлежит государству и относительно земель, состоящих в чьем-либо пользовании, ибо принадлежит право продажи таких земель как владельцу, так и постороннему.

Таким образом, первоначальное право лица на земли милк-хаир-хур есть право пользования, проистекающее из факта оживления земли, передаваемое другому лицу по наследству или продажею. <…>

В соответствие с вышеуказанным комиссия пришла к заключению: 1) что на правах частной собственности можно признать лишь земли, отчужденные правительством на основаниях и при обстоятельствах, указанных шариатом. Такие земли следует считать находящимися под частным владением, ибо <…> подать есть прямое следствие государственного права собственности на земли, и 2) что все остальные, земли не имеют другого вотчинника, кроме государства, и если заняты кем-либо под пашни, постройки и сады, то лишь по праву пользования, более или менее условном и более или менее ограниченном[535].

Комиссия генерал-майора Гомзина вывела следующее четкое заключение. Все земли в пределах генерал-губернаторства принадлежат казне и не могут стать предметом сделки без разрешения на то русского правительства. При этом участки земли милк-и хурр, равно как и участки, приобретенные русскими колонистами до введения нового законодательства, должны считаться частной собственностью[536]. Можно усмотреть параллель между решениями комиссии генерал-майора Гомзина, представлявшей интересы Российской империи, и стратегией Бухарского эмирата при эмире Хайдаре; однако это будет заблуждением. И комиссия, и эмират действительно определяли формы землевладения через налоговый статус земель, деля участки на подлежащие и не подлежащие налогообложению. Однако комиссия генерал-майора Гомзина также добивалась легитимизации своего исследования местных форм землевладения в соответствии с традициями Российской империи:

…государственное право собственности на земли, положенное в основу мусульманского законодательства, проникавшее, в его целом, и наше в допетровской Руси, существующее наконец и до сих пор в Своде законов по отношению огромного большинства земель российского государства, никогда не вредило преуспеянию и обогащению народному, возделке и улучшению земли; но оставляя за правительством средство направлять колонизацию или оберегать инородческое, а часто и свое русское население от жалкой судьбы обеднения и обезземеления <…> служило благодетельным двигателем мерного, прочного и единообразного развития народного. Напротив того, поспешное предоставление вотчинного права населению, привыкшему к обладанию лишь правом пользования, влекло за собой весьма часто жалкие последствия для самого населения, обращая одну и малую часть в вотчинников-эксплуататоров, другую же им большую – в нищую, обездоленную, приниженную и обезземеленную толпу[537].

Именно здесь мы находим первое доказательство того, что комиссия пыталась взять на вооружение идею преемственности, связав новые законы как с прежними среднеазиатскими налоговыми практиками, так и с традициями российского имперского законодательства. Данная тенденция прослеживается еще отчетливее в дальнейших описаниях местных традиций землевладения и землепользования, каковыми они представлялись членам комиссии. С одной стороны, комиссия признает близость понятия «милк-и хурр» к русской концепции собственности[538]. С другой стороны, в докладе утверждается, что понятие права собственности глубоко чуждо шариату; разумеется, это суждение ошибочно[539].

Идея, что в Средней Азии существовала единственная форма частной собственности и что образование частной собственности зависело от желания правителя обменять участок казенной земли на налоговую ставку, породила несколько очевидных предположений. Первым из них было представление о том, что среднеазиатский правитель – это непременно восточный деспот, хозяин земли, распоряжающийся ею по собственному произволу. Второе предположение заключалось в том, что вся земля, облагаемая налогами, считается казенной. Многие российские чиновники полагали, что те земли в Бухарском ханстве, которые назывались «мамлака» и «мамлук» («милк-и хараджи»), были частью ханского удела. Насколько бы привлекательна ни была эта точка зрения, она тем не менее ошибочна. Действительно, государство обладало определенными правами на частные имения, так как получало долю ренты, пропорциональную некоторой доле земли. Однако, как ясно указано в трактате «Рисала-йи Хабибиййа», правовая категория «мамлака» сохраняет отличие от категорий «мамлук» и «милк».

2.2. Толкование российского Положения

Русская интерпретация термина «амляк» предполагала соединение двух форм землевладения в одну, смешение частной формы землевладения с государственной. Изначально слово «амляк» использовалось бухарской канцелярией как синоним термина «мамлака»[540]. Оно не имело строгого правового определения и в основном обладало смыслом с точки зрения налогообложения: амляком называлась государственная земля, с которой надлежало уплачивать подать. Русская администрация обозначала термином «амляк» все облагаемые налогами земли вне зависимости от налоговой ставки; таким образом, в эту категорию попадали и частные владения милк-и хараджи/милк-и ‘ушри[541]. Идея амляка активно продвигалась администрацией фон Кауфмана, предложившей два проекта земельных реформ в 1873 и 1881 годах. Оба проекта предлагали разделить землю на три категории, каждая из которых должна была соответствовать определенной концепции исламского права: 1) государственная земля (амляк), 2) частная собственность, освобожденная от налогов (милк), и 3) вакфная земля. Проекты реформ основывались на предположении, что «вообще право поземельной собственности по мусульманскому вопросу не существует <…> возвышается верховная власть хана или эмира, которому принадлежит право распоряжения земельной собственностью страны»[542]. Оба предложения туркестанской администрации были встречены яростной критикой со стороны петербургских комиссий, ревизовавших законопроекты. Одно из возражений заключалось в том, что фон Кауфман намеревался ввести в Туркестане земельный закон, восстанавливающий юридические категории, которые вышли из употребления с отменой крепостного права в 1861 году. После крестьянской реформы «только ненаселенные земли в непосредственном казенном владении мог<ли> считаться „государственными землями“»[543]. Другой спорный вопрос представляла собой категория государственной земли (амляк), которую кауфманская администрация наделила иным значением, чем расширила прежний исключительно налоговый смысл этого термина. Амляк стал для русских колонизаторов словом-гибридом, в котором смешались различные юридические и налоговые категории. Понятием «амляк» обозначались две разных правовых категории землевладения – государственная земля (мамлака) и частные владения (милк/мулк). Однако амляком назывались и другие земли, относящиеся к разным налоговым категориям: облагаемая налогом государственная земля, бывшие земли короны (хасса, султани, мири, курук), а также частные владения, с которых взимались разнообразные налоги – харадж, ‘ушр и т. д. Главным следствием такого применения категории «амляк» было то, что подавляющая часть обрабатываемой земли, облагаемой налогом, оказывалась безраздельным достоянием Российской империи.

Не все были согласны с таким подходом. Действительный тайный советник Федор Карлович Гирс, возглавлявший официальную инспекцию, которая была направлена петербургским Сенатом в Туркестан в 1882 году, резко высказывался в адрес земельного законодательства, предложенного фон Кауфманом и его администрацией. Статья Гирса была опубликована в официальной ташкентской газете колониального правительства – «Туркестанских ведомостях». В статье утверждалось, что «теория об отсутствии права собственности в мусульманской юриспруденции – целиком политическое изобретение». Автор добавлял, что «сбор податей не может и далее мешать признанию прав собственности» и что «шариат не возражает против частной земельной собственности»[544]. Как и петербургская комиссия, проводившая ревизию законопроектов в 1873 и 1881 годах, Гирс осуждал ограничение права землевладения, существовавшего в то время в Средней Азии. Однако петербургские центральные органы критически отнеслись к предложению действительного тайного советника предоставить коренному населению Туркестана полное право собственности на землю. В 1886 году Государственный совет Российской империи принял Положение об управлении Туркестанским краем, где были указаны меры по решению вопроса правового статуса земель. По-видимому, новое законодательство было сформулировано с учетом многих идей, которые были предложены в черновом варианте проекта поземельного устройства Туркестана, представленном комиссией графа Н. Игнатьева в 1884 году. Положение делило «оседлое население» на две больших категории: «сельские общества» и «городские жители». Следующие две статьи определяли нормативную базу отношений земельной собственности:

Статья 255. За оседлым сельским населением утверждаются земли, состоящие в постоянном, потомственном его владении, пользовании и распоряжении (земли амляковые), на установленных местным обычаем основаниях…

Статья 269. Усадебные участки, отведенные городским жителям в черте городов, признаются собственностию этих лиц.

По мнению Екатерины Правиловой, Положение 1886 года представляло собой компромисс между двумя противоположными взглядами. Согласно первому из них, вся среднеазиатская земля должна быть государственной собственностью; со второй же точки зрения, напротив, право частной собственности на землю принадлежит оседлому деревенскому населению[545]. Формулировка статьи 255 занимает срединную позицию между этими двумя полюсами. Петербургские и ташкентские институты управления вели обширную дискуссию о планах колонизации Туркестана. С точки зрения таких экспертов, как Гирс, колонизация Средней Азии являла собой не что иное, как процесс интеграции региона в Российскую империю; соответственно, утверждение за мусульманами права собственности на землю представлялось благоприятным условием для русских колонистов, которые недавно приобрели в собственность участки земли в Средней Азии[546]. Другие эксперты – например, Гомзин, фон Кауфман и Игнатьев, – напротив, воспринимали Туркестан как достояние Российской империи и считали, что земли региона должны находиться в собственности государства[547]. Однако дело обстоит не так просто. Е. Правилова указывает, что в формулировке статьи 255 «права „оседлого сельского населения“ на амляковые земли описываются как права „владения, пользования и распоряжения“, что, несомненно, соответствует определению „собственности“ по Гражданскому кодексу Российской империи»[548]. Соответственно, Правилова заявляет, что смысл статьи 255 (и ее эквивалента в пересмотренном Положении 1901 года) состоит в том, чтобы утвердить право собственности за среднеазиатскими крестьянами. Данное толкование проблематично по нескольким причинам, которые мы рассмотрим ниже.

Разбиение статьи на составляющие, возможно, и представляется полезным для научных целей, однако это может повлечь за собой вопиющие ошибки интерпретации. Когда было опубликовано Положение 1886 года, современники толковали статью 255 по-разному. При составлении Положения русские чиновники пользовались лексиконом отношений собственности, который значительно отклонялся от краткого определения права собственности, сформулированного в Своде законов гражданских (гражданском кодексе Российской империи). Как мы видели выше, термин «амляк» преимущественно переводился как «государственная земля». Поэтому было бы нелогично предполагать, что российские законодатели тем же самым термином обозначали частную собственность. В 1891 году в газете «Туркестанские ведомости» была опубликована статья, автор которой сокрушался, что в статье 255 нет ни намека на право собственности, и предлагал властям воспринимать территорию Туркестана как «ничейную вещь»[549]. Это указывает на то, что в то время статью 255 толковали иным образом, чем в наше время это делает Правилова. Кроме того, как очевидно из докладов 1869 года комиссии генерал-майора Гомзина, чиновники, изучавшие местные формы землевладения и землепользования, строго различали права собственности, владения и пользования. Данное различение мы также видим в предложении комиссии графа Игнатьева о «поземельном устройстве» (1884), на базе которого было разработано Положение 1886 года[550].

Правилова совершенно верно предполагает, что некоторые современники Положения могли считать право «владения, пользования и распоряжения» определяющим признаком права собственности в соответствии со Сводом законов гражданских Российской империи[551]. Однако, как в 1907 году заметил один русский комментатор[552], Положение 1886 года включает и другие статьи, которые ограничивали права, прописанные в статье 255, и затрудняли толкование этой статьи. Например, в статье 259 права жителей Средней Азии на землю сводились к «пользованию», а статья 260 гласила, что коренные жители обладают правами собственности лишь на постройки и насаждения на земле. Возникает вопрос, почему в статье 269 права городских жителей на земельные участки сформулированы с упоминанием категории «собственности», если согласно статье 255 того же положения за сельскими обществами де-юре закреплялись права «владения, пользования и распоряжения» землей. Впоследствии законодательные органы предпринимали попытки сохранить различия между указанными категориями землепользования и выделить их характерные признаки.

Вместо того чтобы сопоставлять статью 255 со Сводом законов гражданских, представляется более полезным рассмотреть статью целиком и прояснить цели, которых русские власти хотели добиться посредством ее введения. Основной смысл статьи заключается в том, что «утверждение» новым правительством форм землевладения и землепользования, существовавших у коренного населения, происходило в соответствии с местными обычаями. Здесь «владение, пользование и распоряжение», а также понятие амляковых земель приобретают иное значение: российские колонизаторы стремились сохранить весь спектр существующих земельных прав, объединенных под термином «амляк», в том виде, в каком они понимались местным населением. Законодатели вложили в данную статью следующий смысл: утверждение прав землевладения и землепользования должно было проводиться при опоре на местные обычаи. Как предполагает Беатриче Пенати, статья 255 представляет собой обратную отсылку к исламскому праву[553], однако отсылку неявную, поскольку в самой статье не указываются конкретные процедуры по утверждению за населением прав землевладения и землепользования. Здесь важную роль играет нотариальное заверение правовых документов. Статья 261 указывает, что сделки между «туземцами» «совершаются по соблюдаемым в каждом месте между туземцами обычаям». При этом статья 235 наделяет народных судей полномочиями по нотариальному заверению любых официальных документов, касающихся сделок и соглашений между коренными жителями, за исключением актов, опирающихся на общий закон Российской империи. Следовательно, акты о передаче права собственности между мусульманами русского Туркестана заверялись народными судьями, то есть казиями. Представляется маловероятным, что мусульманские народные суды руководствовались определением собственности по Своду законов гражданских Российской империи, когда оформляли документы о купле-продаже земли. Законодатели также не могли игнорировать тот факт, что исламский юридический язык, которым пользовались народные суды, не проводил различий между владением, пользованием и распоряжением. К каким последствиям привело наличие обратной отсылки к исламскому праву в статье 255? Это сложно утверждать с точностью, тем более что достижение гармонии между исламским и российским законами по поводу поземельного вопроса никогда не было главной задачей колониальной администрации. При взгляде на правовую терминологию до и после российской колонизации может сложиться поверхностное впечатление, что российские власти, напротив, уделяли данному вопросу слишком много внимания[554]; однако доказательство по существу мы находим в чагатайском переводе Положения. В чагатайском варианте статьи 255 амляк не упоминается никоим образом:

[Государство утверждает в качестве] собственности оседлого населения земли, находящиеся в постоянном, потомственном его пользовании и в распоряжении населения в соответствии с местными обычаями, статьей 262 и другими статьями настоящего Положения[555].

Чагатайским переводом Положения руководствовались чиновники из коренного населения, которые, как и казии, служили российскому государству. В переводе статьи 255 мы видим попытку разделения прав «пользования» (тасарруф) и «узуфрукта» (манфа‘ат). Как бы то ни было, статья закрепляла за местным населением право собственности (милк), оставляя при этом определение термина «милк» за казиями. В связи с этим и наблюдается преемственность нотариального оформления казиями документов о праве собственности на землю до и после российского завоевания[556].

Как мусульмане интерпретировали имперские Положения, касающиеся поземельного вопроса? По мнению советских историков, колониальное правительство стремилось разработать законодательные рамки для создания вотчинного государства[557]; однако данное утверждение имеет идеологическую подоплеку и остается без доказательств[558]. Александр Моррисон предполагает, что российские власти посредством разработки Положений положили конец землевладельческой аристократии, до завоевания владевшей землями с налоговым иммунитетом (милк-и хурр) или имевшей временные земельные налоговые льготы (тархан)[559]. Исследователь со всей убедительностью доказывает, что такие бухарские и кокандские чиновники, как сборщики налогов, с упрочением российской имперской власти в регионе лишились своих привилегий. Однако нам неизвестно о каких-либо крупных беспорядках, инициированных обезземеленной аристократией. Когда проводилась ревизия проекта комиссии графа Игнатьева, данный вопрос вызвал обеспокоенность Военного министерства, так как одна из статей Положения гласила, что российское правительство не признает налоговых привилегий для земель милк-и хурр. По требованию генерал-губернатора фон Кауфмана эта статья была вычеркнута из Положения[560]. Учитывая тот факт, что в нескольких районах Самаркандской области большинство сельскохозяйственных земель имели статус милк-и хурр[561], представляется маловероятным, чтобы слой аристократии, владевший этими землями, мирно воспринял крупномасштабную операцию по конфискации своего имущества. Действительно, аристократы-землевладельцы были готовы защищать свои интересы:

Жители Панчшанбе губернатору. Мы, несчастные и обездоленные, взываем к тебе с надеждой на милость. После завоевания Каттакургана наши старейшины пошли в город поклониться Белому царю. Ты пообещал нам, что наш мулк останется мулком, как и наши вакфы. Теперь наши мулки превратились в амляк, и посему мы, бедные и несчастные, потеряли покой. С надеждой, что ты перенаправишь это прошение губернатору [sic][562].

Из данного прошения каттакурганских аристократов, составленного на чагатайском языке, мы узнаем следующее. Колониальные чиновники уверили землевладельцев, что налоговые привилегии, связанные с землями милк-и хурр и вакфными землями, сохранятся и при российской власти. Вероятно, авторы прошения под амляком понимали земли, подлежащие налогообложению. Именно так передал в русском переводе прошения смысл термина «амляк» переводчик Ибрагимов: «земля, с коей поступает подать в казну»[563].

Несомненно, российские Положения были в целом менее выгодны для владельцев земли милк-и хурр. Более того, некоторые опасались, что статья 255 низведет бывших собственников налогооблагаемых участков (милкдар) до простых арендаторов, подобных крестьянам, работавшим на государственной земле (земле мамлака) при эмирах и ханах[564]. По этому поводу любопытный анекдот приводит Мулла Камал ад-Дин – первый самаркандский правовед, ставший народным судьей при российском правлении[565]. Мулла Камал ад-Дин рассказывает о том, как в попытках вновь занять пост судьи, с которого он был уволен, он несколько раз приходил беседовать с колониальными чиновниками. В одной из бесед камер-юнкер Савинков попросил правоведа дать характеристику существующей поземельной ситуации в Туркестане. Вот что ответил Мулла Камал ад-Дин:

Землевладельцы [мулкдар] жестоко страдают. Затем они [Савинков] спросили: можно ли разрешить эту проблему, произведя учет разновидностей земель? Я сказал: мулк бывает трех разновидностей: мулк-и хурр, мулк-и ‘ушри и мулк-и хараджи. Смысл мулк-и хурра в том, что человек, работающий на земле, не платит ничего в казну [хазина], однако платит харадж с дохода землевладельцу. Мулк-и ‘ушри означает, что десятая часть дохода от земли идет в казну, а две десятых остаются у землевладельца. Мулк-и хараджи значит следующее: две десятых дохода от земли идут в казну и одна десятая – землевладельцу. Всего получается три десятых. Теперь же они [землевладельцы] платят одну пятую часть дохода от владений в казну. Остаток дохода остается крестьянам, которые распределяют его между собой. Этот закон [низам] стал причиной серьезных страданий землевладельцев, поскольку они вложили в приобретение мулка немало денег[566].

На первый взгляд, данный рассказ демонстрирует, что землевладельцы при новом законодательстве не могли никаким способом сохранить свои налоговые привилегии, в то время как крестьяне получили право на большую часть дохода. Однако дело обстоит не столь просто. Во-первых, Мулла Камал ад-Дин совершенно верно указывает, что с наступлением колониальной власти владельцы земли милк-и хурр обязывались уплачивать пятую часть дохода с земли государству. Соответственно, они лишились налогового иммунитета, который имели при правлении бухарского эмира, и низводились до статуса, аналогичного положению владельцев милк-и хараджи до русского завоевания. Между тем правовед несправедливо полагает, что крестьяне по условиям договора аренды не обязаны были платить землевладельцам ренту с земли. В основе данного допущения лежит предположение, что землевладельцы не имели никакой возможности обеспечить соблюдение крестьянами условий договора аренды. Напротив, как мы видели выше, землевладельцы без колебаний обращались в колониальную администрацию в случае возникновения трудностей, и нет причины предполагать, что в каждом из таких случаев русские власти вставали на сторону среднеазиатских крестьян. Вследствие бюрократизации землевладения и землепользования возросла значимость официальных документов. По этой причине любого письменного подтверждения обязательств по договору аренды было достаточно, чтобы землевладельцы получили причитавшуюся им долю дохода. Вполне вероятно, что местные землевладельцы стали уплачивать подать в российскую казну, однако будет ошибкой предполагать, что мусульманская землевладельческая аристократия была ликвидирована как класс; в действительности справедливо было обратное. Несмотря на менее благоприятные условия для владельцев земель милк-и хурр, казий Мухитдин Ходжа смог нажить земельное состояние в местности Кизил-курган в окрестностях Ташкента, соблюдя при этом все новые налоговые правила, введенные российскими колонизаторами. Эти земли казий сдавал в пользование на условиях аренды[567].

Во-вторых, не следует недооценивать ключевую роль народных судей, старавшихся сохранить доколониальные формы землевладения во всех случаях, когда это представлялось возможным. Когда казий оформлял сделку, он должен был с точностью указать, чем конкретно владеет сторона – элементами благоустройства на земле или самой землей. Таким образом казии проводили разделение между землевладением (land-ownership) – статусом, характеризующим арендодателей, – и обладанием (possession), то есть отношением, связывающим крестьян-арендаторов с землей, на которой они работают. Те же данные казий был обязан указать, оформляя документ о временном освобождении земли от налогообложения, к примеру для потомков святых. Из частных собраний документов видно, что группы лиц, обладавшие временным налоговым иммунитетом, использовали официальные бумаги для сохранения своих привилегий[568]. Это подразумевает, что данным группам не обязательно было напрямую обращаться в русскую администрацию, чтобы обеспечить выполнение условий документов; у них имелись и другие инструменты влияния. Поэтому данный сценарий исключает захват земли крестьянами-арендаторами.

В-третьих, что более важно, бюрократизация земельных отношений повлекла за собой серьезную конкуренцию за земли, до завоевания принадлежавшие казне или короне. Группы мусульман, ранее являвшихся крестьянами-арендаторами, пытались присвоить эти земли, пользуясь тем, что при колониальном правовом режиме большую доказательную силу получили юридические документы. Стоит заметить, если бы крестьяне были более обеспеченными, чем землевладельцы, на чьих землях они работали, подобных попыток расширить земельную собственность не наблюдалось бы. Обратимся же к данному феномену.

3. Жизнь на плодородной земле

Судьба земель, до колонизации принадлежавших лично мусульманским правителям (ханам, эмирам) или же считавшихся государственными (мамлака) и принадлежавших казне (байт ал-мал), представляется неясной.

Когда Российская империя завоевала Туркестан, большая часть земель Кокандского ханства и Бухарского эмирата находилась в распоряжении местного населения, которое возделывало ее на правах узуфрукта. Следует подчеркнуть, что местные жители не были простыми арендаторами. Они имели возможность получить право на вечное поселение (хакк ал-карар) и действительно пользовались этой возможностью, приобретая во владение элементы благоустройства земли, в том числе насаждения и постройки. Таким образом, проживающие на этой земле люди получали на нее некоторые права, которые закреплялись официально в виде квазиправ собственности. Однако как частные лица, так и целые сообщества могли получить право лишь на элементы благоустройства, при этом земля как сущность (ракаба) оставалась во владении государства.

Можно было бы предположить, что с потерей власти местными правителями население, проживавшее на государственной земле, оказалось в выгодной позиции и попыталось убедить русских, что обрабатываемая ими земля им и принадлежит. Однако дело обстояло сложнее. Установив власть в Туркестане, Российская империя принесла с собой бюрократический режим, в рамках которого определяющую доказательственную ценность получили официальные юридические документы.

При Кауфмане, первом генерал-губернаторе, в Туркестане были учреждены различные комиссии по изучению поземельного вопроса и налогового статуса коренного населения. Нам известно, что при оценке информации, собранной среди коренного населения, эти комиссии столкнулись с серьезными трудностями. Неясно, каким образом фактически проходила проверка землевладельческого статуса на основе документов, написанных на мусульманском юридическом языке[569]. Уже при первом генерал-губернаторе одним из самых масштабных проектов российской администрации стал проект «поземельно-податного устройства». Для определения налогового статуса земель были предприняты «организационные работы»[570], которые начались с Ташкентского уезда, а затем охватили Самаркандскую и Ферганскую области. Необходимость проведения поземельно-податных работ в регионе повлекла за собой создание кадастровых учреждений, которые предоставляли подробную информацию о том, кто возделывает тот или иной участок земли, о размере урожая с участка и сумме взимаемого с него налога. Б. Пенати утверждает, что, согласно данным кадастровых учреждений, земля в Ферганской области, прежде принадлежавшая членам ханской семьи, была зарегистрирована как «казенная»[571].

Что касается других областей русского Туркестана, то в них судьба бывших земель Бухарского эмирата и Кокандского ханства сложилась не так просто, как в Ферганской области. К примеру, в шариатских судах Самаркандской области продолжали соблюдать различия между теми землями, что до российского завоевания находились в частном владении (мулк), и землями, прежде принадлежавшими казне Бухарского эмирата (мамлака). Казии продолжали старательно заверять все сделки, связанные с переходом права собственности на элементы благоустройства, находящиеся на государственной земле[572]. В основном в этих документах оговаривались права на постройки и насаждения на землях сельскохозяйственного значения. Если бы российское государство объявило земли мамлака казенными, то лица, имевшие подтвержденные шариатскими судами права собственности на посадки и постройки, существующие на этой земле, превратились бы в арендаторов имущества Российской империи. При отсутствии иных свидетельств сложно сказать, какой именно договор аренды заключила бы российская администрация с арендаторами. Эти люди проживали на землях сельскохозяйственного значения, то есть в сельской местности; вероятно, поземельно-податные органы отнесли бы этих арендаторов к категории «сельское общество».

Сельское общество в Туркестане представляло собой бюджетную единицу, аналогичную российскому «миру». Сельские общества самостоятельно проводили раскладку поземельной подати, которая рассчитывалась «на основе выборки урожаев с местных земель, умноженной на среднюю рыночную цену выращенной продукции за последние пять лет»[573]. В то время как поземельно-податным устройством руководила русская военно-гражданская администрация, распределение налогов было обязанностью деревенских старейшин. Термин «сельское общество» представлял собой колониальное изобретение, не имевшее аналогий ни в местном языке, ни в юридическом языке народных судов. По этой причине регистрация прав членов сельских обществ на земельные участки осталась в ведении казийских судов[574]. Обмен участками между частными лицами мог происходить не только в пределах одного сельского общества, но и между членами разных обществ. Однако для утверждения права собственности на землю недостаточно было одного акта за подписью и печатью народного судьи. Поправки к Положению об управлении Туркестанского края, принятые в 1900 году, позволили частным лицам выходить из состава сельских обществ, оставляя себе право владения личным участком земли – выделом. Право собственности на выдел закреплялось в документе, называемом «данной на владение»[575]. При этом не наблюдается никакой очевидной связи между правовыми актами, которые оформлялись в народных судах, и данными на владение, которые выдавались членам сельских обществ колониальной администрацией. Эти два типа документов относились к различным бюрократическим жанрам, а оговоренные в них права на землю частично пересекались между собой, что создавало ситуацию хаоса. Местным жителям оставалось только применить свои знания и смекалку, чтобы воспользоваться данной ситуацией в личных интересах.

При российском правлении казии стали на страже земель, прежде принадлежавших Бухарскому эмирату и Кокандскому ханству. Между тем существовали и другие действующие лица, которые стремились воспользоваться слепыми пятнами нового поземельного устройства и завладеть государственными землями. Я надеюсь продемонстрировать, помимо прочего, что местные группы были заинтересованы в доступе к неорошаемым («малодоходным») землям, таким как пастбища (йайлав), и стремились обратить их в свою частную собственность[576].

3.1. Case Study: партнеры по прибыли

Обратимся к показательному случаю. Рассмотрим дело о земельном участке, ранее принадлежавшем казне Бухарского эмирата. Спорный участок представлял собой сто танабов богарной земли (замин-и лалми-кар) в местности Калта-Сай в низине долины в округе (тумане) Шираз Самаркандского уезда. Хотя корни спора восходят к середине 1850-х годов, конфликт обострился лишь после русского завоевания, когда спорная территория перешла в ведение колониальной администрации.

Наиболее ранние источники, относящиеся к данному судебному разбирательству, описывают следующую ситуацию. В марте – апреле 1856 года джамаат (община) Мулла-Кик рода Туяклы подтвердил в шариатском суде округа Шираз свое право пользования родником, находящимся в местности Ляй-Чашма того же округа, для орошения 50 кошей[577] земли. Члены джамаата сделали коллективное заявление, что родник был ими раскопан, вода направлена в оросительные каналы, а земля, окружающая родник, орошена в соответствии с установленными порядками (ба-кадр-и расм-и хвудха). Кроме того, джамаат Мулла-Кик в присутствии казия подтвердил, что заключил с соседним джамаатом Джангал, относящимся к тому же роду Туяклы, соглашение о передаче (таслим) права собственности на родник в местности Узун-Сай в той же низине для орошения 20 кошей земли. В результате сделки джамаат Джангал получал возможность раскапывать родник в Узун-Сае, орошать земли его водой и заниматься определенными видами земледелия (гашт ва зара‘ат). Очевидно, два джамаата провели раздел государственных земель в местности Калта-Сай, поделив при этом между собой два соседних водных источника: первый джамаат получил право пользования родником в Ляй-Чашме, второй распоряжался родником в Узун-Сае. В исламском юридическом документе ясно указывается, что стороны не имели упомянутую землю в частной собственности, но лишь получали в пользование родники и воду для орошения окружающих земель[578].

Таково было положение дела, когда российские завоеватели пришли в Среднюю Азию. В 1897 году ситуация значительно ухудшилась. Три члена джамаата Мулла-Кик – Бегим-Кул Мирза-бай, Кул-Бегим и Хасан Назар – продали 68 танабов богарной земли в местности Узун-Сай нескольким членам «рода тюрк»[579]. Так как было известно, что в прошлом Узун-Сай был территорией Бухарского ханства, народный суд засвидетельствовал продажу не самой земли, но элементов благоустройства, в данном случае насаждений. Иными словами, правовой документ гласил, что Бегим-Кул Мирза-бай, Кул-Бегим и Хасан Назар продают лишь права узуфрукта на землю. Однако спустя почти месяц после оформления этого документа[580] три продавца земли убедили начальника Туя-Тартарской волости и местного аксакала заявить, что 68 танабов земли, указанные в документе, на деле являлись частной собственностью продавцов – мулком[581].

В конце 1897 года двадцать два жителя кишлака Иничка Чашмаобской волости Джизакского уезда подали прошение военному губернатору Самаркандской области. Все просители являлись членами джамаата Джангал. Они заявили, что с незапамятных времен имеют в распоряжении около 400 танабов богарной земли (бахари-карлик), унаследованной от предков (кадим ал-аййамдан ата-бабалармиздан), ссылаясь на якобы имевшееся у них правовое свидетельство. Кроме того, члены джамаата разъяснили, как они используют землю: каждый год они якобы обрабатывают площадь и живут за счет урожая. Трудности начались, когда Бегим-Кул и Кул-Бегим, живущие в кишлаке Бидана, продали около 100 танабов роду тюрк в Усмат-Катартальской волости. Сделка была якобы заверена ширазским народным судом, который и выдал соответствующее свидетельство[582]. Жители Инички просили русскую администрацию вмешаться и помочь установить истину.

Предварительное расследование по делу было поручено подполковнику Кулчанову, заведующему пригородным участком Самаркандского уезда. Кулчанов ознакомился с подтверждающим свидетельством народного суда, упомянутым в прошении, и усмотрел в «туземном документе» следующее содержание: «Земля в местностях Ляй-Чашма и Узун-Сай мерою двадцать кошей признана за обществом рода Туяклы, которому принадлежат [обе] тяжущиеся стороны». Кулчанов добавил, что 20 кошей, по всей видимости, частично принадлежат жителям Инички и частично – жителям Биданы. Российский чиновник посчитал, что жители Биданы давно продали свою долю земли и теперь пытаются захватить долю, по праву принадлежащую жителям Инички; поэтому теперь они секретно продали тюркской общине 100 танабов этой земли.

По всей видимости, Кулчанов не воспользовался услугами переводчика. Из рапорта очевидно, что подполковник неверно понял большую часть шариатского судебного документа, предоставленного ему жителями Инички. Чиновник посчитал, что жители Инички и Биданы «поделили» землю в местности Узун-Сай. В действительности же в документе указано, что на эту землю имеют права жители Инички, а другая сторона спора – жители Биданы из джамаата Мулла-Кик – обладает правами узуфрукта на землю в местности Ляй-Чашма. Плохое знание местного языка также помешало Кулчанову восстановить правильную последовательность документов и понять стратегию, которую построили Бегим-Кул и Кул-Бегим вместе с волостным управителем и аксакалом, чтобы осуществить продажу государственной земли так, как если бы она состояла в их частной собственности. Когда Кулчанов вызвал на допрос казия, заверившего акт продажи, тот ответил, что согласился оформить подтверждающий документ, так как волостной управитель и аксакал кишлака подтвердили наличие этой земли в собственности продавцов. Очевидно, Кулчанов не смог понять смысл документов на персидском и чагатайском языках и, соответственно, не выявил между документами значительных расхождений. Между тем запись народного суда утверждала, что объектом продажи являются элементы благоустройства, расположенные на богарной земле, в то время как заявления волостного управителя и главы сельского общества касались земли как таковой[583].

Исход дела демонстрирует, что российские власти не всегда могли предотвратить захват коренным населением земель, до завоевания принадлежавших мусульманскому государству. Русская администрация постановила, что дело будет принято к рассмотрению на внеочередном съезде казиев. Краткий доклад съезда сообщает нам следующую информацию. После того как жалоба жителей Инички на захват земли была отклонена, судьи-участники съезда запросили у истцов свидетельства в поддержку своего заявления. Любопытно, что судьи проигнорировали при этом свидетельство шариатского суда, оформленное в доколониальный период. Когда же истцы не смогли представить дополнительные доказательства, судьи попросили ответчиков принести по мусульманскому закону клятву, что они не совершали того, в чем их обвиняют. В этот момент вмешалась третья сторона с предложением уладить дело мирным путем. В результате ответчики заплатили за участок земли сумму в 1500 таньга[584]. Как мы далее убедимся, мирное урегулирование было успешным инструментом, посредством которого местные жители добивались получения прав собственности на захваченные земли.

3.2. Case Study: джалаирские волнения

5 сего января [1887 года] утром я прибыл на местность Кара-Кудук Зааминской волости, при мне были: 1) бывший зааминский казий Абдусаттар Абдул Гафуров, 2) настоящий зааминский казий Мулла Бердыбай Ишбердыбаев, 3) зааминский волостной управитель Дарвиш А. Телеубердиев; 4) около 40 человек почетных посторонних лиц Заамина и 5) из уездного управления переводчик Али Балабанов и джигиты Азиз Ходжа и Исся. Тотчас по нашему прибытию собрались в большом количестве узбеки родов Джалаир и Турк, всего было там толпа много более 100 человек. На местности Кара-Кудук действительно оказались постройки для скота и запашки под огород, чему мною составлен Акт. По отзыву казиев и посторонних лиц постройки возведены прошлым летом <…> Для приведения в исполнение второй половины данного мне поручения, т. е. сломки сакель, мною было объявлено всем присутствовавшим постановление Съезда казиев, состоявшегося в марте месяце 1887 года и распоряжение Вашего Высокоблагородия о приведение его в исполнение <…> Едва я кончил это распоряжение, как бывший тут Мулла Рустем Мулла Файзуллаев с криком заявил мне, что пока он жив, никто не дотронется до сакель и с этими словами выхватил из ножен на своем поясе нож и бросил его к моим ногам, был же я от него на расстоянии 2-х шагов, после этого он положил голову на землю и кричал, чтобы я брошенным ножом отрезал его голову. Тогда начался общий крик всех джалаирцев. <…> Когда Зааминский волостной управитель залез на крышу одной из сакель, предназначенных к сломке, то к братьям Файзуллаевым присоединились их ближайшие родственники – Ярыбек Мулла Рустемов, Кушак Мусурманов и Достбек Мусурманов, а также жены последних трех лиц. Они принимали все меры к противодействию моим распоряжениям и производству полного беспорядка, старались стащить с крыши волостного управителя, боролись с джигитами Азиз Ходжой и Иссою, хлопотавшими о восстановлении порядка и озабоченные моей личной безопасностью, так как толпою я был сжат и оставался в ней без движения. <…> Во время этой борьбы джигиты слышали предложения из толпы взяться за ножи в ограждение интересов Муллы Рустема с родственниками <…> Я громко объявил о том всем, причем Муллу Рустема, его братьев Мирзабека и Бабабека, Ярыбека, Кушака и Достбека арестовал <…> Арестованные были немедленно отправлены в г. Джизак на распоряжение Вашего Высокоблагородия. Настолько был потрясен и взволнован произошедшим, что с трудом составил краткий протокол. За всю мою многолетнюю службу ничего подобного со мной не случалось. После подписания протокола, когда я уезжал с места происшествия, джалаирцы проявили нахальство в высшей степени, бросившиеся в моем еще присутствии бить Турков. Последние вскочили на лошадей и ускакали. Били все, а потому выделить кого-либо я не могу[585].

Так окончилась история о том, как одна семья пыталась захватить государственные земли в горах Джизакского уезда, до российского завоевания принадлежавшие казне Бухарского эмирата. Это не история героического сопротивления угнетенных коренных жителей российскому господству в Средней Азии. Скорее, данный эпизод является последним актом драмы, центральными действующими лицами которой были местные сообщества, с эмоциональным жаром утверждавшие свои права на земельную собственность, которые не могли ничем подтвердить.

История данного конфликта насчитывает более двадцати лет. По меньшей мере на протяжении целого поколения два джамаата, Джалаир и Турк, конкурировали за водные и земельные ресурсы вдоль реки Джалаир. Река протекала с юга на север по маловодным землям примерно в 20 км от города Заамин. У реки находились деревня (мавза‘/кишлак) и летнее пастбище (йайлав), которые также носили название Джалаир. В результате столкновений между джамаатами Джалаир и Турк один из них завладел летним пастбищем по соседству с деревней. Члены джамаата стали культивировать эти земли для своих целей и не допускали к ним других людей. Впоследствии история осложнилась, когда права на пастбище заявила третья сторона. Однако давайте начнем с самого начала.

Наиболее ранние данные по делу мы находим среди документов, собранных русскими чиновниками, в записи, датируемой маем 1861 года, то есть за несколько лет до российского завоевания. Согласно документу, двадцать четыре человека пришли к казию Ура-Тюбе – небольшой полуавтономной области, отличающейся политической нестабильностью[586] и, по всей видимости, формально находившейся под контролем Бухарского эмирата. Истцы намеревались зафиксировать существенные изменения порядка совместного пользования водой реки Джалаир. Прежде речная вода была доступна всем и распределялась по древнему обычаю местного населения, а именно: каждый джамаат имел право на 20 объемов воды в день (муштамал бар давра-и бист шабана руза ба расм-и кадим-и ахали). Группа владельцев (маликин) воды решила обратиться к услугам казия Ура-Тюбе, чтобы увеличить свою долю воды на три дневных объема. При этом они передавали право владения (тамлик) одним дневным объемом воды (йак аб) трем лицам: Раджаб Али-баю, Субханкули и Савир Кули-баю. Эти трое человек заплатили 14 000 таньга виднейшему из владельцев воды – Мусе-диванбеги, тем самым погасив старый долг[587]. Как предполагает титул «диванбеги», Муса занимал высокий административный пост и прежде заведовал налоговыми вопросами в Бухарском эмирате[588]. Должно быть, Муса, воспользовавшись своим авторитетом, потребовал, чтобы трое членов группы заплатили ему столь значительную сумму за право владения водой. Через несколько месяцев Муса-диванбеги пришел к тому же казию и заявил, что он имеет обязательство выплатить Раджабу Али-баю, Савиру Кули-баю и Мулле Рустаму (брату упомянутого Субханкули) ровно ту же сумму в 14 000 таньга. Нам неизвестно, почему Муса был вынужден вернуть деньги. Однако данный момент представляет интерес, поскольку он демонстрирует выделение из джамаата Джалаир маленькой автономной группы. Внутренний баланс сил этой группы склонялся в пользу потомков (авлад) некоего Файзуллы. Двое сыновей Файзуллы, Мулла Рустам и Субханкули, имели во владении по два объема воды каждый. Через несколько лет они с семью братьями закрепили за собой право владения (мулк) 200 маннами[589] земли в местности Джалаир. Эта земля граничила с другим родовым имением (муша‘), принадлежавшим сыновьям Файзуллы; таким образом, расширились владения всей семьи[590].

Потомки Файзуллы во главе с Муллой Рустамом не скрывали стремления завладеть землей Джалаира. Они всенародно объявили о своих намерениях, присвоив после российского завоевания пастбище в горной местности Кара-Кудук и начав возделывать эту землю. Тогда джалаирцы, в частности группа людей под началом некоего Ибраима, стала жаловаться, что испокон веков эта земля использовалась под пастбища и лишь малая ее часть была отведена под сельскохозяйственное производство. В начале 1884 года другая группа истцов обвинила Муллу Рустама и еще шестерых человек в том, что они незаконно захватили земли и отказывают джалаирцам в доступе к ней. Противники Муллы Рустама привлекли к делу внимание русских властей. Обратившись к колониальной администрации с прошением, недовольные джалаирцы заявили, что имеют в собственности около 1000 батманов унаследованной от предков земли, включающей в себя пашни и летние пастбища (тахминан минг батманлик ер кадим ал-аййамдан ата-бабамиздан килган экин ва яйлав джайларимиз эди). Согласно прошению, Мулла Рустам и его соратники распространяли слухи, что земля в Кара-Кудуке была якобы ими куплена (сатиб алдук диб). Данный документ, важность которого для исхода дела мы обнаружили уже многим позже свершившегося факта, помещает последовавшие события в контекст имперского законодательства: мог ли Мулла Рустам со своими родственниками действительно купить эти земли?[591] За прошением последовала инспекция, в ходе которой Мулла Рустам, пытаясь отстоять право собственности на земли, проявил резкое поведение. Однако главным оружием в этой войне стали не ножи, а документы. С течением времени количество документов росло, а вместе с ним росло и богатство Муллы Рустама.

Расследование возглавил капитан Рыбушкин, помощник начальника Джизакского уезда. Рыбушкин пришел к заключению, что спорная земля никогда не была пахотной, но представляла собой летнее пастбище, принадлежащее джалаирцам. Если бы землю стали возделывать под сельскохозяйственные культуры, то кочевники лишились бы летних пастбищ. Соответственно, Рыбушкин решил, что обеим сторонам было запрещено превращать спорные земли в пашни; при этом джалаирцы были вправе использовать их под пастбища для скота. В этой связи русские власти распорядились запретить распашку земель до проведения поземельно-податных работ; джалаирцам разрешалось пасти на этих землях скот. Данное решение было отражено в Постановлении № 2674 генерал-губернатора от 22 апреля 1882 года[592].

Группа под началом Ибраима была недовольна решением российских властей. Через несколько месяцев члены этой группы направили администрации жалобу, что новый запрет на пахотные работы якобы ударил по их финансовому благосостоянию, поскольку урожаи значительно снизились. Ибраим и его сородичи просили русских чиновников дать разрешение на распашку того же участка, заявляя, что он «принадлеж<ит> нам»[593]. Начальнику Джизакского района Панкратову данный аргумент показался убедительным. Районный начальник решил, что Ибраим защищает бедняков от нападения группировки богатых, возглавляемой Муллой Рустамом. Панкратов был убежден, что прошение Ибраима «справедливо», и заключил, что разумным будет выделить часть пастбищ в распоряжение группы под распашку и засев[594]. Прямой руководитель Панкратова, начальник Ходжентского уезда, в целом согласился с наблюдениями своего подчиненного, однако заметил значительное противоречие между предложением относительно участка земли и информацией по делу, представленной Панкратовым[595]: означенная земля никогда не обрабатывалась плугом и испокон веков находилась «в пользовании кочевников». «Следовательно, – спрашивает начальник Ходжентского уезда, – если эту землю распашут, то не стеснено ли будет кочевое пастбище? В отрицательном случае, если кочевники имеют достаточно земли для пастбища, то прошу разрешить запашку бедной партии»[596]. Мы видим, что русские автоматически подразумевали, что те, кто пользовался пастбищами, непременно были кочевниками.

Как и в предыдущем случае с землей в Узун-Сае, тяжущиеся стороны в итоге обратились в народный суд за мирным разрешением спора. Мулла Рустам, выступая от сорока домохозяйств, подписал документ о разрешении спора с группой Ибраима по поводу территории в Кара-Кудуке, представляющей собой необрабатываемые и пастбищные земли (замин-и буз-и мар‘ат ва йайлав). В обмен на снятие претензий значительная часть земли в Кара-Кудуке передавалась в совместную собственность Муллы Рустама, его брата Хасана и сообщества, от имени которого они выступали (ба майан ва джама‘а-и му‘аккалин махсус гарданида)[597].

Таким образом, подав жалобу на односельчан, мусульмане могли добиться права на пастбищные угодья, впоследствии заверив данное право актом о мирном урегулировании спора. Для обоснования своей позиции перед русскими властями достаточно было продемонстрировать документ народного суда, подтверждающий право на землю. Джалаирцам было известно, что бюрократическое оформление права собственности сыграет ключевую роль в захвате пастбищ. Едва только Мулла Рустам получил копию документа о праве собственности на пастбища, двое членов его группы вновь подали жалобу русским властям:

В этом году съезд народных судей вынес решение по поводу земли в Кара-Кудуке. Судьи предоставили две копии решения: одну для нашей группы в сорок домохозяйств, другую – для группы Ибраима в шестьдесят домохозяйств. Теперь, когда мы предложили разделить землю между нашими сорока дворами и вспахать ее, Мулла Рустам заявил, что решение касается его одного и к нам не относится. Дабы избежать дальнейших споров, мы просим вас отдать приказ о разделении нашей земли[598].

Немедленно на место был выслан зааминский аксакал для проведения расследования. В докладе джизакским властям он объясняет, что в борьбе за Кара-Кудук жители поселения Джалаир разделились на две группы, первая из которых составила шестьдесят домохозяйств, а вторая – сорок. Первая группа заявила о намерении распахать спорную землю. Вторая группа во главе с Муллой Рустамом утверждала, что землю нельзя распахивать, но следует ее сохранить в качестве летнего пастбища. Однако Мулла Рустам солгал; получив землю в собственность, его люди начали ее возделывать:

Пользуясь водой из небольшой реки неподалеку, распахивая и обрабатывая землю, Мулла Рустам со своими людьми заявил, что означенная земля принадлежит ему [ерим хакким]. Они посеяли шесть пудов ячменя [1 пуд семян дает около 100 кг ячменя]. Еще пять пудов ячменя они выращивают в местности Иланлы, на пастбище вверх по течению от Кара-Кудука. Кроме того, еще выше по течению он распахал землю примерно на шестьдесят пудов, в прошлом уже паханную [ак ер]. Часть этой земли занята пшеницей, другая часть – ячменем, оставшаяся часть необработана [курук]. Наверху также есть пруд [хавз], из которого берут воду для орошения[599].

Чтобы закрепить свое право на пахотную землю, Мулла Рустам сообщил членам своей группы, что уплатил за нее налог, и попросил их поучаствовать в налоговых расходах. Двадцать одно домохозяйство из сорока отказалось платить; кроме того, они потребовали выделить им надел (хисса) в собственность, чтобы обрабатывать его независимо от остального сообщества (ира‘ат киламиз). Мулла Рустам был против и потребовал от несогласных сперва уплатить долю налога на пашни в Кара-Кудуке. «Если двадцать одно домохозяйство не сможет заплатить, – решает Мулла Рустам, – пусть продолжают использовать землю под летнее пастбище».

Зааминский аксакал первым осознал, что если молва об этом деле распространится, то и другие джамааты попытаются захватить пастбища под сельскохозяйственные нужды. Поэтому он проинформировал русских чиновников, что кара-кудукскими землями пользуется и другое сообщество, а именно джамаат Турк, имеющий право пасти скот на этих землях в течение двух летних месяцев ежегодно. Аксакал также предупредил военно-гражданскую администрацию, что если с двадцати одного двора действительно будет собран налог и Мулла Рустам с джалаирцами получат право обрабатывать пастбищную землю, то туркцы могут выдвинуть аналогичные требования. Очевидно, старейшина Заамина предлагал российским властям оставить землю в Кара-Кудуке под пастбища, чтобы избежать конфликтов и народных волнений[600].

За день до того, как зааминский аксакал выслал доклад уездному начальнику, члены джамаата Турк сделали стратегический ход и обратились к российским властям с прошением:

Хотя съезд казиев постановил, что наша земля должна остаться летним пастбищем в общественной собственности, Мулла Рустам и его сообщество пашет и обрабатывает ее, несмотря на то, что стороны достигли соглашения по шариату, что земля должна остаться пастбищем. Теперь мы тоже хотим обрабатывать землю и посему обращаемся к вам с просьбой назначить надежного человека, чтобы уладить дело и избежать дальнейших конфликтов. Мы просим признать наше право на землю и разрешить нам использовать ее по своему усмотрению, как летовку или как пашню[601].

И снова зааминский аксакал был отправлен в Кара-Кудук. Старейшина выяснил, что каждый год по заведенному обычаю члены джамаата Турк раскапывают в Кара-Кудуке родник для водопоя скота. Однако в этом году Мулла Рустам со своими людьми помешали им это сделать. Русские решили арестовать Муллу Рустама на семь дней по обвинению в незаконном захвате земли и поручили аксакалу принять меры, чтобы другие собственники не ограничивали менее зажиточных жителей в доступе к пастбищу[602].

Тем временем правосудие торжествовало. Народный суд в составе шести казиев вынес решение по делу Муллы Рустама, его братьев и других жителей поселения Джалаир против джамаата Турк. Казии сопоставили копию решения, более года тому назад выданную джамаату Турк, с записью в регистровой книге народного суда. Дело в том, что за год до этого суд нашел доказательства определенным заявлениям Муллы Рустама и его брата: как-то раз эти два человека признали, что с древних времен туркцы использовали кара-кудукские земли под пастбища, а водные источники на них – для водопоя скота; кроме того, братья заявили, что никто из них двоих не ограничивал джамаат Турк в доступе к означенной земле. В свете этой информации члены джамаата Турк согласились снять с джалаирцев все претензии, если Мулла Рустам и его люди согласятся не мешать им пользоваться землей. Таким образом, конфликт разрешился мирно[603]. Однако после этого Мулла Рустам занял другую позицию и потребовал зарегистрировать кара-кудукские земли как собственность (милкиййат) его джамаата, хотя и нельзя было с полным основанием утверждать, что земли принадлежат ему. Казии объяснили Мулле Рустаму, что четыре свидетельства о снятии претензий (турт хат васика-и ибра’), которые он предоставил суду, не доказывают его право распоряжаться землей как собственностью (мулк булмайдур). По словам правоведов, местность Кара-Кудук является государственной землей (падишахлик мамлака), а право пользования ею принадлежит обеим сторонам – при том условии, что она будет использоваться под пастбища (иккави хам яйлав килиб мутасарриф булмаклари даркар)[604].

После решения народного суда областное управление издало постановление, согласно которому любую группу людей (кайси джама‘адан булса), желающую оформить в народном суде любой документ, касающийся прав на землю, был обязан сопровождать элликбаши (староста). В отсутствие элликбаши казии не имели права заверять такие документы. Очевидно, русские осознали, какую угрозу представляют местные носители власти, желающие присвоить земли, ранее принадлежавшие ханству[605]. Русские оказались совершенно правы: Мулла Рустам между делом обратился в другой народный суд и потребовал оформить документы, подтверждающие его право на большой земельный участок. Народные судьи не захотели поддержать инициативу Муллы Рустама и отказались подписывать документы (это еще раз доказывает, что не все казии были склонны к коррупции). Тем не менее Мулла Рустам просто так не сдался. Через два года после описанных событий до джизакских уездных властей дошли слухи, что некий человек использует кара-кудукские земли в сельскохозяйственных целях[606] и даже построил там несколько амбаров[607]. Стычки между джамаатом Муллы Рустама и джамаатом Турк продолжались до тех пор, пока начальник Джизакского района не приказал изгнать Муллу Рустама из местности[608]. Районный начальник заявил, что этот человек представляет собой угрозу для авторитета российской власти в регионе. В официальном письме начальник описал Муллу Рустама как «богатого местного кулака», отказывающегося подчиняться российской власти. Глава района уточнил, что если не принять мер и не наказать нарушителя за крамольное поведение, то его популярность среди местного населения безмерно возрастет[609].

Война Муллы Рустама и джалаирцев за орошаемые земли (замин-и аби-кари) не ограничилась борьбой за Кара-Кудук с Ибраимом и удержанием джамаата Турк на безопасном расстоянии. Еще одним неприятелем стал соседний джамаат Балгалы. Земля, по поводу которой возник конфликт, находилась в нескольких километрах от Джалаира, рядом с поселением Шаид-Кутчи (иногда называемым Шаид-Балгалы), стоявшим на реке Ак-Булак. Ситуация была особенно невыгодна для джамаата Балгалы, поскольку спорная земля была окружена родовыми имениями (муша’) членов других общин, в том числе джалаирцев. Первый раунд конфликта окончился в 1881 году в народном суде, где представители джамаатов Балгалы и Джалаир заключили между собой соглашение. По этому соглашению половина спорной земли и соответствующий объем воды реки Ак-Булак переходил в собственность (хакк ва милк-и халис) Муллы Рустама, Ибраима и возглавляемых ими групп джалаирцев[610].

Конфликт между джалаирцами и балгалинцами возобновился в 1904 году, когда с ревизией приехала джизакская поземельно-податная комиссия. Так как сообщества не могли договориться о границах земли, комиссар потребовал вмешательства судебного пристава Зааминского района. Вот как глава комиссии описывает сцену, развернувшуюся перед его глазами в Шаид-Кутчи:

Прибыв на место, выяснил следующее: жители к<ишлака> Джалаир заявили претензию, что их земли граничат с землями жителей к<ишлака> Шаид Балгалы с западной стороны (от Балгалы) по дороге, идущей вдоль кишл<ака> Балгалы, а жители этого кишлака опровергают, указывая границы за 1½ версты на запад по богарным землям – востребовал документы. <…> границу я совершенно не смог уяснить. Стороны к обоюдному соглашению не пришли. Я решил это дело передать в народный суд. Были в моем присутствии выбраны по 2 доверенных, которые проявили согласие разбираться, причем в съезде народных судей <…> Я съезду судей подробно объяснил положение дела и приказал точно определить западную границу <…> не трогая посевные земли, т. к. посевные земли уже давно разделены прежним съездом [народных судей] 23 года тому назад [в 1881 году]. Съезд прибыл на место, постановил свое решение на свидетельских показаниях, по приводе к присяге. Решением этим определяется западная граница по дороге в кишлак Шаид Балгалы, с захватом части кишлака и посевных полей. <…> К джалаирцам отходит большая часть посевной земли, что совершенно не должно быть, соображаясь с решением прежнего съезда; кроме того, к джалаирцам переходит часть кишлака с постройками, мечетью и старым кладбищем, все богарные и луговые поля и почти вся вода. <…> Ввиду того, что съезд народных судей <…> не выяснил точно западную границу и вопреки приказанию отнюдь не трогать посевные земли, я со всем народом обоих кишлаков и с гг. комиссаром и землемером выехал на западную сторону от киш<лака> Балгалы и от родника Ак-Булак начал выяснять, кто засевает поля, так сказать, определять фактическое владение. Обе стороны совершенно согласно стали давать показания и точно указывали, где идут посевы этой или другой стороны, причем луговые поля находятся в пользовании обеих сторон. По выяснении фактического владения все посевные земли и кишл<ак> Балгалы должны считаться балгалинцам, часть богары и почти половина луговых полей. Тут же на месте был произведен глазомерный чертеж, при сем прилагаемый, в котором я, капитан Рубахин и землемер Плегер обозначили <…> проект границы земель Балгалы-Джалаир, с чем балгалинцы вполне согласны, но джалаирцы упорно отстаивают свои показания и не согласны с проектом, желая оставить земли на границе: дороге возле кишл<ака> Балгалы[611].

Мы видим, что балгалинцы подали жалобу на решение съезда казиев. Дело было рассмотрено в окружном военном суде в Самарканде. Были взяты показания нескольких свидетелей, в том числе поземельно-податного комиссара капитана Рубахина, который представил взгляд на конфликт изнутри. Капитан Рубахин заявил, что спор был инициирован несколькими «недобросовестными» жителями Джалаира во главе с ‘Али-беком (сыном Муллы Рустама), «бывшим волостным, сидевшим в тюрьме за подкуп». Свидетель отметил, что единственным доказательством, которое ‘Али-бек представил в пользу своих заявлений, были материалы заседания народного суда 1881 года, в которых был кратко означен факт раздела земли между жителями Джалаира и Балгалы. Комиссар также подчеркнул, что джалаирцы воспользовались отсутствием иных документальных свидетельств раздела земли, которые дали бы более подробную картину дела. Тем не менее Рубахин был твердо убежден, что ответственность за несправедливое решение лежала на

небрежности съезда, которая, обнаружившись во всей полноте <…> оправдала надежды джалаирцев. Приняв на рассмотрение дело по этому спору, съезд должен был, согласно данному Вами приказанию, определить по шариату границу богарных земель джалаирцев по смежности с Шаид-Балгалы и этим закончить свое дело, – между тем, не исполнив Вашего приказания, не исследовав документа (васики), не быв на месте и не осмотрев указанных в документе, уже разделенных ирригационных земель, съезд ни с того ни с сего разделил кишлак Шаид-Балгалы, причем клеверные поля, два мазара, мечеть и 21 двор с постройками и лесонасаждениями, находившиеся у жителей в бесспорном, постоянном потомственном владении, пользовании и распоряжении[612], отнесены к Джалаиру на основании только принятой присяги несколькими подозрительными туземцами, не знавшими даже, как выяснилось на нашем опросе, в чем именно они присягали. Решение безусловно неправильное, пристрастное, несообразное ни с какими законами, и я считал бы обязательнейшим для себя долгом хлопотать везде, где только можно, о безотлагательной отмене его, а также о непременном привлечении всего состава съезда к ответственности за неисполнение приказания, за проявление крайней небрежности в своем серьезном и важном деле, за умышленно недобросовестный подбор свидетелей, за такое явное, наглое издевательство над правосудием[613].

Вряд ли этот возмущенный рапорт капитана Рубахина убедил русские власти ограничить амбиции Муллы Рустама и его сына. Однако Самаркандский окружной суд, по всей видимости, легко нашел нужные аргументы в пользу пересмотра решения казиев. В результате пересмотра военные чиновники постановили, что съезд нарушил государственный закон (ст. 211 Положения об управлении Туркестанским краем), согласно которому народные суды имели право слушать лишь дела физических лиц, в то время как сельские общества являлись юридическими лицами. Следовательно, дело подпадало под юрисдикцию русских мировых судов. Таким образом, решение народного суда было отменено[614]. На этот раз одного свидетельства о мирном урегулировании дела оказалось недостаточно для захвата пограничных земель (ил. 2).

Выводы

Русская поземельная политика в Средней Азии строилась на предполагаемом признании локальных форм землевладения и землепользования. Логическое обоснование такой политики было простым: утверждение существующих форм земельной собственности должно было принести империи стабильный налоговый доход. Вопросы о том, считала ли Российская империя такой поток доходов достаточным для финансирования туркестанского колониального проекта и как программа поземельно-податного устройства сочеталась с политикой переселения, выходят за рамки данной книги. За ответами на эти вопросы читатель может обратиться к блестящим работам Беатриче Пенати[615].

Большую важность для правовой истории русского Туркестана представляет тот факт, что колонизация повлекла за собой бюрократизацию местных представлений о собственности и последующую их модификацию. Результатом плана Российской империи по сохранению туземных концепций землевладения и землепользования стало сужение прежнего многогранного понимания земельных отношений и превращение его в либеральную концепцию землевладения. Согласно местным источникам, в эпоху до российского завоевания среднеазиатские правители, землевладельцы и арендаторы воспринимали землю скорее в терминах узуфрукта и ренты, чем в терминах имущественных отношений. Это нашло отражение в исламских юридических источниках и нотариальных документах, где правовой термин «милк» («собственность») обозначает доход с земли, а не саму землю. Земля не являлась лишь товаром, который можно обменять или монетизировать; жители Средней Азии, как правило, рассматривали ее с точки зрения сельскохозяйственной продукции, которую может дать тот или иной участок. Поэтому, согласно местным юридическим источникам, право собственности на землю следует приравнивать к праву собственности на доход с земли и рассматривать эти права как эквивалентные друг другу. Иными словами, крестьянин, работающий на участке земли в Маргилане и получающий свою долю урожая с него, не особенно был озабочен тем, что этот участок с юридической (то есть формальной) точки зрения принадлежал жителю Ташкента. Действительно, крестьянин мог перепродать свои имущественные права на землю другому лицу, заявив, что посадил на участке деревья, построил склад или амбар. Исламские правовые документы говорят нам, что частные лица могли продавать и покупать не сам участок земли, а расположенные на нем элементы благоустройства (ускуна/сукнийа). Представляется маловероятным, чтобы крестьянин мог иметь право собственности на какое-либо отдельное плодовое дерево; однако он, должно быть, понимал, что его права на землю, где растет это дерево, обусловлены наличием в его собственности доли урожая с дерева. Среднеазиатские фетвы ясно демонстрируют, что землевладельцам порой нелегко было выселить крестьян-арендаторов с земли, поскольку принадлежащее крестьянам право узуфрукта порождало право собственности (тасарруф-и маликана); соответственно, земля находилась во владении как арендодателей, так и арендаторов.

Данная ситуация входила в противоречие с русским пониманием землевладения. Наделив документы о праве собственности на землю (в частности, на пашни) исключительной доказательственной силой, русская бюрократия ограничила возможности лиц, обладавших лишь правом распоряжения общественной собственностью, и групп, практикующих сезонное пастбищное животноводство. Скотоводы редко испытывали необходимость в официальных документах, если только хан и его канцелярия не ограничивали конкретную группу в правах на земли какими-либо особыми условиями правовых соглашений. До вмешательства русских колонизаторов животноводческие группы полагали, что имеют право распоряжаться землями, принадлежащими им с незапамятных времен. Однако при этом колониальная бюрократия, напротив, упростила положение дел для тех, кто мог документально подтвердить свои реальные или мнимые права на обрабатываемую землю. В этих условиях, как мы видим из документов уездных управлений, на множестве фронтов развернулась война за милк. Нам известно, что местная борьба за территорию часто оканчивалась заключением мирного соглашения, по условиям которого одна сторона уплачивала другой некоторую сумму за земли. Тот факт, что подобные случаи обмена часто касались земель, прежде являвшихся частью ханской казны, – не совпадение. Прошло совсем немного времени, прежде чем коренные жители осознали, что новый бюрократический режим Российской империи представляет собой не преграду, но ценный юридический ресурс; тем не менее было бы чересчур поспешно заключить, что борьба между местными группами за земли была не реальной, а искусственной.

Глава 4

Упразднение благотворительных фондов

Введение

Я начну эту главу с истории из личного опыта, обернувшейся внеплановым этнографическим наблюдением. Во время своей последней поездки в Узбекистан я услышал один из множества рассказов об исламских благотворительных фондах – вакфах. В Хорезме стоял октябрь 2014 года. Было солнечно. Весь день я провел со своим информантом Эркинбоем, разбирая частные собрания исламских рукописей в деревне Оромобод. Только мы отправились домой, как я споткнулся о провод и порвал правый ботинок. На лице моего спутника отразились смущение и тревога. Эркинбой решил, что мы должны отклониться от нашего маршрута и пойти в Хиву, где находилась ближайшая обувная мастерская. Пока мы шли по цитадели Ичан-Кала мимо безмолвных зданий медресе XIX века, мой информатор с чувством собственной правоты объяснял, что в далеком прошлом за этими покинутыми ныне учреждениями стояли могущественные вакфы, которые были впоследствии упразднены при советской власти. Мой проводник сокрушался, что прошли золотые дореволюционные годы, когда исламский мир Хивы здравствовал и процветал благодаря вакфам. Рассказ моего информатора был похож на другие истории о вакфах, которые я слышал несколько лет назад в других городах – Самарканде, Бухаре, Ташкенте. Все эти истории были объединены одним сюжетом: в закрытии вакфов по всему региону виноваты одни лишь Советы; это при том, что советскую власть в Узбекистане в действительности представляло новое поколение местных мусульманских коммунистов[616]. Однако подобные истории основываются еще на одной наивной идеалистической предпосылке: вакф – это всегда выгодное и благоприятное для мусульман предприятие.

В данной главе я рассмотрю попытки упразднения различных вакфов в период до и после российского завоевания Средней Азии в 1865 году. Прежде всего, я проанализирую несколько жалоб на несправедливое распределение вакфных ресурсов, в частности прошения от наследников, которые не были указаны основателем вакфа в качестве бенефициаров. Безусловно, мое изыскание имеет лишь ориентировочный характер, поскольку упоминания о попытках аннулирования того или иного вакфа мы находим почти исключительно в правовых источниках, где несправедливость распределения вакфных ресурсов (реальная или мнимая) описывается достаточно общими словами, без подробностей. Краткость формулировок в этих исторических документах предполагает, что люди, несогласные с механизмом распределения вакфных благ, должны были обладать информацией о доступных им юридических ресурсах. Спектр этих ресурсов расширили русские власти, установив в регионе плюралистичный правовой режим. Таким образом, у местных жителей появилось больше возможностей добиться упразднения того или иного вакфа и затем обратить вакфное имущество в свою личную собственность. Анализ данного феномена необходим для оценки изменений в области правовых знаний мусульманского населения колониальной Средней Азии.

В общепринятом понимании вакф прежде всего представляет собой акт «благотворительности»[617]. Предполагается, что учреждение любого вакфа полезно и желательно для сообщества верующих мусульман, а сам акт передачи имущества в вакф, субсидирующий какое-либо (религиозное) учреждение, наделяет передающего ореолом благочестия[618]. Человек, который передает узуфрукт на свое имущество в собственность медресе или мечети или же использует доход с земли, чтобы финансировать собрания по изучению Корана, становится примером праведности[619]. Именно в таком свете историографы представляют бухарских эмиров Даниялбия (годы правления: 1758–1785), Шахмурада (годы правления: 1785–1800) и Хайдара (годы правления: 1800–1826), называя их справедливыми правителями (падишах-и шахиб-и насфат ва ‘адалат) и восхваляя их за защиту шариата и восстановление вакфов, пришедших в упадок[620]. Концепция общественной полезности (маслаха) предполагает, что создание вакфа является благочестивым по своей природе поступком, гарантирующим вознаграждение (саваб) после смерти[621]. Это также относится к «семейным вакфам», учрежденным «из благочестивых побуждений»[622].

Как правило, концептуализация феномена вакфов не выходит за пределы нарратива о доброй воле. Однако это не значит, что вакфы всегда вызывали одинаковую симпатию или тем более нравственное одобрение всех действующих лиц. Вакфы не только заботились о множестве мусульманских душ, но и тяжелым бременем лежали на отдельных людях. Можно было бы описать попытки конфискации вакфного имущества как случаи экономической «хищности»[623], однако возможно, что и управляющие вакфами настолько же хищнически относились ко всем, кто попадался им под руку. Рассмотрим случай некоего Насирджана, хозяина лавки у стены медресе имени Муллы Мискина в Самарканде[624]. Когда мутаваллий (управляющий) вакфа, на деньги которого содержалось учебное заведение, заявил, что лавка входит в вакф, субсидирующий медресе, Насирджан оказался непосредственным участником этого конфликта. Агрессивная позиция мутаваллия не смутила Насирджана, и он встал на защиту своих прав. Вооружившись письменным подтверждением права собственности на лавку и доходы с нее, он договорился встретиться с противной стороной в казийском кабинете. Выслушав обвинение, казий потребовал, чтобы мутаваллий представил доказательства в свою пользу, однако тот не смог этого сделать. Теперь Насирджан мог бы принести клятву по шариату и таким образом выиграть суд. Однако в дело вмешалась небольшая группа старейшин[625], присутствовавшая при разбирательстве, и настояла на примирении (мусалаха) между сторонами[626]. Старейшины настояли на том, что Насирджан должен внести вклад в вакф (хайрийат ал-вакф), поскольку его лавка занимает участок (‘арса) земли, принадлежащий вакфу. В результате вмешательства старейшин казий оформил свидетельство о мирном соглашении, по условиям которого Насирджан обязывался выплатить мутаваллию «взнос за аренду земли» (в документе указанную как сулхана – от слова сулх, «примирение»). Вне всякого сомнения, лавка оставалась в собственности Насирджана, однако соглашение обязало ее владельца выплатить определенную сумму мутаваллию.

Информация о данном деле оказалась в личной тетради мутаваллия другого вакфа, на средства которого содержалось медресе Тилля-Кари – одно из важнейших исламских учебных заведений Средней Азии[627]. Владелец тетради посчитал поучительным тот факт, что мутаваллий в итоге судебного разбирательства получил право требовать арендную плату за имущество, не принадлежащее вакфу. По всей видимости, мутаваллию, распоряжавшемуся доходами и расходами вакфа в поддержку такого крупного образовательного учреждения, как Тилля-Кари, необходимо было совершенствовать свои навыки привлечения дополнительных средств. Одним из этих дополнительных средств стала арендная плата за пользование земельным участком, примыкающим к территории медресе.

Однако, с точки зрения правоведов, захватническая политика мутаваллиев едва ли могла принести выгоду на практике. Полезным примером будет одна фетва, выпущенная в связи с конфликтом между мутаваллием одного вакфа и группой издольщиков (музари‘ин). Мутаваллий заявил, что земля, на которой работают крестьяне-издольщики, является вакфной, и подал на них в суд. Когда стороны предстали перед казием, мутаваллий не смог предоставить убедительных доказательств в поддержку своего заявления. Соответственно, издольщики могли бы принести клятву, и дело было бы закрыто. Однако, как и в деле Насирджана, клятвы не последовало; вместо этого стороны пришли к мирному соглашению на том условии, что издольщики уплатят арендный взнос (сулхана) в обмен на снятие всех претензий со стороны мутаваллия. Позже мутаваллий изменил свое решение и отказался от платы, потребовав у ответчиков вместо этого бóльшую долю урожая со спорной земли. Однако здесь муфтий выступил против недобросовестного поведения мутаваллия: «Любая претензия, в пользу которой мутаваллий не может представить устных либо письменных доказательств, не подлежит рассмотрению»[628].

Управляющие вакфами полагали, что обязаны принимать любые меры, даже не совсем традиционные, для приумножения вакфного имущества. Это не означало, что рядовые жители Средней Азии всегда одобряли действия мутаваллиев. По-видимому, жители считали хищническим поведение мутаваллия, который приумножал вакфное имущество, заявляя необоснованные претензии на чужую собственность. Среднеазиатские мутаваллии могли захватывать большие территории и делать их вакфным имуществом, несмотря на заявления владельцев о том, что земля принадлежит им с незапамятных времен. Приведем один из случаев подобного агрессивного поведения. Мутаваллий некоего вакфа подал в суд на группу землевладельцев, заявив, что земля в их собственности принадлежит вакфу. Свое заявление мутаваллий подкрепил вакфным документом (вакф-наме), в котором указывались границы земель, переданных в дар. На деле же границы территории вакфа менялись с течением времени вследствие различных сделок и более не соответствовали границам, указанным в документе. Поэтому для подтверждения прав вакфа на спорную землю одного вакф-наме было недостаточно. Чтобы укрепить свою позицию и заставить землевладельцев отступиться от имущества, мутаваллий привел нескольких свидетелей (шухуд), которые дали показания в его пользу. На основании этих показаний истец потребовал провести новые земельные границы (тахдид), в результате чего спорная земля стала бы частью вакфного имущества. Из источника неясно, как в дальнейшем поступил судья; однако нам известно, что землевладельцы отказали мутаваллию в удовлетворении исковых требований, запросив у муфтия следующую фетву:

[Вопрос: ] Мы взываем к благословению Всевышнего. Что говорят имамы ислама, да будет Аллах ими доволен, по следующему вопросу? Дело состоит в следующем: большинство жителей некоей деревни с незапамятных времен пользуются некими землями как [своей] собственностью. Халид, мутаваллий вакфа, подал благородному правителю иск [махзар-и шар‘и] на нескольких людей, пользующихся [теми землями] и не имеющих полномочий выступать в качестве посредников, заместителей или представителей большинства [жителей деревни]. Он [мутаваллий] представил [в поддержку] обвинения вакфный документ обо всех упомянутых землях и потребовал передела границ. В этом случае, согласно шариату, требование безосновательно [на-дуруст], поскольку оно касается не всех землевладельцев. Показания свидетелей в поддержку упомянутого Халида о том, что вакфный документ включает в себя все упомянутые земли, не подлежат рассмотрению по закону, не так ли? Объясните кратко.

[Ответ: ] Да, это так, и Аллах – мудрейший[629].

Неизвестно, чем окончился этот спор, однако мы предполагаем, что землевладельцы предпочли оплатить издержки, связанные с выпуском фетвы, вместо того чтобы уступить мутаваллию и заплатить аренду вакфу. Как мы увидим в главе 5, запрос фетвы требовал некоторых фиксированных издержек, в том числе платы за услуги писца (мухаррир) и печати муфтиев[630].

За известными историями успеха учреждений, спонсируемых вакфами, нередко стоят бессчетные нерассказанные истории о человеческой досаде, семейных раздорах и мстительности. Основание вакфа представляет собой не только благочестивое деяние или акт благотворительности. Это также акт отчуждения некоторой доли имущества у членов семьи основателя, в результате которого отчужденные ресурсы переходят во владение вакфа и его управляющего. Мы находим несколько судебных записей, связанных с ситуациями, в которых смертельно больные люди жертвовали более трети своего состояния на благотворительность, таким образом нарушая исламский закон о наследстве. Согласно этому закону, «если вакф учреждается основателем по завещанию или во время смертельной болезни (мараз ал-мавт), то основатель не может пожертвовать в вакф более трети своего состояния без согласия своих наследников»[631]. Очевидно, учредители вакфов, о которых упоминается в судебных документах, такими решениями вызвали возмущение у своих прямых наследников[632]. В XIX веке в Бухаре была выпущена фетва по делу некоего Муллы Мир-Саййида, который, находясь при смерти, вложил все свои земли в вакф и дал вольную своему рабу. Наследники завещателя заявили, что передаваемое в вакф имущество объемом превосходило одну треть от общего состояния (зийада аз сулс-и мал-и матрука-и вай). Специалисты по вопросам права постановили: ввиду того что вакфом по закону можно сделать не более одной трети имущества, земельное пожертвование и вольную следует считать недействительными (гайр-и нафиз башад)[633].

Возникает вопрос, не свидетельствуют ли подобные дела о том, что вместо благих побуждений завещателями руководило стремление манипулировать родственниками. Хотя создание вакфа предполагало благотворительное пожертвование на последующее содержание мусульманского учреждения и считалось благочестивым поступком, вследствие этого акта заинтересованные лица могли потерять доступ к накоплениям и лишиться возможности принимать участие в делах, затрагивающих их законные интересы. В попытках защитить свою долю наследства некоторые лица могли превратить в вакф часть общего родового имения (муша’). Часто учредители таких вакфов сталкивались с давлением со стороны родственников, которые требовали упразднения (руджу‘) благотворительного фонда[634].

На протяжении главы мы будем рассматривать архивные материалы преимущественно юридического характера. Из них очевидно, что в истории Средней Азии Нового времени (с конца XVIII до начала XX века) было слышно немало голосов, выражающих неодобрение вакфам. Хотя эти голоса часто перекрывались другими, восхвалявшими ханжеские взгляды основателей, они не менее важны для понимания, каким было представление о вакфах в среднеазиатском мусульманском обществе. Я предполагаю, что российская колонизация Средней Азии ознаменовала начало эпохи использования коренными жителями правовых ресурсов с целью аннулирования вакфов. В следующем разделе мы рассмотрим жалобы эпохи раннего Нового времени (XVI–XVIII века) об отчуждении имущества в связи с учреждением вакфов. После этого я приведу несколько судебных документов об успешных и провальных попытках колониальных подданных упразднить тот или иной вакф.

Читатели, знакомые с тонкостями вакфного права, вероятно, посчитают мой акцент на отчуждении имущества тривиальным. На заре истории исламского права мусульманские правоведы, специализировавшиеся на вопросах вакфов, вели дискуссию о том, что основатели вакфов самим актом основания могли лишить определенных лиц права собственности на имущество, ставшее вакфным. Данная дискуссия продолжалась с VII по IX век. В ней участвовали мусульманские ученые, классифицировавшие (и старавшиеся легитимировать) вакфы в контексте исламского закона о наследстве (‘илм ал-фара’из)[635]. Однако тот факт, что ранние правоведы интересовались вопросом отчуждения имущества, не касается данного исследования. В настоящей работе я не предлагаю анализировать категорию отчуждения имущества в исламской юридической литературе о вакфах. Прочтение судебных документов XIX века сквозь призму трактатов IX века имеет мало смысла, поскольку материал настоящего исследования не содержит отсылок ни к самим трактатам, ни к приведенным в них юридическим аргументам.

Интерес состоит в том, чтобы понять, как среднеазиатские мусульмане воспринимали собственные права в отношении имущества, переходящего во владение вакфа. Моей задачей является изложение аргументов и методов, которыми наследники учредителей пользовались для упразднения вакфов. Иными словами, моя цель – ознакомиться с эмической перспективой среднеазиатских исторических акторов (не обязательно правоведов), которые обращались в суд для упразднения вакфов. Если известно, что учреждение вакфа многими считается актом благотворительности[636], можно предположить, что противоположная практика (упразднение вакфа) должна иметь у мусульман негативные коннотации, поскольку она напрямую влечет за собой упадок существующих на средства вакфа исламских учреждений, таких как мечети и медресе; соответственно, культивация моральных ценностей требует сохранения, а не упразднения вакфов. Я надеюсь продемонстрировать, что данное предположение ошибочно. Существующие документы показывают, что правовые субъекты воспринимали упразднение вакфов с точки зрения практической выгоды и мало интересовались моральной стороной дела. Таким образом, представляется естественным, что индивиды, имея возможность применять законодательные нормы для высвобождения вакфного имущества, прибегали для достижения своей цели к любым необходимым экономическим инвестициям.

Данная глава представляет собой часть более широкого проекта, задача которого – внести исправления в поверхностные нарративы о важности установления русской власти для мусульманского общества в регионе. Западные исторические труды, увидевшие свет в эру холодной войны, много внимания уделяют сопротивлению мусульманского населения русским колониальным властям. В своей попытке ревизии историографии периода холодной войны Роберт Круз помещает российскую колонизацию в нарратив прагматичного приспособленчества и целенаправленного альянса между двумя сторонами. По Крузу, мусульмане считали Российскую империю «территорией ислама» (дар ал-ислам), воспринимая колонизаторов как защитников своей веры, и поэтому вовлекали русских чиновников в свои «религиозные споры»[637]. В данной интерпретации есть два недостатка. Во-первых, утверждение, что споры между мусульманами непременно имели «религиозный» характер, основано на предположении, что правовое поведение мусульман определялось лишь их вероисповеданием. Данное предположение ошибочно, поскольку «вера» и «религия» практически не играли никакой роли в формулировке жалобы, к примеру, на кражу скота, вне зависимости от языка оформления жалобы. Следует иметь в виду, что религиозные побуждения истцов и ответчиков могли быть и замаскированы формальным языком юридических источников, на которые опирается мое исследование. Тем не менее язык большинства изученных мной прошений не столь строг и формален, как можно было бы ожидать. В другой своей работе[638] я рассматриваю следующий случай: столкнувшись с проблемами, связанными с опекой, ташкентские вдовы подали коллективное прошение русским чиновникам. При этом истицы следовали определенным языковым стратегиям, никоим образом с религией не связанным. Предположение о том, что конфликты между мусульманами имели «религиозный» концептуальный репертуар, не имеет под собой оснований в виде какого-либо исторического материала, если только мы не произведем наложение понятия «религиозное» на все, что касается шариата. Однако трудно утверждать, что для мусульман имели «религиозную» коннотацию такие преступления, как незаконный захват земли, клевета или побои.

Вторая проблема интерпретации Круза относится к герменевтике. Одно дело – указывать, что некоторые правоведы были признательны русской власти за проявление терпимости к исламу[639]; однако совершенно другое дело – высказать предположение, что жители Средней Азии обращались с прошениями к русским чиновникам именно потому, что воспринимали их как хранителей исламского закона. По всей вероятности, именно это имеет в виду Круз, заявляя, что колониальные подданные «признали в своих новых правителях потенциальных союзников в борьбе за общество, основанное на шариате»[640]. Безусловно, Круз верно утверждает, что фундаментальную роль в укреплении российской власти в Средней Азии сыграло внимательное отношение чиновников к прошениям колониальных подданных. Тем не менее ученый предполагает, что мусульмане подавали друг на друга в суд с целью обеспечить соблюдение шариатских норм поведения, а не для того, чтобы приобрести материальную выгоду. Возможно, некоторые просители и имели четкие представления о мусульманской нравственности; однако трудно объяснить религиозной мотивацией судебные разбирательства, в ходе которых недобросовестные истцы прибегали к откровенной лжи и выдвигали ничем не обоснованные обвинения. Подобные судебные дела не следует игнорировать, и они требуют иных интерпретативных рамок.

Более того, среднеазиатские мусульмане иногда подавали прошения колониальной администрации и вовсе с целью избежать применения норм шариата. В частности, жалобы некоторых жителей Средней Азии касались таких исламских учреждений, как мечети и медресе. Следует считать данный феномен одним из проявлений исламского поведения жителей Средней Азии и воспринимать его как неотъемлемую часть общего культурного опыта быть мусульманином в русском Туркестане[641]. При изучении подобных дел мы можем воспользоваться аргументом, диаметрально противоположным аргументу Круза, а именно: русская колонизация привела к внедрению в Средней Азии новых форм знаний, а с ними и качественно иных моделей поведения. Вслед за Фредриком Бартом я использую термин «знания» для обозначения как экспертных сведений, которыми обладают правоведы и адвокаты, так и мысленных представлений рядовых подданных о правовом мире, в том числе о личных правах. Таким образом, важность данного исследования состоит не в отслеживании институциональных изменений исламского юридического поля, а в объяснении того, каким образом изменилось правосознание жителей Средней Азии.

1. Голоса обездоленных

На данный момент существует лишь несколько исследований, посвященных вакфам и касающихся темы отчуждения имущества. Во всех этих работах рассматриваются так называемые семейные вакфы в сложной взаимосвязи с исламским законом о наследстве. Мириам Хукстер, приводя краткое изложение данных исследований, отмечает, что «семейные вакфы, как обнаруживается, играли важную роль в создании отношений сотрудничества между родственниками по прямой линии, которые являлись в большинстве случаев исключительными владельцами добровольных пожертвований; однако семейные вакфы также могли быть причиной раздоров и напряженности внутри той же группы родственников по прямой линии или же породить конфликт между этой группой и теми родственниками, которые не являлись бенефициарами вакфа»[642].

В настоящее время под семейным вакфом (вакф-и ахли или зурри) обычно понимается один из правовых институтов, созданных мусульманскими правоведами в качестве инструмента передачи имущественных прав по наследству. Как и прижизненное дарение (хиба), добровольное завещание (васиййа) и отдельные акты передачи имущества (таслим)[643], институт семейного вакфа использовался для обхода исламских законов о наследстве – как правило, чтобы гарантировать передачу имущества родственникам по нисходящей мужской линии[644]. Если в результате учреждения вакфа доступ к семейному состоянию оставался лишь у нескольких привилегированных членов семьи, то их родственники, оказавшиеся в невыгодном положении, рано или поздно выступали против вакфа.

В ханафитской юридической литературе Средней Азии не проводится значительных различий между «благотворительными» (хайри) и «семейными» (ахли) вакфами. Категория «хайри» (благотворительные вакфы) включает в себя фонды, учрежденные на благо какой-либо мусульманской организации (а следовательно, и всех мусульман). Категорией «ахли» (семейные вакфы) обозначаются учреждения, ресурсы которых обеспечивают членов отдельной семьи[645].

В среднеазиатском юридическом языке вакфы различают по их владельцам. Так как понятие благотворительности в Средней Азии включало в себя материальное обеспечение родственников[646], правоведы Средней Азии часто выделяют категорию вакф-и авлад (или вакф-и авлади). В данную категорию входят вакфы, главными владельцами которых являются потомки (авлад) основателя; то есть доход от вакфного имущества в этом случае получают сыновья и дочери основателя[647]. На бухарском бюрократическом языке право потомков на получение дохода от вакфа называлось «расма-и авлад» или «расма-и сахм-и авлади». Самое раннее употребление данных терминов я встретил в одном исковом заявлении первой половины XIX века. Из этого документа мы узнаем, что потомки учредителя вакфа подали в суд на мутаваллия, заявив, что последний не смог уплатить им причитающуюся долю (сахм-и авлади)[648]. Похожие формулировки используются в текстах начиная с раннего периода российского правления в Средней Азии. Например, мы находим два указа (мубарак-нама) канцелярии эмира Музаффара (годы правления: 1860–1865), обязывающих судью провести расследование двух дел о предполагаемом злоупотреблении полномочиями со стороны мутаваллиев вакфов. Оба иска были инициированы наследниками основателей; в обоих случаях бенефициары заявляли, что мутаваллий не предоставил им законную долю дохода[649].

Термином «вакф-и авлади» может также обозначаться вакф, основатель которого поставил условие, что мутаваллия следует выбирать из его потомков[650]; при этом мутаваллий имеет право получать комиссионные за управление делами (хакк ат-тавлийа), обычно в размере десятой части (‘ушр) доходов вакфа. Должность мутаваллия в данном случае передается по мужской линии от поколения к поколению до тех пор, пока род не прекратится[651]. Основное различие между двумя вышеописанными интерпретациями категории «вакф-и авлади» состоит в следующем. В первом случае подразумевается вакф, доходы от которого расходуются на благо конкретной семьи; во втором, хотя определенные потомки учредителя и получают право на комиссионные, доходы вакфа идут на содержание мусульманских институтов и заработную плату их работникам[652]. Таким образом, второй тип «вакф-и авлади», в отличие от первого, направлен на благо мусульманского общества. Одним из примеров является вакф ‘Аскар-бия ‘Инака, учрежденный в поддержку медресе и мечети в бухарском квартале Камбар-бий Аталик в начале XIX века. Согласно условиям вакф-наме, позицию мутаваллия должны были занимать потомки основателя по мужской линии (мутавалли-йи ин вакф аз авлад-и зукур-и вакиф). В то же время документ подчеркивает общественную полезность вакфа (ва вакф карданд худжарат-и мадраса ра аз барай-и талаба-и ‘илм ва масджид-и мазкур аз барай-и ‘амма-и муслимин)[653].

Среди документов об основании вакфов второго типа мы находим примеры, в которых оговаривается, что родственники основателя не имеют права занимать должность мутаваллия. К примеру, учредитель мог передать свое имущество мечети и назначить мутаваллием человека, с которым он не состоял в родственной связи – например, имама мечети. Таким образом, должность переходила по наследству уже наследникам имама, а семья основателя была отрезана от вакфных доходов[654].

Существовали и вакфы, которые производили материальные блага и предусматривали права, не передающиеся по наследству. В среднеазиатских источниках данная категория носит название вакф-и ‘амм[655]. Мутаваллии этих вакфов, как правило, назначались местным правителем или специалистом по вопросам права (например, казием). После смерти мутаваллия должность передавалась другому человеку любым лицом, имевшим на это право.

Некоторые улемы (‘улама’, ученые-правоведы) проводили различие между вакф-и махсус, основанными с целью содержания конкретного учреждения – медресе, мечети или мазара, – и вакф-и ‘амм, включавшими в себя имущество, предназначенное для общественного пользования (‘амма манфа‘ати учун) – «фонтаны, мосты, станции, туалеты и т. п.»[656].

Несомненно, семейный вакф типа «авлади» мог вызвать соперничество между потомками основателя по мужской линии. Вот одно из условий вакф-наме, нотариально заверенного по поручению Ходжи Ахрара (1404–1490), знаменитого шейха суфийского тариката Накшбандийа: «Если между потомками и другими [людьми] происходит конфликт по поводу управления вакфом, необходимо обратиться к закону» (агар низа‘и дар мийан-и авлад ва гайр хам дар амр-и ин мавкуфат ваки‘ шавад руджу‘ ба-шар‘ намайанд)[657]. Чаще всего противостояние возникало между родственниками по женской и мужской линии. Тот факт, что по вопросам прав женщин-потомков на доходы вакфа типа «авлади» выпускались фетвы, означает, что данный вопрос поистине вызывал множество споров. Одна из бухарских фетв XIX века гласила, что женщины имеют право на долю доходов от вакфа типа «авлади»[658]; в то же время в сборнике отредактированных фетв, составленном, по всей видимости, в Бухаре в XVI веке, мы находим заключение, что женщины-потомки по закону не имеют этого права (авлад-и инас-и вакиф ра ки дар тавлийат-и ин вакф дазл кананд била сабаб-и шар‘и)[659]. При этом, чтобы избежать конфликтов между потомками, основатель вакфа мог указать в вакф-наме, что пост мутаваллия предназначается только потомкам по конкретной линии[660] или же что женщины-потомки могут быть назначены на этот пост, лишь если не останется потомков по мужской линии[661]. Как я надеюсь показать ниже, если основатель назначал мутаваллием человека, не являющегося его родственником, то потомки основателя могли повести себя крайне агрессивно, вследствие чего сам основатель мог попытаться аннулировать вакф.

Не так просто реконструировать подобные агрессивные выступления, имевшие место в доколониальный период, поскольку до нас дошло очень мало исторических свидетельств. Однако если собрать воедино такие исторические материалы, как нотариальные руководства (шурут) и сборники фетв, то мы увидим, что наследники основателя часто представляли собой серьезную угрозу для вакфа. Например, один из разделов исламского нотариального руководства начала XVI века приводит указания, каким образом должен поступить шариатский суд, защищая тот или иной вакф в случае попытки незаконного завладения вакфным имуществом. В частности, источник рекомендует мутаваллиям обращаться в суд с жалобой на лиц, заявляющих права на распоряжение (сахиб ва мутасарриф) имуществом, принадлежащим определенному вакфу. Согласно руководству, мутаваллий имеет право на такое правовое действие лишь в том случае, если у него на руках находится вакф-наме[662]; если же документа у него нет, то потомки основателя смогут доказать право собственности на основании свидетельских показаний (гувах). Данный пример вовсе не является упражнением в казуистике; очевидно, автор руководства зафиксировал широко распространенные практики, свидетельства о которых мы встречаем в источниках более позднего периода. К примеру, мы находим документ, который утверждает следующее: в 1862–1863 годах бухарские власти постановили, что женщина по имени Аим-джан не имеет права распоряжаться двором, который ее покойный муж завещал мечети. В документе были четко оговорены права и условия, связанные с вакфом (хавли-йи мазкур дар гузар вакф буда аз ру-и вакфийа джари шавад)[663].

Другие источники показывают, какие беды ожидали мутаваллия, на которого подали в суд наследники основателя вакфа. Из ташкентской фетвы середины 1860-х годов мы узнаем, что мутаваллий одного вакфа, на средства которого содержалась мечеть, решил продать вакфную собственность, находящуюся под его управлением. Вероятно, мутаваллий решил, что средства фонда находились под угрозой захвата со стороны родственников основателя, желающих получить вакфное имущество в личную собственность. Правоведы, составлявшие фетву, охарактеризовали мутаваллия как человека, «испугавшегося наследника» (хавфан мин ал-варис) основателя[664].

До нас дошли юридические документы, составленные таким образом, чтобы предупредить возможные необоснованные нападки со стороны наследников основателя в будущем. Данные источники свидетельствуют о многочисленных случаях, когда наследники незаконно пытались присвоить вакфное имущество[665]. К примеру, в 1916 году некий Ахмад-джан передал свое имущество в Бухаре (тогда бывшей под российским протекторатом) в вакф в поддержку ежедневных собраний по чтению Корана в мазаре ‘Абд ал-Кадира ал-Гилани, основателя суфийского тариката Кадирийа. Вакф-наме, заверенное лишь после смерти учредителя, гласило, что пост мутаваллия должен занять аксакал махалли. Основатель оставил после себя трех наследниц (вараса-и вакиф). Женщины пришли в суд и независимо друг от друга подтвердили, что вакф был оформлен в соответствии со всеми условиями учредительного документа (ба-шараити ки мин худжджат ал-вакф). Нотариус (или работавший при нем писец) отдельно указал, что женщины действовали совершенно добровольно (аз гайр-и икрах ва иджбар); также из текста видно, что они отдельно попросили включить их заявления в вакф-наме (тасвид фармуданд тасвид намуда дада шуд). Тем не менее возникает вопрос, что же в действительности послужило причиной включения в документ всей этой дополнительной информации, ведь она не представляла непосредственного интереса ни для кого, кроме мутаваллия. Вероятно, мутаваллий посчитал, что избыточные формулировки послужат защитой от возможных будущих исков.

Дела о (вымышленном или реальном) отчуждении вакфного имущества с участием наследников основателей, имевшие место в русском Туркестане, легко поддаются анализу, так как до нас дошло достаточно свидетельств. Обилие источников связано с тем, что с приходом колониальной эпохи многие мусульмане стали обращаться к русской администрации, чтобы посредством выборочного применения российских имперских законов ликвидировать тот или иной вакф.

2. Русский колониальный подход к среднеазиатским вакфам

2.1. Институциональные рамки

Большинство дел, которые будут рассматриваться далее в главе, происходили в Ташкенте – административном центре Туркестанского генерал-губернаторства. Судя по дошедшим до нас архивным документам, мы имеем дело с единым колониальным обществом, в котором вращались и «мусульмане», и «русские»[666]. Плотная сеть коммерческих отношений связывала оба сообщества практически во всех областях Средней Азии. Интеграция мусульман в колониальное общество была достигнута посредством создания административных рамок, призванных сократить дистанцию между колонизаторами и колонизованными[667]. В предыдущих главах книги мы узнали, что одной из успешных стратегий русских колонизаторов по сокращению дистанции между русскими и мусульманами было установление нетривиального плюралистичного правового режима. Начиная с 1867 года сферы юридической компетенции государственных судебных органов для различных сообществ определялись в соответствии с имперским Положением, регулирующим управление регионом. Для русского сообщества действовали судебные законы Российской империи с учетом поправок, внесенных судебной реформой Александра II, в том числе относительно мировых судей. Для коренного населения предназначалась система народных судов. Исследователи истории империй, несомненно, смогут найти аналоги данной институциональной организации и в других колониальных ситуациях[668]. Существует мнение, что именно сохранение народных судов до самых последних дней Российской империи в итоге и дестабилизировало форму правления, задачей которой было установление в колонии верховенства имперского права[669]. По всей видимости, институт народного суда только подчеркивал различия между сообществами коренных жителей и русских поселенцев. Однако, как представляется, план русских властей по распространению правовых норм империи на мусульманские сообщества Средней Азии не обернулся полным провалом. Плюралистичный правовой режим не предполагал полного разграничения юрисдикций между судебными инстанциями для поселенцев и коренных жителей; в некоторых правовых областях сферы компетенции двух судебных систем значительно пересекались. В первую очередь, сообразно с имперской идеей о справедливости, туркестанские нормативные положения позволяли мусульманам обращаться с гражданскими исками в русские суды при согласии обеих тяжущихся сторон. Помимо этого, коренные жители имели возможность подавать прошения в уездное и областное управления. Благодаря такой организации русские власти получили рычаг воздействия, позволявший им разрешать споры среднеазиатских подданных по любым вопросам. Исходя из этого, можно сказать, что русские власти стали действовать подобно мусульманским правителям, так как теперь они могли отправлять правосудие по вопросам, имеющим отношение к шариату[670]. Тем не менее, слушая дела, сторонами в которых выступали мусульмане, русские чиновники руководствовались имперскими сводами законов, таким образом содействуя формированию гибридного колониального права[671] и внедряя нормы, задающие новые поведенческие стандарты[672]. Несмотря на то что в данной главе рассматриваются дела, касающиеся исключительно вакфного права, из них отчетливо видно, насколько активно русские колониальные бюрократы (в основном военные чиновники) вмешивались в судебные споры, связанные с широким кругом вопросов исламского права. Как я надеюсь показать, жители Средней Азии нередко обращались с делами о вакфах в русские судебные инстанции и таким образом невольно поддерживали российский колониальный проект.

2.2. Налоговые нововведения и их последствия

С самого начала русского правления в Средней Азии должностные лица Российской империи были осведомлены, что значительная часть сельскохозяйственных угодий формально принадлежит мусульманским благотворительным фондам. Русские также знали, что в собственности вакфов может находиться и другое имущество, например лавки на базаре или караван-сараи. Тем не менее разработка политики по извлечению прибыли из вакфов и производство знаний, облегчающих понимание феномена вакфа для колониальных чиновников, привели к тому, что имперские власти поместили вакфы в более широкий контекст колониального землеустройства.

С точки зрения русских законодателей, такое решение позволяло сохранить институт вакфа на основании существующих правовых и налоговых принципов[673]. В стремлении обеспечить преемственность между русскими практиками и более ранними практиками мусульманских ханств Проектом положения 1867 года было введено два налога на продукты сельского хозяйства – харадж и танап[674]. Харадж был приравнен к десятине, танап же представлял собой установленную генерал-губернатором ежегодную подать, выплачиваемую наличными[675]. В Положении об управлении Туркестанским краем 1886 года мы видим неудачную попытку упрощения системы налогообложения: доходы вакфов стали облагаться поземельным налогом, составлявшим 10 % от средней валовой доходности земли. В действительности система стала не проще, а сложнее, поскольку сумма налогообложения каждой налоговой единицы теперь стала зависеть от раскладки[676].

Положение 1886 года оставалось действительным до самого краха империи в 1917 году. Данный документ определял следующие правила касательно вакфов:

§ 265. Населенные земли, входящие в состав признанных правительством вакуфов, остаются во владении сельских обществ, на основаниях, определенных статьями 255–261, 263 и 264. Ненаселенные земли, составляющие признанные правительством частные вакуфы, оставляются за теми лицами, в пользу которых вакуфы учреждены, и наследников этих лиц до пресечения их потомства.

§ 266. Учреждение новых вакуфов допускается не иначе, как с разрешения Генерал-Губернатора <…>

§ 267. Утверждение вакуфных документов, устройство управления вакуфами, наблюдение за правильностью употребления вакуфных доходов и право ревизии их принадлежат Областным Правлениям.

§ 286. Государственному поземельному налогу не подлежат: <…> б) вакуфные ненаселенные земли, весь доход которых назначен вакуфным документом (вакф-наме) в пользу мечетей или школ или же для надобностей общественного призрения <…>

§ 289. Вакуфные ненаселенные земли, доход которых назначен вакуфным документом (вакф-наме) частию в пользу мечетей или школ или же для надобностей общественного призрения, частию в пользу частных лиц, облагаются государственным поземельным налогом с той части средней валовой доходности, которая соответствует определенной в пользу частных лиц доли дохода.

§ 299. Государственный поземельный налог, взимаемый с населенных земель, из которых образованы вакуфы в пользу мечетей или школ или же для надобностей общественного призрения, передается из Казначейств в те установления, для которых учреждены вакуфы, в полной сумме действительных поступлений, если вакуфными документами предоставлены сим установлением хераджный и танапный сборы полностью; в противном случае, в распоряжение названных установлений обращается та только часть действительно поступившего налога, которая соответствует доле хераджного и танапного сборов, назначенной в их пользу вакуфным документом, а остальная часть сего налога причисляется к доходам казны.

Исторический очерк института вакфа в регионе представлен в статье востоковеда В. П. Наливкина о влиянии поземельно-податных работ на вакфы, опубликованной в «Ежегоднике Ферганской области». Наливкин отмечает, что Положение 1886 года предлагает лишь налоговые инструменты регулирования и вмешательства в сферу мусульманских вакфов. Статьи Положения, связанные с вакфами, определяют правила налогообложения благотворительных фондов, но ничего не говорят об их правовом статусе[677]. Тем не менее Положения внесли некоторые изменения в отношения между государством и вакфами. Как мы увидим далее, новое законодательство ограничило возможности вакфов по использованию земельного имущества в своих целях. Одновременно оно непрямым образом наделило большей властью сельские общества, которые получили возможность распоряжаться вакфными землями по своему усмотрению.

Рассмотрим несколько главных налоговых последствий, к которым привело введение обоих русских Положений. Первая половина статьи 265 Положения об управлении Туркестанским краем гласит: «Населенные земли, входящие в состав признанных правительством вакуфов, остаются во владении сельских обществ, на основаниях, определенных статьями 255–261, 263 и 264». Кроме того, согласно Положению, сельские общества, обрабатывавшие вакфную землю, получали бессрочное наследуемое право владения и пользования этой землей[678]. Результат введения данных правил был предсказуем с точки зрения налоговой практики. Вместо того чтобы платить налог на урожай или ренту мутаваллию, сообщества и частные лица, работающие на вакфных землях, уплачивали в российскую казну поземельный налог в размере «десять процентов со средней валовой доходности подлежащей оному земель»[679].

Перейдем ко второй половине статьи 265: «Ненаселенные земли, составляющие признанные правительством частные вакуфы, оставляются за теми лицами, в пользу которых вакуфы учреждены, и наследников этих лиц до пресечения их потомства». Данный фрагмент критически важен для понимания судьбы вакфов в русском Туркестане, поскольку именно здесь появляется концепция «частного вакфа», вероятно, заимствованная из среднеазиатского юридического языка. Как мы видели в предыдущем разделе, подавляющее большинство вакфов в регионе основывалось не с целью финансовой поддержки конкретной семьи. Напротив, вакфы, как правило, создавались в благотворительных целях, то есть для финансового обеспечения мусульманского учреждения; однако при этом часто оговаривалось условие, что пост мутаваллия должен занимать потомок (авлад) основателя или же святого, в честь которого был учрежден вакф. Помимо того, право на долю доходов от вакфа получал его основатель. Существуют две причины, по которым ставились подобные условия. Во-первых, основатели стремились предотвратить разделение вакфного имущества на части, принадлежащие разным собственникам, ввиду браков или перехода по наследству. Во-вторых, теоретически, такие меры препятствовали конфискации вакфных активов правителем[680]. Следовательно, под «частным вакфом» колониальные законодатели понимали не те вакфы, которые были основаны исключительно для обеспечения потомков учредителя. Данный термин в понимании колониальных чиновников обозначал вакфы, доход которых был лишь частично предназначен потомкам. Именно эта часть, находящаяся в распоряжении потомков основателя, подлежала налогообложению по новому законодательству.

Как правило, доля вакфных доходов, предназначенная мутаваллию, составляла 10 % (‘ушр) общего дохода от вакфных активов. Лишь в редких случаях мутаваллиям полагалась плата, превосходящая эту долю. Одним из таких примеров является вакф в поддержку медресе Ходжи Ахрара, мутаваллий которого (по всей видимости, потомок основателя) получал зарплату, составлявшую треть всех доходов вакфа – столько же, сколько получали все преподаватели медресе вместе взятые[681]. Так или иначе, русские чиновники, разрабатывавшие законы о вакфах, полагали, что мутаваллий получал от вакфа значительную долю дохода, в том числе арендную плату, выплачиваемую за вакфную землю людьми, которые на ней работали. Большинство среднеазиатских вакфов, по сути, представляли собой конгломераты нескольких фондов, субсидирующих разные учреждения. Например, вакфы Ходжи Ахрара и Шейхантаура в Ташкенте в действительности состояли из нескольких более мелких вакфов: один из них обеспечивал медресе, другой – мечеть, третий – мазар и т. д. Следовательно, группа вакфов предполагала наличие более чем одного мутаваллия; то есть у каждого субсидируемого учреждения был управляющий фондовыми активами. Поэтому представляется, что в комиссионных, выплачиваемых мутаваллиям, русские власти видели потенциальный крупный источник вложений в имперскую казну.

Для внедрения новой налоговой политики необходимо было внести все вакфы в регистр, предварительно проведя проверку существующих вакфных документов и любых бумаг, связанных с налогообложением. Все владельцы документов, относящихся к вакфам, были обязаны подать их в областные управления до 1 июля 1887 года.

Колониальные чиновники пытались определить, имеет ли имущество того или иного вакфа налоговый иммунитет, проверяя, не было ли по этому поводу выпущено ханских грамот (йарлик/‘инайат-нама). Русские современники отмечали, что местный язык проводил различия между вакфами различного налогового статуса: «кара вакуф» (узб. қора вақф), то есть «черными вакфами», назывались вакфы, подлежащие налогообложению; «ак вакуф» (узб. оқ вақф), или «белыми вакфами», назывались освобожденные от налогообложения вакфы[682]. Без сомнения, существовали вакфы, временно освобожденные от уплаты налога на имущество еще до российского завоевания[683]. Однако на данный момент не существует четких доказательств того, что понятия «ак вакуф» и «кара вакуф» встречались в бюрократическом языке среднеазиатских ханств до 1865 года[684]. В документах, составленных после 1865 года и связанных с вакфами, не подлежащими налогообложению, мы встречаем выражение ак йир вакфи (букв. вакф белых земель)[685]. Тем не менее неясно, является ли данная формулировка калькированным переводом термина, который обозначал новую налоговую категорию, введенную колониальными властями, или же она свидетельствует о том, что подобная практика имела место и до российского завоевания[686].

2.3. Проверка вакфных документов

Проверка вакфных документов представляла собой многостороннюю задачу. Колониальное законодательство не давало четких указаний относительно сельскохозяйственных участков, документы по которым так и не были поданы в областное управление, но которые, по словам местных жителей, принадлежали вакфам. Как утверждает глава Туркестанской казенной палаты Николай Мордвинов[687], впервые данная проблема появилась в 1888 году в ходе поземельно-податных работ в Ташкентском районе. По рассказам местных жителей, четыре участка земли, зарегистрированные в качестве владений жителей местностей Хан-Абад и Халыбек-Курган, в действительности являлись вакфными землями. Так как на проверку в управление не было подано никаких вакфных документов, по которым можно было бы приписать землям иной налоговый статус, местное население решило не считать эти земли частью территории, за которую оно обязано платить налоги. Совет генерал-губернаторства рассмотрел данный случай и постановил: любые сельскохозяйственные земли, от которых население отказывается и которые «по закону» не считаются вакфными, рассматриваются как земли без владельца, а следовательно, переходят во владение государства. Генерал-майор Александр Яфимович, военный губернатор Самаркандской области[688], не был согласен с таким решением. Он представил дело перед военным министром и потребовал «разъяснения в законодательном порядке» всех мер, связанных с незарегистрированными вакфами. Яфимович решил выяснить, «какое назначение должны получить те вакуфные имущества, за которыми вакуфное право не будет признано». Более того, генерал-майор предложил русским властям регистрировать сельские угодья, по которым не было подано документов на проверку в срок, как вакфные земли. Предложение Яфимовича было основано на двух следующих принципах. Во-первых, статья 255 Положения гласила: «За оседлым сельским населением утверждаются земли, состоящие в постоянном, потомственном его владении, пользовании и распоряжении <…> на установленных местным обычаем основаниях…» Во-вторых, генерал-майор заметил, что, согласно статьям 286 и 289 Положения, целью проверки вакфных документов областными управлениями было сохранение налоговых льгот вакфов по платежу поземельного налога, а не «секвестрование» вакфных земель. По всей видимости, некоторые чиновники[689] пытались противодействовать решению Совета генерал-губернаторства, который пытался использовать проверку вакфных документов для ликвидации вакфов и конфискации вакфных земель в казну. Н. Мордвинов отмечает:

Бесспорно, что с точки зрения нашего местного законодательства, не всякий вакуф может пользоваться льготами по так называемому вакуфному праву, а только тот из них, документы на который, по представлении их в известный срок, признаны действительными; но цель и пределы вмешательства правительственной власти в область вакуфного права точно определены статьями 265, 289 и 299 Положения[690].

Большинство русских чиновников не имели четкого представления о том, какими правами обладают вакфы. В 1904 году между членами Особой комиссии, созванной для изучения вакфного вопроса в Туркестане, разразилась жаркая дискуссия по поводу того, что в сущности представляет собой вакф. Предметом разногласий стало толкование выражения «вакуфное право». Одни полагали, что это совокупность определяемых шариатом прав на имущество, с которого вакфы имеют доход. Другие считали вакфное право правом на «податные льготы», определяемые Положением. Большинство членов Комиссии склонялись к последней интерпретации, поскольку Государственный совет Российской империи постановил, что «для правильного разрешения вопроса о поземельном устройстве Туркестанского края необходимо прежде всего отказаться от всяких теоретических соображений, основанных на толковании мусульманского права и менталитете последователей ислама». Некоторые чиновники возражали против данного подхода. К примеру, помощник главы Туркестанской казенной палаты С. Ипатов не был согласен с тем, что необходимо исключить шариат из правовых ресурсов управления страной. Ипатов заметил, что, согласно Положению, краем следует управлять «на установленных местным обычаем основаниях», «по обычаю». Он также отметил, что Государственный совет никоим образом не запрещает рассмотрение правового статуса субъектов с точки зрения исламского права, а только указывает на необязательность применения шариата областными управлениями при проверке действительности вакфных документов. Иными словами, Ипатов отметил, что русские чиновники при желании могут пользоваться исламской правовой литературой для прояснения правового и налогового статуса того или иного вакфа: «Государственный Совет <…> высказал мысль, что <…> только упоминание о шариате (выделение мое. – Примеч. авт.) не следует вводить в текст русского закона <…> При исследовании вакуфных документов не коснуться вакуфного права невозможно, и для ознакомления с ним некуда обратиться, кроме шариата»[691].

Это был не единственный призыв к введению регламента проверки вакфных документов и усовершенствованию российского законодательства о вакфах. Тем не менее колониальная бюрократия все же представляла собой угрозу для вакфов. Например, в опасности оказался ташкентский вакф в поддержку мазара Сар-Биби, на содержание которого выделялась десятая часть доходов соседнего караван-сарая. Поскольку вакфные документы были поданы на три недели позже срока, областное управление отказалось признавать существование фонда[692].

Положение об управлении Туркестанским краем наделило доказательной силой вакф-наме и документы об освобождении от налогообложения (см. ст. 286, 289, 299). Однако указанными статьями мотивировались и попытки нанести ущерб вакфам. Проводя поземельно-податные работы в регионе, русские чиновники иногда могли посчитать какой-либо вакф «сомнительным»; в этом случае они регистрировали вакфные земли как имущество сельских обществ. В результате вместо того, чтобы платить аренду мутаваллию, сельские общества уплачивали в казну поземельный налог[693]. Подобным же образом в ходе поземельно-податных работ ненаселенные вакфные земли могли быть включены в налогооблагаемое имущество сельских обществ, то есть стать частью налоговой единицы (дачи) того или иного сельского общества. Интересно, что в таких случаях сельские общества требовали считать эти земли казенными, а это предполагало конфискацию вакфного имущества[694].

Александр Иванович Гиппиус, последний губернатор Ферганской области, проницательно заметил: русские власти так и не поняли, что сам факт арендной платы подтверждает принадлежность земель, обрабатываемых арендаторами, к вакфному имуществу. Если люди живут и работают на участке земли по договору аренды, то они, безусловно, не являются владельцами этого участка. Несмотря на стремление сохранить статус-кво, русские законы, введенные в Туркестане, привели к радикальному изменению отношений между вакфами и сообществами, работавшими на вакфных землях: «…мы сразу же прекратили всякие непосредственные связи вакуфных учреждений с арендаторами или вообще с населением»[695]. Руководствуясь той же логикой, граф К. К. Пален замечает, что русские чиновники с чрезмерной осторожностью подходят к регистрации вакфов и вопросам налогового иммунитета. Пален предупреждает петербургские институты управления, что определение аграрных отношений требует не только проверки вакфных документов, но и прояснения юридических признаков этих отношений; а именно этого явно избегали многие русские чиновники, вовлеченные в поземельно-податные работы[696].

Вскоре поземельный налог стал инструментом, позволявшим арендаторам вакфной земли уклоняться от выплаты аренды мутаваллиям. Например, 29 февраля 1896 года человек по имени ‘Абд Карим-джан подал начальнику Ташкента жалобу на мутаваллия, управлявшего вакфом ‘Исы Ходжи кази-калана. Истец заявил, что мутаваллий потребовал от него уплаты десятины с урожая, поскольку возделываемая истцом земля принадлежала вакфу[697]. Когда жалоба дошла до Сыр-Дарьинского областного управления, сырдарьинские власти стали утверждать, что арендаторы земли, входящей в указанный вакф, были освобождены от арендной платы, поскольку уже имели обязательства по уплате в казну государственного и городского поземельного налога[698]. Соответственно, русские власти постановили, что земля, о которой идет речь, не является частью вакфа ‘Исы Ходжи кази-калана, так как арендатор имеет обязательство платить лишь государству, но не мутаваллию вакфа. Очевидно, с точки зрения государства данная земля считалась частной собственностью. Таким образом, дело приобрело благоприятный оборот для арендаторов с точки зрения земельных прав (и, вероятно, налоговых выгод).

Основание новых вакфов после 1886 года также встретило сложности. Несмотря на то что по статье 266 новый вакф можно было создать лишь с санкции генерал-губернатора, во многих случаях мутаваллии в первую очередь обращались к народному судье за оформлением документа о создании вакфа и лишь затем добивались разрешения от колониальных властей. Рассматривая подобные запросы, русские чиновники часто обнаруживали, что тот или иной вакф не отвечает критериям, необходимым для регистрации[699].

Современники отмечают, что новое законодательство санкционировало дальнейшее существование в крае уже функционирующих вакфов, регламентировав их лишь с налоговой точки зрения, но не с точки зрения вакфного права[700]. По-видимому, это утверждение верно лишь в отношении первоначальных мер, направленных на снижение налогов; законодательные же нововведения 1886 года изменили аграрные отношения между лицами, действовавшими в вакфной сфере. Колониальное законодательство ограничило право мутаваллиев использовать земельное имущество вакфов по личному усмотрению, разрешая при этом захват вакфных земель государством и арендаторами. Более того, русская администрация, в сущности, обратила мусульманские доказательственные требования против мусульманской юридической практики. С точки зрения имперских властей, доказать принадлежность земли к вакфу могло лишь вакф-наме; несомненно, данный подход противоречил локальным практикам, поскольку аграрные отношения не всегда подтверждались договорами в письменной форме. Аграрные отношения представляли собой консенсус между членами большого сообщества. Для местных жителей было очевидно, что любые документы могут быть утрачены или уничтожены. До колонизации, чтобы определить принадлежность того или иного участка земли к вакфу, необходимо было расспросить об этом людей, обладавших привилегированными знаниями, и слово уважаемых лиц имело тот же доказательственный вес, что и документы, выданные шариатским судом[701].

3. Мусульманские голоса и русские уши

Ниже я проведу анализ нескольких попыток упразднения отдельных ташкентских вакфов при русском правлении. Данные случаи объединяет общая модель поведения наследников основателей вакфов. Как только наследники осознавали, что семейное состояние завещано в вакф, они начинали предпринимать шаги, ведущие к ликвидации этого вакфа, сбросив со счетов благополучие субсидируемого учреждения.

Первое дело касается сомнительного вакф-наме, нотариально заверенного после смерти основателя в 1879 году[702]. Документ гласит: четыре вдовы некоего Хаджи ‘Али Ирани («Персиянина»), будучи единственными его наследницами, подтверждают, что их покойный муж пожертвовал все свое состояние в пользу мазара Шейхантаур в Ташкенте; вдовы отказываются от всех прав и претензий на долю наследства (мирас). О правиле, по которому человек может сделать вакфом лишь треть своего состояния, в данном деле по неясной причине не упоминалось. Через некоторое время мутаваллий вакфа нанес визит женщинам и объяснил, что в соответствии с вакф-наме они теперь обязаны платить аренду, поскольку они проживают в домах, являющихся вакфным имуществом. Один неграмотный член персидской диаспоры в Ташкенте выступил в качестве доверенного лица, представляющего интересы вдов, и обратился к русским властям. Чиновники рассмотрели дело и постановили, что вакф-наме недействительно, а следовательно, бывшее вакфное имущество теперь должно считаться наследством четырех жен. Здесь интерес представляет правовое поведение женщин. Представляется маловероятным, чтобы жена добровольно согласилась на то, чтобы все имущество ее покойного мужа было передано на благотворительность: так она лишилась бы финансовой поддержки. Можно предположить, что некий человек, спекулируя на благочестии мужа, убедил женщин прийти в суд и сделать добровольное заявление, в то время как они не имели никакого представления, что будет написано в судебном протоколе. Реакция вдов была не только оправдана с правовой точки зрения. Она также свидетельствует об убежденности истиц в том, что вакф и его мутаваллий эксплуатируют их личные ресурсы.

Второй пример относится к 1890-м годам и представляет собой неудавшуюся попытку ликвидации вакфа на основании предполагаемого злоупотребления обязанностями со стороны казия. Поскольку подробное описание данного дела было приведено мной в главе 2, здесь я ограничусь кратким обобщением его сути. В жалобе говорилось о смертельно больном человеке, назначившем доверенным лицом своего внука. Тот от лица деда сделал шесть лавок вакфом в пользу двух мечетей ташкентской махалли Махсы-дуз. Как и в предыдущем случае, вакф представлял собой вакф-и ‘амм: никто из потомков основателя по мужской линии не имел права на долю доходов, отчисляемых в пользу мечетей. Местный казий был обязан назначить на должность мутаваллия любого, кто, по его мнению, годился для этой работы[703]. Племянник основателя несколько раз обращался в суд с целью упразднения вакфа, мотивируя это тем, что является близким кровным родственником основателя, а следовательно, «наследником вакфа»[704]. Так и не склонив русских колониальных чиновников на свою сторону, проситель вовлек в дело свою двоюродную сестру, дочь основателя, и убедил ее подать прошение русским властям. В прошении она заявила, что отец в момент учреждения вакфа не находился в здравом уме и твердой памяти[705], а следовательно, не был вправе жертвовать имущество на благотворительные цели. Тем самым дочь основателя пыталась доказать, что судья, оформивший документ, в мошеннических целях придумал план отчуждения семейной собственности. В поддержку своего заявления просительница предоставила фетву, требующую применения обязательных законов о наследстве (фара’из) в соответствии с теорией о смертельной болезни (мараз ал-мавт)[706]. По решению муфтия – составителя фетвы имущество основателя должно было быть поделено между наследниками, поскольку закон требовал, чтобы собственник, распоряжаясь имуществом, находился в здравом уме[707]. Однако данный аргумент не убедил русских чиновников упразднить вакф. Через несколько лет племянник основателя все же добился своего назначения на пост мутаваллия вакфа, воспользовавшись услугами дружественного судьи, который и утвердил его в должности. Вакф процветал до тех пор, пока имамы двух мечетей, в пользу которых был учрежден вакф, не подали на племянника основателя в суд с требованием сместить его с поста мутаваллия. Ответчик пытался убедить колониальные власти в том, что он заслужил эту должность как никто другой, поскольку являлся «самым близким прямым наследником означенного имущества»[708].

Еще один спорный вакф был основан в 1875 году человеком по имени Юсуф ‘Али Ходжа Инам Ходжа оглы. В этот вакф входили две лавки, доходы от которых передавались на благо мечети. Первые десять лет мутаваллием был сам учредитель вакфа. Когда он умер, его сын Хидир ‘Али Ходжа вместе со своим дедом (то есть отцом учредителя) обратились в шариатский суд за подтверждением действительности вакфа. Они заявили, что вакф-наме было утеряно, и потребовали оформить новое в присутствии свидетелей из той же махалли. В новом вакфном документе Хидир ‘Али Ходжа с дедом также попросили указать, что пост мутаваллия обязан занимать особо назначенный человек, не являющийся членом их семьи; при этом семья все же сохраняла некоторый контроль над вакфным имуществом. Одно из условий нового вакф-наме гласило, что Хидир ‘Али Ходжа и его дед вместе с жителями махалли будут давать мутаваллию указания, как лучше управлять вакфом[709]. Таким образом, был оформлен документ, потенциально полезный в случае необходимости подтверждения действительности вакфа (см. ил. 6).

Тот факт, что шариатский суд, оформляя вакф-наме, был готов верить свидетельствам соседей по махалле, демонстрирует, что соседи были в курсе обстоятельств, при которых был основан данный вакф. Так, свидетелем при нотариальном заверении документа выступил старейшина (аксакал) махалли[710]. Действительность вакфа гарантировалась внушительным количеством печатей мусульманских правоведов (шести казиев и двух муфтиев)[711]. По всей видимости, для столь скромного вакфа привлечение такого количества юридических специалистов было необычной практикой. Возникает вопрос: с какой целью понадобилась мобилизация такого множества правоведов для наделения юридической силой одного подтверждающего документа? Русским властям было известно о данном вакфе; через три года после основания этого благотворительного учреждения вакфный документ был передан в областное управление и в конце концов попал на стол к самому генерал-губернатору. Русские чиновники знали, что документ не является оригиналом, и выразили недовольство отсутствием в нем множества условий, которые, как правило, указываются в подобных договорах[712].

Далее вакф пропадает из поля нашего зрения почти на тридцать лет. Следующий источник датируется уже 15 февраля 1914 года; согласно этому документу, Хидир ‘Али Ходжа был обвинен в незаконном завладении двумя вакфными лавками и был вызван к казию. Народный судья вынес решение в пользу истца – мутаваллия. Основанием для решения послужили два основных документальных свидетельства. Во-первых, истец принес в суд вышеупомянутый документ, оформленный Хидиром ‘Али Ходжой и его дедом для подтверждения действительности вакфа. Увидев множество печатей, казий подтвердил, что документ подлинный, и отнесся к нему как к юридическому доказательству (худжджат-и шар‘и) легальности вакфа. Вторым свидетельством стала бухгалтерская книга вакфа, в которой мутаваллии скрупулезно отмечали суммы дохода от аренды (иджара); очевидно, лавки сдавались в наем. На месте подписи мутаваллия в книге обнаружилась подпись ответчика – Хидира ‘Али Ходжи; выяснилось, что он взимал арендную плату с двух лавок. Казий потребовал от ответчика объяснений, почему он завладел этими двумя лавками и не давал мутаваллию распоряжаться доходами от них. Хидир ‘Али Ходжа, что весьма странно, ответил, что лавки были оставлены ему в наследство отцом и никогда не передавались в вакф (атамдин мирасга калгандур вакф имас диб)[713].

История данного вакфа пересекается с другим делом. Ровно через три недели после вызова в шариатский суд Хидир ‘Али Ходжа был объявлен несостоятельным должником. Мировой суд постановил, что поскольку Хидир ‘Али Ходжа неспособен выплатить долг в размере двух тысяч рублей, его имущество должно быть распродано на публичных торгах. На этой стадии должник наделил полномочиями доверенного лица свою жену. Та вместе с судебным приставом пошла на базар, чтобы найти лавки, узнать, в каком они состоянии, и определить их рыночную стоимость. По всей видимости, у женщины не было доказательств того, что лавки принадлежат ее мужу. Тем не менее пристав отметил лавки в описи имущества как принадлежащие должнику «на правах собственности», указав при этом, что лавки достались тому по наследству от отца[714].

Затем Хидир Али Ходжа ответил ударом на удар. Как только должник получил от пристава опись, он подал прошение русским властям:

Мне принадлежит две лавки, доставшиеся мне по наследству от отца, стоимость которых определяется не менее как в 3–4 тыс. руб. Лавками этими на правах собственности владел мой отец, а после его смерти, вот уже около 30 лет владею я спокойно, бесспорно и непрерывно. Казалось бы, что при таких условиях я мог бы считать себя в безопасности от всяких притязаний на означенные лавки посторонними лицами и не бояться, что у меня отнимут бесспорно мне принадлежащее. Но случилось как раз обратное. Народный судья Шейхантаурской части, неизвестно на каком основании и неизвестно по какому праву, признал эти земли вакуфными[715].

Данное прошение может показаться рассказом о личном несчастье, сознательно нацеленным на то, чтобы вызвать жалость у адресата. Однако, как мы увидим далее, Хидир ‘Али Ходжа задумал нечто более серьезное. К прошению он приложил копию описи имущества, где было указано, что лавки находятся у него в собственности. Одновременно проситель утверждал, что дела «магометанских духовных учреждений» подсудны исключительно русским судам в соответствии со статьей 1282 Устава гражданского судопроизводства и разрешением Правительствующего сената 1904 года. Чтобы подкрепить свое заявление, Хидир ‘Али Ходжа сослался на предыдущие решения Ташкентского окружного суда об упразднении двух вакфов в 1912 и 1913 годах[716]. К такой манипуляции юридическими ресурсами колонии мог бы прибегнуть и русский юрист.

Начальник Ташкента, по-видимому, ничего не знал о колониальных законах, регулирующих деятельность вакфов, и потребовал от казия объяснений в форме доклада. Казий представил доклад о решении, прежде принятом им по делу данного вакфа, однако добавил от себя два важных замечания. Во-первых, судья считал, что назначение Хидиром ‘Али Ходжой своей жены в качестве доверенного лица и указание в описи того, что лавки являются его личной собственностью, – не более чем уловка (хила). Во-вторых, казий, очевидно, понял, что Хидир ‘Али Ходжа имеет прямое отношение к управлению вакфом, а следовательно, необходимо полностью раскрыть его финансовые интересы перед русскими чиновниками. Мусульманский судья доложил, что провел беседы с жителями махалли, и они утверждают, что Хидир ‘Али Ходжа девятнадцать лет был мутаваллием вакфа, после чего должность перешла к имаму мечети, а затем – к человеку, назначенному махаллей коллективно[717]. По всей видимости, казию пришлось объяснить русским властям то, что они упорно не хотели замечать: пока Хидир ‘Али Ходжа заведовал делами вакфа, он не делал попыток захвата вакфной собственности; теперь же, будучи отстранен от управления вакфом и оказавшись в трудном положении из-за неуплаченного долга, он стал добиваться упразднения вакфа по русским законам, приводя в свою пользу неправдоподобные аргументы.

Городское управление, следившее за ходом дела, не желало мириться с мыслью, что русскому суду предстоит рассматривать дело о вакфе. Поэтому колониальные чиновники вернули дело в тот же народный суд «как дело Вам подсудное»[718]. В общем и целом дело рассматривалось трижды: два раза – одним и тем же судьей[719], а после – съездом казиев. Все три раза судьи приходили к решению, что нельзя допускать Хидира ‘Али Ходжу к владению вакфными лавками.

Однако Хидир ‘Али Ходжа не был намерен сдаваться[720]. Он вновь подал прошение, в котором рьяно доказывал, что, согласно Уставу гражданского судопроизводства и Положению об управлении Туркестанским краем, юрисдикция шариатских судов не распространяется на дела, касающиеся вакфов[721]. На этот раз Хидир ‘Али Ходжа добился успеха: дело было передано в Ташкентский окружной суд[722], который вынес решение в пользу ответчика и отменил решение исламского суда[723]. Таким образом, наследник основателя добился изъятия вакфного имущества и ликвидации вакфа.

Глубокие знания о существующих правовых ресурсах Хидир ‘Али Ходжа, несомненно, получил, вращаясь в социальной среде, где колониальные подданные могли делиться друг с другом информацией о механизмах действия имперского права. Интерес представляет тот факт, что в своих прошениях Хидир ‘Али Ходжа делает упор на вопросы подведомственности дела. Главным его аргументом было то, что его противник является мутаваллием и действует от лица вакфа в поддержку мечети, в состав которого входят лавки. Лавки как таковые представляют собой «имущество магометанского духовного учреждения», находящееся в ведомстве казначейства империи. Кроме того, проситель уточняет, что вакф по закону является учреждением, в то время как народным судам подведомственны лишь дела физических лиц: «Ст. 211 Мест. Пол., как разъяснил Прав. Сенат в решении за № 9\1904 предусматривает споры между туземцами, как отдельными физическими лицами, но отнюдь не споры между учреждениями, даже туземными»[724]. Несомненно, Хидир ‘Али Ходжа (или же человек, помогавший ему составлять прошения) был знаком с данными юридическими нюансами: именно эти тонкости сыграли решающую роль в более ранних делах о вакфах, которые в итоге были упразднены по решению окружного суда.

При рассмотрении дел прецеденты имели большую важность. Прецедентом по делу Хидира ‘Али Ходжи являлся спор между человеком по имени Иван Алексеев и мутаваллием вакфа, субсидирующего медресе ‘Исы Ходжи кази-калана. Данный конфликт произошел за несколько лет до вышеописанного дела. Обратиться в суд мутаваллия побудила самая будничная причина: Алексеев снимал в аренду земельный участок, принадлежащий вакфу, но уже три года не платил арендную плату. В 1908 году мутаваллий подал на арендатора в мировой суд. Суд постановил, что Алексеева следует выселить с земли. Тогда Алексеев прибег к услугам русского адвоката по фамилии Рейзер, который подал жалобу на решение суда на том основании, что вакф является «магометанским религиозным учреждением». Согласно объяснению Рейзера, по статье 1282 Устава гражданского судопроизводства дела о таких учреждениях неподсудны мировым судам, а значит, решение по делу Алексеева должно быть отменено. В декабре 1913 года русский окружной суд закрыл дело, положительно отреагировав на данный аргумент[725].

Данное решение суда открыло колониальным подданным новые возможности для высвобождения имущества, принадлежащего вакфам. Хидир ‘Али Ходжа, как и многие другие, воспользовался описанным прецедентом как мощным ресурсом по изъятию дел о вакфах из-под юрисдикции казиев. Например, в июне 1913 года мутаваллий, управлявший вакфом в поддержку мечети Кийат, подал прошение военному губернатору, состоявшее в том, что некий Нур-Мухаммад Хаджи Карим Бирди-бай оглы завладел участком земли, принадлежащим вакфу. Захватчик начал строить на этом участке лавки и другие здания, не имея на это разрешения и не платя аренду уже несколько лет. Мутаваллий требовал, чтобы русские власти распорядились приостановить проводимые должником строительные работы, пока тот не выплатит долг по аренде. Кроме того, мутаваллий попросил о нотариальном оформлении нового договора, который бы обязал Нур-Мухаммада выплачивать вакфу аренду за возведенные им постройки[726]. Ответчик был вызван в народный суд, который вынес решение в пользу мутаваллия[727]. Как и Хидир ‘Али Ходжа, Нур-Мухаммад пытался добиться отмены решения суда, заявляя, что унаследовал спорный участок земли от покойного брата, который в действительности и передал землю в вакф. Ответчик также указал, что в его распоряжении имеются документы, свидетельствующие о переустройстве якобы уже построенных на участке лавок по всем правилам города Ташкента. При этом Нур-Мухаммад подчеркнул, что может предоставить доказательства своего права собственности на лавки как по исламским, так и по имперским законам (шари‘ат буйинча ва хам низамга мувафик далил ва худжджатлар), и потребовал пересмотра решения съездом народных судей[728]. Через три недели после подачи прошения Нур-Мухаммад вновь обратился в суд. На этот раз он воспользовался услугами грамотного помощника, чтобы составить прошение на русском языке. Помимо аргументов в свою пользу, Нур-Мухаммад, как и Хидир ‘Али Ходжа, указал в прошении, что народным судам подсудны лишь дела физических лиц, в то время как истец-мутаваллий действует от лица «магометанского духовного учреждения». Нур-Мухаммад также сослался на Устав гражданского судопроизводства, согласно которому надзор за вакфами должно осуществлять имперское казначейство, а дела о вакфах подведомственны военному окружному суду. Наконец, Нур-Мухаммад сослался на прецедентное дело о вакфе ‘Исы Ходжи кази-калана[729]. Съезд казиев пересмотрел предыдущее решение народного суда и в итоге признал его обоснованным[730]. Тем не менее подтверждение решения не сделало мутаваллия победителем в этом деле. По распоряжению начальника Ташкента дело было передано в окружной суд, который принял решение об изъятии спорного участка земли из вакфа[731].

Интересно следующее: когда второе прошение Нур-Мухаммада попало на стол ташкентского городского начальника, на полях была добавлена справка от местного переводчика, Шакирджана Ишаева, служившего в местном управлении. Именно этот человек помог не знавшему грамоты Нур-Мухаммаду составить прошение. По всей вероятности, Ишаев выделялся среди коллег-переводчиков. Согласно информации из послужного списка, он родился в Ташкенте в 1859 году и начал работать при русских в возрасте 25 лет. Ишаев никогда не учился ни в медресе, ни в русской школе («воспитание получил домашнее»). Тем не менее он стал обладателем серебряной медали за прилежание и бронзовой медали за помощь в проведении Всеобщей переписи населения 1897 года[732]. На момент составления прошения Нур-Мухаммада Ишаеву было 54 года; 29 из них он работал переводчиком.

В справке на полях Ишаев для сведения вышестоящих лиц отмечает, что «в Туркестанском крае магометанских духовных учреждений нет», а соответственно, статья 1282 Устава гражданского судопроизводства не относится к спорам между местными подданными по вопросам вакфного права. Кроме того, Ишаев указывает, что решение по делу о вакфе в пользу медресе ‘Исы Ходжи кази-калана относится исключительно к вопросу неуплаты аренды, в то время как Нур-Мухаммад получил повестку в суд, будучи обвинен в завладении вакфной землей. По мнению переводчика, эти два дела касались совершенно разных вопросов. Соответственно, «определение окружного суда не может служить основанием к изъятию от народного суда дела»[733]. Если Ишаев добавил столь значительные поправки к смыслу прошения, возникает вопрос, кто же, если не сам проситель, настоял на включении этих дополнительных сведений в документ. Известно, что Нур-Мухаммад не обращался к адвокатам; тем не менее он мог воспользоваться помощью местных жителей, имевших похожий опыт судебных разбирательств. Несомненно, просители из местных обладали опытом взаимодействия с имперской бюрократией и были знакомы с культурой прецедентов; это вполне могло сформировать их базу юридических знаний и их правосознание в целом.

Конфликт по поводу вакфа ‘Иса Ходжи кази-калана породил целый ряд судебных дел, в ходе которых мусульмане обращались к имперскому праву в попытках присвоить имущество, ранее пожертвованное в вакф[734]. В отсутствие прецедентов, однако, изъятие имущества из вакфа не всегда было легкой задачей. Без сомнения, русские критически относились к требованиям упразднить вакф, поскольку такие требования произрастали исключительно из желания присвоить вакфное имущество, а следовательно, в их основе лежал злой умысел[735].

Попытки добиться упразднения вакфов мы встречаем не только в Ташкенте, но и в других областях Туркестанского генерал-губернаторства. Например, в 1904 году человек по имени Михаил Иванович Райков, выступая от лица жителя Ходжента Муллы Мир-Умара, потребовал от ходжентских властей изъять из вакфа два участка земли. За двенадцать лет до этого отец Муллы Мир-Умара, Ходжа Мир-Салим, построил в Ходженте медресе и сделал несколько участков земли вакфом в поддержку этого мусульманского учреждения. Согласно условиям вакф-наме, доходы от вакфных земель обеспечивали содержание самого здания, заработную плату мутаваллию и учителю, а также стипендии для учащихся. Чтобы оформить вакф, Ходжа Мир-Салим обратился в народный суд; однако казий отказался заверять вакф-наме, поскольку, как мы видели выше, согласно Положению об управлении Туркестанского края, для учреждения вакфа требовалось участие русской администрации. Тогда Ходжа Мир-Салим сам составил документ и до своей смерти в 1904 году выступал в качестве мутаваллия вакфа, существующего де-факто, но не де-юре. Перед смертью он передал пост мутаваллия своему сыну Мир-Утману Ходже, младшему брату Муллы Мир-Умара. Старший брат, будучи не согласен с решением отца, потребовал упразднения вакфа и признания вакфной земли своей собственностью[736].

Выводы

Среднеазиатские мусульмане, подававшие жалобы против вакфов, по всей вероятности, знали, что полномочиями по пересмотру судебных решений обладали прокуроры окружных судов[737]. Очевидно, мусульмане-просители также понимали, что прокуроры склонны принимать решения, отменяющие постановления казиев[738]. Более того, согласно постановлению, принятому Сенатом в 1904 году, юрисдикция русских судов распространялась на дела о вакфном имуществе. Несомненно, Хидир ‘Али Ходжа и другие колониальные подданные (а также русские адвокаты, чьими услугами они пользовались) были в курсе этих благоприятствующих обстоятельств[739].

Как очевидно из рассмотренных выше дел, среднеазиатские подданные руководствовались правовыми концепциями Устава гражданского судопроизводства Российской империи и Положения об управлении Туркестанским краем, а также использовали принцип прецедента. Действительно, приведенные примеры и подобные им дела свидетельствуют о юридизации мусульманских сообществ Средней Азии в период после российского завоевания. Под юридизацией я здесь понимаю возросшее количество обращений к услугам юридических специалистов, порожденное возросшей необходимостью в правовом урегулировании различных вопросов[740]. К началу XX века мусульмане Российской империи имели за плечами уже несколько десятилетий опыта взаимодействия с русской бюрократией, в результате чего у них развилось понимание правовых механизмов империи. Это позволило местным жителям активно участвовать в форум-шопинге, то есть выбирать судебные инстанции, руководствуясь личной выгодой.

Мусульмане русского Туркестана прагматично подходили к юридическим услугам, будь то услуги шариатского суда или же суда имперского права. Если мы допустим, что правосудие в Средней Азии, как и в Европе, было всенародным представлением, основанным на «принципе публичности»[741], то можно утверждать, что и в более ранние времена наследники основателя могли иметь желание упразднить вакф, однако редко обращались в суд; ведь в случае проигрыша они бы заработали себе плохую репутацию (fama)[742].

При русском правлении положение дел изменилось. Во-первых, с введением Положения об управлении Туркестанского края пошатнулась правовая позиция вакфов. Регистрация вакфов теперь требовала строго определенных бюрократических процедур, в результате чего мусульманам стало проще подвергать сомнению действительность вакф-наме и завладевать вакфным имуществом. Колониальная бюрократия внесла свой вклад в создание обстановки, в которой положение вакфов стало менее надежным. Во-вторых, проанализированные здесь случаи демонстрируют, что изменение существующей подсудности дел позволило колониальным подданным обращаться в судебные инстанции, не применяющие исламское право. Очевидно, институциональная структура колонии позволяла подданным обращаться в разные суды с одним делом несколько раз и получать положительный исход. Чтобы попытаться аннулировать вакф, необходимо было лишь обратиться к властям с повторной жалобой; Хидир ‘Али Ходжа и ему подобные участники судебных процессов активно пользовались этой возможностью.

Несмотря на изменения в подсудности дел и правовом поведении колониальных подданных, просители, намереваясь упразднить тот или иной вакф, все еще опирались на концепции нравственности и морали. Нил Лыкошин[743], под чьей ответственностью находилась Азиатская часть Ташкента, объясняет в докладе начальству о Ташкентском базаре и его торговцах:

Встречаются также и небольшие вакфы совершенно частного характера на содержание той или иной мечети, не имеющие за собой документальных данных, а основанные даже иногда на одном лишь высказанном при свидетелях обещании. Жертвователи таких мелких вакфов, расщедрившись во времена богатства, обещают доходы с лавок в пользу своей мечети, но если по непредвиденным обстоятельствам средства к жизни уменьшаются и вакуфодатель беднеет, то ничто, кроме некоторого стыда перед одномахалинцами, не может воспрепятствовать такому завещанию и взять свои слова обратно, стать снова самостоятельным хозяином своего имущества[744].

Помимо указанных институциональных нововведений, произошло изменение правосознания мусульман в целом. Прежде мусульмане обращались в суд, руководствуясь собственными представлениями о добре и зле. В Российской империи это поведение сохранилось, однако произошли значительные перемены. В ситуации юридизации подданным стало гораздо легче обращаться к услугам людей, обладавших привилегированными знаниями. В Ташкенте работало множество переводчиков, адвокатов и других культурных брокеров и посредников, и именно благодаря им появились такие документы, как прошение Хидира ‘Али Ходжи. Тем не менее не исключено, что участники судебных разбирательств, подобные Хидиру ‘Али Ходже, обратившись к посреднику, выносили для себя из ситуации что-то новое, что меняло их представление о собственных правах; точно так же иногда случается с нами, когда мы обращаемся к налоговым консультантам[745].

Глава 5

Фетвы для мусульман, заключения для русских

Введение

Принадлежность к ханафитскому мазхабу является ключевой составляющей мусульманской идентичности в современной Средней Азии[746]. Ханафизм воспринимается сегодня как часть глубокого исторического процесса, объединяющего нынешнее положение дел и историю Мавераннахра эпохи раннего Средневековья[747]. Данный феномен не является исключительно постсоветским явлением. Ханафитская правовая доктрина издавна пользуется большим авторитетом в регионе и поэтому получила более широкое распространение, чем другие мазхабы. Среднеазиатские правоведы много веков мыслили себя частью определенной традиции толкования исламского права: среди источников любого периода исламской истории региона находится множество подтверждений тому, что местные улемы идентифицировали себя как верные последователи Абу Ханифы[748].

Несмотря на то что в юридической литературе Средней Азии повсеместно встречаются упоминания о господстве ханафитского мазхаба в регионе, до сих пор практически не существует работ, посвященных описанию ханафитской юриспруденции и механизмов ее работы в Бухарском, Хивинском и Кокандском ханствах. Что собой представлял среднеазиатский ханафизм, когда русские подчинили себе регион? С какими изменениями в теоретической сфере столкнулись местные правоведы с приходом эры царизма? Что говорят документы, оставленные правоведами, о том, как жители региона относились к закону? Именно этим вопросам будет посвящена данная глава. Ответив на них, мы сможем, во-первых, поместить Среднюю Азию в контекст более широкой ханафитской ойкумены, а во-вторых, определить, отличается ли исламская юриспруденция в том виде, в каком ее практиковали в Средней Азии, от других региональных правовых практик, также называемых ханафитскими. Данные вопросы представляют существенную важность не только для тех, кто интересуется сравнительной историей колониализма и современного мусульманского мира. Чтобы изучить долгий процесс адаптации и изменений, происходивших в истории исламской юриспруденции в Средней Азии, необходимо в первую очередь досконально понять, что представляет собой фетва и в чем заключалась работа муфтиев в регионе до и после колонизации. Лишь тогда мы осознаем, что практика выпуска фетв в современной Средней Азии весьма отличается от той, что была принята в доколониальную эпоху, пусть современные узбекские исследования права и убеждают нас в обратном[749]. Это связано с тем, что современная практика выпуска фетв пронизана логикой, появившейся лишь при советской власти.

Несмотря на сложность фетвы как юридического жанра, именно изучение фетв является ключевым способом, позволяющим выявить изменения, произошедшие в правосознании мусульман. Фетвы выпускались не только для представителей элит[750]. Рядовые жители Средней Азии, запрашивая фетвы, получали средства, позволявшие добиваться возмещения ущерба в суде. Мусульмане хранили фетвы так же, как мы сейчас храним документы, подтверждающие какие-либо наши права. Изучение механизма выдачи фетв (ифта’) в колониальную эпоху позволит нам понять, насколько существенное влияние он оказывал не только на судебные практики, но и на правосознание людей в целом.

Изучая юридические документы русского Туркестана, мы можем выявить сходство и различие между колониальными и доколониальными практиками работы правоведов благодаря существованию двух институциональных механизмов. Приход колонизаторов практически не повлиял на полномочия муфтиев: русские власти попросту игнорировали их деятельность. Положение об управлении Туркестанским краем очертило юрисдикцию мусульманских народных судов, однако при этом ни словом не упоминало о должности муфтия[751]. Избегая любых взаимодействий с муфтиями, колонизаторы невольно способствовали сохранению письменных практик муфтия. Между фетвами, выпущенными в русском Туркестане, и фетвами, написанными еще до колониализма (при ханах), наблюдается значительная преемственность. Кроме того, с колониализмом наступил новый век бюрократизации и учета, требовавший большего количества юридических документов в целом. Народные судьи отчитывались перед колониальной бюрократией за все судебные процедуры, которые они проводили при разборе дел. Очевидно, в противоположность доколониальным практикам, когда казии должны были отчитываться перед ханским дворцом, теперь они были обязаны фиксировать ход судебных заседаний в особых регистровых книгах (дафтар), выдаваемых русской администрацией. Поэтому из-под пера казиев выходило неимоверное множество записей. Они и помогают пролить свет на то, в каком порядке рассматривались фетвы, принесенные в суд участниками спора.

Несмотря на сохранение несомненной преемственности в вопросе оформления правовых заключений, существенные нововведения в области права появились в ходе взаимодействия между колониальной администрацией, мусульманским населением и местными правоведами. Свидетельства о данных нововведениях мы находим, как правило, в фетвах, выпущенных муфтиями по особым правовым вопросам по требованию колониальных чиновников. Каждый раз, когда мусульмане – участники спора сомневались в авторитете казия, определенным образом толковавшего тот или иной аспект права, и обращались к русским за пересмотром решения народного суда, русские обращались за фетвой. Колониальные чиновники обращались к экспертам по вопросам права из числа коренных жителей, чтобы прояснить конкретные положения шариата по тому или иному вопросу. При этом чиновники часто игнорировали тот факт, что исламское право нередко предполагало сосуществование нескольких различных точек зрения на один и тот же вопрос. В ответах муфтиев на запросы русских чиновников мы видим зарождение нового правового жанра. Здесь мусульманские правоведы облекали свои аргументы в форму, гораздо более экспрессивную, чем фетва, составленная по композиционным канонам; язык новой формы был понятнее для непосвященных, чем язык фетв. Тем не менее необходимость отчитываться перед колониальной администрацией в итоге отрицательно сказалась на независимости толкований муфтия. В целом разные муфтии могли выпускать принципиально различающиеся фетвы по одному и тому же спорному вопросу. Однако разнообразие взглядов представляло собой дополнительную сложность для русских, и колониальные власти стремились устранить любые конфликты интерпретаций, в результате чего некоторые правовые концепции оказывались более приоритетными, чем другие. И все же русским не удалось добиться установления единой мусульманской правовой доктрины, как не смогли они и кодифицировать шариат.

Исследование исламской юриспруденции Средней Азии XIX века в контексте более широкого ханафитского пространства требует соблюдения двух мер предосторожности. Во-первых, наши устоявшиеся практики потребления формируют то, как мы читаем тексты. Это означает, что один и тот же текст может быть прочтен и интерпретирован по-разному в разных местах, в разное время, в соответствии с разными традициями толкования. Количество различных традиций толкования мы можем оценить, взглянув на множество комментариев к юридическим сборникам, которыми руководствовались муфтии. Рассмотрим, например, сборники «Ал-Хидайа», «Мухтасар ал-Викайа» и «Ал-Фатава ал-Аламгирийа». В данных трех текстах отражены многолетние ханафитские юридические традиции, соблюдаемые в таких культурно различных регионах, как Ближний Восток, Средняя Азия и Южная Азия. Несмотря на региональные различия (в том числе связанные с правовой сферой), исследователи колониализма нередко наблюдают общие стратегии, характерные для политики империй. Одной из подобных стратегий был перевод на официальный язык империи подборки ханафитских текстов, выбранных почти случайным образом, в надежде облегчить понимание исламской правовой практики для колониальных чиновников, а также упростить и рационализировать ее. Знаменитый пример – «Ал-Хидайа»[752], сначала изданная в Британской Индии в английском переводе, а позже – в колониальной Средней Азии на русском языке[753]. Несмотря на то что «Ал-Хидайа» была широко распространена в Индии и Средней Азии, из множества комментариев очевидно, что мусульмане Средней и Южной Азии интерпретировали данный текст кардинально разным образом. Поэтому, говоря о ханафизме как едином комплексе правовых знаний, мы должны помнить о следующем: хотя во всей Азии, от Хайдерабада до Семипалатинска и от Герата до Кайсери, были в ходу одни и те же текстуальные юридические источники, мусульманские правоведы могли толковать их разным образом и выносить противоположные мнения по некоторым вопросам. Даже в пределах одного региона не все мусульманские правоведы имели одинаковое мнение об упомянутых стандартных руководствах, и указания текстов интерпретировались по-разному. Например, как нам известно, знаменитый бухарский ученый-правовед ‘Абд аш-Шакур, отец Садри Зиё, обращался к тексту «Ал-Хидайи» каждый раз, когда требовалось рассмотреть кандидатов на пост муфтия[754]. Кроме того, Ахмад ибн Хафиз ад-Дин ал-Барангави (1877–1930), татарский мулла, учившийся в Бухаре между 1901 и 1905 годами, в одной из работ выставляет «Ал-Хидайю» в несерьезном свете. В нижеприведенном эпизоде Барангави говорит устами казаха – жителя Бухарского эмирата:

Нарат-бай обратился ко мне со своего верблюда: «Эй, мулла, ты читаешь книгу верхом на верблюде?» Я спросил: «Какую такую книгу?» Он перебил меня: «А ты ее не знаешь?» Когда я спросил об этом своего спутника, он объяснил, что эта книга – «Ал-Хидайа». Он сказал: «Был однажды студент вроде нас; когда он путешествовал с казахами, он читал „Ал-Хидайю“ верхом на верблюде. Когда один казах спросил его, что это за книга, он ответил: „Книга, которую читают верхом на верблюде!“»[755]

Даже два мусульманских ученых с одинаковым образованием могли иметь разные взгляды на один и тот же юридический сборник. Важно уделить внимание этим различиям и выявить их причину, чтобы не помещать в основу нашего толкования мнимую общность интерпретативных диспозиций.

Во-вторых, нередко утверждается, что мусульманские правительства Мавераннахра занимались популяризацией ханафитской правовой доктрины как господствующего мазхаба в регионе. Например, Стивен Дейл замечает, что «в век Тимуридов и Самарканд, и Герат <…> привлекали всемирно известных ханафитских ученых»[756]. Стратегия продвижения ханафизма также прослеживается в политике Абулхайридов: например, Мухаммад Шейбани-хан (годы правления: 1501–1510) поручил ‘Али ал-Хорезми подготовить внушительный сборник фетв «Ал-Фатава аш-Шибанийа»[757]. Похожий сценарий мы видим через столетие: при правлении Аштарханидов появился авторитетный сборник фетв «Ваки‘ат-и дин-и джалали» авторства Мир-Хабибуллы, посвященный Субханкули Мухаммаду Бахадур-хану (годы правления: 1680–1702)[758]. Данная политика обретает отчетливые черты в более поздний период. В XIX веке появляется огромное количество источников. Заметим, что муфтиев назначали лично мусульманские правители: об этом свидетельствует множество дошедших до нас йарликов[759]. Кроме того, происходит постепенная «канонизация» исламских юридических текстов посредством перевода на персидский и чагатайский языки; в основном это касается позитивного права (фуру‘ ал-фикх)[760]. Однако что же отличает в данном аспекте правовую историю Средней Азии, если учесть, что те же тенденции мы наблюдаем во всем ханафитском мире? При правлении Османов и Моголов последователи ханафизма пользовались преимуществом по сравнению со сторонниками других правовых школ[761]. На Ближнем Востоке и в Южной Азии, где муфтии назначались государем[762], одобрение правителя наделяло определенные правовые тексты авторитетом[763].

Ввиду описанного сходства Гай Бурак утверждает, что эволюцию ханафитского мазхаба на Ближнем Востоке и в Средней Азии в послемонгольский период определяла политика правящих династий, регулировавших структуру и теоретические основы мазхаба[764]. Аргумент Бурака базируется на том, что ханская власть ограничивала свободу интерпретации юридических текстов муфтиями. Данное предположение, возможно, верно для Османской империи, где «ханафитская доктрина <…> была превращена в сборник решений, не допускающих различных толкований и готовых к применению в казийских судах»[765]. Однако это утверждение сложнее применить к Средней Азии, так как нет оснований предполагать, что механизмы ханафитской правовой практики в данном регионе отражали монопольный взгляд правящей династии. Действительно, государи иногда заказывали[766] и/или лично составляли сборники фетв: например, Шахмурад (годы правления: 1785–1800) написал сборник «Фатава-и ахл-и Бухара», а эмир Хайдар (годы правления: 1800–1826) является автором сборника «Ал-Фава’ид ал-алфия»[767]. Однако подавляющее большинство сборников фетв было составлено профессиональными правоведами, работавшими автономно[768] или в сотрудничестве с коллегами[769]. В обоих случаях правоведы составляли сборники не по поручению правителя, а по личной инициативе.

Бурак приводит еще одно свидетельство вмешательства государства в работу правоведов. Исследователь отмечает, что начиная с тимуридского периода правоведы назначались на судебные должности в соответствии с иерархией, во главе которой стоял шайх-ал-ислам[770], обладающий «полномочиями по надзору за компетентностью назначенных им правоведов»[771]. До нас дошел йарлик эры Аштарханидов, согласно которому в Самарканде титул шайх-ал-ислам подразумевал обязанность по надзору за юридическими делами в городе[772]. Однако нет свидетельств, что носители данного титула и в более поздние периоды пересматривали и подвергали цензуре решения подчиненных им консультантов по вопросам права. Говоря о должности шайх-ал-ислама в позднетимуридский период, Беатрис Форбс-Манц замечает: «Практически не встречается указаний на то, что данный пост каким-либо образом способствовал укреплению влияния правящей династии. Это была почетная должность»[773]. Данное утверждение верно и для периода, непосредственно предшествующего русскому завоеванию. К примеру, в Ташкенте шайх-ал-ислам мог выступать в качестве главного управляющего всех вакфов (мутавалли-баши) области, однако не выполнять никаких юридических обязанностей[774]. Записи шариатских судов демонстрируют, что тяжущиеся стороны регулярно обращались за правовыми заключениями к муфтиям по своему выбору, таким образом маневрируя в юридическом пространстве, где государство почти не имело возможности навязать какие-либо нормы поведения. Чтобы лучше понять, как работала ханафитская юриспруденция, недостаточно указать на практики культурного покровительства, осуществляемые муфтиями. Необходимо также изучить повседневную деятельность этих улемов.

Настоящая глава состоит из нескольких разделов. Первый раздел содержит краткое описание основных правил композиции, которых придерживался правовед, составлявший фетву. Второй раздел представляет обзор институциональной структуры, в рамках которой участники судебного разбирательства могли получить (или не получить) фетву. В третьем разделе приводится несколько примеров применения фетв. Четвертый раздел посвящен тому, как фетвы рассматривались в ходе судебного разбирательства. Наконец, в пятом разделе рассматривается появление нового юридического жанра, а именно – письменного заключения колониальной администрации по конкретным вопросам исламского права.

1. Как написать фетву

В Средней Азии XIX века до российского завоевания любой участник судебного разбирательства мог обратиться к муфтию за правовым заключением (фетвой) и предоставить ее суду в качестве аргумента в свою пользу. Как и в других областях мусульманского мира[775], в Средней Азии должность муфтия являлась ключевой для судопроизводства[776].

Зачем участникам судебного разбирательства нужны были фетвы? Когда спор доходил до казийского суда, стороны были обязаны представить казию правовое заключение, которое подтверждало бы истинность их претензий. Данный документ необходимо было получить быстро и принести в суд в течение трех дней[777]. За фетвами можно было обратиться к любому специалисту по исламской юриспруденции, готовому оказать данной стороне поддержку в суде. Задача этого специалиста была непроста. На основе позиции клиента он должен был изложить по всем правилам суть судебного дела (араб. мас’ала); далее он формулировал доктринальный вопрос (араб. истифта’) и излагал юридический взгляд на проблему, подкрепляя его цитатами из авторитетных источников. Результатом данной работы являлся текст, в местном юридическом языке имеющий название ривайат («цитата»). Ривайат состоял из двух частей. Первая составлялась на персидском или чагатайском языке; здесь описывалась суть дела и вопрос, требующий ответа. Во второй части приводились цитаты из авторитетных мусульманских правовых источников, как правило на арабском языке. Далее тяжущаяся сторона показывала ривайат нескольким муфтиям[778] и просила их ответить на поставленный вопрос. Если в основе предлагаемого в ривайате взгляда на проблему, по мнению муфтиев, действительно лежали авторитетные цитаты из общепризнанных источников, то муфтии скрепляли документ личной печатью и дописывали в него заключение по вопросу, то есть, собственно, фетву: «да, это так» (перс. башад, чаг. булур) (см. ил. 7).

Данную фетву тяжущаяся сторона приносила в суд и отдавала на рассмотрение казию и другим правоведам.

[Вопрос: ] Мы взываем к благословению Всевышнего. Что говорят имамы ислама, да будет Аллах ими доволен, по следующему вопросу? Дело состоит в следующем: умирая, Тухта-Ай оставила имущество [матрука] в составе одного двора в махалле Ханфар-и Джуйбар своим наследникам [вараса]: двум сыновьям – ‘Абд ал-Хамиду и ‘Абд ал-Гафуру – и дочери Музаффара-Ай. ‘Абд ал-Гафур заявляет, что его мать еще при жизни продала ему этот двор; он принес документ [васика] в доказательство своего заявления [аз барай-и субут-и мудда‘а-и худ]. Другие наследники отказывают в удовлетворении требований [мункир]. Согласно шариату, в данном случае такой документ не является надежным доказательством [худжджат-и мусаббата най буда]; доказательство [худжджа] должно представлять собой истинные показания [баййина-йи му‘аддила], признание [икрар] или отказ от клятвы [нукул аз йамин]; не так ли? Объясните кратко.

[Ответ: ] Да, [документ] не является [надежным доказательством].

[1] «и доказательство имеет три вида: свидетельство, признание и отказ». «Хизанат ал-муфтийин»[779].

[2] «и силой закона является доказательство, включающее в себя свидетельство, признание и отказ; документ не имеет такой силы, как доказательство, поскольку документ можно подделать». «Баззазийа»[780].

[3] «Как написано в книге „Фатава аз-Захирийа“, причиной того, что документ не приводится в качестве одного из видов доказательства, является то, что документ можно подделать». «Танвир»[781].

[4] «Не допускается, чтобы казий полагался на документ при отсутствии показаний свидетелей». «Хуласат [ал-фатава]»[782].

Первая часть текста представляет собой краткое описание судебного дела. Два брата и сестра унаследовали от матери двор. Один из наследников заявил, что двор принадлежит лично ему, поскольку он якобы купил его у матери, пока та была жива. Заявитель пришел в суд, где казий, обратившись к исламскому подходу к выведению доказательств, потребовал предоставить доказательства в поддержку заявленного утверждения. Истец продемонстрировал документ о покупке двора. Ответчики отказали брату в удовлетворении иска, подвергнув сомнению подлинность документа. После этого судья попросил стороны, участвующие в разбирательстве, получить фетву по данному вопросу. Приведенный текст представляет собой перевод ривайата, принесенного ответчиками в суд на рассмотрение. Правоведы вынесли заключение в пользу ответчиков: фетва гласит, что документы не имеют доказательственной ценности в суде, а казиям следует полагаться исключительно на устные показания свидетелей. Во второй части приведены четыре цитаты, служащие правовыми аргументами в поддержку текста в первой части.

Фетва представляет собой уникальный жанр юридического текста. Порядок составления фетвы определялся в рамках развивающегося дискурса этикета составления таких документов. Наиболее важную роль в данном дискурсе играл правовед, который обращался за ответами к тем или иным авторитетным источникам. Выбор источников происходил в соответствии с системой классификации доктринальных текстов по степени их авторитетности (тасниф), причем в основе данной классификации лежала идея о преобладающей, наиболее распространенной точке зрения (тарджих). Иными словами, чтобы выпустить фетву, муфтию требовалось выбрать самое подходящее авторитетное заключение по данному вопросу из тех, что сохранились до его дней. Как же муфтии выбирали нужный источник, если к XIX веку накопилось великое множество трудов по мусульманской юриспруденции? Существовала некоторая иерархия текстов, однако ее было недостаточно. Обнаруживая различные мнения авторов по одному и тому же правовому вопросу, муфтий был вынужден выяснять, какая из точек зрения является преобладающей. Он изучал характеристики (ма‘лама) правовых заключений, написанные более ранними правоведами, и таким образом полагался на установленную иерархию юридических мнений[783]. Это означает, что «качество» фетвы всецело зависело от способности муфтия идентифицировать преобладающую точку зрения по данному вопросу и должным образом процитировать соответствующие источники. Однако не следует недооценивать сложность толковательных и юридических задач, стоящих перед теми, кто составлял ривайаты. Они были обязаны не просто выбрать правильные цитаты, но и установить доктринальный принцип, который мог бы помочь разрешить конкретную проблему – разумеется, в пользу того, кто запросил фетву.

Бухарский казий ‘Ибадаллах ибн Ходжа ‘Ариф ал-Бухари, автор трактата «Рисала-йи Хабибиййа», с которым мы познакомились в главе 3, следующим образом иллюстрирует данный ход работы[784]. Он вводит абстрактную фигуру правоведа, которого следует научить, как среди множества мнений выделить наиболее авторитетное. ‘Ибадаллах пишет:

Если цитата [ривайат] содержит одну из фраз: «одобренное мнение» [‘алайхи ал-фатва], «это логично» [хува ал-сахих], «общепринятое мнение» [хува ал-ма’хуз ал-фатва], «рекомендованное мнение» [бихи йуфта] или подобную им, муфтию не позволяется [муфти ра джайиз нист] выбирать другую [хилаф] цитату, ибо в этом случае он согрешит [асим ва гунахкар]. Если же в цитате встречается фраза «это более логично» [хува ал-асахх], «это основное [мнение]» [хува ал-авли] <…> и тому подобные фразы, муфтий имеет право вынести заключение, входящее в противоречие с первой цитатой [чизи ки мухалиф-и на аз ривайат фатва дахад][785].

‘Ибадаллах объясняет, что авторитетные тексты, с которыми обязан консультироваться муфтий, составляя фетву, складываются в особую иерархию:

Вначале [следует рассмотреть] сборники юридических заключений; первый и самый выдающийся из них – «Хуласат [ал-фатава]»[786], после которого следует «Фатава-и Имам Кази-Хан»[787], затем «Мухит»[788], затем «Захира [ал-фатава]»[789], затем «Хизанат ал-муфтийин»[790], затем «Мултакат»[791] и следом за ним «Кунъя»[792]. Это так, поскольку муфтий должен давать ответ из «Хуласат [ал-фатава]» на каждый вопрос, который встречается там [в этом сборнике], [даже если] «[Фатава] Кази-Хан» дает на этот вопрос иной ответ, не носящий характер фетвы; он [муфтий] должен действовать в вышеуказанном порядке[793].

Объясняя иерархию правовых источников, на основе которых муфтиям надлежит составлять заключения, ‘Ибадаллах приводит правила, определяющие вертикаль передачи экспертных мнений по различным юридическим вопросам. Данные правила предполагали, что муфтии конца XVIII века не могли при составлении фетв опираться на цитаты напрямую из Сунны или трудов первых правоведов ханафитского мазхаба (Абу Ханифы, Абу Юсуфа, Мухаммада Шейбани)[794]. Таким образом, ‘Ибадаллах утверждает, что муфтий является толкователем права, который лишь придерживается устоявшегося взгляда, предлагаемого мазхабом. Спустя столетие Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни объясняет, что само слово «муфтий» следует толковать как «последователь» (мукаллид) выдающихся правоведов некоторого мазхаба. Поэтому муфтий, выпуская фетву, обязан придерживаться устоявшейся иерархии правовых источников при выборе цитат. Он не имел права составлять свой сборник фетв или использовать новые сборники (джунг[795]). Иными словами, такие среднеазиатские правоведы, как ‘Ибадаллах и Мир Раби‘, категорически исключали вероятность того, что муфтии в регионе могли выносить правовые заключения на основе независимого юридического рассуждения (иджтихад)[796].

2. Как получить фетву?

Получение ривайата в Средней Азии XIX века не представляло особых сложностей, так как создание подобных текстов входило в перечень услуг, предлагаемых выпускниками медресе. Сам текст, как правило, составлял писец (мухаррир), служащий при суде или при муфтии. Задачей писца было перевести слова клиента на юридический язык и сформулировать риторический вопрос, предполагающий утвердительный ответ. Писец также вписывал на поля документа нужные цитаты. Муфтию нужно было лишь приложить к документу печать, если он был согласен с позицией, выраженной в тексте. Процесс создания ривайата продемонстрирован на ил. 10. Здесь мы видим неоконченный ривайат, который был найден в Бухаре во время научной экспедиции 1940 года, возглавляемой этнографом и лингвистом Михаилом Андреевым[797]. На документе отсутствуют печати муфтиев. По неизвестной причине переписчик добавил к тексту неожиданную фразу, которая, впрочем, объясняет многое: «Ишан Ахунд составил этот ривайат на основе копии, предоставленной писцом [аз нусха-йи мухаррир]. Ишан Ахунд приложил свою печать к ривайату для Муллы Фулада и передал [ему этот ривайат]»[798]. Из дописанного следует, что ривайаты не были уникальными текстами, написанными муфтиями лично. Составление ривайатов было повседневной рутиной, которой занимались рядовые клерки.

Согласно бухарским источникам, муфтии часто снабжали мухарриров бланками, на которых уже были проставлены печати и на которые необходимо было просто вписать нужный ривайат[799]. Стоимость данной услуги составляла два таньга за подготовку самого текста (мирзайана) и еще пять таньга за печать (ак мухр)[800]. Очевидно, печати наделяли ривайат юридической силой; чем больше на этом документе было печатей, тем выше была вероятность выиграть дело. Печати также отражали властные отношения между правоведами одного города. Например, в городе Насаф (совр. Карши) по заведенному обычаю (ба-дастур-и кадим) каждый муфтий должен был отдать ривайат верховному правоведу (а‘лам) на печать, прежде чем передать документ ответчику. Казии не имели права рассматривать в суде ривайаты, на которых не стояло этой печати[801]. Если учесть, что термин «а‘лам» был распространен по всей Средней Азии[802], можно предположить, что практика предварительной передачи юридических заключений на рассмотрение верховных правоведов существовала и за пределами Бухарского эмирата. Записи периода, предшествующего российскому завоеванию, демонстрируют, что в различных областях Средней Азии одобрение верховного правоведа было необходимым условием для успешного выпуска фетвы. Следующая бухарская грамота о назначении а‘ламом позволит нам понять, насколько решающую роль играла печать а‘лама в оформлении фетвы. Читатель отметит, насколько значительную роль играл ханский дворец в определении иерархии специалистов-правоведов в исламском юридическом поле:

Все казии ислама, и все бесподобные наследники Пророка, и великолепные вельможи, и все жители, особенно муфтии и писцы [мухарриран] бухарского суда [махкама], должны считать [этого человека] полноправным a‘ламом. Поэтому при составлении ривайатов и исковых заявлений [махзар] они обязываются передавать их ему на рассмотрение и печать [ба-мухр-и а‘лам расанида]. Помощникам судей [найибан-и куззат] запрещается принимать ривайаты без его печати[803].

В некоторых случаях участники разбирательства не могли заверить ривайат печатью верховного правоведа. К примеру, если ответчиком выступал известный в округе специалист по правовым вопросам, истцу было непросто убедить его коллег встать на сторону обвинения. Об одном таком случае мы узнаем из решения съезда казиев, по поручению колониальной администрации пересматривавшего дело против Мухитдина Ходжи. Данный иск, поданный по злому умыслу, рассматривался в главе 2; дело кончилось тем, что истец публично раскаялся в своем поступке перед судом. Из текста решения съезда очевидно, что на ривайате, который истец предоставил суду как доказательство в свою пользу, не было печатей городских правоведов. Таким образом, документ имел меньшую юридическую силу, чем ривайат, предоставленный другой стороной. Вот как ташкентские правоведы разъясняют суть дела:

31 июля 1886 г. в верховном суде города Ташкента под председательством исламских судей произошло следующее: истец, ‘Абд ал-Каримджан, вместе с ответчиком, ‘Абд ал-Халиком, поверенным Ишана Муллы Мухаммада Мухитдина Ходжи Ишана, были призваны в суд второй инстанции [махкама-и атийа]. Суд первой инстанции [махкама-и аввал] потребовал, чтобы упомянутые стороны принесли ривайаты. Так они и сделали, и их фетвы были рассмотрены [судом]. Поскольку жалоба истца была несправедлива [фасад ва бутлан], все а‘ламы и муфтии Ташкентского района договорились выпустить фетву [в пользу ответчика] и поставить печати на ривайате ответчика, [ибо текст ривайата] соответствует сути дела. Никто из улемов не выпустил фетвы в пользу истца и не приложил печати к его ривайату, поскольку [его текст] не соответствует сути дела[804].

Получив ривайат ‘Абд ал-Каримджана, ташкентские муфтии, прежде чем поставить печати, несомненно, заинтересовались личностью ответчика. Когда же правоведы узнали, что ответчик – Мухитдин Ходжа, они отказались прикладывать печати к ривайату истца. Похожее дело имело место десять лет спустя, когда женщина по имени ‘Алия Пача предприняла попытку отобрать у Мухитдина Ходжи право опеки над ее несовершеннолетними детьми. ‘Алия Пача так и не добилась слушания в народном суде, поскольку, как она позже жаловалась русским властям, «на наш ривайат ни один аглям [а‘лам], ни один муфтий печати своей не приложили из боязни от Мухитдина Ходжи»[805]. Отсюда мы понимаем, как среднеазиатские правоведы читали ривайаты: без положительного ответа муфтиев (который и называется фетвой в предыдущей цитате) и их печатей ривайат практически не имел доказательной силы в суде.

В данном разделе я рассмотрел основные механизмы выдачи фетв. Тем не менее осталось множество вопросов: как в этой системе можно было стать верховным правоведом, завоевать репутацию и авторитет? Представляется, что лишь правительственный указ мог определить положение того или иного правоведа в иерархии. Однако как добиться выдачи такого указа? Вступали ли правоведы в публичные диспуты между собой, чтобы получить высокую должность? Помимо этого, как я объяснил выше, все фетвы, используемые в суде, должны быть скреплены печатями верховных правоведов. Если это так, то в каких случаях составляли фетвы «обычные» муфтии? Лишь в тех случаях, когда они хотели пополнить свой личный сборник фетв или других юридических документов (джунг)? И что происходило, если истец и ответчик приходили в суд с ривайатами, где артикулировались противоположные мнения, и оба документа были при этом заверены печатями верховных правоведов? Суд был вынужден отдавать предпочтение тому или иному муфтию, что могло привести к непредвиденным последствиям для репутации правоведов в долгосрочной перспективе. И здесь мы вновь видим, как государство, а точнее, назначенные государством служащие, оказывают влияние на исламское юридическое поле.

3. Кому необходимы фетвы?

Проведем краткий анализ обстоятельств, в которых группы или отдельные лица обращались за юридическими заключениями в Средней Азии XIX века. Это позволит нам прояснить некоторые схемы текстуального потребления, характерные для фетвы как композиционного жанра. Рассмотрение всех возможностей и случаев, в которых выдавались мусульманские юридические заключения, выходит за рамки этой книги. Тем не менее я надеюсь ниже продемонстрировать несколько примеров применения фетв.

3.1. Группы потомков

Последние научные работы все чаще ссылаются на узбекские частные собрания рукописей, где среди прочих жанров обнаруживаются генеалогические древа (араб. шаджара, перс. насаб-наме) и фетвы[806]. Фетвы по многим делам были оформлены по инициативе потомков того или иного рода, составлявших генеалогическое древо семьи или же получивших в наследство связанные с этим документы. Среди недавно опубликованных материалов из Ферганской долины имеются документы, ныне принадлежащие сообществу, ведущему, по заявлению его членов, свое происхождение от аббасидского военачальника Кутейбы ибн Муслима, покорившего Мавераннахр в начале VIII века. Среди данных документов были найдены одна шаджара и несколько фетв[807]. По всей видимости, данные фетвы были оформлены по следующим причинам. Во-первых, они выступали в качестве инструмента подтверждения юридической действительности шаджары, так как в тексте фетв указано, что генеалогическое древо следует рассматривать как доказательство, принимаемое судом. Такой ход должен был обеспечить группе потомков обязательный почет и уважение со стороны соседей[808]. Во-вторых, фетва была призвана подтвердить, что группа потомков владеет некоторыми землями на праве откупа. Таким образом, юридическое заключение обязывало местного носителя власти предоставить им это право[809]. Подобные фетвы могли сыграть решающую роль в жизни семьи во времена политических изменений, когда необходимо было убедить нового правителя восстановить прежние налоговые привилегии[810]. В-третьих, такие документы помогали легитимировать с точки зрения шариата практику присвоения семьей даров (назурат/садакат/хадайа) с мазара святого[811]. Соответственно, фетва предупреждала любую критику в отношении данной группы потомков. Люди, ведущие происхождение от святых, нередко становились хранителями (шайхами) мазара и зарабатывали на жизнь, убеждая верующих пожертвовать деньги мазару. С точки зрения некоторых среднеазиатских правоведов, добровольное жертвование денежных средств шайхам было неправедным делом, так как те отвечали не за духовную, а за более прозаическую жизнь мазара; люди же совершали пожертвования в надежде, что шайх походатайствует за них перед святыми или самим Аллахом. Данный вопрос c древних времен являлся предметом дискуссии среди правоведов. Истинная природа данной дискуссии ярче всего проявилась в начале XX века, когда подношения шайхам стали предметом, затрагивающим общественные интересы. В ташкентский журнал «Ал-Ислах», выпускавшийся группой местных правоведов, между 1915 и 1917 годами[812] поступило несколько обращений за фетвами. Например, в 1916 году один ходжентский муфтий спрашивает: «Если потомки святых (ходжа ва тура) и суфийские шайхи требуют от учеников (мурид) подношений (назр), и последние совершают подношения в надежде на спасение [после смерти] (наджат), правильно ли это?»[813] В ответ редакторы опубликовали следующую фетву:

В авторитетных текстах, особенно в «Хуласат ал-фатава»[814], в главе, посвященной посту, написано <…> что если подношение [назр] предназначено не Аллаху, то это неправедное дело [харам]. Точнее говоря, если подношение предназначено Аллаху, оно должно быть использовано на благо нищих, так же как и обязательная и добровольная милостыня [закат ва садака]. Из этого следует, что потомки святых [ходжа], учителей [машайих] и многих других выдающихся людей должны быть нищими. <…> Да будет известно, что подношения мертвым, которые многие совершают, и жертвование святилищу таких вещей, как деньги и свечи, с целью приблизиться [курубат хасил итмак учун] к святым [авлия’] – например, обращение к Гавс ал-А‘заму[815] за избавлением от боли или исполнением желаний – дело бессмысленное и неправедное [батил ва харам]. Так как подношение – это акт поклонения [‘ибадат], поклоняться созданию греховно [дуруст имас]; более того, мертвые никогда не получат предназначенных для них подношений. Что касается подношений мертвым, то если верить [и‘тикадда булса], забыв об Аллахе, что щедрость к мертвым [служит] на благо живых, то для Аллаха это неверие [куфр]. Делая подношение, говорят: «О, Боже! по всей справедливости приношу Тебе этот дар; если Ты захочешь облегчить мои страдания, если Ты дашь мне то, чего мне не хватает, или если Ты исполнишь мое желание, то я накормлю нищих, живущих у могилы этих святых, я принесу в мечеть коврики для молитвы, зажгу свечи или подам милостыню». Если подобные подношения Аллаху впоследствии используются на благо нищих, живущих у могил духовных наставников и чтущих их память, то такие подношения дозволены [джайиз]. Если же подношение предназначено не могилам наставников, не мечетям и не нуждающимся, которые живут в святилищах [муджавир], но другим обездоленным, то оно тоже дозволено; не обязательно, чтобы подношения предназначались наставникам или потомкам [авлад] святых. Если же случается так, что нуждающихся нет, то предлагать подношения богатым, знатным или ученым людям не дозволено. Поскольку подношение даров созданиям, без сомнения, запрещено, жертвование богатым в шариате не рассматривается. Подобные деяния [уже имели место прежде и] дошли до нас, однако их не нужно совершать [адаси ваджиб улмаз], поскольку они запрещены. Не дозволяется служение господину, которому было совершено подношение [манзур улмиш шайх], однако если тот находится в нужде, женат или имеет нетрудоспособных детей, то [это действие будет рассматриваться] как обязательная милостыня. В случае, если подноситель не утверждает, что его цель – приблизиться к Аллаху, принятие даров от него и раздача их бедным является грехом [макрух ва тахрим][816].

Перед нами случай, когда подношения присваиваются группой потомков святого и, по всей видимости, становятся частью вакфного имущества[817]. Прямая вовлеченность групп потомков в управление вакфами представляет собой еще одно социальное поле, стимулировавшее юридическую мысль муфтиев и породившее множество фетв. Нередко встречаются фетвы, в которых вновь утверждаются условия (шурут) того или иного вакфа. Например, с помощью фетвы правоведы могли придать дополнительную юридическую силу популярному условию вакф-наме – повторно указать, что место мутаваллия предназначено для одного из членов семьи[818]. Аналогичным образом, шайх – хранитель мазара мог обратиться за фетвой для подтверждения права распоряжения доходом с земель, принадлежащих вакфу в поддержку мазара[819]. Данное наблюдение, связанное со сценариями применения фетв, призывает нас пристально изучить отношения между фетвами и договорами.

3.2. Фетвы для подтверждения условий договоров

Договоры в широком смысле представляют собой один из самых многочисленных юридических жанров, которые мы находим в среднеазиатских частных собраниях документов. В регионе необыкновенно часто встречаются договоры, составленные на персидском и чагатайском языках по правилам юридических руководств. Документы этого типа можно найти не только в крупных городских архивах, но и в таких отдаленных областях, как сельская местность Каракалпакстана. Правоведы оставили множество комментариев на тему юридической силы договора. Это связано с тем, что договоры, как и другие правовые документы, мог легко получить любой человек, способный оплатить услуги писца; соответственно, нередки были случаи подделки. Отношение мусульманских правоведов к договорам также осложняется тем, что исламское право изначально признавало бóльшую доказательную силу за устным свидетельством (байина) очевидцев, чем за письменными доказательствами (худжджа)[820]. В ранний период формирования исламского права правоведы считали, что письменные документы не добавляют определенности картине дела, и наделяли документальные свидетельства меньшей доказательной силой, чем устные рассказы очевидцев. При этом нам известно, что во всем мусульманском мире, включая Среднюю Азию, казии на практике принимали юридические документы в качестве убедительного доказательства по делу (далил/бурхан)[821]. Однако наряду с этим фактом существует авторитетная юридическая традиция, которая скептически относится к применению письменных текстов в судебном контексте. Ниже я проведу анализ трех дел, где фигурировали фетвы, связанные с договорным правом.

Первое дело демонстрирует, как можно использовать заключение правоведа, чтобы подтвердить действительность существующих договоров, защититься от попыток их нарушения и наделить их обязательной юридической силой. Истец по имени Ахмад-бек сдал в аренду половину рисового базара, пожалованного ему в пользование государем (муста’джар аз падшахи-йи хвуд). Арендатором был некий Тилу-бай, а сумма аренды составляла 1750 таньга за шесть месяцев. В течение двух месяцев Тилу-бай получал доход с арендованной собственности. Не имея перед собой никаких юридических препятствий (аз гайр-и ‘узр-и шар‘и), которые могли помешать выплатить арендную плату, Тилу-бай решил нарушить договор (иджара-и мазкура ра фасх минамайам) и отказался платить. Мы с уверенностью можем предположить, что вследствие этого Ахмад-бек и подал в суд на Тилу-бая. Истец предоставил суду следующую фетву (приводится фрагмент):

[Вопрос: ] …по исламскому праву, упомянутый договор аренды в данном случае имеет обязательную силу [‘акд-и лазим], и арендатор не имеет права нарушать его, если не имеет перед собой каких-либо юридических препятствий[822]. Принимая во внимание соглашение между упомянутыми сторонами договора[823], арендатор обязан уплатить арендную плату в каком бы то ни было виде[824]. Заявление упомянутого арендатора считается ущербом [дарар], согласно договору. [Поэтому заявление] «Я нарушаю [договор]» в отсутствие юридического обоснования не заслуживает рассмотрения[825]; не так ли?

[Ответ: ] Да, [оно не заслуживает рассмотрения][826].

Народный судья, разбиравший дело, по-видимому, усмотрел в данной фетве и в позиции Ахмад-бека определенную юридическую силу. Иным образом было бы трудно объяснить, почему Тилу-бай позже все же признал, что обязан уплатить Ахмад-беку долг по арендной плате за половину рисового базара. Тилу-бай взял на себя обязательство уплатить сумму четырьмя траншами в рублях: по 300 рублей первые три месяца и 250 рублей в четвертый месяц[827]. Чтобы обеспечить юридическую силу (сиххат) договора, Ахмад-бек попросил казия оформить соответствующее решение (хукм). Данный документ был составлен на основе признания должника (аз ру-йи икрар) и ривайата истца (аз ру-йи ривайат)[828].

Второе дело связано с продажей права собственности несовершеннолетних лиц на элементы благоустройства (сукнийат), возведенные на земле. Предметом продажи стал «каретный двор, состоящий из трех больших шатров и четырех недвижимых мастерских»[829], на большом базаре в самаркандском квартале Хваси. Акт продажи был совершен опекуном (васи) упомянутых несовершеннолетних. Продажа была заверена одним и тем же казием дважды за четыре месяца; соответственно, было оформлено два документа об одной и той же продаже[830]. Однако между данными документами существует значительное различие. Справа на полях второго документа казий прикрепил следующую фетву:

[Вопрос: ] Является ли законной упомянутая сделка, заключенная Муллой Урун-баем, выступающим от лица упомянутых несовершеннолетних лиц – Назри-Кули и Шарафат-Ай, [осуществляется ли она] в пользу [несовершеннолетних] по славному закону Пророка?

[Ответ: ] Да, и Аллах – мудрейший.

Очевидно, стороны сделки решили наделить договор дополнительной юридической силой и попросили приложить к документу фетву, чтобы предотвратить возможные будущие сомнения в его действительности[831]. Ведь какой-нибудь родственник несовершеннолетних мог обратиться в суд с заявлением, что продажа была совершена не в пользу детей. Чтобы избежать этого, договор был дополнен двумя цитатами из сборника «Фатава Кази-Хан»:

[1] «Если недвижимостью совместно владеют несовершеннолетние и взрослые лица, она может стать объектом полной продажи».

[2] «Опекун – лицо, действия которого направлены исключительно на благо несовершеннолетних [под его опекой]».

Третий случай также связан с вопросами опеки. Опекун отказался продавать за определенную цену неделимую недвижимость, находящуюся в общей собственности несовершеннолетних лиц под его опекой. Вместо этого он решил продать ее по завышенной цене своему собственному сыну. Однако полная оплата была отложена на год, причем покупатель взял на себя обязательство уплатить в будущий год лишь малую часть оговоренной суммы. В ривайате продавцы задали вопрос, действительна ли такая сделка по исламскому закону. Ответ был положительный[832]:

[Вопрос: ] Собственность – дом со двором – является наследством [муштарак би‘л-ирс] покойного Джурах-бая, которым совместно владеют его вдова Чинни-Ай, дочь ‘Абид-бая, и все его несовершеннолетние дети: Таш-Мухаммад, Икрама-Ай и Дадра-Ай. Собственности был нанесен ущерб, здание частично разрушено. Будучи ответственны за содержание упомянутой собственности, Тилу-бай, опекун упомянутых детей, и Чинни-Ай (при посредничестве поверенного, Джум‘а-бая) отклонили предложения нескольких честных [‘удул] мусульман о покупке собственности за 5000 или 5500 таньга. Вместо этого они решили продать ее Бирди-Мураду за 7000 таньга, что превышает справедливую цену [кимат-и ‘адл], и продажа является полной, действительной, обязательной для исполнения и законной [бай‘-и батт батат-и нафиз-и лазим-и шар‘и]. Оплата упомянутой суммы откладывается [та’джил] на один год, однако покупатель передает упомянутым детям сумму в 1500 таньга, чтобы покрыть их расходы в промежуточный период. Согласно исламскому закону, является ли в данном случае купля-продажа с участием упомянутых лиц – поверенного и опекуна – юридически действительной и законной? [дуруст ва муджауваз-и шар‘и]?

[Ответ: ] Да.

На оборотной стороне фетвы мы видим засвидетельствование купли-продажи собственности – сделки между опекуном, представляющим несовершеннолетних детей, и другим лицом. В документе дважды указывается, что продажа является законной в соответствии с вышеприведенной фетвой. Следующий фрагмент дает понять, что договор был подписан лишь после выпуска фетвы:

Границы жилых строений с внешним и внутренним двором, расположенных в самаркандском квартале Карабай-аксакал. Четыре границы: жилые строения граничат на западной стороне частично со двором Усты Канбар-бая, цирюльника, и частично со двором Рустама Ходжи, сына Саида Ходжи; на северной стороне – частично с перегороженной улицей, частично со двором Муллы Мухаммада ‘Акиля муфти, сына Муллы Баба-джана; на восточной стороне – частично со двором Хакима Пахлавана, сына Бай-Малика, и частично со двором Муллы ‘Абд ас-Самада, сына Муллы ‘Абд ал-Кадира; и на южной стороне – с улицей. Все особенности [границ] окончательно известны. 20 числа зул-када 1312 года [15 мая 1895 года] Тилу-бай, сын Мухаммада Сабир-бая, 43 года, опекун [васи] Таш-Мухаммада, Икрама-Ай и несовершеннолетней Дадра-Ай, детей Джура-бая, и Джум‘а-бай, сын ‘Абид-бая, 26 лет, выступающий в качестве поверенного [вакил] своей сестры Чини-Ай, дочери ‘Абид-бая, пришли в суд Самаркандского вилаята. Находясь в состоянии, в котором по закону позволено признавать и осуществлять любые права узуфрукта, [Тилу-бай] подтвердил, что, в соответствии с фетвой на оборотной стороне[, свидетельствующей о том, что договор составлен] в пользу несовершеннолетних, они продали все жилые строения во дворе Мулле Бирди-Мураду ибн Хаджи Тилу; это и есть собственность (хакк ва милк) лиц, представляемых опекуном и поверенным. Продажа на сумму 7000 таньга является полной, действительной, обязательной для исполнения и окончательной, совершена посредством обмена на товары равной стоимости с поручительством на случай отказа от владения, в отсутствие [какого-либо] мошенничества или условий, по которым договор следует аннулировать. [Договор был нотариально заверен] при подтверждении [выгодополучателей]. [Данный акт] был совершен в присутствии мусульман. Сделка разрешена, [так как она совершена] в пользу несовершеннолетних в соответствии с юридическим заключением на обороте [ва буд джаваз бай‘-и мазкур хайрат ал-сигар аз ру-йи ривайат]. [Имена свидетелей][833].

3.3. Фетвы как сдерживающая мера

Теперь обратимся к случаю, который покажет, как фетва может убедить противника снять все претензии к ее обладателю. На оборотной стороне одной фетвы мы находим заверенное казием свидетельство об отказе от претензий:

[Вопрос: ] Акрам Ходжа, Мукаррам Ходжа и Бахадур Ходжа продают Курбан-Бадалю махдуму парфюмерную лавку, унаследованную от Ахмада Ходжи. [Перед этим] они поделили наследство между собой; другие наследники [получили иную] часть [наследства]: один участок земли и один садовый участок. Продажа одобрена [ба-риза] другими наследниками, [имеет] полный и окончательный [характер], совершена посредством обмена двух вещей равной стоимости. Упомянутый покупатель после этого продает только что купленную парфюмерную лавку Барне Ходже. Продажа [имеет] полный и окончательный [характер], совершена посредством обмена двух вещей равной стоимости, как очевидно из правового свидетельства, имеющегося у Барны Ходжи. Позже Бахадур Ходжа, действуя от своего имени и от имени своих сестер и матери в качестве поверенного, отзывает свое прежнее заявление [аз икрар-и мазкураш руджу‘ намуда] и подает жалобу против Барны Ходжи об упомянутой собственности. По исламскому закону, в данном случае лавка теперь является собственностью [хакк ва милк] покупателя, Барны Ходжи, и жалоба Бахадура Ходжи не имеет юридической силы [на дуруст]. Если казий не рассмотрит жалобу, он будет награжден, не так ли? Потому что преобладающая точка зрения [галиб занн] [рекомендует] опираться на упомянутое свидетельство, а следовательно, это было обязательно [ваджиб].

[Ответ: ] Да, это так[834].

Данная фетва наделяет документ о купле-продаже дополнительной доказательственной силой. Существовала вероятность, что казий сочтет сам по себе документ о продаже недостаточно весомой причиной, чтобы вынести решение против Бахадура Ходжи. Однако с помощью данной фетвы Барна Ходжа сумел убедить своего противника свернуть дело и снять все претензии:

28 числа джумада ал-авваля 1304 г. [22.02.1887] Бахадур Ходжа, действуя от своего имени и от имени своих сестер и матери в качестве поверенного, в присутствии казия, скрепившего печатью данный документ, сделал имеющее законную силу заявление, что не имеет никаких прав, притязаний или претензий [хич хакк ва дахли ва да‘ва надарам] на упомянутую лавку против Барны Ходжи, сына Фатхуллаха Ходжи. Он также заявил, что по поводу стоимости лавки обратится к наследникам Курбан-Бадаля махдума. Все это свершилось в присутствии мусульман[835].

3.4. Фетвы для правителей

К последнему типу фетвы относятся юридические заключения, оформленные для членов правящей династии и их канцелярии. Несколько таких фетв мы находим в истории Хорезма. Первая из них была запрошена кунгратским правителем, очевидно, намеревавшимся присвоить имущество чиновников, обвиненных в хищении:

Вопрос состоит в следующем: верховным указом правителя, оплота ислама, некий человек был назначен сборщиком налогов и инспектором [закатчи ва мушриф], чтобы собирать средства в мусульманскую казну. Данный человек занимал должность несколько лет и нажил себе земли, дома и рабов. По исламскому закону и по наущению и наставлению ‘Умара – да благословит его Аллах – если правитель, оплот ислама, оставит этому человеку состояние, которым тот обладал до того, как занял эту должность, при этом изъяв, передав в казну и использовав на нужды мусульман все богатство, накопленное за время службы на посту сборщика налогов и инспектора, кроме жалованья, без согласия этого человека, получит ли [правитель] великую награду перед Аллахом? Если вы ответите, [вас ждет] вознаграждение[836].

Правовед по имени Саид Касим Ходжа а‘лам одобрил конфискацию имущества и направил правителю вместе с подписанной фетвой разъяснительную записку:

Смысл данной записи и вопрос данного утверждения заключается в том, что если правитель, оплот ислама, назначил человека на пост сборщика налогов или на другую высочайшую юридическую должность, и этот человек служил на данном посту некоторое время, [но] отступил от своего изначального положения настолько, что приобрел много домов, земли и рабов, это является признаком расхитительства. Этого должно быть достаточно, чтобы правитель, оплот ислама, [приказал] оставить [этому человеку] имущество, которым тот обладал до назначения. [Имущество же, накопленное] им [в результате] расхитительства, должно быть оценено, изъято и передано в казну. Поэтому [правителю] уготована великая награда и щедрое воздаяние. Аллах – мудрейший и справедливейший[837].

Кунгратские правители могли обращаться за подобными фетвами, чтобы подтвердить временное право их приближенных забирать себе налог с ханских земель (то есть тархан) в определенных местностях[838]. Одна из этих фетв была составлена по поручению кунгратского правителя, недавно занявшего трон и интересующегося, не нарушит ли данная практика жалования тархана устоявшихся обычаев. Помимо этого, Кунграты обращались за фетвами, когда хотели, к примеру, обеспечить легитимность своего решения взимать налог с земель, ранее принадлежавших какому-либо сановнику, в случае если наследники должностного лица не могли доказать свое право собственности на эти земли[839].

4. Как не следует писать фетвы

Правовые руководства предупреждают, что при оформлении фетвы можно совершить ошибку. По меньшей мере с XVI по начало XX века среднеазиатские ханафитские правоведы в своих работах часто призывают различать пригодные и непригодные к применению фетвы[840]. По всей видимости, таким образом местные правоведы способствовали формированию конструктивной практики отбора и издания фетв, которые считались традиционными (ма‘мула) и верными (мусиб). В то же время правоведы открыто критиковали собрания фетв, издаваемые современниками, и не рекомендовали применять опубликованные ими юридические заключения (ихтийат аст ки ‘амал накунанд)[841]. Обычно стороны спора приносили в суд юридические заключения, после чего судопроизводители сравнивали документы между собой. Ривайатам, основанным на «правильных» цитатах (ривайат-и сахих алайхи ал-фатва), как правило, отдавалось предпочтение перед ривайатами, включающими в себя цитаты из редко применяемых книг (гайр ма‘мула ривайат)[842]. Нередко мы находим на обороте фетвы записку: «Да будет известно исламским судьям и благородным государям, что данный ривайат является достоверным и авторитетным»[843]. Данное замечание указывало, что в итоге рассмотрения казий принял данную фетву и отверг фетву, принесенную в суд другой тяжущейся стороной.

Как же рассматривать работу муфтия вне туманных правовых категорий «правильности» и «неправильности», «авторитетности» и «недостаточной авторитетности»? Предположим, что некий муфтий выпускает фетву, а другой правовед позже признает ее неверной. Это не означает, что автор фетвы не имел достаточной подготовки для толковательной деятельности, связанной с поиском подходящих цитат в авторитетных источниках. Составляя фетву, муфтий мог руководствоваться не только юридическими принципами, но и социальными условиями, нравственными соображениями и личной мотивацией запросившего фетву; помимо этого, муфтий мог испытывать давление со стороны просителя и таким образом действовать в условиях принуждения. Следовательно, правовед, давая ответ на спорный теоретический вопрос, в некоторых случаях старался убедить адресатов в истинности одностороннего, лицеприятного взгляда на проблему.

4.1. Дело первое: ривайаты и семейная вражда

Теперь я хочу прибегнуть к аргументации, подобной аргументации работавших в суде правоведов, которые рассматривали принесенные фетвы перед тем, как казий вынесет решение. Задача данного упражнения состоит в объяснении критериев, по которым муфтии отсеивали ривайат как непригодный, несмотря на наличие печатей и одобрительного заключения (перс. башад) других правоведов.

В мае 1898 года умер Мулла ‘Абд ар-Рахман ибн Мулла ‘Азим, в Самарканде известный под прозвищем Суфий (Суфи). Он оставил богатое наследство, которое поделили между собой его вдовы Биби-Раби‘а-Ай и Биби-Му’мина, трое сыновей (‘Абд ал-Кайум, Мулла ‘Абд ал-Вахид и ‘Абд ал-Хашим) и шесть дочерей (Хикайат, Хадиджа, Марзийа, Магфират, Ма‘рифат и Истам-Ай)[844]. По всей видимости, больше всего выгоды при разделе наследства Муллы ‘Абд ар-Рахмана получил старший сын, ‘Абд ал-Вахид. В 1905 году Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай подали в суд на своего брата ‘Абд ал-Вахида, требуя возврата дома с двором – их доли наследства. Как мы читаем в решении суда, сестры достигли своей цели. Обратившись к одному мужчине с просьбой выступить в качестве их поверенного, они попросили его прийти в народный суд и проследить, чтобы их претензии занесли в судебный протокол. Данный документ рассказывает нам, как женщины пытались защитить свои имущественные права и избежать захвата своей собственности братом. Мулла ‘Абд ал-Вахид ответил сестрам встречным иском[845]. Он заявил, что их претензия на долю наследства покойного отца юридически ничтожна и не заслуживает рассмотрения в суде (батил ва гайр-и масму‘). Заявив, что Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай уже стали владелицами (кабз кард) половины дома и, помимо того, получили (ахз) 250 таньга из остального наследства, Мулла ‘Абд ал-Вахид добавил, что сестры освободили его от всех долговых обязательств, связанных с наследством. Правовед (или работавший при нем писец), составлявший ривайат для Муллы ‘Абд ал-Вахида, воспользовался набором устоявшихся формул, чтобы перевести намерения истца на юридический язык встречного иска. В ривайате правовед указал, что истицам была растолкована суть договора, по которому Мулла ‘Абд ал-Вахид освобождался от всех обязательств, и что у сестер не возникло вопросов по поводу условий договора. Однако встречный иск Муллы ‘Абд ал-Вахида говорит нам, что Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай незаконно (ба-гайр-и хакк) подали на брата в суд; хотя по закону истицы были обязаны отказаться от требований, они упорно стояли на своем. Правовед, составлявший ривайат, официально просил казия действовать соответствующим образом и убедить просительниц отказаться от претензий. На встречном исковом заявлении поставил печать муфтий Мулла Саид ‘Абд ал-Маджид. Справа на полях данного документа он добавил цитату из важного ханафитского теоретического труда – «Китаб ал-ашбах ва ан-наза’ир ‘ала мазхаб Аби Ханифа ан-Ну‘ман». Автором данного трактата является виднейший османский ученый Зайн ад-Дин ибн Ибрахим ибн Мухаммад ибн Нуджайм ал-Мисри (1519–1563). Цитата следующая: «ла тусма‘у ал-да‘ва ба‘д ал-ибра ал-‘амм», то есть «не следует разбирать жалобу после полного отказа [просителя от претензий]». Данная цитата будет встречаться и в других документах по этому судебному делу.

Иск, поданный двумя сестрами против брата, дошел до народного суда в Самарканде. В архивах сохранилась копия решения, записанная в казийской книге. Данный документ начинается с перечисления сторон дела и определения (та‘риф) доверенных лиц для каждой стороны. На сторону сестер встала мать, Биби-Му’мина, и один из братьев – ‘Абд ал-Хашим: и мать, и брат также имели личные претензии к ‘Абд ал-Вахиду, касающиеся наследства. Казий в надлежащем порядке описал наследственное имущество – дом с двором, сад и наличные деньги – и следующим образом сформулировал требования истцов: «‘Абд ал-Вахид распоряжается узуфруктом на все имущество и теперь отказывается предоставить другим наследникам законную долю». Когда судья стал допрашивать ответчика, тот заявил, что «уже отдал им все причитающееся». Казий подробно записал все утверждения, высказанные ‘Абд ал-Вахидом. В протоколе говорится: по словам ответчика, имущество, прежде принадлежавшее его отцу, теперь находится в его собственности, поскольку он сам его купил (уз зар-харид мулким дур); данная сделка купли-продажи якобы подтверждается рядом документов, информацию об оформлении которых ответчик полностью предоставил. Однако ‘Абд ал-Вахид также уточнил, что некоторыми правами на садовый участок (хакки багга бар) обладает его брат ‘Абд ал-Хашим-бай. Кроме того, ‘Абд ал-Вахид признал, что его сестры Истам-Ай и Ма‘рифат-Ай имеют право на половину сада и часть дома. Несмотря на это, ответчик отказался (мункир булди) удовлетворить требования истцов и передать остатки причитающегося им наследства. Ответчик объявил, что уже выдал двум сестрам 250 таньга в обмен на право на сад и другое имущество. По его мнению, женщины были вполне довольны условиями отказа от своих требований. Далее происходит важный поворотный момент: выслушав показания, судья, по всей видимости, уходит с переднего плана, и дело остается на рассмотрении других правоведов, заседающих в суде. В документе говорится, что тяжущиеся стороны обратились (руджу‘) к ученым (‘улама’) – вероятно, вне стен суда – и затем принесли в суд цитаты из юридических источников (ривайат) для доказательства истинности своих утверждений. После этого правоведы должны были взвесить обе позиции. В итоге они отдали предпочтение ривайату сестер[846]. Решение суда гласит, что правоведы сочли заявление ‘Абд ал-Вахида об отказе сестер от претензий юридически ничтожным[847]; права же участников разбирательства на наследственное имущество записаны в соответствующих документах, и именно эти документы должны рассматриваться в качестве основной доказательной базы. Правоведы сочли, что необходимо (лазим) отвергнуть ривайат ‘Абд ал-Вахида по причине злостности его намерений (фасидлиги) и постановить (хукм килса кирак), что ответчик обязан передать истцам причитающиеся им доли наследства. Тот факт, что правоведы отдали предпочтение (тарджих-и ‘улама йузасидан) одной из сторон, напрямую повлиял на решение казия. В заключительной части решения мы видим, что казий, вернувшись к заседанию, приказал изъять из собственности ‘Абд ал-Вахида (то есть сада и половины двора) доли, принадлежащие Истам-Ай и Ма‘рифат-Ай, и передать их во владение сестер.

Из данного изложения судебного процесса я сделал вывод, что у казия были серьезные причины уполномочить муфтиев, заседавших в суде, вынести решение по делу. Приняв ответственность за решение правоведов, казий вышел из помещения и таким образом пропустил значительную часть заседания. Нам неизвестно, что смутило судью и помешало ему принять решение лично. Перед ним был очевидный случай захвата собственности, осложненный наличием встречных требований, однако мы не можем с точностью утверждать, какой именно процессуальный аспект вызвал у казия затруднения. В судебном протоколе нет ни единого указания на то, что сторонам по делу было предложено обратиться к услугам самаркандских правоведов еще перед слушанием и позже прийти в суд с «цитатами» (ривайатами).

Кроме того, в протоколе не говорится ни слова о том, чем руководствовались заседавшие в суде муфтии, взвешивая аргументы сторон. Однако мы сможем частично реконструировать логику и аргументацию муфтиев, составлявших ривайаты, если изучим документы, принесенные сторонами в суд. Вспомним, как составлялись ривайаты. Тяжущиеся стороны обращались к писцу (мухарриру), работавшему при муфтии, и излагали суть дела своими словами. Писец, подобно современному юристу, переводил рассказ на юридический язык и выделял связанные с делом аспекты права, занимая при этом позицию своего клиента и стараясь опровергнуть доводы противной стороны. Писец формулировал вопрос (истифта’), относящийся к тому или иному правовому аспекту, таким образом, чтобы ответ на него свидетельствовал в пользу клиента, запросившего ривайат; иными словами, это был риторический вопрос.

Данный риторический вопрос и представлял собой основное содержание документа. Цитаты из авторитетных источников выписывались на поля. Эти цитаты должны были свидетельствовать об истинности позиции, сформулированной в документе, и способствовать положительному ответу на вопрос. Сторона, обратившаяся к услугам писца, получала ривайат, то есть текст, содержащий вопрос и цитаты. Затем сторона шла с ривайатом к муфтию с просьбой его подписать. Муфтий оценивал, насколько цитаты согласуются со смыслом ривайата. Если муфтий решал, что они отвечают сути дела, он скреплял ривайат печатью и выносил фетву, делая под текстом подпись: «Это так, и Аллах – мудрейший» (башад валлаху а‘лам). Таким образом, он письменно поддерживал позицию стороны, которая обратилась за фетвой. Если муфтий был не согласен, то он не скреплял документ печатью и ничего в нем не писал.

Истам-Ай и Ма‘рифат-Ай принесли в суд следующую фетву[848]:

[Вопрос: ] Мы взываем к благословению Всевышнего. Что имамы ислама, да будет Аллах ими доволен, говорят по следующему вопросу? Дело состоит в следующем: согласно шариату, выдвижение встречного иска является правом его подателя; отказ же от требований является правом того, кто выдвинул эти требования, и это истинно. [Однако] податель встречного иска не желает, чтобы казий требовал принесения клятвы от двух истиц, Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай. Если [казий] неоднократно требует, чтобы податель встречного иска, Мулла ‘Абд ал-Вахид, принес клятву по данному делу, последний отказывается клясться, и [казий] выносит решение в пользу истиц, то [казий] должен быть вознагражден, не так ли? Объясните, и вас ждет награда.

[Ответ: ] Да, это так.

[1] «право требовать клятву и хранить молчание, если доволен ответом». «Ка’идийа»[849]

[2] «не обязательно приносить клятву, если этого не требуется; это относится к обеим сторонам, и [так говорит Абу Ханифа и имам Мухаммад] Абу Юсуф». «Джами‘ ар-Румуз»[850]

[3] «преимущество клятвопринесения состоит в том, чтобы показать истину, [которая остается скрытой,] когда [человек] отказывается клясться; отказ от принесения клятвы [равносилен] признанию». «Шарх-и Дурар ал-Бихар»[851]

Основываясь на данном тексте, мы можем предположить, что спорным моментом в процессе слушания по делу стали доказательства. Вероятно, именно поэтому казий передал инициативу муфтиям. Которая из сторон должна была доказывать свою правоту? Именно по этому вопросу возникли разногласия между участниками тяжбы. Мулла ‘Абд ал-Вахид отреагировал на претензии сестер встречным иском. Таким образом, его требования должны были быть рассмотрены в первую очередь, и судья потребовал от Муллы ‘Абд ал-Вахида доказательств по делу. Однако тот не смог их предоставить – он не привел с собой свидетелей для дачи показаний и не принес в суд никаких документов. После этого казий попросил сестер принести клятву[852], однако Мулла ‘Абд ал-Вахид был категорически против этого. Тогда казию ничего не оставалось, кроме как попросить поклясться ответчика, однако последний стал возражать и против этого варианта. Фетва, которую принесли в суд истицы, напомнила казию, что отказ от принесения клятвы (нукул) равносилен признанию в правонарушении и что следует отказать Мулле ‘Абд ал-Вахиду в удовлетворении требований.

Теперь посмотрим на фетву Муллы ‘Абд ал-Вахида. Вот ее полный текст:

[Вопрос: ] Мы взываем к благословению Всевышнего. Что имамы ислама, да будет Аллах ими доволен, говорят по следующему вопросу? Дело состоит в следующем:

[] Биби-Му’мина пришла в шариатский суд и сделала действительное, достоверное и законное признание, что ее прежние претензии против Муллы ‘Абд ал-Вахида на половину одного дома со двором (с восточной стороны), находящегося в квартале Махдум-Хорезм и входящего в наследство Суфи ‘Абд ар-Рахмана, должны быть аннулированы и не подлежат рассмотрению [батила ва на-масму‘а башад]. Документ с печатью казия находится у выгодоприобретателя [Муллы ‘Абд ал-Вахида], и последний сообщил об этом суду.

[] ‘Абд ал-Хашим, сын Суфи ‘Абд ар-Рахмана, получил от Муллы ‘Абд ал-Вахида четверть танаба сада и 26 газ двора, что составляет бóльшую часть упомянутого двора. Он [‘Абд ал-Хашим] полностью освободил последнего [Муллу ‘Абд ал-Вахида] от обязательств [ибра’-и ‘амм] относительно всего наследства Суфи ‘Абд ар-Рахмана; документ об освобождении от обязательств был предоставлен [суду];

[] Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай получили долю упомянутого двора вместе с 250 таньга от Муллы ‘Абд ал-Вахида. Они [после этого] освободили Муллу ‘Абд ал-Вахида от обязательств относительно всего наследства Суфи ‘Абд ар-Рахмана.

Теперь Ма‘рифат-Ай, Истам-Ай и ‘Абд ал-Хашим выдвигают связанные с наследством претензии против Муллы ‘Абд ал-Вахида. Согласно шариату, документ, находящийся у ответчика, в данном случае доказывает, что [поданный иск является] встречным[853]; претензии ‘Абд ал-Хашима на двор и Му’мины-Биби на наследство, направленные против Муллы ‘Абд ал-Вахида, не являются ни юридически действительными, ни актуальными [сахих ва джарийа на буда]; Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай уже освободили Муллу ‘Абд ал-Вахида от обязательств. В отсутствие свидетельства о снятии обязательств претензии к ответчику не подлежат никоему рассмотрению до клятвопринесения[854]; заявление же ответчика об освобождении от обязательств, связанных с упомянутыми вопросами, должно [считаться] обоснованным и законным встречным иском[855]. Не так ли?

[Ответ: ] Да, [претензии] не были [действительны].

[Вопрос]: Мулла ‘Абд ал-Вахид, ответчик, неоднократно отказывался просить [истцов] принести клятву по поводу своего встречного иска; теперь же он желает это сделать. [Требование] оправдательной клятвы является правом казия и человека, начавшего спор; последний [податель встречного иска] может попросить их [истцов] поклясться. Не так ли? Объясните, и будете вознаграждены.

[Ответ: ] [Отсутствует][856]

[1] «Свидетельство об урегулировании спора [выступает] в качестве доказательства при взыскании собственности». «Мавлави Фахр ад-Дин»[857]

[2] «Может ли правовое свидетельство, находящееся в распоряжении одной из сторон спора, [быть достаточным] для отрицания претензий или выдвижения встречных претензий? Да, правовое заключение [может использоваться] для выдвижения встречных претензий, и судьи могут пользоваться свидетельствами, выданными прежними судьями». «Джами‘ ал-фатава»[858]

[3] «Свидетельство, оформленное судьей, [может применяться] в любых ситуациях, если это не противоречит закону». «Фусул-и Уструшани»[859]

[4] «Авторитетной [точкой зрения] является то, что человек, отозвавший претензии, не может заявить те же претензии вновь. Судья не должен признавать эти претензии действительными, если он благонадежен». «Хамави шарх-и Ашбах»[860]

[5] «Не следует рассматривать претензии после полного отказа от них». «Ашбах»[861]

[6] «И если ответчик говорит, что [истец] уже полностью отказался от своих претензий, первым приносит клятву истец, ибо он клянется, что спор разрешен; и именно на это [должны полагаться] судьи нашей эпохи». «Тимурташи»[862]

[7] «Свидетельство об урегулировании спора [выступает] в качестве доказательства в случае взыскания собственности». Мавлави Фахр ад-Дин

[8] «В случае [прежнего] отказа от обвинений истец первым должен приносить клятву». «[Фатава]Кази-Хан»

[9] «Зухр ад-Дин говорит: „В случае [прежнего] отказа от обвинений именно истец должен первым принести клятву“». «Фусул-и Уструшани»

[10] «Клятвопринесение является правом истца; не следует клясться прежде человека, начавшего спор». «Нихайа»[863]

[11] «[Приказать кому-либо принести] клятву – право судьи и лица, начавшего спор». «Джами‘ ал-Румуз»[864]

Данная фетва значительно отличается от фетвы Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай. Во-первых, в ней два вопроса; впрочем, лишь на первый из них муфтий дал утвердительный ответ, и поэтому лишь первый вопрос интересен для наших целей. Второй вопрос в иной формулировке приведен на обороте документа, под ним – положительный ответ[865]. Тем не менее данный вопрос не рассматривался муфтиями, заседавшими в суде, так что здесь мы не будем его обсуждать.

Первый ответ состоит из двух частей. Первая часть содержит три констатирующих утверждения об исках, поданных против Муллы ‘Абд ал-Вахида. Согласно данным утверждениям, вдова Биби-Му’мина уже объявила свой прежний иск недействительным, поскольку получила от Муллы ‘Абд ал-Вахида сумму денег. Так же дело обстояло с иском ‘Абд ал-Хашима, брата ответчика: он тоже отказался от претензий на указанную собственность в обмен на компенсацию в виде еще одной доли наследства. Однако правовое заключение также гласит, что сестры Ма‘рифат-Ай и Истам-Ай находились в том же положении, что и другие два истца, поскольку и они в обмен на некоторую сумму денег освободили Муллу ‘Абд ал-Вахида от обязательств, связанных с принадлежащими им долями наследства. Вторая часть правового вопроса может быть сформулирована следующим образом: если участник дела не может представить доказательство отказа от претензий, имеет ли он право выдвигать встречный иск, основываясь на факте данного отказа?

Писец, составлявший фетву, однако, не прибег к столь прямолинейной формулировке. Сперва он пишет предложение в утвердительной форме: «…заявление ответчика <…> должно [считаться] обоснованным и законным встречным иском». Вопрос был поставлен лишь после этого утверждения: «Не так ли?» (йа на?). Данная формулировка риторического вопроса соответствует артикулированной в ривайате точке зрения, что встречный иск Муллы ‘Абд ал-Вахида является законным. Писец записал вопрос таким образом, хотя он и знал, что ответчик не может предоставить доказательства в поддержку встречного иска (ба-‘адам-и ибра’). Если бы данная фетва смогла убедить суд в правоте ответчика, то иск сестер против Муллы ‘Абд ал-Вахида вовсе бы не подлежал рассмотрению. По всей вероятности, писец знал, что составляемый им текст носит сугубо риторический характер. Если данный ривайат и мог убедить суд в правоте его клиента, то уж точно не основываясь на цитатах из юридических источников. Лишь часть из них в действительности поддержала заключение, основанное на ривайате. В этих цитатах (1–7) утверждается, что если произошло освобождение от обязательств, то судье не следует приводить ответчика к клятве; полюбовное же урегулирование спора в прошлом считается доказательством законности встречного иска, оспаривающего взыскание сестрами имущества. Другие цитаты (8–11), очевидно, были добавлены позже, поскольку они относятся ко второму вопросу. Однако мы не видим ни одной цитаты, которая бы утверждала, что встречный иск, основанный на свершившемся факте отказа от претензий к ответчику, не требует предоставления документа об отказе, чтобы быть законным. Вместо этого правовед, подбиравший цитаты, перевел с арабского на персидский цитату из знаменитого османского юридического трактата – ту же цитату, которая была включена в исковое заявление Муллы ‘Абд ал-Вахида. Однако писец изменил смысл оригинала. Цитата на полях искового заявления гласит: «ла тусма‘у ал-да‘ва ба‘д ал-ибра ал-‘амм», то есть «заявление не подлежит рассмотрению после полного отказа от претензий». Персидский перевод данной цитаты в ривайате выглядит так: «да‘ва <…> ки ибра’-и ‘амм <…> намуданд <…> ба-‘адам-и ибра <…> ла тусма‘у», то есть «после отказа от претензий при отсутствии такового [документа] заявление не подлежит рассмотрению». Несмотря на очевидное искажение смысла, пять самаркандских муфтиев приложили к ривайату печати и написали положительный ответ (башад). По всей видимости, правоведов подкупили; и все же этот документ не прошел проверку в суде. Муфтии, рассмотревшие данное правовое заключение, не могли не заметить ошибок аргументации. Поэтому они постановили, что в документе приведены ошибочные доводы, и рекомендовали казию вынести решение в пользу сестер. Если бы не копия судебного решения в казийской книге, нам было бы очень сложно понять, что не так с фетвой Муллы ‘Абд ал-Вахида.

5. Правовые заключения для русских

К настоящему моменту мы знаем, что фетвы появлялись в результате взаимодействия двух социальных групп: муфтиев (а также работающих при них писцов) и клиентов-мусульман. Последние относились к различным социальным слоям, в том числе могли быть представителями правящих мусульманских династий. Установление российской власти в Средней Азии дополнительно усложнило данные взаимодействия. Колониальные чиновники нередко обращались к местным правоведам и требовали представить заключение по тому или иному правовому вопросу. Как правило, это случалось, когда русские рассматривали прошения мусульман в колониальную администрацию, связанные с должностными злоупотреблениями народных судей. Основной целью русских, обращавшихся за данной услугой к муфтиям, было прояснить, что говорит шариат по конкретному вопросу. Русские игнорировали тот факт, что мусульманская правовая культура предполагает множественные интерпретации одних и тех же положений шариата, имеющие рекомендательный характер. Часто русские, обращаясь к съезду казиев за заключением или разъяснением касательно той или иной проблемы, воспринимали фетву как неопровержимое, не допускающее изменений доказательство, на основании которого выносится решение относительно правонарушения. Таким образом, русские стали производить собственные знания об исламском праве в отсутствие кодификации шариата. Сложно сказать, было ли это попыткой зафиксировать некоторые положения шариата и положить таким образом начало «ортодоксальному исламу». Русским колонизаторам совершенно не нравилась низкая предсказуемость результатов толковательной деятельности муфтиев. Чтобы довести данный факт до сознания мусульман, чиновники постоянно приводили в действие механизмы апелляции – судебного пересмотра. Русские не пытались систематизировать фетвы, полученные у муфтиев, в единую базу знаний, которая в конце концов могла бы встать на службу колониальной власти и сделаться подспорьем в надзоре за деятельностью народных судов. Правовое заключение, вынесенное муфтием по требованию городского начальника или прокурора, не обязательно было применимо к другим случаям правонарушений, даже если касалось той же правовой нормы. Колониальное знание имело фрагментарный характер, и фетвы в колониальную эпоху могли повлечь за собой непредвиденные последствия. Придя к власти, российские колонизаторы стали настойчиво требовать оформления фетв по новым правилам. Муфтии были вынуждены излагать в заключениях однозначную и окончательную точку зрения на тот или иной правовой вопрос, таким образом значительно отклоняясь от прежних среднеазиатских практик создания фетв. Чтобы проиллюстрировать это, обратимся к одному делу о наследстве.

5.1. Дело: Хамида-Биби против Мухитдина Ходжи

Осенью 1890 года в Ташкенте умер мужчина по имени Мухаммад Риза-бай, оставив двух вдов – Хамиду-Биби и Назиру-Биби. У Назиры-Биби и Мухаммада Риза-бая было двое детей: девочка Анзират-Биби и умственно отсталый мальчик Хашим-джан. Когда отец умер, оба ребенка были несовершеннолетними. У покойного также был старший брат, Хаким-джан. 3 января 1891 года Хамида-Биби сообщила русским властям, что наследство ее покойного мужа было разделено неправильно[866]. Наследство Мухаммада Риза-бая было подвергнуто публичной оценке. Уже знакомый нам казий Мухитдин Ходжа провел опись наследственного имущества покойного при множестве свидетелей. Мухаммад Риза-бай практически не оставил наследникам наличных денег, поскольку большую часть раздал в долг[867]. Завещания не было, так что казий решил разделить все имущество между наследниками. За свои услуги он взял с семьи нотариальный сбор (таксимана) 1200 рублей, и еще 95 рублей требовалось заплатить за работу муфтиев. Хамида-Биби заявила, что это нарушение исламского закона[868]. Она также пожаловалась, что старший брат ее покойного мужа, Хаким-джан, подал иск против всех остальных наследников и впоследствии получил 8600 рублей в обмен на отказ от претензий. Вину за это вдова также возлагала на Мухитдина Ходжу. Чтобы выразить возмущение (наразилик) поведением казия, Хамида-Биби обратилась к русским властям и потребовала установить истину.

Так как Хамида-Биби была неграмотна[869], она не могла самостоятельно составить прошение городскому начальнику. По всей вероятности, ей помог человек, вошедший в ее положение. Во-первых, просительница не ограничилась просьбой установить истину. Она смело предложила начальнику Ташкента вынести решение на основании показаний четырех свидетелей, присутствовавших на судебном слушании о разделе имущества[870]. По всей видимости, Хамида знала, что если этих четверых мужчин вызовут в суд второй инстанции, то они встанут на ее сторону. Во-вторых, о причине составления прошения многое говорит форма изложения претензий. Основным предметом беспокойства автора стала чересчур маленькая сумма наличных, разделенных между наследниками. По-видимому, составительница прошения надеялась, что должники выплатят наследникам то, что причиталось покойному, казий потребует меньшую оплату за свои услуги, а брат Мухаммада Риза-бая не получит крупную сумму за отказ от иска. Подавая прошение, вдова надеялась, что съезд казиев постановит иным образом разделить наследство и увеличит таким образом ее долю.

Прошение дошло до Нила Сергеевича Лыкошина, под ответственность которого уездная канцелярия поместила район Ташкента, где проживало мусульманское большинство[871]. Лыкошин был одним из лучших востоковедов Российской империи на службе в Туркестане. Как предписывалось Положением, Лыкошин передал прошение на рассмотрение съезда казиев. Любопытно, что русский чиновник потребовал от съезда «обсудить справедливость по шариату» и предоставить «подробное заключение со ссылками на книги шариата» о том, какую сумму следует требовать казию за оформление раздела наследства[872]. Казии без промедления ответили[873], что Мухитдину Ходже не следовало при составлении описи наследства подсчитывать долги, причитающиеся покойному, и что судья потребовал за свои услуги «больше определенного в шариате». Данный ответ не удовлетворил Лыкошина: утверждение было голословным[874]. Он потребовал предоставить другое юридическое заключение и включить в него подробные ссылки на правовые источники. Ниже мы видим, как съезд казиев справился с этим заданием, составив документ, который мы можем назвать «фетвой для русских»[875]:

Пять источников говорят, что при отсутствии состава наследства, то есть если наличные деньги составляют обязательство другого лица или же, в случае земельной собственности, если последние находятся во владении другого лица, не следует проводить раздел и взимать плату: книга Муллы Шамса Мухаммада, «Фатава-и Хамидийа»[876], «Бахр ал-Манафи‘»[877], «Татархани»[878], «‘Аламгири»[879]. Пять источников говорят, что казий имеет право взять себе одну двухсотую часть при разделе имущества между наследниками и оформлении актов о разделе[880]: «Бахр ал-манафи‘»[881], «Хуласат ал-фатава»[882], «Мухтар ал-ихтийар»[883], «Джавахир ал-фатава»[884], «Хазинат ал-фатава»[885]. С незапамятных времен в нашем крае полагаются на общепринятую практику (та‘амул). Вот сборники фетв, явно указывающие, что судьи в этом краю обязаны руководствоваться данной практикой[886]: «Ашбах»[887], «Чалаби»[888], «Маджма‘ ал-ахкам»[889], «Тахави»[890], «Адаб ал-муфтийин»[891], «Татархани»[892], «Фусул-и ‘Имади»[893], «Хуласат»[894], «Кабири»[895], «Бирджанди»[896], «Зубдат ал-Усул»[897], «Закира»[898], «Садр аш-Шаид»[899]. Не следует руководствоваться заключением, отступающим от [сказанного в] этих книгах[900]. Прежние съезды казиев до нас следовали практике, указанной в данных книгах, и выпускали постановления для царского управления[901].

Теперь, когда ташкентские колониальные органы получили ясные юридические инструкции по оценке поведения Мухитдина Ходжи, начальник Ташкента мог допросить обвиняемого лично и потребовать объяснить, почему за услуги была взята именно эта сумма. Городской начальник, как и Лыкошин, попросил «подкрепить свои объяснения со ссылками на подлежащие книги шариата». Разумеется, начальник хотел выяснить, отступало ли поведение Мухитдина Ходжи от норм, указанных съездом казиев. Ниже я привожу доклад (байан-нама) по делу Мухитдина Ходжи[902]:

Все пять наследников присутствовали при разделении наследства: мать [покойного] ‘Алия-Биби, дочь Надир-Мухаммада; жена Назира-Биби, дочь Саримсак-бая; вторая жена Хамида-Биби, дочь Му’минджан-бая; несовершеннолетний мальчик Мир Хашим-бай; несовершеннолетняя дочь Анзират-Биби. Несовершеннолетние дети вместе с матерью посовещались и договорились назначить купца Муллу Саида Ахмад-бая, сына Мир Файз-бая, опекуном [васи]. Я произвел раздел в присутствии множества незаинтересованных лиц [куб халис адамлар хузурида] и обсудил с ними, какое решение будет наиболее благоприятным для несовершеннолетних. Наследники были довольны условиями раздела. Они их приняли и подписали документы. Я произвел раздел по исламскому закону [шари‘атга мувафик], как то указано в следующих текстах: «Фусул-и ‘Имади»[903]; «Радд ал-Мухтар»[904]; «‘Укуд-и дуррийа»[905]. Большая часть имущества, оставленного покойным, состояла из [обязательств, подтверждаемых] документами о ссудах и долгах. Если проводить раздел лишь после выплаты всех долгов, то несовершеннолетние не получат денег[906]. Поэтому было предложено, чтобы каждый [наследник] поступил в собственных интересах и получил в распоряжение все имущество, которое ему или ей полагается по документам[907]. По нынешнему распределению двум несовершеннолетним причитается 46 618 рублей 36 копеек. В распоряжении опекуна несовершеннолетних находится 29 706 рублей 16 копеек. Мать покойного, ‘Алия-Биби, получила 2977 рублей, Хамида Биби – 2100 рублей, Назира-Биби – 697 рублей и еще на 585 рублей утвари [асбаб]. Старший брат [покойного] Хаким-джан, сын Таш-Мухаммада, подал иск против наследников о нераздельном [шариклик] имуществе на сумму 24 600 рублей. Наследники отказали в удовлетворении исковых требований. Хаким-джан привел в суд нескольких благонадежных купцов, которые засвидетельствовали[, что тот имеет право на] нераздельное имущество. Я допросил их, и они заявили, что двое [братьев] были деловыми партнерами. Поэтому было приказано, чтобы спор разрешился посредством заключения мирного соглашения[908]. Из 8949 рублей – суммы, определенной в мирном соглашении, – брат получил 8749 рублей наличными и один участок земли, оцениваемый в 200 рублей. Если считать, что всего наличных было 45 429 рублей 16 копеек, без мирного соглашения он получил бы (с учетом расходов на участие свидетелей) 24 600 рублей. Данное мирное соглашение не отступает ни от одной книги, где приводятся нормы исламского права[909]. Помимо наличных, документально оформленное имущество в Ташкенте составляет 3184 рубля, в Ура-Тюбе – 1724 рубля, итого 50 922 рубля. Данные наличные и имущество были разделены по шариату: имущество суммой в 200 рублей было передано брату Хаким-джану; остаток ура-тюбинского [имущества] было передано тем, кто оттуда родом: ‘Алие-Биби и Хамиде-Биби. Ташкентское [имущество] было отдано Назире-Биби и ее несовершеннолетним детям. Оставшиеся 24 827 рублей 80 копеек удостоверены векселями [виксил] и долговыми расписками. Документы, подтверждающие обязательства по выплатам, также были проверены и разделены между наследниками. Должники присутствовали в суде [и] подтвердили в соответствии с документами, что они уплатят долги опекуну несовершеннолетних[910]. Все наследники были довольны и поставили свои подписи. Если бы они не были довольны процедурой, они могли бы подать апелляцию в срок до двух недель по российскому закону [низамга мувафик]. Никто из них этого не сделал. Я взял плату в размере 1200 рублей в соответствии с исламским законом.

До сих пор в докладе Мухитдина Ходжи мы видим подробный отчет о разделе наследства Мухаммада Риза-бая и передаче имущества в собственность наследников. При этом казий не приводит никакой информации, подтверждающей правомерность взимания оплаты за свои услуги в данном размере. Далее, в соответствии с требованием ташкентского городского начальника, Мухитдин Ходжа объясняет, что его поведение соответствовало нормам исламского права, и раскрывает юридическую логику, стоящую за его решением взять с наследников именно такую плату:

Самый выдающийся из правоведов [муджтахид] – имам А‘зам [Абу Ханифа] – а также великий правовед, которому чаще всего подражают, – Абу Юсуф, да будет Аллах милостив к нему и ко всем правоведам, ценящим его слова выше любых других слов, таким как: Абу Наср, Абу Лайла, Абу Джа‘фар, ‘Умар, Абу Джа‘фар Кабир; Абу ал-Хасан Карзи, Сарахси, Абу Лайс Самарканди, имам Хвахар-заде, Абу Хафз-и Кабир Бухари, да будет Аллах к ним милостив (это наши религиозные авторитеты) – объясняют правила шариата таким образом, что по вопросу раздела [наследства] существуют [три ставки: ] одна двадцатая, одна сороковая и половина одной сотой. Однако они предписывают для блага плательщиков исключить ставку в одну двадцатую. Они также решили, что для блага получателя оплаты [таксим хакки] следует исключить ставку в половину одной сотой. Упомянутые [правоведы] считают, что интересам обеих сторон отвечает ставка в одну сороковую, равная закяту [обязательной милостыне]. Они подкрепляют этот взгляд фразами «рекомендованное [мнение]» [бихи йуфта], «общепринятое мнение» [‘алайхи ал-фатва] и «избранное [мнение]» [хува ал-мухтар]: невозможно применить другое заключение, если [уже есть фетва], отмеченная данными формулировками. Ни один казий, а‘лам или муфтий не имеет на это права. Что же касается мнения, что плата [за услуги казия] может составлять одну двухсотую, то оно не касается [случаев] раздела имущества, но относится к нотариальному оформлению договоров и других документов. Это разъясняется в [следующих трудах: ] «Фатава-и ‘Алийа»[911], «Фатава-и Канави»[912], в книге Фасих ад-Дина, «Мухит»[913], «Тимурташи»[914], «Хуласа»[915], «Джами‘» [ал-фатава][916], «Бахр ал-манафи‘»[917]. Некоторые утверждают, что казию лучше не взимать платы [за эту услугу], а другие – что судье вообще лучше не брать ничего [за работу]. Однако это относится лишь к казиям, получающим жалованье из казны, достаточное для их самих и их семей. Данный взгляд не содержит запрета; он лишь предполагает, что лучше не взимать платы, чем взимать ее. Кстати, статья 226 Положения позволяет народным судьям взимать плату по исламскому закону [казиларга тигишли хаккни шари‘атга мувафик алинадур][918].

Здесь Мухитдин Ходжа объясняет русским чиновникам, как следует мусульманскому правоведу разрешать вопрос об оплате услуги по разделу наследственного имущества. В основе подхода, которым пользуется казий, несомненно, лежит мусульманская традиция: все приведенные источники относятся к ханафитскому мазхабу. Кроме того, метод, которым предлагает пользоваться Мухитдин Ходжа для определения наиболее подходящего заключения в данной ситуации, согласуется с традиционной практикой: казий консультируется с работами в области фуру‘ ал-фикх. Тем самым он придерживается традиционного метода аргументации, за век до него сформулированной ‘Ибадаллахом в трактате «Джами‘ ал-ма‘мулат». Однако в тексте Мухитдина Ходжи мы обнаруживаем неожиданную новаторскую черту. В докладе русским казий перечисляет авторитетных правоведов, с точки зрения которых является верным правовое заключение, почерпнутое из сборников фетв. Этих видных правоведов Мухитдин Ходжа называет муджтахидами; термин «муджтахид» обозначает экспертов по исламскому праву, практиковавших независимое юридическое мышление и живших, как правило, в домонгольский период. Целью, с которой казий перечислял имена муджтахидов, было наделение аргументации дополнительной юридической силой. Однако тем самым данный текст показал нам, что обычно скрывают фетвы. Как мы знаем, в фетвах приводились ссылки исключительно на труды в области права фуру‘ ал-фикх, большинство из которых были написаны после XIII века. Это означает, что местные ученые считали некоторые вопросы уже окончательно решенными, и ответы на них находятся в работах ранних правоведов, комментировавших Коран и Сунну. Если один из таких вопросов требовал обсуждения в XIX веке, то необходимо было просто следовать (таклид) предпочтительному мнению, признанному более ранними правоведами. Отсюда локальное восприятие муфтия как мукаллида – последователя известных юридических традиций[919].

Возможно, Лыкошин и вникнул во все подробности, представленные в докладе, и был впечатлен желанием Мухитдина Ходжи объясниться, однако дело касалось несовершеннолетних, а значит, было связано с вопросами опеки. Положение об управлении Туркестанским краем помещало данные вопросы под юрисдикцию казиев и требовало, чтобы решения, связанные с опекой, дополнительно рассматривались съездом казиев[920]. Поэтому Лыкошин передал дело в ташкентский съезд казиев[921]. Съезд постановил, что Мухитдин Ходжа злоупотребил должностными полномочиями. Казии пояснили, что его решение разделить наследство, включая долги и расписки, не подкрепляется авторитетной правовой литературой и таким образом должно считаться недействительным[922]. Кроме того, съезд отметил, что мирное соглашение между Хаким-джаном и другими наследниками было достигнуто в отсутствие надлежащим образом оформленного иска, каких-либо документов или свидетелей[923].

Мухитдин Ходжа, по всей вероятности, знавший о содержании доклада съезда казиев, вновь обратился к русским властям и потребовал передачи дела на рассмотрение русскому прокурору[924]. В своем прошении Мухитдин Ходжа высказал свое сомнение в беспристрастности съезда. По утверждению судьи, казии съезда уже выдвигали против него ложные обвинения. Казий заметил, что враждебное отношение съезда к нему очевидно уже из первого письма Лыкошину. Если русские потребовали только указать, что говорит шариат по поводу платы за казийские услуги, то съезд воспользовался этим случаем, чтобы обвинить казия в должностном преступлении. Мухитдин Ходжа также утверждал, что дело было передано съезду казиев в соответствии со статьями 252 и 253 Положения, которые касаются опеки, хотя в действительности речь идет о разделе наследства. Помимо того, казий сомневался, что прошение начальнику Ташкента, написанное от лица Хамиды-Биби, действительно было составлено вдовой. Мухитдин Ходжа предполагал, что прошение подали «недоброжелатели <…> желающие повредить мне своими интригами», так как знал, что вдова была довольна разделом наследства на предложенных им условиях.

Мухитдин Ходжа и люди, которых ему удалось привлечь на свою сторону, написали огромное количество документов. По всей видимости, казий легко убедил опекуна двоих малолетних детей Назиры-Биби известить русские власти, что все дело было сфабриковано без его прямого участия. Тем временем Назира-Биби уже успела написать в ташкентское управление жалобу, что некие подозрительные лица от ее имени подали прошение против Мухитдина Ходжи[925]. Данная жалоба была написана на чагатайском языке. Опекун же на русском языке составил документ, в котором объяснял, что все дело против Мухитдина Ходжи основано «на фиктивном прошении», написанном не самой вдовой, но некими неизвестными людьми. По утверждению опекуна, все наследники были довольны разделом имущества, который «был сделан правильно и согласно шариату». Данное прошение было подано начальнику Ташкента[926] и областному прокурору[927]. Здесь мы видим, что Назира-Биби, обычная жительница Туркестана, не являющаяся юридическим специалистом, смело утверждает собственную интерпретацию одного из аспектов исламского права.

Далее Мухитдин Ходжа взял инициативу на себя и написал прокурору объяснение (см. ил. 11):

Его Высокоблагородию господину прокурору. В суде Сибзарской части Ташкента в июле 1890 года состоялся раздел [таксим] [имущества]. Хамида-Биби Му’минджан-бай кызы, [жена] покойного Мухаммада Риза-бая, осталась в Ура-Тюбе; выступая от ее имени, ее старший брат – поверенный подписал все бумаги, связанные с разделом. 31 декабря упомянутая Хамида-Биби по почте подала прошение начальнику Ташкента. [Прошение было] подано по злому умыслу [йулган-дин] [и содержало претензии] к этому судье касательно произошедшего события. [Прошение] ставило под сомнение раздел, который я произвел, так как он якобы противоречит статье 243 Положения [низам] и правилам шариата [шари‘атга мухалиф]. Я намерен показать вам, что провел раздел имущества в полном сообразии с шариатом, и объяснить, какими источниками и статьями я руководствовался. <…> Они [съезд казиев] заявили, что я взыскал 1200 из 75 749 рублей за раздел, и это противоречит шариату. Данные слова подтверждают их лживость и вероломство [уларни сузини бихудалиги ва йулганлиги байани]. На странице 16 [трактата] «Фатава-и ‘Алийа» представлена цитата имама Абу Юсуфа, изречения других великих имамов и правовой вопрос, [ответ на который] имеет отметки: «рекомендованное мнение» [бихи йуфта], «общепринятое мнение» [‘алайхи ал-фатва]. Данные цитаты обосновывают [мое заключение]; никто не может поступать вопреки данным предписаниям; казий и муфтий никогда не [берут платы] вопреки этому. Они установили [плату] в размере одной сороковой. Я не взыскивал так много. Они также сказали, что разобрали дело [о разделе наследства]. Они солгали [йулган сузлар айтибдурлар]. Они в то время даже не задали мне ни одного вопроса; не вызывали ни истцов, ни ответчика – Мухаммада Хакима, ни кого-либо из свидетелей. Съезд даже не собирался официально; [казии] встретились в неизвестном месте и вынесли недобросовестное решение [бир йулган хукм хатт килиб]. 11 марта они послали решение городскому начальнику, а 14 марта вызвали опекуна для рассмотрения доказательств. Однако даже если бы пострадавшие подали прошение в установленный период, все же было бы невозможно [таким образом] аннулировать единственное существующее решение, принятое сообразно шариату. Если же оно противоречит шариату, то необходимо подвергнуть его судебному пересмотру и установить истину. Судью, вынесшего решение, следует допросить о том, какие нормы исламского права он применил, какие вопросы он задавал и что говорил. Истица же или ее поверенный, так же как и свидетели, должны быть вызваны в суд, а съезд казиев должен быть созван представителем колониальной администрации [падшахликдин та‘йин килинган сийаз маджлис]; ничего из этого не произошло. По этой причине я решил пояснить, какими изречениями имамов, книгами и заключениями я руководствовался, и переписал их из тех книг сюда, на поля документа. Все это я вам предоставляю с тем, чтобы истина по указанному вопросу была установлена. Очевидно, что поведение казиев нарушает исламский закон и обусловлено враждебностью ко мне [манга хусумат]. Я не считаю необходимым на наглядном примере демонстрировать [факт их] неприязни. Однако, даже учитывая, что все это отложено на потом и я не обращался к надлежащим властям, необходимо отдать решение на пересмотр другому съезду казиев, благонадежному и беспристрастному[928].

Данный шаг принес Мухитдину Ходже успех. 9 июля 1891 года областной суд аннулировал решение съезда казиев[929]. После некоторых перипетий дело было наконец передано областному прокурору, который его и закрыл. Прокурор постановил: 1) народные судьи имеют право взимать плату по местному обычаю согласно статье 226 Положения; 2) шариат как обычай жителей русского Туркестана может иметь различные толкования, ни одно из которых не обладает исключительной законной силой и все из которых при этом могут служить руководством для народных судей; 3) согласно исламским правовым источникам, казий имеет право взимать плату размером 1/40 имущества при разделе наследства; 4) Мухитдин Ходжа взял в свою пользу лишь 1/63 часть наследства; 5) «нет состава признаков лихоимства, как равно нет состава признаков подлога»[930]. Дело против Мухитдина Ходжи было прекращено,[931] и казий был полностью оправдан[932].

Ключевым фактором для разрешения дела Хамиды-Биби против Мухитдина Ходжи стала экспертиза местных правоведов. Два муфтия изучили несколько сборников фетв, чтобы судебный следователь областного управления смог установить некоторые правила относительно платы, которую имеет право взимать казий при разделе наследства. Муфтии уверили русского чиновника, что перечисленные ими источники «содержат полный шариат и служат руководством для казиев». Следователь также указал, что решения муфтиев основываются на высказываниях великих имамов, и последние все говорят, что казий имеет право забрать себе 1/40 имущества при проведении раздела наследства[933]. Возникает вопрос, понимал ли судебный следователь сложный юридический язык, которым изъяснялись муфтии. Судя по трудностям, с которыми следователь столкнулся при транскрибировании названий источников, он, скорее всего, не был знаком с подобными текстами. Более того, из дела, составленного государственным прокурором, становится очевидно, что никто из русских чиновников не проверял данную информацию и не сверял ее с фетвами, полученными от съезда казиев и от Мухитдина Ходжи.

Выводы

Покровительство мусульманских правящих династий, несомненно, являлось важным фактором обеспечения господства ханафизма в среднеазиатском регионе. Однако неизвестно, могли ли правители лично придавать данному мазхабу отдельные доктринальные черты. Возможно, покровительство государя играло гораздо бóльшую роль в политических делах, чем в юриспруденции. Тогда можно утверждать, что ханафитская гегемония прежде всего представляла собой юридический конструкт. Письменные традиции и практики передачи знаний сыграли важную роль в создании дискурса об авторитете ханафитского мазхаба. Данный дискурс распространялся за пределы таких юридических жанров, как фетва, и оказал влияние на иные письменные жанры: дворцовые хроники, зерцала для правителей и поэзию. Однако необходимо исследовать и другой аспект ханафитской гегемонии, а именно публичный характер права. Принцип публичности был неотделим от правовых практик и мест рассмотрения дел, где подданные получали представления о своих правах и обязанностях. Одним из таких мест рассмотрения споров являлся суд. Именно в суде ханафитские правоведы более решительно очерчивали границы данной правовой доктрины и активно пользовались полномочиями, позволявшими им трактовать шариат тем или иным образом. Суд также представлял собой место, где можно было обратиться к муфтию за юридическим заключением. Соответственно, ханафизм не являлся «династийным законом»[934] (канун), с которым прекрасно знакомы исследователи Османской империи, но также он не являлся и корпусом готовых решений, не допускающих двойственного толкования, то есть кодексом в современном понимании. Ханафизм представлял собой правовую культуру, позволяющую любой стороне обращаться за разрешением конфликта к любым авторитетам в вопросах права по собственному выбору, требуя подбора наиболее убедительных доводов в свою пользу. Таким образом, среднеазиатский ханафизм кардинально отличается от османского, как его описывает Гай Бурак[935]. Символом ханафизма становится двуликая, подобная Янусу, фигура муфтия. С одной стороны, муфтий – это юрисконсульт, советник казия, с другой же стороны, он адвокат, стремящийся угодить требованиям клиентов.

Ни российская колонизация, ни реорганизация судебных институтов не оказали значительного влияния на роль муфтиев по отношению к местному населению. Муфтии (и работавшие при них писцы) продолжали выполнять ту же самую работу и предлагать те же услуги, что и за сто лет до прихода русских. Смена власти не отбросила муфтиев на правовую периферию, а их фетвы не потеряли юридического значения. Назначение же на должность муфтия теперь зависело от воли казия и одобрения русской администрации; в прежние времена, до завоевания, это зависело от решения правителя. Возможно, данные перемены и сказались на карьере отдельных правоведов, однако сам институт муфтиев и предлагаемые ими услуги не претерпели значительных изменений. Мы не находим доказательств тому, что исламские традиционные знания с приходом русских были вытеснены. Кроме того, в Средней Азии не наблюдается эпистемологических разрывов, характерных для других колониальных ситуаций, – к примеру, радикальных изменений в учебном плане медресе[936].

Что же поменялось в толковательной активности мусульманских юристов в русском Туркестане? До колонизации муфтии работали в надежных, защищенных условиях, вмешиваться в которые местное население не имело возможности. Местные жители обращались к муфтиям за услугами лишь тогда, когда требовалось принести фетву в суд. Активность рядовых подданных ограничивалась решением казия, толковательными полномочиями других улемов в суде, а также моральными суждениями посредников – третьих лиц. Однако с приходом русских к власти фетвы стали ключом, открывающим для простых людей область правовой герменевтики и дающим им возможность активно участвовать в определении шариата. Теперь мусульмане пользовались фетвами, к примеру, чтобы подвергнуть сомнению моральный авторитет исламских правоведов. Фетвы стали оружием против народных судей и служителей судов: именно это мы наблюдали при анализе дела Назиры-Биби, первой жены покойного Мухаммада Риза-бая. Назира-Биби, встав на сторону Мухитдина Ходжи, сообщила русским властям, что дело против него было сфабриковано на ложных основаниях. Однако через несколько лет она применила все возможные рычаги воздействия, чтобы получить доступ к наследству своих несовершеннолетних детей, которое находилось в ведении того же человека – Мухитдина Ходжи. К одному из прошений русским властям истица приложила изобличающую казия фетву о том, что тот не имеет полномочий распоряжаться имуществом ее малолетних детей[937]. Наблюдая подобные хитрые тактики, русские осознали, что фетвы – это полезный ресурс, с помощью которого можно заставить правоведов руководствоваться прежде всего шариатом, при том что колонизаторы теперь тоже участвовали в определении формулировок исламского права. Именно стратегический альянс колонизаторов и колонизованных подготовил почву для создания нового юридического жанра: мусульманских юридических заключений для немусульманского государства.

Если говорить о деле Мухитдина Ходжи, то юридические заключения по данному делу, адресованные русским чиновникам, соответствовали традиционной мусульманской юридической логике. Они опирались на многовековую практику толкования, теория которой определялась ханафитским мазхабом. Очевидно, среднеазиатские правоведы не отказались от данной практики и не посчитали ее неактуальной для работы в колониальных условиях. Сборники фетв, составленные среднеазиатскими улемами в колониальный период, демонстрируют то, что найти верный ответ на вопрос, поступивший, например, от прокурора или другого русского чиновника, не было для муфтия менее важно, чем представить в доколониальный казийский суд верное заключение о той или иной правовой норме. Фетвы доколониального периода нашли свое место в колониальных сборниках, что показывает, что подобные правовые тексты воспринимались теми, кто их собирал и издавал, как эквиваленты фетв[938]. Наличие таких текстов в сборниках фетв подразумевает, что с точки зрения среднеазиатских правоведов взаимодействие с русскими чиновниками давало возможность для юридической герменевтики.

Данное наблюдение вновь приводит нас к бурдьёвскому понятию юридического поля, которым я пользуюсь для описания правовой системы узбекских ханств. Практики выдачи фетв в колониальной Средней Азии свидетельствуют о том, что русские чиновники были заинтересованы в теоретической дискуссии с мусульманскими правоведами гораздо сильнее, чем ханы и эмиры, и активнее участвовали в обсуждении шариатских норм. Соответственно, русские власти не только использовали иной образ действий, чем мусульманские государи, но и играли гораздо более деятельную роль в формировании исламского юридического поля. Несомненно, мусульманские правители были непосредственно заинтересованы в получении фетв, одобряющих их политику. Например, мы находим свидетельства, что члены кунгратской династии в Хиве получали фетвы, оправдывающие их намерения конфисковать имущество, принадлежащее бывшим чиновникам, виновным в должностных злоупотреблениях и смещенных с поста[939]. Нам также известно, что Шахмурад ибн Даниялбий, мангытский правитель Бухары (годы правления: 1785–1800), на основании фетвы развязал войну с шиитским племенем кызылбашей[940]. Встречаются и случаи, когда мусульмане подавали иски в ханский суд и приносили фетвы в качестве доказательства. Однако нам неизвестны случаи вмешательства среднеазиатских государей в дела муфтиев, работавших в суде. Не встречаем мы и эпизодов, когда эмиры или ханы вступали в диалог с правоведами и самолично изучали фетвы, чтобы одобрить или осудить то или иное поведение тяжущихся сторон. В противоположность этому, русские должностные лица, по всей видимости, полагали, что с помощью фетв смогут отличить верное толкование исламского закона от неверного. Из административных практик российских колонизаторов также очевидно, что русские относились к фетвам как к текстам, аналогичным статьям кодексов и имеющим решающее юридическое значение при слушании дел, рассмотрении прошений, вынесении судебных решений и постановлений.

Эпилог

Наследие: перспективы, открытые колониализмом

Заканчивается одна история, и начинается другая. Хамида-Биби не смогла добиться своей цели, и пришел черед Назиры-Биби, первой жены покойного Мухаммада Риза-бая, вытребовать деньги у казия Мухитдина Ходжи. В 1898 году от Назиры-Биби поступило огромное количество прошений в управление начальника Ташкента и администрацию военного губернатора Сыр-Дарьинской области. В шести из этих прошений вдова обвиняла казия в злоупотреблениях, связанных с опекой. История Назиры-Биби – лишь одна из множества подобных. После смерти мужа женщина была назначена опекуншей над своими детьми, дочерью Анзират-Биби и умственно отсталым (ма‘тух) сыном Хашим-джаном. Предполагалось, что под контролем Назиры-Биби будет находиться состояние, оставленное покойным отцом детей, а именно – внушительная сумма более 28 000 рублей. В 1896 году данная сумма была положена в ташкентское отделение Государственного банка Российской империи. В том же году дочь Назиры-Биби, Анзират-Биби, вышла замуж за человека по имени Мулла ‘Абд ал-Ваххаб Юнусбаев, но вскоре после этого умерла. Вследствие этого ее состояние должны были поделить между собой мать и муж.

Стороны договорились так, что Юнусбаев получит долю размером в 3063 рубля. Однако вывести эти деньги из банка было сложно, поскольку для этого требовалось оформленное казием свидетельство о том, что Юнусбаев имеет право на долю наследства, находящегося под опекой Назиры-Биби. Судья Мухитдин Ходжа отказался выдать это свидетельство. Он утверждал, что Назира-Биби не предоставила ему отчет об опекунской деятельности за 1897 год, а без отчета он не станет выдавать документ. Это-то и стало поводом для всех жалоб Назиры-Биби.

Съезд казиев рассмотрел вопрос и постановил, что Мухитдин Ходжа обязан немедленно выдать свидетельство, а Назира-Биби – предоставить отчет. Несмотря на то что казий в конце концов оформил для Назиры-Биби нужный документ, банк долго отказывался выдавать ей деньги, поскольку в свидетельстве не указывалось, из чьей доли наследства следует выделить сумму. Поверенный Назиры-Биби, русский по фамилии Карачаров, подал прошение, которое убедило начальника Ташкента приказать Мухитдину Ходже оформить новое свидетельство. Казий подготовил новый документ для Юнусбаева, однако начальник Ташкента посчитал его некорректным. Глава города вернул новое свидетельство мусульманскому судье и потребовал объяснить ошибку в документе. Мухитдин Ходжа ответил, что документ составлен верно, поскольку деньги из банка имеет право получить лишь Юнусбаев, а наследство Назиры-Биби и ее сына должно оставаться в банке по крайней мере до тех пор, пока Назира-Биби не предоставит отчет о своей опекунской деятельности за 1897 год.

Дело осложнилось, когда Назира-Биби сама стала засыпать русских чиновников прошениями. В одном из ходатайств просительница рассказала, что казий питает к ней личную неприязнь, и просила оградить от «неправильных действий» с его стороны[941]. Она раз за разом уверяла бюрократов, что с казием ее связывают исключительно «враждебные отношения»[942] и что он «превышает свою власть»[943]. В итоге прошения произвели необходимый эффект: Назира-Биби убедила в своей правоте подполковника Алексея Фока, помощника начальника Ташкента. Подполковник написал два письма в государственный банк. В первом письме он заявлял, что следует выплатить Назире-Биби нужную сумму просто потому, что под ее опекой находится имущество, по праву принадлежащее несовершеннолетним детям. Второе письмо Фока имело несколько более юридический тон и ссылалось на распоряжение 1897 года, согласно которому народные судьи были обязаны передавать опекунские деньги в банк, если не могли назначить подходящего опекуна, или же ссужать эти деньги на выгодных условиях. Подполковник заявил:

…опекунша [Назира-Биби] всегда имеет полное право изъять из Банка опекунские деньги и отказ в данном случае Банка <…> нельзя почитать уважительным[944].

Фок требовал, чтобы руководство банка выдало Назире-Биби необходимую сумму, и предупреждал, что в случае повторного отказа будет жаловаться самому генерал-губернатору. Банк ответил, что своим ходатайством Фок выявил конфликт юрисдикций[945]. Новое распоряжение 1897 года противоречило Положению об управлении Туркестанским краем, согласно которому все дела туземцев подлежали ведению народных судей. Банк потребовал разъяснить, находятся ли дела об опеке исключительно в юрисдикции казиев или же их имеют право рассматривать и русские должностные лица. Кроме того, банк просил подполковника Фока уточнить, какое юридическое значение имеют его ходатайства. Подполковник, очевидно занявший сторону Назиры-Биби, решил написать напрямую генерал-губернатору, который до этого предъявлял претензии к Мухитдину Ходже по поводу отказа в оформлении свидетельства.

Помимо этого, Фок пытался довести до сведения главы колониального правительства, что Мухитдин Ходжа уже не раз находился под следствием по обвинению в должностных злоупотреблениях и что однажды начальник Ташкента даже потребовал снять его с казийской должности. Фок подчеркнул, что, несмотря на обвинительные показания свидетелей, областное управление сняло с казия все обвинения. Иными словами, подполковник заявлял, что городское управление (включая его самого) заметило несколько подробностей дела, упущенных из виду администрацией области. Объясняя свою личную инициативу, Фок написал, что руководствуется решением других народных судей, пришедших к выводу, что Назира-Биби имеет право получить деньги. Помимо этого, Фок изложил свое мнение по поводу личности казия, полагая, что это достойно внимания генерал-губернатора – несмотря на то что мнение подполковника значительно расходилось с мнением областного управления.

Хотя на стороне Фока был его руководитель – начальник Ташкента[946], – из-за давления со стороны областных чиновников возникли неожиданные последствия. Управлению Сыр-Дарьинской области не понравился обвинительный тон подполковника, дающий понять, что областная администрация «как бы укрывает беззаконные действия казия». В результате управление области сняло с народного судьи все обвинения, несмотря на наличие очевидных доказательств[947]. Так, оказавшись в эпицентре борьбы за влияние между двумя уровнями бюрократии, один из которых пытался упрочить свой авторитет за счет другого, подполковник Фок был обвинен в нарушении субординации.

Однако здесь можно выявить и другой мотив – мотив постоянства мнений, выражаемых чиновниками в деловой переписке. Мы видим, что не только подполковник Фок, но и другие ташкентские власти стремились ограничить казийские полномочия, связанные с опекой. В 1892 году Нил Лыкошин предложил забирать у казиев опекунские деньги и помещать их в банк. Его решение было основано на результатах расследования по делу о хищении денег, принадлежащих несовершеннолетним, в котором был замешан Мухитдин Ходжа. Семь лет спустя подполковник Фок подверг сомнению право казия принимать решения по вопросам опеки. По мнению Фока, народный судья совершил должностное злоупотребление, и подполковник встал на сторону истицы – Назиры-Биби.

Взяв в качестве отправной точки историю Назиры-Биби, обобщим некоторые темы, освещенные в книге «Идеи о справедливости», и обратим внимание на упрощенный характер парадигмы «согласие/сопротивление», которая на данный момент доминирует в представлении о среднеазиатской колониальной истории. С точки зрения русских, в основе колониального правления в Средней Азии лежало сохранение традиций, являющихся неотъемлемой частью исламской правовой культуры региона. Таким образом, колонизаторы считали, что вмешательство империи в правовые институты было минимальным. Тем не менее результатом колонизации стала полная перестройка местной системы правосудия, до того предполагавшей, что характер применения шариатских норм определяется мусульманским ханским судом и его представителями (включая казиев на местах). Российская политика верховенства закона была разработана с целью приблизить мусульманских подданных к имперской правовой культуре, чтобы они со временем предпочли русские суды шариатским правовым институтам; таким образом, имперское право должно было заменить собой исламское. Русское правление в Туркестане представляло собой типичный колониальный проект, в основе которого лежала цивилизаторская миссия. Колониальная администрация так и не привела в исполнение план по закрытию «народных судов» в русском Туркестане, поэтому шариат исчез из локального юридического поля лишь с приходом советской власти в 1920-е годы. Тем не менее отсрочка данного плана вовсе не помешала русскому империализму. Мусульманские подданные научились пользоваться новыми колониальными институциональными механизмами: целым набором мест разрешения споров и услугами когорты бюрократов, готовых выслушать любые жалобы на действительные или предполагаемые правонарушения и при необходимости найти для них нужные обоснования. Участвуя в повседневных диалогах с русскими чиновниками, мусульмане приспособились к новой правовой культуре и стали преследовать свои личные интересы, опираясь на новые институты и новые концепции справедливости. Такие женщины, как Назира-Биби, поняли, что вдовы имеют право на опеку над своими несовершеннолетними детьми и могут распоряжаться их имуществом. Всего за несколько лет до подачи Назирой-Биби прошения в колониальную администрацию подобная ситуация была немыслима, поскольку опека была исключительным правом старших мужчин в семье и казиев, пользующихся всеобщим уважением. Вероятно также, что скотоводы, такие как жители кишлака Джалаир (с которыми мы познакомились в главе 3), с приходом российской власти поняли, что для гарантии доступа к пастбищам им могут пригодиться документы о владении этими землями. Данный момент представляет собой еще одно важное нововведение, поскольку до прихода русских к власти для разрешения конфликта по поводу земли было достаточно расспросить местное население о том, что они знают. Именно по этой причине в трех узбекских ханствах не было разработано кадастровой системы (по крайней мере, в ее западном понимании). Другие подданные, такие как Майрам-Биби (см. гл. 2) и Хамида-Биби (см. гл. 5), осознали, что фетвы могут помочь завоевать доверие колониальных чиновников и что можно разыграть эту карту против оппонентов в суде. Маловероятно, что до российской колонизации мусульмане могли угрожать суду юридическим заключением от специалиста, чтобы заставить суд поддержать их сторону.

Возможно ли, что все эти исторические акторы попросту подстроились под новую ситуацию? Или же новые юридические практики действительно изменили их представления о справедливости, о добре и зле? Опыт, подобный опыту Назиры-Биби и Хамиды-Биби, по всей видимости, сыграл важную роль в изменении правосознания мусульман. Иными словами, я склонен верить, что эти две истицы, как и множество других женщин, теперь начали думать, что требовать права опеки над своими несовершеннолетними детьми – правильно, а когда имущество их детей находится под контролем казия – это неправильно. Важно учесть данный момент, чтобы понять, каким образом культура меняется со временем. Если Назира-Биби и Хамида-Биби адаптировали для своих внутренних потребностей русскую концепцию опекунства, можем ли мы по-прежнему расценивать их правовые действия и высказывания как характерные для «мусульманской культуры», или «ислама»? Или же, как я утверждал во вступительной части, их действия попросту отражают обыденный опыт культурных изменений?

Несколько лет назад я уделил некоторое внимание понятию «мусульманскости» во вступительном эссе для тематического выпуска журнала исламских исследований, посвященного исламу в СССР в межвоенный период[948]. В данной статье я призывал к применению восходящей (bottom-up) стратегии исследования истории мусульманских сообществ Советского Союза. Ключевое место в предлагаемом мною подходе занимает концепция «мусульманскости» – категория, которую, по моему мнению, лучше всего отражает следующее утверждение: «Будучи частью религиозно-этического сообщества, советские мусульмане были объединены особым общим культурным опытом». Во время написания указанной статьи я читал прекрасную этнографическую работу Брюса Привратски о мусульманских сообществах на юге Казахстана. В ходе полевой работы в городе Туркестан, куда к мавзолею суфия Ахмада Яссави приезжает на поклонение множество мусульман, Привратски заметил, что многие его информаторы используют особый термин «мусульманшылык». Значение данного термина таково: «идеология предпочтения мусульманской жизни как опыт сообщества <…> религиозная жизнь людей, в том числе старейшин, за исключением лишь тех, кто „переметнулся к русским“»[949].

В том эссе я кратко описал свой подход к исследованию мусульманскости и перечислил несколько способов вычленения «особого культурного опыта» мусульман из исторической канвы и эпистемически интегрированных источников. Я привел несколько феноменов проявления мусульманскости. К примеру, это передача традиционных схем исламского обучения, переживших сталинский период; формы религиозного поведения в траурных ритуалах и практиках исцеления; культивирование исламской этики посредством проведения литературных собраний. Выступая за данный подход, я опирался на более ранние исследования, демонстрирующие «рефлексивное отношение советских мусульман к своей религии и к исламу как культуре»[950]. В те годы я активно читал этнографические работы группы антропологов из г. Галле (Германия), которые изучали проявления религиозности в постсоветской Средней Азии.

Недавно я осознал, что мое использование концепции «мусульманскости» не настолько оригинально, как мне казалось. На данную тему писало несколько других исследователей Средней Азии, и многие из них также пользовались тем, что я в начале книги назвал «эмической перспективой». Я решил, что данный подход позволит мне ввести дополнительный уровень сложности в существующие нарративы об исламе в советской Средней Азии и увидеть аспекты субъективного опыта советских мусульман, которые, как правило, остаются за кадром. Моя решимость возросла, когда я заметил, что антропологи Джохан Расанаягам и Сергей Абашин занимаются тем же самым, фокусируясь на различных периодах и придерживаясь собственного подхода и стиля. Расанаягам писал об узбеках-мусульманах в постсоветский период[951], а исследования Абашина были основаны на этнографических заметках, сделанных им в ходе ранней полевой работы в Таджикистане горбачевской эры[952].

Если Расанаягам концептуализирует эмическую перспективу в терминах морали, то Абашин развивает мысль о том, что значит быть мусульманином или мусульманкой в Советском Союзе, анализируя советское публичное пространство. Абашин проводит подробный анализ речей, произносимых на ритуалах дарвешона и худой, где членам деревенских сообществ предлагается угощение, и поясняет смысл обмена между участниками в ходе ритуалов. Исследователь высказывает соображения о риторических стратегиях («речевых актах») высокопоставленных лиц (колхозного бригадира и религиозного лидера) при обращении к народу. Абашин приходит к следующему выводу:

Мусульманскость <…> осталась <…> отправной точкой их идентичности и основой признания за ними авторитета и исключительности. Такая ситуация породила разнообразные практики двойной игры, которая должна была удержать вместе советскость и мусульманскость, а не противопоставлять их[953].

Подходя к завершению книги и размышляя о собранных в ней историях, я осознаю, что концепция мусульманскости и вытекающие из нее следствия также порождают определенные проблемы. Что произойдет, если применить абашинский синтез к материалам царских архивов, которые легли в основу данной книги? Следует ли мне прийти к выводу, что, согласно изложенным мною здесь историям, жители Средней Азии, будучи потребителями колониальных механизмов правосудия, все же сохранили своего рода мусульманскую сущность, «мусульманскость»? Означает ли это, что среднеазиатские мусульмане, подавая прошение русским властям, маскировали свою мусульманскость и лишь имитировали повиновение эпистемическим законам империи? Нет, это не так: изученный мною материал приводит к совершенно противоположному заключению. Само мышление в категориях «мусульманскости», «царскости» и «советскости» отсылает к государственной категоризации, применявшейся в Российской империи и позже в СССР для концептуализации культурных различий и легитимации сосуществования множественных юрисдикций. Жители Средней Азии сами не пользовались такими категориями, когда обращались в суды, чтобы отстоять свои права и выразить собственное понимание морали. Им не требовалось обращаться к своей «мусульманскости», чтобы противопоставить ее «царскости» российской бюрократии. Зачем разбирать на части то, что существовало в неделимом виде, неотъемлемо от опыта каждого отдельного правового актора? Задача, поставленная перед этой книгой, – отобразить тотальный характер опыта жителей Средней Азии, оказавшихся в колониальном юридическом поле. При этом система значений, отраженная в их опыте, не представляет собой монолит с единой логикой, но является фрагментарной, противоречивой и неоднозначной. Несмотря на то что в основу такой системы легла идея культурных различий, среднеазиатские мусульмане не воспринимали свое поведение, законы и окружающий нравственный мир сквозь призму подобных эпистемологических противопоставлений.

Перефразируя Фуко, можно ли одновременно быть подданным государства – производителя дискурса о различиях – и игнорировать словарь данного дискурса, как, по моему утверждению, и поступали жители Средней Азии при российском правлении? Данный вопрос адресован экспертам, которые изучают историческое восприятие. Каждый раз, когда жители Средней Азии обращались в соответствующие инстанции за разрешением споров и писали прошения русским властям (или кто-то писал прошения по их поручению), они не задумывались о том факте, что, будучи мусульманами, просят помощи у неверных. По всей вероятности, они сознавали, что именно так следует поступать для достижения определенных целей. Многие судебные дела, описанные в данной книге, иллюстрируют целеустремленность, с которой мусульмане в судебном порядке выступали против решений таких авторитетных исламских деятелей, как казии и мутаваллии вакфов, с целью ограничить их активность или вовсе устранить их влияние. В источниках практически не встречается указаний на то, что правовые акторы чувствовали себя обязанными сохранять свою «мусульманскость» при взаимодействии с русскими чиновниками, которые выслушивали их истории. Слишком много дел инициировали среднеазиатские мусульмане, чтобы предполагать, что главной причиной их обращений в суд была защита ислама и культурного репертуара, который мы можем называть «мусульманскостью». Речь идет, в частности, о жалобах, поданных по злому умыслу. В конце концов, за множеством местных жителей всегда стоял не просто мусульманин, а конкретный Кабылбобо или Мулла Рустам, который и подавал жалобу колониальной администрации.

Еще одна тема, красной нитью проходящая через всю книгу, – это использование мусульманами колониальных судов и потребление правосудия. Вне зависимости от пола и места в обществе жители Средней Азии эффективно пользовались правовыми институтами, созданными для них государством. Данная ситуация была характерна не только для среднеазиатских ханств в период до российского завоевания (как я описал в гл. 1), но и для других регионов мусульманского мира[954]. Мы склонны полагать, что люди прагматически подходят к судебным разбирательствам. Можно сказать, что за любым иском стоит утилитарное мышление. Однако одна из работ Дэниела Лорда Смэйла приглашает нас пересмотреть наши взгляды на потребление правосудия. Изучая материалы средневековой Франции, Смэйл делает предположение, что неотъемлемой составляющей судебных дел являются эмоции. В Марселе XIII века люди обращались в суд, чтобы озвучить свои представления о добре и зле, выразить собственную моральную позицию, вне зависимости от того, что им диктовал расчет. Ссора могла запросто перерасти в судебное разбирательство лишь потому, что та или иная сторона захотела обнародовать свои взгляды, очернить репутацию противника и предать конфликт огласке[955]. Сходное впечатление оставляют и многие дела, рассмотренные в данной книге. Приходят на ум многочисленные случаи, где истец тратит на подачу жалобы некоторую сумму денег, после чего в результате мирного соглашения получает в качестве компенсации лишь половину этой суммы. Пример этому – дело об убийстве в Мангышлаке: брат погибшего подал в суд на троих мужчин и потребовал компенсации за кровь. Стороны условились, что слушание будет проведено по казахскому обычному праву, что требовало участия шести арбитров (биев). Бии встретились и велели ответчикам привести с собой четырех человек из своей общины (по выбору истца). Эти четверо должны принести клятву в оправдание ответчиков; если же они откажутся от клятвы, то ответчики должны выплатить истцу деньги за кровь. Стороны встретились перед кунгратским правителем города Куня-Ургенч Хивинского протектората Российской империи. Когда приведенные свидетели выразили готовность дать оправдательную клятву, истец отказался от всех претензий и согласился на мирное урегулирование.

Данному делу посвящена другая моя работа[956], в которой я задаюсь вопросом, имел ли место блеф со стороны истца. Я предположил, что брат покойного, не найдя свидетельств в пользу своего обвинения, попросту сдался перед лицом неминуемого проигрыша. Однако существует и другое предположение: возможно, глубокая убежденность в виновности троих подозреваемых подтолкнула истца к тому, чтобы предать преступление огласке и продолжать обвинение вопреки отсутствию доказательств. Убийство в Мангышлаке напоминает нам, что решение подать в суд не всегда имеет под собой рациональную подоплеку, но может являться отражением когнитивного процесса, основанного на моральных представлениях – идеалах, убеждениях и надеждах. Исследуя правосознание жителей Средней Азии при российском правлении, я пытаюсь показать, что данные моральные представления всегда обусловлены историческим контекстом, поскольку они имманентно присущи опыту самости. Казашка Тиник-Ай, с которой мы познакомились в главе 2, пыталась привлечь внимание русских властей к убийству ее ребенка. Для нее сфабриковать ложное обвинение против казия было абсолютно нормальным вариантом действия. Именно это она могла – и должна была – сделать, чтобы ее услышали русские. Наш источник не содержит указаний на то, что Тиник-Ай воспринимала свое решение как сложную моральную дилемму. Поэтому я полагаю, что и подача прошения, и обвинение народного судьи было в ее глазах легитимным средством обнародования проблемы и способом потребовать возмещения ущерба. Изменение правосознания также проявляется в юридическом мышлении. Чтобы доказать законность своего поведения как народного судьи, Мухитдин Ходжа ссылался как на сборники фетв, так и на статьи имперского Положения. Каждое участие, будь то со стороны простой казахской женщины или видного ташкентского правоведа, служит отражением новой системы значений, а соответственно, указывает на наступление эры новых возможностей.

Так как книга «Идеи о справедливости» посвящена теме изменений, возникает вопрос, осознавали ли сами мусульмане культурные изменения в исламском юридическом поле, спровоцированные колониализмом. Более чем полвека изучения колониализма как в рамках истории империй, так и в рамках исламских исследований дали нам большое количество научных работ. Однако вместе с тем возникло множество предположений и нарративов о «колониальном шариате», требующих анализа и доработки. Один из этих нарративов предполагает, что в XIX веке шариат претерпел трансформацию, которая в итоге привела к тому, что многие наблюдатели называют разрывом (rupture). Процесс трансформации, как правило, интерпретируется как результат модернизации – то есть некоей неизбежной эволюции, в ходе которой навязывается определенная западная эпистема, включающая новые требования кодификации, отличные от прежних институциональные механизмы, а также иное восприятие окружающего мира. Перед нами нарратив о неизбежности упадка, который рисует шариат как окончательно разрушенную систему, не поддающуюся восстановлению.

Хотя многие институциональные изменения права очевидны и требуют нашего осмысления, их восприятие среди мусульман является одним из самых малоизученных – и самых важных – вопросов истории колониального шариата. Неясно, воспринимали ли мусульмане колониальные изменения как неразрывную составляющую опыта тотальной трансформации, затрагивающей, среди прочего, их поведение и моральные воззрения. Неясность возникает отчасти из-за ориенталистского взгляда исследователей на шариат как на закон правоведов. Данный взгляд подразумевает, что эволюцию шариата следует оценивать, сопоставляя текущее состояние этой правовой системы с юридическими моделями, возникшими в годы формирования ислама. С другой стороны, неясность отчасти обусловлена антиориенталистской мусульманской критикой с ее пуристским взглядом на закон, согласно которому колониальные элементы права уже не являются истинно мусульманскими, так как были принесены с Запада. Данный вопрос важен не только для понимания колониализма, оказавшего всепроникающее влияние на различные мусульманские общества. Ответ на вопрос о восприятии сможет объяснить, почему трансформация шариата почти не сталкивалась с выраженным протестом – особенно в тех странах, где европейцами были введены кодексы. Несмотря на все описанные в данной работе культурные изменения, мы не находим свидетельств того, что среднеазиатские мусульмане сопротивлялись изменениям правовой сферы, сопутствующим колонизации.

Как мы видели, например, в главе 5, обнаруживается поразительная преемственность в том, что касается толковательной деятельности муфтиев до и после завоевания русскими колонизаторами. То же мы видим, изучая другие юридические жанры, для которых характерен консервативный язык исламского права. Лишь небольшие новшества были внесены во многие из этих жанров. Акты о купле-продаже, оформленные в народном суде, ничем не выдают своей «колониальности», подобно тому как вакф-наме, оформленное в Бухарской народной советской республике, не отличается «большевизмом»[957]. Такая преемственность дает нам основания полагать, что среднеазиатские мусульмане не переживали колониализм исключительно как опыт культурных изменений; по крайней мере, это касается моментов, когда мусульмане выступали в качестве участников судебных разбирательств в народных судах. Действительно, с приходом колонизаторов юрисдикция казиев была значительно ограничена, и народные судьи стали сталкиваться с открытым неповиновением своему авторитету; однако вместе с тем количество казиев в русском Туркестане резко возросло (см. гл. 2). При российской власти и муфтиев, и казиев было попросту больше, а следовательно, больше решений выносилось «по шариату»[958], что бы ни подразумевали под этим выражением правоведы и простые подданные. Таким образом, трансформация в Средней Азии проходила вместе с тем, что мы можем назвать невольной «шарификацией».

Наконец, следует рассмотреть возможность того, что некоторые среднеазиатские подданные Российской империи взаимодействовали с правом лишь в том понимании, в каком оно применялось казиями и муфтиями. Правосознание этих подданных представляло собой результат влияния «народных судов» – колониальной инстанции. Однако, несмотря на все нововведения, с точки зрения жителей Средней Азии, народные суды могли быть полностью «исламскими», поскольку решения в них принимались на основании шариата. Несомненно, мусульмане переживали времена культурных изменений, однако, по всей видимости, не осознавали масштаба влияния данных изменений на свое правосознание.

Приложение I

Примеры йарликов о назначении казием

Здесь представлен перевод двух грамот о назначении на должность казия в Вазире (Хорезм) и Дахбеде (Самаркандская область). Сравнение демонстрирует, что между судебными обязанностями казиев могли наблюдаться значительные различия, и они зависели от решения ханского дворца.

Абу ал-Музаффар ва ал-Мансур Абу ал-Гази Хорезмшах. Наше слово: Ввиду широко известной справедливости и религиозности Ахунда Дамуллы Нураллаха, [воплощающего собой] традиции благочестия, наследие высокой морали и оплот знаний, мы удостаиваем его высочайшей чести и ханской милости, назначая его казием и ра’исом города Вазир и всех его окрестностей, таким образом делая его коллегой [шарик] Дамуллы Рахмана Бирди, пока он [Ахунд Дамулла Нураллах] пользуется доверием [народа]. Пусть он разрешает разногласия, составляет документы и постановления, проводит бракосочетание в присутствии опекуна невесты или без него [ма‘ ал-вали ва била вали][959], производит разделы наследства и управляет по доверенности [мухафизат] имуществом сирот и умалишенных. Пусть он надзирает за торговцами и их делами, учит мусульман вере, наблюдает за работой имамов, мулл и муэдзинов, следит, чтобы дети были образованы, и порицает тех, кто не молится. И пусть он наказывает тех, кто нарушает закон. Теперь, сразу после ознакомления с содержанием настоящего ханского йарлика, пусть жители упомянутой местности признают назначенное лицо как казия-ра’иса наравне с Дамуллой Рахманом Бирди. Пусть люди приглашают их обоих на все бракосочетания и платят им брачный сбор. Пусть люди поручают им разрешение правовых споров и не перечат их мнению о законодательных нормах. И пусть казии также ведут себя с людьми подобающим образом, чтобы в Судный день они дали правильный ответ и не были виновны в нарушении должностных обязанностей. Настоящий ханский йарлик о назначении был написан в 1249 году [по Хиджре], в ханской столице Хиве, да хранит ее Аллах от пожаров и наводнений, в месяце раджаб года Змеи [ноябрь – декабрь 1833][960].

Он [Аллах] – даритель всех благ. Милостью Всевышнего и по указанию Божьему мы наградили Ахунда Муллу Мухаммада Замана муфти, [человека] идеального нрава и сподвижника спокойствия, оплот совершенства и знаний, и удостоили его чести, назначив казием города Дахбед и окружающих деревень: пусть население признает, что с настоящего момента назначенный вступает во власть, пусть [народ] обращается в его суд [дар ал-каза] по правовым вопросам [мухиммат-и шар‘ийа] и подчиняется ему. Пусть назначенный в течение жизни прилагает все усилия к разрешению споров [кат‘-и хусумат], составляет документы и постановления [китабат-и сукук[961] ва сиджиллат], а также брачные договоры [‘укуд-и анкаха] в присутствии опекуна невесты или без него [ма‘ ал-вали ва била вали], управляет по доверенности [забт] имуществом сирот и умалишенных, назначает опекунов и так далее. Проводя раздел наследственного имущества по божественным законам наследования и составляя [соответствующие] документы, пусть он берет плату в пять таньга за каждую тысячу таньга [имущества] в качестве нотариального сбора [иджрат-и китабат]. Это то, что дозволено законом; не позволяйте ему взимать больше. При конфискации ценностей [лаката ва барака], принадлежащих казне [байт ал-мал], пусть он передает их представителю казначейства [вакил]. При определении наказаний [худуд[962]] и мер возмездия [кисас], а также при разрешении споров о денежной компенсации за непреднамеренное убийство [дийат-и нафс] пусть он обращается в бухарский казийский суд; пусть назначает карательное вырывание зубов [кисас-и дандан] и разрешает споры о денежной компенсации за увечья [дийат ма дун-и нафс][963] и выкидыши [гурра-и джанин]. Пусть он посещает свадьбы, проходящие у людей, или же пусть назначает ученика [талиб-и ‘илм], сведущего в вопросах бракосочетания. Пусть он не оформляет [договоры], добавляя дополнительные условия к [общепринятым] двум достоверным и известным [ма‘руф ва машхур], и пусть он не допускает добавления кем-либо дополнительных условий[964]. Пусть он взимает брачный сбор [никахана] в одну тилля за девственницу [бакира], если стороны могут его уплатить; в противном случае пусть будет он терпим к страдающим от нищеты. Пусть он не злоупотребляет [ма‘мурат]: в день, когда он совершит злоупотребление, его следует уволить. С приложением ханской печати [йарлик] вступает в действие. Месяц шабан 1256 г. (сентябрь – октябрь 1840 года)[965]

Приложение II

Примеры документов о продаже земли в Ташкенте, 1856–1883 годы

Ниже я сопоставляю два документа о продаже земли в Ташкенте, составленные в форме свидетельств о подтверждении (икрар) прав собственности и включающие все устойчивые формулировки, характерные для документов Средней Азии начиная с раннего Средневековья[966]. Первый документ – копия, датируемая началом 1870-х годов, сделанная с документа, оформленного в Ташкенте в 1856 году при правлении Мирзы Ахмада Парваначи, назначенного на пост главы города Худояр-ханом[967], правителем Кокандского ханства[968]. Второй документ был оформлен в сентябре – октябре 1883 года[969], почти через два десятилетия после захвата ханства русскими и введения новых институциональных механизмов, затронувших казийские суды.

Описание одного участка земли с лозами и деревьями, расположенного в Ташкенте в махалле Арка-Куча. Западная сторона частично граничит с имением [матрука] покойного Аты Ходжи, а частично – с владениями [милк] Бадаля Малачи, сына [текст пропущен]. Северная сторона целиком граничит с имением покойного Ишана Фазиля Ходжи. Восточная сторона целиком граничит с нераздельными родовыми владениями [милк-и муштарак] Рисалат-Биби и ‘Алии-Биби, дочерей Муллы Мир-Рахима. Южная сторона целиком граничит с владениями Улуг-Биби, дочери упомянутого Мир-Рахима. Все границы общеизвестны. В месяц джумада ас-сани 1272 г. [февраль – март 1856 года] Мастура-Биби, дочь Муллы Мир-Рахима ахунда, по собственной воле и в состоянии, позволяющем подтверждать и осуществлять все права узуфрукта, в законном порядке подтвердила продажу всего описанного Ишану Мухитдину Ходже, сыну сокровища ханства и оплота мудрости, достопочтенного Ишана Хакима Ходжи мударриса. [Указанный участок] – ее личная собственность. [Продажа указанного участка] является полной, действительной, обязательной для исполнения, законной и окончательной [и распространяется на] все абстрактные права и материальные принадлежности вместе со всем, что производится внутри и снаружи [указанного участка]. Стоимость – шесть тилля кокандской чеканки, каждая [монета] весом в один установленный законом мискал[970]. [Сделка состоялась] посредством действительного обмена двумя предметами равной ценности с законной гарантией [их] передачи, без мошенничества и в отсутствие причин признания [сделки] недействительной. Они [стороны] подкрепили данное подтверждение личным устным [заявлением]. И все это произошло в присутствии честных и благонадежных мусульман.

Описание участков земли, подходящих для любой обработки, расположенных в Ташкенте за городскими стенами в местности Кизил-курган и орошаемых рекой [Лабзах]. [Участки] имеют площадь в 100 танабов[971]. Западная сторона целиком граничит с нераздельными родовыми владениями [милк-и муштарак] Саида ‘Алима Ходжи и ‘Амилы Айим, детей покойного Махмуда Ходжи Ишана кази. Восточная сторона частично граничит с имением [матрука] покойного Мухаммада Ходжи муфти, а частично – с нераздельными родовыми владениями Саиды Пачи Айим, дочери покойного ‘Исы Ходжи Ишана кази-калана, и Афтаб-Хан, дочери покойного Махмуда Ходжи Ишана. Северная сторона целиком граничит с владениями покойного Шади Ходжи Ишана. Южная сторона целиком граничит с частной дорогой. Все границы и принадлежность [земель] общеизвестны. В месяц зул-када 1300 г. [сентябрь – октябрь 1883 года] Зайн ад-Дин Ходжа, известный как Ташканди, сын покойного Рахматаллаха Ходжи Ишана, живущий в махалле Кази-Куча в Сибзаре, пришел в суд указанного города. В состоянии, позволяющем законно подтверждать и осуществлять все права узуфрукта, он подтвердил [факт] полной, действительной, обязательной для исполнения, законной и окончательной продажи всей описанной земли, которая является купленной им ранее собственностью, вместе со всеми абстрактными правами и материальными принадлежностями, Ишану Мухаммаду Мухитдину Ходже кази, сыну достопочтенного покойного Ишана Мухаммада Хаким Ходжи Ишана кази-калана. Стоимость [сделки] – 900 нынешних рублей обычными банкнотами, каждая из которых оценивается в пять нынешних ханских серебряных таньга весом по 7 вазн. [Сделка состоялась] посредством действительного обмена двумя предметами равной ценности и с законной гарантией, без мошенничества и в отсутствие причин признания [сделки] недействительной. И все это произошло в присутствии честных и благонадежных мусульман.

Приложение III

Дело Садык-Джана Ахун-Джан Оглы против казия Мухитдина Ходжи Ишана

Здесь я привожу материалы на русском языке, связанные с делом, описанным в главе 2, из следующего архивного источника: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Имена приводятся в той форме, в какой они указаны в тексте, без каких-либо попыток приведения их к единообразию.

Дело 4887. По обвинению Казия Сибзарской части города Ташкента Мухитдина Ходжи Ташкентским сартом Садыкджаном Уста Ахунджановым в присвоении прав мутавалия над вакуфным имуществом Турабаевой. 1892 год. 74 листа.

[2] Его Превосходительству Господину Военному Губернатору Сыр-Дарьинской Области

Доверенного Ташкентских сартов Садыкджана Ахунджанова и Дада Кузы Нар Кузынова, Антона Глаз

Прошение

На производстве Областного правления Распор. отдел. находится жалоба матери моих доверителей Майрам биби Турабаевой и одного из моих доверителей Садыкджана на действия Мухитдина-Казия, народного судьи Сибзарской части относительно вакуфа Байба Турамбаева. Мои доверители и их [2 об.] мать заинтересованы в этом вакуфе, так как они считаются наследниками Бай-баба Турамбаева. Они утверждают, что вакуф вовсе не был учрежден Турамбаевым и что вакуф-наме подложно.

Расследование о действительности и достоверности упомянутого вакуфа производили с одной стороны старший помощник Начальника города, с другой – поземельно-податный Комиссар Благовещенский.

Вакуф Бай баба составляет 6 лавок в Азиатской части города, доходы коих поступали в пользу Мухитдин-Казия, как мутавалия и мудариса. Дело это тянется уже около 2-х лет. Честь имею покорнейше просить Ваше Превосходительство сделать зависящее распоряжение об ускорении производства по упомянутому делу.

Г. Ташкент, 1891 года Декабря 30 дня. При сем прилагается доверенность. Антон Глаз

[5] Препровождая настоящее прошение г. Начальнику гор. Ташкента, Областное Правление просит поспешить с доставлением сведений, затребованных Правлением 24 июля 1891 года за № 724/5194.

Г. Ташкент. Февраля 3 дня 1892 г.

Советник [подпись]

Делопроизводитель [подпись]

Справка

Из отметок в настольном реестре видно, что при надписи Сыр-Дарьинского Областного Правления от 24 Июля 1891 года за № 724/5194 было препровождено прошение сартянки Майрам биби Турабаевой, для выяснения: а) действительно ли Народный Судья Мухитдин с имущества просительницы собирает доход в свою личную пользу и б) действительно ли отец ее завещал свое имущество вакуфу, а также было ли это дело на рассмотрении суда. Вся эта переписка представлена обратно в Областное Правление при надписи от 27 Июля 1891 года за № 2380, при чем было донесено, что прошение Турабаевой есть повторение жалобы Садыкджана [5 об.] Уста Ахунджанова и что вся переписка по этому делу представлена в Областное Правление 4 июля 1891 года за № 1793.

Письмоводитель [подпись]

[12]

Военный Губернатор

6 октября 1892 года

В Канцелярию г. Туркестанского Генерал-губернатора

Вследствие предложения г. Главного Начальника Края от 4 минувшего сентября за № 5541, имею честь уведомить Канцелярию, что донесение по прошению сартянки Турабаевой о наследстве задерживается розыском… (?) бывшего [12 об.] Поземельно-податного отделения при С<ыр>-Д<арьинском> Обл<астном> Правлении вакуфного документа на имущество, оспариваемое просительницей Турабаевой и Журнала Общего Присутствия Областного Правления по этому документу. Наведение справок по сему делу усложнилось отсутствием Журнала Обл<астного> Правлении по Поземельно-податному отделению и некоторых дел, которые взяты означенным отделением в гор. Самарканде.

Подписал: Военный Губернатор [подпись]

[16]

Начальнику города Ташкента

При рассмотрении дела по обвинению сартом Сибзарской части гор. Ташкента Садыкджаном Ахунджановым бывшего Казия той же части Мухетдина Ходжи в подложном составлении вакуфного документа на шесть лавок, оставшихся после смерти дяди названного сарта Байбаба Турабаева, встретилась надобность в нижеследующих сведениях: когда умер Байбаба Турабаев, т. е. в котором году, месяце и которого числа.

Вследствие сего, Областное правление предлагает Вашему Высокоблагородию доставить эти сведения в самом непродолжительном времени.

Подписал Пом. Губернатора Н. Хамутов

Сов. А. Ильинский

Делопроизводитель [подпись]

Верно: Помощник делопроизводителя [подпись]

[22]

В Сыр-Дарьинское Областное Правление

Ташкентского сарта Сибзарской части, махаля Махсидуз Садыкджана Ахунджанова

Прошение

В дополнение прошения моего, поданного в Областное Правление и подписки, данной управлению Начальника г. Ташкента 16 Ноября минувшего 1892 года, а последним представленной в Областное Правление вместе с делом оного № 172/1887 г. по предписанию за № 877/10383 – 1892 г., о признании мною вакуфного документа, имеющегося в сказанном деле подложным я, в подтверждение заявления моего о подложности вакуфного документа, имею честь доложить следующее: что назначенный по вакуфнаме мутавалием сарт Сибзарской части, махаля Кагата, Закирджан Ахунджанов, умерший 5 лет тому назад, никогда таковым, т. е. мутавалием лавок, назначенных, будто бы, покойным отцом моим Байбабою в вакуф мечетей квартала Масхидуз – не был, это может подтвердить брат его, Хакимджан Ахунбаев, с которым первый, т. е. Закирджан, до самой смерти своей жил вместе и никогда не говорил ему, Хакимджану, о том, что он считается мутавалием вышесказанного вакуфа. Кроме того, я ссылаюсь на целый ряд свидетелей, а именно: сартов Шейхантаурской части махалля Арка-куча – Уста Азима Тапыл– [22 об.] дыбаева, Сибзарской части, махаля Казы-куча Надырмета Измаил Ходжинова и Кукчинской части, махаля Кунчилик – Риски Магомет Мирзабаева, Алимджана Рахимджанбаева и Имамджана Мирзабаева, которые могут удостоверить, что покойным отцом моим никакого завещания в вакуф делаемо не было; по поводу этого также необходимо показание, значущегося по вакуфнаме свидетелем сарта Мулла Иманджана Иса Мухаммедбаева. Что же касается другого свидетеля, значущегося в вакуфном документе, мулла Байзака Джансакал Аксакалова, то подобной личности не только что из близких моих знакомых, но и одномахалинцев я не знаю, а также и соседи мои не слыхали подобного имени и фамилии; следовательно, каким же образом он мог попасть в свидетели? В данном деле не безинтересно также и то обстоятельство, что к вакуфному документу приложены неодновременно печати, свидетельствующих оный: Сибзарского казия Мухаммед Мухитдин Ходжа Хаким Ходжа Ишан Казий Ходжинова, муфтия Иса Ходжа Азизляр Ходжа Казиева и агляма Абдурасуля Мулла Мир Ашурова; печати последних двух вырезаны несколькими годами позже составления самого документа.

Докладывая о вышеизложенном Областному Правлению, я вновь имею честь покорнейше просить распоряжения о производстве по сему делу расследования, как и не лишним считаю в подтверждение подложности вакуфного документа.

[29] 1892 года Ноября 18 дня я, нижеподписавшийся бывший Народный судья Сибзарской части гор. Ташкента Мухитдин Ходжа, даю сию подписку Управлению Начальника гор. Ташкента в том, что находящийся в деле 172/1887 г. временного поземельно-податного отделения при Сыр-Дарьинском Областном Правлении, приложенном к предписанию того же Правления от 14 сего ноября за № 877/10383 вакуфный документ двух [29 об.] мечетей квартала Махсидуз, действительно тот самый, в подложности которого Саиджан Ахунджанов обвиняет меня.

Перевод: Составленный вакуфнаме у меня этот самый есть и при составлении были на нем приложены моя печать и печать агляма Мулла Абдрасуля, но после меня другой казий, назначив на этот вакуф другого мутаваллия – Закирджана, приложил на нем тоже свою печать, а также печать муфтия.

Подпись Мухетдина.

[30] 1892 года Ноября 19 дня я, нижеподписавшийся сарт г. Ташкента Садыкджан Ахунджанов, даю настоящую подписку управлению Начальника города Ташкента в том, что находящийся в деле № 172/1887 г. приложенном к предписанию Сыр-Дарьинского Областного Правления от 14 сего Ноября за № 877/10383 вакуфный документ двух мечетей квартала Махсидуз, действительно есть тот самый документ, в подлинности которого обвиняется бывший казий Мухитдин и назначенный мутавалием к вакуфу Закирджан Ахунджанов. При этом присовокупляю, что если бы мой отец означенные в вакуфнаме лавки назначил в вакуф мечетей, то документы, находящиеся в моих руках на эти недвижимости, не оставил бы мне на владение лавками, а приложил бы к вакуфнаме или по крайней мере объявил бы в вакуфнаме, [30 об.] что если на означенные там лавки впоследствии разыщутся какие-либо документы – васики, то их не признавать действительными.

Перевод упоминаемых мною документов, находящихся у меня на руках, в Областное Правление мною уже при прошении представлен.

Перевод: По безграмотству Садыкджана Ахунджанова за него по личной просьбе расписался Садабек Нарбутабеков.

Пер. [подпись]

Подписку отобрал письмоводитель [подпись]

[31] Его Высокопревосходительству Г. Туркестанскому Генерал Губернатору

Сартянки, г. Ташкента, Сибзарской части, махали Кахабита, Майрам биби Турабаевой

Прошение

Родной мой отец Бай-баба Турабаев назад тому 10 лет помер, оставив после себя имущество, состоящее из пяти лавок в Сибзарской части и одной лавки в Кукчинской части, деньгами 110 руб. и кроме того разного имущества на 300 руб. Всему вышеизложенному имуществу я прихожусь прямой наследницей, но между тем наследство не могу получить до сего времени, по той причине, что будто бы Казий Сибзарской части Мухитдин при смерти отца моего составил документ, что имущество отец мой завещал в вакуф, который документ я считаю вымышленным в силу того, что при совершении документа Казием, отец мой находился не в своей памяти и не в здравом уме, а находился совершенно на одре смертности, чему у меня имеются свидетели, жители одной со мною [31 об.] части [имена], если понадобится могу представить многих других.

Казий Мухитдин в течении 7 лет собирал доход с лавок и куда оный он употреблял – я не знаю; но за последнее время в течении трех лет во время казия Азизляр Хана собирал доходы сын мой Закирджан Ахунджанов, но затем по наступлению Казия Мухитдина на должность, этот … (?) собирают доход с моего имущества в свою пользу.

Докладывая о сем Вашему Высокопревосходительству, имею честь покорнейше просить назначить по этому делу дознание и переданное мне по наследству имущество немедленно вернуть мне и взыскать с Казия за 7 лет полученной арендной платы с моего имущества – 840 руб; и Казия привлечь к законной ответственности по общим русским законам на общем основании за злоупотребление. Июня 7 дня [32] 1891 года. К сему прошению вместо просительницы неграмотной по просьбе ее подписался Коллежский Асессор [подпись]

[33] Настоящее прошение по приказанию г. Военного губернатора препровождается г. Начальнику гор. Ташкента для выяснения: а) действительно ли народный судья Мухутдин с имущества просительницы собирал доход в свою личную пользу и б) действительно ли отец просительницы завещал свое имущество вакуфу и в чем ведении состоит оно в настоящее время, а также было ли это дело в рассмотрении подлежащего суда и в утвердительном смысле, какое последовало со стороны суда определение?

Июня 24 дня 1891 года. Город Ташкент.

Советник [подпись]

[33 об.] С представлением настоящей переписки имею честь донести Сыр-Дарьинскому Областному Правлению, что изложенная в прошении Майрам-биби Турабаевой жалоба, есть повторение без всяких изменений жалобы ее двоюродного брата Садыкджана Уста Ахунджанова. Означенный туземец домогается назначения его мутавалием вакуфа, оставленного умершим Байбаба Турабаевым в пользу двух мечетей махалли Максы-дуз Сибзарской части. Между тем прав на это назначение, по содержанию вакуф-наме, Садыкджан никаких не имеет. Прошение Садыкджана Уста Ахунджанова рассматривалось уже Съездом Народных Судей вверенного мне города, восходило на рассмотрение Г. Военного Губернатора Сыр-Дарьинской области и, в последний раз, претензия эта поступила ко мне при предложении Сыр-Дарьинского Областного Правления 6 Апреля сего года за № 439/3072, которым требовалось доставить дополнительные сведения по прошению. Вследствие этого распоряжения мною было поручено Помощнику моему произвести по делу подробное дознание, которое и было представлено со всей перепиской в Сыр-Дарьинское Областное Правление 4 июня сего года за № 1793.

Ввиду вышеизложенного, по настоящему прошению Майрам биби не представляется возможным доставить каких-либо новых сведений о вакуфе Байбаба Турабаева, не заключающихся в представленном уже по этому делу дознанию Садыкджана Уста Ахунджанова, недобившись ус[34]пеха. Подавая несколько прошений от своего имени, очевидно, прибегает теперь к уловкам, выставляя в лице двоюродной сестры своей Майрам биби Турабаевой новую претендентку к пожертвованному в вакуф имуществу, состоящему из 6-ти лавок на Азиатском базаре. Июня 27 дня 1891 года.

Начальник города Ташкента,

Артиллерии полковник [подпись]

[39]

Перевод

Выписка из Шариатских книг

Если подтвердится, что завещание Байбабая относительно отказа своих лавок в вакуфное пользование сделано им на смертном одре, будучи не в здравом уме и памяти, то в таком случае вакуф этот по мусульманскому законоположению должен считаться недействительным и потому отказное имущество подлежит разделу между прямыми наследниками завещателя.

Приложены четыре печати

Перевел Надворный Советник [подпись]

Справка: Просительница Майрам биби Турабаева, представляя эту выписку его Высокопревосходительству, жаловалась на медленное производство ее дела; из дела же Канцелярии Генерал-губернатора видно, что прошение Турабаевой, согласно резолюции г. Главного Начальника Края, отправлено на заключение г. Военного Губернатора Сыр Дарьинской области 15 Июня 1891 года за № 3602.

Надворный Советник [подпись]

[40]

Представляя настоящую переписку в Сыр Дарьинское Областное Правление, имею честь донести, что по настоящему делу, как выяснилось через опрос заинтересованных сторон, никакого решения съезда народных судей г. Ташкента постановлено не было. Вакуфный документ на недвижимое имущество, заве– [40 об.] щанное Турабаевым, по заявлению бывшего народного судьи Мухитдин-Ходжа, находится в Областном Правлении, куда представлен на предмет утверждения.

Гор. Ташкент Сентября 30 дня 1892 года.

Начальник города, полковник [подпись]

[41]

Возвращая настоящую переписку Начальнику города Ташкента, Областное Правление предлагает Его Высокоблагородию донести надписью на сем же: когда и кем были представлены в правление документы на недвижимое имущество, завещанное Турабаевым в вакуфы мечетей Шарафатбая и Ходжа Ахрар Вали.

28 Октября 1892 года.

Помощник Губернатора [подпись]

Справка: Документ представлен не Начальником города.

Секретарь [подпись]

[41 об.]

1892 г. 2 Ноября бывший Народный судья Мухитдинхан объяснил, что вакуфный документ он сам выдал в Областное правление, куда еще представлял платежное объяснение по этому делу.

Сын умершего мутавалия Ата-Улла-махсума Мулла Хан Махсумова – Махсумхан объяснил, что вакуфный документ представлял в Областное Правление он совместно с родственником вакуфоучредителя Байбабы Закиром лет 5 тому назад, т. е. тогда же, когда было объявлено о необходимости представления туда всех вакуфных документов.

Сведения эти отбирал Секретарь [подпись]

[42]

АКТ № 69

1891 года июня 3 дня я, Помощник Начальника гор. Ташкента Артиллерии Штабс Капитан Лыкошин, произвел дознание по поводу поданного жителем махалла Махсыдуз Сибзарской части Садыкджана Уста Ахунджановым прошения о присвоении Сибзарским Народным Судьей Мухиддин Ходжа Хакимджановым прав мутаваллия по отношению к вакфу Байбаба Турабаева и о неуплате ему, Садыкджану 110 руб., взятых Народным Судьей при разделе имущества его отца.

По заявлению Садыкджана, его дядя Байбаба Турабаев за несколько дней до смерти призвал его, Садыкджана, и при двух свидетелях объявил, что принадлежащие Турабаеву на большом базаре Азиатской части гор. Ташкента шесть лавок Турабаев намерен пожертвовать в вакф двум мечетям махалли Махсы-Дуз Сибзарской части, но мутаваллием этого вакфа предлагает назначить его – Садыкджана Уста Ахунджанова. По словам Садыкджана, он никогда не читал сам вакф-нама, составленный о пожертвовании 6 лавок, но вполне уверен, что дядя его и распорядился своим имуществом так, как предполагал. Далее Садыкджан говорил, что Сибзарский Народный Судья совершив раздел имения, оставшего[42 об.]ся по смерти его отца – Уста Ахунджана, потребовал, чтобы Садыкджан уплатил ему 110 руб., не объясняя за что именно следует эти деньги. Также и с других сонаследников Садыкджана Народный Судья потребовал деньги по своему усмотрению. Садыкджан, как он говорит, из страха пред Народным Судьей, немедленно уплатил 110 руб и до сего времени не получил их обратно. Это было в 1881 году и Садыкджан думает, что при разделе имущества никак не менее 1/10 ЧАСТИ было взято Народным Судьей за совершение раздела.

Для выяснения правильности заявления Садыкджана я отправился лично в Азиатскую часть города, осмотрел вакфные лавки, причем оказалось, что пять из них отремонтированы в этом году, шестая же в местности Купчилик совершенно разрушилась и никакого дохода не приносит. В настоящее время, с Октября 1890 года мутавалием вакфа Байбаба Турабаева состоит по назначению Сибзарского Народного Судьи Махсумхан Атаулла Аглямова. Этот мутаваллий предъявил засвидетельствованную Сибзарским Народным судьей вакф-нама, написанную на персидском языке, из которой видно, что Байбаба Турабаев еще при жизни своей, через особого доверителя – Закирджана Мулла Хакимджанова совершил у Сибзарского Народного судьи акт о пожертвовании шести лавок [43] в вакф двум мечетям махалла Махсы-дуз Сибзарской части – мечети Шарафатбая и Ходжа Ахрара Вали. Эти две мечети по желанию жертвователя должны пользоваться доходами с лавок и доход этот делить пополам между двумя мечетями. Каждая полученная таким образом сумма должна быть распределена между: 1) мутаваллием, получающим 1/20 всего дохода; 2) Имамом, которому выдавать 5/20 всего дохода; 3) Суфи, получающим 2/20 всего дохода и 4) остальные 2/20 всего дохода должны быть расходуемы на содержание в чистоте самой мечети, приобретение для молящихся плетенок и другие расходы по ремонту и благоустройству мечетей. О том, кто именно должен быть мутаваллием вакфа, в акте не сказано ни слова, не говорится даже о переходе каких-либо прав к потомству (аулад) жертвователя, как обыкновенно пишется в вакф-нама, которыми жертвователи, делая богоугодное дело, обеспечивают и свое потомство, завещая всему своему роду право быть распределителем вакфа. Никаких указаний в помянутом акте не заключается, а потому согласно шариата, право назначения мутавалли предоставляется Народному Судье по соглашению или по выбору одномахаллинцев.

Так и делалось, Народный Судья назначал мутаваллиев и наблюдал за распределителем доходов, получаемых с лавок. Между прочими был [43 об.] назначен и племянник покойного Турабаева – Закир, но не оправдал доверия, запутал счеты, растратил деньги и за несколько лет с вакфа доходов не получалось. Закир умер и заинтересованным лицам пришлось простить присвоенные им деньги. Этот мутаваллий был назначен бывшим Народным Судьей Азизларханом, когда Закир умер, то махаллинцы не выбирали мутаваллия, а просили Народного Судью собирать и распределять доходы через одного из состоящего при нем мирзы. Так и делал Народный Судья, но в прошлом году назначил мутаваллием имама одной из мечетей махалла Махсы-Дуз – Махсумхана.

С тех пор доходы с лавок увеличились почти вдвое, но чистых денег все еще не получается, так как все доходы идут на ремонт лавок. Чистый доход будет получаться с Октября 1891 года и будут делиться между администрацией мечети, как то указано в вакф-нама, хотя впрочем по всей вероятности, с общего согласия, мутаваллию удастся часть денег употребить на ремонт или лучше сказать на постройку заново развалившейся лавки в местности Купчилик, чтобы все шесть лавок приносили доход. Цены за аренду увеличены в 1890 г. и 3 лавки платят по 20 руб. и 2 лавки по 25 руб., всего получается пока 110 руб. в год.

Далее я вызвал всех заинтересованных в получении вакуфного дохода лиц, именно: мутаваллия, [44] Имамов и Суфи двух мечетей махалла Махсы-Дуз Сибзарской части Шарафат-бай и Ходжа Ахрар Вали. Все эти лица заявили, что вакфные доходы с шести лавок, оставленных в пользу мечетей Байбаба Турабаевым, получаются и расходуются правильно, что если умерший Закир и растратил доходы за несколько лет, то эту растрату ему простили, так как по бедности, нельзя взыскать деньги с его наследников, а в настоящее время все заинтересованные в получении вакфных доходов лица вполне довольны распоряжениями Народного Судьи по эксплоатации вакфных доходов и к тому претензий не имеют. Претензии же к вакфу Садыкджана Уста Ахунджанова ни на чем не основаны, вполне голословны, на самого же Садыкджана администрация этих двух мечетей имеет претензии – он захватил часть принадлежащей им земли и об этом будет подано прошение. Таким образом, дознанием выяснено, что претензии Садыкджана на то, что его не назначили мутаваллием вакфа Байбаба Турабаева не подтверждаются, судя по копии вакфнама, находящейся в руках мутаваллия Махсумхана, Садыкджан заявил, что копия эта не сходна с подлинным вакфным документом, но сравнить эти два документа я не мог, так как подлинный вакфнама вместе с прочими до[44 об.]кументами находится на рассмотрении в Сыр-Дарьинском Областном Правлении.

Предполагая, что претензии Садыкджана к Народному Судье о 110 руб. настолько же неосновательны, как ранее сего предъявленная Садыкджаном о 90 руб., я предложил жалобщику сначала подтвердить свое голословное заявление какими-либо доказательствами, для представления этих данных мною был назначен срок, к которому Садыкджан не явился, на другой день он привел двух свидетелей, которые не могли с достоверностью сказать за что именно и когда были переданы 110 руб. Народному Судье Мухиддину ходже, но знают, что Народный Судья после раздела 10 лет тому назад получил какие-то деньги; но сколько именно и за что – не знают. Садыкджан еще сослался на многих свидетелей, но когда я попросил его ранее вызова свидетелей сказать – имеют ли эти свидетели возможность подтвердить, что деньги – 110 руб. были взяты Народным Судьей сверх вознаграждения за раздел, принудительно или в виде взятки, то сам Сыдыкджан отозвался, что свидетели им названные знают только, что деньги переданы, а за что именно – сказать тоже не могу. Усматривая из показаний опрошенных мною двух свидетелей Садыкджана, что они долг в 110 руб. считают тот же, о котором в сумме 90 руб. Садыкджан [45] уже предъявлял иск к Народному Судье, я справился в делах и оказалось, что претензии эти разбирались уже и в иске Садыкджану было отказано. В виду вышеизложенного я не нашел нужным вызывать свидетелей и закончил производимое мною дознание, находя, что и претензии о 110 руб., также как и претензии на звание мутаваллия Садыкджан Уста Ахунджанов подтвердить не может.

Артиллерии Штабс-Капитан Н. Лыкошин

[46]

Сыр-дарьинское Областное Правление

… (?) Апреля 1891 года

№ 439/3072

Начальнику города Ташкента

Предписанием от 18 Мая минувшего года за № 459/4306 Областное Правление просило Ваше Высокоблагородие сообщить необходимые сведения по прошению Ташкентского сарта Садыкджана Уста Ахунджанова, который в прошении этом жалуется на то, что Казий Сибзарской части гор. Ташкента Мухитдин Ходжа, присвоив себе звание мутавалия над 6 вакуфными лавками, оставшимися после смер[46 об.]ти дяди просителя Байбаба Турабаева, пользуется доходами с этих лавок и, что взяв у него – Садыкджана Ахунджанова взаимообразно 110 рублей, Казий не возвращает ему этих денег.

В прошении того же Ахунджанова, поданном г. Военному Губернатору в Сентябре месяце 1889 года и которое Его Превосходительством оставлено без последствий, он, Ахунджанов, обвинял Казия Мухитдина Ходжу в том, что при разделе имущества, оставшегося после смерти отца просителя, между его наследниками, бросил в реку вещи, доставшиеся на долю Садыкджана Ахунджанова и перебрал у него в разное время деньгами 85 руб., не возвратив таковых.

Таким образом, в обоих претензиях Ахунджанова заключаются совершенно [47] разные обвинения Казия Мухитдин Ходжи и подобной жалобы, в которой Ахунджанов заявляет о присвоении Казием прав мутавалия над вакуфным имуществом на рассмотрение г. Военного Губернатора ранее сего не поступало.

Уведомляя об этом Ваше Высокоблагородие с возвращением представленного при надписи Вашей от 18 минувшего марта за № 1793/4064 прошения Садыкджана Уста Ахунджанова, Областное Правление просит Вас сообщить нужные по содержанию этого прошения сведения для доклада г. Военному Губернатору.

Советник [подпись]

[48]

Его Высокопревосходительству, Господину Туркестанскому Генерал-Губернатору

Ташкентского сарта Сибзарской части, махалли Махсидуз, Садыкджана Уста-Ахунджанова

Прошение

После смерти брата моего Байбаба Турапбаева остались шесть лавок на Ташкентском базаре Азиатской части, что эти лавки вакуфные, согласно вакуф-наме доходами из лавок должен пользоваться я, как наследник вакуфа, но почему-то казий Сибзарской части Мухитдин ходжа, называя себя мутавалием, пользуется доходами вакуфа уже семь лет, отдавая лавки в аренду по двадцать руб. в год, помя[48 об.]нутому казию я отдавал заимообразно сто десять рублей, который их не платил. Вакуф-наме находится у казия Сибзарской части, что названный казий не родственник Турапбаева и он не может быть мутавалием и согласно вакуф-наме мутавалием должен быть я. Относительно этого, я подавал прошение подлежащему начальству, но никакого удовлетворения не получил.

Почтительнейше прошу Ваше Высокопревосходительство поручить это дело кому следует, отобрать лавки и вакуф-нама от казия Мухитдина и взыскать с него 110 руб.

Мая 3 дня 1890 года. [подпись]

[49]

Прошение это представляя в Сыр Дарьинское Областное Правление, имею честь донести на предписание от 18 числа мая 1890 года за № 459/4306, что на подобное уже прошение этого просителя уже донесено было Областному Правлению 6 числа 9 Марта 1889 года за № 4064, которое дало мне знать 5 числа Июля 1890 года за № 1030/6192, что в действиях Казия Сибзарской части о разделе имущества между наследниками Уста Ахунджанова, преступления должности не заключается и жалобы на утрату вещей и незаконное взыскание денег представляются совершенно голословными и дело уже решено окончательно Съездом народных судей, а потому Его Превосходительство Г. Военный Губернатор Сыр Дарьинской Области изволил приказать (резолюцией 4 Июля 1890 года) настоящее дело производством прекратить, что и объявлено тогда же просителю с подпиской.

Марта 18 дня 1891 года.

Начальник г. Ташкента, Артиллерии Полковник [подпись]

Секретарь [подпись]

Письмоводитель [подпись]

[50]

Согласно предписания за № 4064 казий Сибзарской части доносит, что в 1881 году, когда еще Байбаба Траббаев был жив, он 6 собственных лавок в Сибзарской части подарил в вакуф двум мечетям, находящимся в этой же части махалле Махсидуз. Согласно шариата составил вакуфный документ так, чтобы доходами с названных шести лавок пользовались следующие лица: 1/10 частью всего дохода Мутавалли обоих мечетей, 5/10 ч. – два Имама обоих мечетей, 3/10 ч. – два Суфия мечетей и остальные 3/10 части – на ремонт мечетей; вакуфный документ был сдан Мутаваллию. В шариате сказано: назначить Му[50 об.]таваллиев не из родных дарителя вакуфа, а из тех того, кого сам даритель вакуфа назначает. После того, в 1883 года было выбрано казием Сибзарской части другое лицо, через три года он, Мухитдин, опять был выбран казием и с того времени, безотрывно заведывает казийским делом Сибзарской части; если он, казий, получал бы сам вакуфные доходы, то служащие в местах заявляли бы о неправильных действиях его, казия. Податель сего прошения Садыкджан не имеет никаких общих дел, касающихся к вышеназванным мечетям, объяснение его в прошении не правильно и это все выясняется при опросе двух имамов мечетей. Такому мошеннику, как податель сего прошения ничего не следует верить. Во время бытности опекуном его родного малолетнего брата более тысячи руб. денег, принадлежащих малолетнему брату им, Садыкджаном, было истрачено, поэтому последовал приговор его, казия, о взыскании с Садыкджана истраченных денег. Приговор этот съездом казиев был отменен. [51] После этого он, Садыкджан, желая вредить нарочно казию, предъявил иск на 90 руб., который по просьбе его, казия Мухитдина, Г. Военный губернатором был передан на разбирательство съезда Уездных казиев, а съездом иск Садыкджана был оставлен без последствий. Теперь же он опять начал подавать ложные прошения. Шариат дозволяет казию разобрать дело, а не пользоваться вакуфными доходами.

Печать Казия.

Перевел [подпись]

[52]

Перевод Вакуф-нама по смыслу верен за исключением того, что в этом документе в одном месте сказанно, что назначение вакуфного условия поручено тому казию, который приложит ниже свою печать; также сказано, что две части из двадцати частей получит мутаваллий, назначенный «мянь-лягуль-веляя», т. е. казием.

Переводчик Коллежский секретарь Айдаров

[53]

Описание границ одной мечети, основанной Хазрати Ходжа Ахраром, находящейся в квартале Махси-Дуз в городе Ташкенте.

Граничит: с запада и с юга – общественной дорогой, с востока – дорожкою, ведущею к особому двору, с севера – с землею, оставшеюся [после] Казакбая.

2) Описание границ одной мечети, основанной Шарафитдинбаем в означенном квартале.

Граничит: с запада, востока и юга – общественной дорогой и с севера – частью недвижимостью Абдурасул-касаба Шах Касымова, частью – Имамбахана Мир Дадабаева.

3) Описание границ двух запирающихся досками лавок в означенном же квартале в рядах таккачиян; одна из них длиною с севера к югу 6 арш., шириною 3/2 аршин, другая из них также с севера к югу длиною 3½ аршин, а шириною 3½ аршин. Граничат: с запада и севера – общественною дорогой, с востока и юга – недвижимостью Байбаба Халифа Трапбаева.

4) Описание границ одной лавки в квартале Купчиян. Граничит: с запада – общественной дорогой, с востока – общественной речкой, с севера – недвижимостью Алибая и с юга – частью наследственной недвижимостью Бай Мухаммадбая, частью таковою же – Шах Каримбая.

5) Описание границ трех запирающихся досками лавок в рядах Чин-фрушан, смежных между собою. Граничат: с запада – частью лавкою Мирхашимбая Нар Мирзабаева и частью лавкою Шарифбая, с севера – лавкою Мулла Ташмухаммада Мухаммед Мусабаева, с востока и юга – общественной дорогой.

Месяц Сафар 1299 года (1881 г. декабря 25 дня) Закирджан Хакимджанов – шариатный общедоверенный, по доверию больного Байбахалифа, доказанного показаниями: Мулла Имамджана Исамухаммедбаева и Мулла Байзака Джан Сакал Аксакалова – оба эти св … (?) были лица, принятыми по правилу шариата в свидетелях, явившись в камеру казия гор. Ташкента и будучи в здравом рассудке и при всех к тому способностях, из соб[53 об.]ственного и чистого имущества поименованного доверителя своего, пожертвовал в вакуф и сделал законное подаяние все недвижимости, значащейся в прописанных выше границах в 3-м и 4-м пунктах, и все постройки, находящиеся на недвижимости сказанной в пятом пункте со всеми их правами и преимуществами, находящимися на них и входящими в них правами, в пользу означенных выше в 1-м и 2-м пунктах, мечетей – поровну, для Его только, Великого бога и с целью получить Его благоволение и из страха адского Его мучения, он сделал этот вакуф – вакуфом правильным, законным, обязательным, вечным, доказанным, заключающим в себе все правила шариата, показывающие правильность, обязательность и действительность этого вакуфа и с представлением прав быть назначенным, по входе в законную силу этого документа, мутаваллию владеть оным. Вакуф этот по составлению о нем решения должен считаться обязательным и включающим в себе все условия о правильности его по шариату, так как он совершается мною без всякого упущения всех правил по отношению к решению о вакуфе шариата. Совершающий это решение он, казий, будучи сведующим и понимающим места в области шариата о разногласии и согласии в вопросах шариата основателей его, да будет благословение Бога всем основателям шариата. В виду вышеизложенного, вакуф этот должен считаться правильным, обязательным, законным, вечным, а потому – продавать его, дарить, отдавать в магар или также в вакуфное и унаследовать его, никто не имеет права, ибо Бог должен унаследовать всю землю и все, что находится на ней. Грех тому, который выслушав вышеизложенное, посмеет отменить этот вакуф. Пожертвователем предоставлено мне, казию, приложившему к сему печать ниже, назначить вакуфное условие, а потому определить: что [54] доход этого вакуфа разделить на 20 частей, из коих 2 части выдавать мутаваллию оного вакуфа, назначенному казием; имаму каждой мечети выдавать по 2 части и остальные 4 части употреблять на освещение и подстилку мечетей поровну. Если означенный вакуф не будет нуждаться в ремонте, то остальные, сказанные выше части, выдавать бедным мусульманам. Все пожертвованные выше вакуфные лавки, по показанию поименованного выше доверенного и лиц, пользующихся доверием из жителей означенной махалли, составляют менее одной третьей части остающегося в руках поименованного выше вакуфозавещателя.

Как было обстоятельство данного дела, так и писано, с тем, чтобы оно в случае надобности служило бы пред шариатом доказательством и разъяснило бы прошлое. Документ этот составлен в присутствии сведующих и справедливых лиц. Приложена печать казия Мухаммед Мухитдин Ходжа Хаким Ходжа Ишан Казыкалянова. Ниже сего писано другим почерком нижеследующее: Закирджан Ахунджанов мною назначен мутаваллием на основании того, что назначение мутаваллия Байбабою предоставлено право «мянь-ляхуль-веляя», т. е. казию. Печать казия Сибзарской части Иман Азизляр Ходжа Ишан Афтан Ходжина. Рядом с его печатью следуют еще 2 печати, одна из них муфтия Исаходжи Азизляр Ходжа Казиева, а другая – Агляма Абдурасуля Муин (?) Мир Ашурова.

Перевел [подпись]

[60]

Журнал Общего Присутствия Сыр-Дарьинского Областного правления 30 Января 1893 года

Слушали: 1). Прошение сарта Сибзарской части гор. Ташкента Садыкджана Уста Ахунджанова от 3-го Мая 1890 года, поданное г. Туркестанскому генерал-губернатору и препровожденное в канцелярию Его Высокопревосходительства на распоряжение г. Военного Губернатора области, коим он жалуется о присвоении Сибзарским казием Мухитдином Ходжей прав мутавалия над имуществом, состоящим из 6-ти лавок, завещанных в вакуф двум мечетям, покойным его дядей Байбаба Турабаевым, мутавалием которого должен быть он, жалобщик, как ближайший родственник завещателя; пользовании доходами, получаемыми с названного вакуфа в сумме 120 руб. в год и о невозврате 110 руб., взятых у него названным казием заимообразно. 2) Препровожденное Канцелярии Туркестанского генерал-губернатора прошение, проживающей в Сибзарской части гор. Ташкента сартянки Майрам Биби Турабаевой от 7-го Июня 1891 года, в коем она заявляет, что после смерти ее отца – Байбаба Турубаева, десять лет тому назад, осталось шесть лавок, 110 руб. денег и на 300 руб. движимого и недвижимого имущества, которые должны перейти в ее распоряжение, как [60 об.] прямой наследницы, но наследство это она не получила, вследствие составленного казием Мухетдином Ходжей вымышленного вакуфного документа на то время, когда отец ее был при смерти, без памяти и не в здравом рассудке. В подтверждении этого обстоятельства, жалобщица указала пять человек свидетелей и заявила, что может представить много других, если то понадобится.

Из представленного названным казием объяснения видно, что покойный Бай баба Турабаев еще при жизни своей в 1881 г. подарил в вакуф двух мечетей Шарафий-бия и Ходжа Ахрара Вали, находящихся в Сибзарской части гор. Ташкента в махалле Махсидуз, 6-ть лавок, о чем и был составлен документ, согласно которому он и распоряжался доходами, что могут подтвердить заинтересованные в том лица. Принесение же на него жалобы Садыкджаном Ахунджановым объясняет враждебным отношением его за сделанное постановление о взыскании растраченных им более 1000 руб. малолетнего брата его в бытность опекуном над ним.

В проведенном по этому делу дознании жалобщик Садыкджан Уста Ахунджанов показал, что покойный дядя его Байбаба Турабаев за несколько дней до смерти объявил ему, в присутствии двух свидетелей, что он намерен пожертвовать в вакуф вышесказанные шесть [61] лавок, мутавалием которого предполагает назначить его, Садыкджана, и он вполне уверен, что дядя распорядился с имуществом, как предполагал. Деньги в сумме 110 руб., по требованию Казия, были даны при разделе имения, оставшегося после смерти отца его, Уста Ахунджанова, которых до сих пор не получил обратно. За раздел же наследства, оставшегося после смерти отца просителя, означенный казий получил десятую часть.

По учреждении вакуфа из имущества дяди просителя первое время был мутавалием племянник жертвователя Закир, который запутал счета, растратил деньги и за несколько лет доходов с вакуфа не получал. По смерти Закира, согласно просьбе общества, казием не назначался мутавалий, а доходы собирались и распределялись им через одного из мирз.

В Октябре месяце 1890 года мутавалием названного вакуфа был назначен казием Максум Хан Атаулла Аглумов, которым была предъявлена помощнику Начальника гор. штабс-капитану Лыкошину, производившему дознание, копия документа вакуф-наме, написанная на персидском языке и засвидетельствованная казием. Из копии этой усмотрено, что названные шесть лавок были завещаны в вакуф двум мечетям Шарафий-бий и Ходжа Ахрара Вали, но о том, кто должен быть назначен мутаваллием в документе [61 об.] этом завещателем ничего не сказано. При этом жалобщик Садыкджан Уста Ахунджанов заявил, что копия эта с подлинным документом не верна.

ДОПРОШЕННЫЕ: мутавалий, имамы и суфии, состоящие при названных мечетях, заинтересованные в доходах, получаемых с вакуфа, учрежденного Байбаба Турабаевым, показали, что доходы с него получаются и расходуются правильно, что все распоряжениями казия по эксплоатации вакуфных доходов они довольны и никаких претензий не имеют.

Для проверки претензий жалобщика относительно 110 руб. штабс-капитаном Лыкошиным был назначен срок для представления доказательств в присвоении казием 110 руб., но он в срок не явился, а привел на другой день двух свидетелей, показавших, что казий, десять лет тому назад, после раздела наследства, оставшегося по смерти отца жалобщика, получил деньги, но сколько именно и за что не знают.

По прошению Майрам Биби Турабаевой, препровожденному Начальнику гор. Ташкента для разъяснений, последний с возвращением переписки, донес, что таковое есть повторение жалобы ее доверенного брата (двоюродного) Садыкджана Уста Ахунджанова, который, не имея успеха в домогательствах своих, относительно назначения его мутаваллием вакуфа, учрежденного Байбаба Турабаевым, очевидно, [62] прибегает теперь к уловке, выставляя в лице доверенной сестры своей Майрам Биби Турабаевой новую претендентку к пожертвованному в вакуф имуществу.

СПРАВКА: 1) Из дела бывшего временно поземельно-податного отделения при Сыр-Дарьинском областном правлении 1877 года за № 172, в коем имеется подлинный вакуфный документе (вакуф-наме) от 25 Декабря 1881 года или 1882 г., в переводе подлинного документа сделана переводчиком Сыр-Дарьинского областного правления, титулярным советником Айдаровым, оговорка, что точно определить год составления документа невозможно по неразборчивости последней цифры года против которого ныне заявлен спор о подлоге, усматривается: а) завещанное Байбаба Турабаевым в вакуф мечетей ходжа Ахрар Вали и Шараф бия имущество состоит из шести лавок в разных кварталах Азиатской части гор. Ташкента;

б) заявление народному судье Сибзарской части гор. Ташкента о пожертвовании Турубаевым упомянутого имущества в вакуф сделано 4 Мая 1881 года, как сказано в самом документе и не самим жертвователем Турабаевым, а по болезни последнего, другим лицом, именно Закирджаном Хакимджановым, который вслед за этим распоряжением сделан был мутавалием, будто бы по доверию Турабаева, данному при двух свидетелях. Совершение же самого документа (вакуф-наме) последовало 25 Декабря 1882 года, т. е. спустя год и семь месяцев после заявления.

[62 об.] в) на документе имеются печати: Казия Мухитдин Ходжи 1286 г. (1869 г.) казия Сибзарской части Ишан Азизляр Ходжи 1300 г. (1883 г.), муфтия Иса Ходжи Азазляр Ходжи Казиева 1300 г. (1883 г.) и агляма Абдурасуля Мулла Мир Ашурова 1282 г. (1865 г.).

2) В Журнале Общего присутствия Областного правления (по поземельно-податному отделению) от 9 Июня 1888 г. сказано: «принимая во внимание, что представленный 1 Июля 1887 года мутавалием Закирджаном Ахунджановым Оглы вакуфный документ составляет собою подлинную вакуф-наме, несодержащую в себе никаких указаний на ее недействительность и, следовательно, неопределяющую основания отнесению ее к числу явно подложенных или утративших силу, Общее присутствие Сыр-Дарьинского областного правления постановило: вакуфный документ на имущество, принадлежащее мечетям квартала Махси-Дуз в гор. Ташкенте признать подлежащим исследованию в установленном для этого порядке и, с этой целью, препроводить его, вместе с делом за № 172 в поземельно-податную комиссию Ташкентского уезда, для передачи тому из комиссаров, на которого будет впоследствии возложенно исследование вакуфов гор. Ташкента». Так как поземельно-податная комиссия производила поземельно-податные работы исключительно в Ташкентском уезде, но не в самом гор. Ташкенте, а по окончании работ в этом уезде, переведена в минувшем [63] 1892 г. в Самаркандскую область, то приведенное выше Журнальное определение осталось неисполненным, а таким образом и вакуф-наме, упомянутый в этом определении, остался неисследованным.

3) В Октябре 1892 г. жалобщик Садыкджан Уста Ахунджанов, в подтверждение подложного составления казием Мухетдином Ходжей вакуфа-наме, представил в областное правления два казийских документа, по коим дядя его Байбаба Турабаев приобрел три лавки, значащиеся в вакуф-наме.

По предъявлении Начальником гор. Ташкента вакуф-наме, согласно предписания Областного правления от 14-го Ноября 1892 г. за № 877/10383, казию Мухетдину Ходже и жалобщику Садыкджану Уста Ахунджанову, оба признали его за тот самый, в подложном составлении которого обвиняется казий. При этом жалобщик добавил, что если бы дядя его завещал означенные лавки в вакуф, то не оставил бы ему документов на право владения таковыми, а приложил бы имеемые у него документы к вакуф-наме или же объяснил бы в нем, что если на завещанные лавки розыщутся какие-либо документы, васихи, то их не признавать действительными.

4) Из донесения Начальника гор. Ташкента от 8 Января сего года за № 86, видно, что Байбаба Турабаев умер, по показанию знавших его, в период времени с 10 декабря 1882 по 7 марта 1883 г.

[63 об.] ЗАКОН: 209 и 229 ст. Полож. об упр. Турк. края и 362 ст. Улож. о Наказ. Угол. и испр.

Подписал: и. д. Делопроизводителя [подпись]

ПРИКАЗАЛИ: Имея в виду: 1) что жалобщица Турабаева категорически заявляет в прошении своем от 7 Июня 1891 года, что вакуфный документ, составленный у казия Мухитдина Ходжи на имущество ее отца, есть вымышленный и что отец ее, во время совершения документа, был на смертном одре не в своей памяти и не в здравом уме, в подтверждении какового обстоятельства она указывает 5-ть человек свидетелей и при том заявляет, что если понадобится, может представить много других свидетелей;

2) что жалобщик Ахунджан, как на доказательство подлога указывает на представленные им документы на некоторые из лавок, кои зачислены в вакуф;

3) что время заявления о пожертвовании не совпадает с временем совершения самого вакуфного документа;

4) что приложение печатей на упомянутом документе в свою очередь произведены, по видимому, в разное время;

5) что подписи или печати Закирджана Хакимджанова на документе вовсе не имеется и, таким образом, факт пожертвования Турабаевым упомянутого имущества в вакуф держится на одном лишь удостоверении бывшего народного судьи Сибзарской части Мухитдина Ходжи, на незаконные действия его и предъявлены жалобы; приложение же к документу «своей [64] печати» другим народным судьей уже после совершения не может быть принято во внимание, Общее присутствие Областного правления полагает необходимым в видах выяснения истины, произвести по сему делу формальное следствие.

Что касается 110 руб., отыскиваемых жалобщиком Ахунджановым с бывшего народного судьи Мухитдина Ходжи, то дело это подлежит ведению народного суда на основании 209 ст. Полож. об управ. Турк. края, так как проситель, в прошении своем, заявляет, что дал эти деньги заимообразно; выставленные же им свидетели заявили, что деньги эти были даны десять лет тому назад, но на какой предмет – им неизвестно.

ОПРЕДЕЛИЛИ: 1). По обвинению народного судьи Сибзарской части гор. Ташкента Мухитдина Ходжи Казы Калянова в служебном подлоге, т. е. в преступлении, предусмотренном 362 ст. Улож. о Наказ., произвести формальное следствие чрез помощника мирового судьи гор. Ташкента, которому передать всю по сему делу переписку, а равно и дело бывшего поземельно-податного отделения за № 172; 2) объявить Садыкджану Ахунджанову, что 110 руб. он должен искать с упомянутого в предыдущем пункте туземца, бывшего народного судьи Мухитдина Ходжи, в подлежащем народном суде. Журнал представить на утверждение г. Военного Губернатора, а затем препроводить на просмотр г. Областного прокурора.

Подписал: За помощника губ. А. Хлебников

Члены: А. Ильинский и… (?)

Верно: [подпись]

[65]

Журнал № 44

Соглашаясь с мнением г. Областного прокурора Общее присутствие определяет: дело по обвинению бывшего Сибзарского казия Мухитдина Ходжи Казы Калянова в преступлении, предусмотренном 362 ст. Улож. о нак. дальнейшим производством прекратить за истечением давности на основании 2 п. 7 ст. Всемилостивейшего Манифеста 15 мая 1883 года, представив жалобщикам Садыкджану Ахунджанову и Майрам Биби Турарбаевой оспаривать действительность завещания … (?) Байбаба Турабаева в подлежащем народном суде.

Журнал передать на утверждение г. Военного Губернатора и сообщить на просмотр г. Областного Прокурора.

Подписал помощник губернатора [подпись] и члены [подпись]

Приложение IV

Решение казия по делу о клевете

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 23. Л. 26–26 об. (см. ил. 8 и 9)

Размер бумаги: 35,5×22 см

Размер записанного текста: 35 строк/16 строк (34,5×15,5 см)

3 числа месяца джумада ас-сани 1307 г./19 января [1890 г.] я, казий Занги-Атинской, Чиназской, Фуладской и Майдан-Тальской волостей, по распоряжению № 5043 уважаемого военного губернатора Сыр-Дарьинской области по делу о прошении Садык-джана Ахун-джан оглы, которое гласит, что Мухаммад Мухитдин Ходжа Ишан, казий Сибзарской части Ташкента, принудил [истца] выплатить принадлежащие ему 90 рублей, я должен был провести допрос, установить истину и вынести решение. Посему я трижды вызывал в суд упомянутые стороны. Проситель Садык-джан и ‘Усман Ходжа ‘Инайат Ходжа оглы, поверенный упомянутого Ишана кази по исламскому закону, явились ко мне в суд. Я устроил им очную ставку. Я попросил, чтобы Садык-джан предъявил требование о 90 рублях Мухаммаду Мухитдину Ходже Ишану кази. Мухаммад Садык ответил, что [желает] очной ставки с самим Ишаном кази, а с его поверенным разговаривать не будет и своих требований не выдвинет. Я объяснил ему нормы шариата и сказал, что он должен предъявить свое требование поверенному, кем бы тот ни был, поскольку, назначив поверенного, Ишан кази поступил по шариату. Он [Садык-джан] не признал верховенства исламского права, выказал презрение, не предъявил никаких требований и ушел. Наконец, по распоряжению упомянутого уважаемого [губернатора], в соответствии с порядками, установленными исламским законом, я постановил закрыть дело. В этой связи стороны были вызваны в суд в четвертый раз на очную ставку в Ташкентское уездное управление [то есть в апелляционный суд]. Когда я допрашивал Садык-джана на предмет прошения о 90 рублях, он устно изложил свое требование перед апелляционным судом. Он сказал, что его требование касается упомянутого казия, принудившего его заплатить 90 рублей. Деньги принадлежат ему [истцу], казий же забрал их незаконно. Он [истец] потребовал, чтобы деньги взыскали и вернули ему. Когда я допрашивал поверенного ‘Усмана Ходжу, тот заявил, что Садык-джан подал иск против его клиента Ишана кази незаконно, в отсутствие каких-либо свидетельств; согласно порядку, определяемому исламским правом, его иск недействителен; стало быть, поскольку он не предоставил доказательств, он должен быть наказан; его иск основан на клевете и лжи. Я спросил Садык-джана, может ли он предоставить какие-либо доказательства или свидетельства в пользу иска о 90 рублях против казия. Он заявил, что доказательством служит то, что упомянутый Ишан кази признал его иск о 90 рублях в присутствии ташкентского съезда казиев, то есть перед Шарифом Ходжой Ишаном, ‘Абдаллах-джаном кази и Тура-ханом Турой кази, однако у него не было ни доказательств, ни устных свидетельств. Я спросил его, существует ли письменное свидетельство признания, сделанного казием перед съездом, и если оно есть, не мог бы он принести его в суд для защиты своих интересов. Садык-джан ответил, что в настоящее время у него нет письменного свидетельства от съезда казиев, которое он мог бы принести в суд для защиты своих интересов. Тогда я объяснил Садык-джану заключения на полях [данного документа]. Я сказал ему, что подача иска против исламского казия без каких-либо свидетельств или доказательств, согласно порядку, определяемому шариатом, есть действие запрещенное и неуважительное, и следует отказать в слушании [подобного иска]. По этой причине было приказано, записано и отдано судебное распоряжение представить письменное свидетельство ташкентского съезда казиев, где бы оно ни находилось. Я, казий Ишан Ходжа, поставил печать. Я, упомянутый поверенный, ‘Усман Ходжа, поставил подпись. По причине неграмотности упомянутого Садык-джана по его просьбе подпись поставил Ходжа-хан кази Ходжа оглы.

Во второй день месяца Рыб, то есть 26 числа месяца джумада ас-сани 1307 г., по распоряжению [русских властей], я вызвал упомянутого Мухаммада Садыка и упомянутого поверенного ‘Усмана Ходжу и устроил им очную ставку в апелляционном суде. Я допросил истца, Садыка, насчет того, имеется ли у него письменное свидетельство о признании Мухаммада Мухитдина Ходжи Ишана кази, оформленное съездом казиев в Ташкенте, и имеются ли у него доказательства, и потребовал предоставить их, если они есть. Мухаммад Садык показал решение, вынесенное съездом ташкентских казиев. Я изучил решение от начала до конца, однако в нем не было упоминаний о признании Ишана кази 90 рублей в пользу Садыка. Вместо этого [было указано, что] ему [Садыку] не позволяется осуществлять опеку над имуществом и собственностью его брата, достигшего зрелости, 19-летнего Хасан-джана. Данное решение было вынесено съездом казиев. Позже упомянутый Садык объяснил съезду казиев, что он ранее подавал прошение [русским властям, где заявлял, что] деньги принадлежат ему, а не казию Сибзарской части. Съезд казиев ответил, что без распоряжения [соответствующих властей] требование не рассматривается. Это указано в конце решения. Посему, так как Мухаммад Садык не представил в апелляционный суд никаких свидетельств или доказательств в пользу своего иска о 90 рублях, следует поступить в соответствии с заключениями, перечисленными на полях; я постановил, что иск против Ишана кази не подлежит рассмотрению. Так как иск против действующего исламского казия не имеет под собой оснований и является действием с намерением досадить, [было постановлено, что] упомянутый Мухаммад Садык не имеет претензий к упомянутому Ишану кази касательно 90 рублей, спор разрешен и [решение] является окончательным, так как [иск] не имел ни доказательств, ни основания. Упомянутый ‘Усман Ходжа ‘Инайат Ходжа оглы подписался, выражая согласие. Саид ‘Азиз Ходжа подписался, так как Мухаммад Садык выразил несогласие [с решением]. Ходжа-хан кази Ишан оглы подписался, так как являлся свидетелем события. Зийа’ ад-Дин Ходжа ‘Иса Ходжа оглы подписался, так как являлся свидетелем события. Я, казий Занги-Атинской, Чиназской, Фуладской и Майдан-Тальской волостей, Ишан Ходжа, поставил подпись и печать.

Печать: Ишан Ходжа кази бин Махмуд Ходжа Ишан кази ‘Алави, 1300/1882–1883, круглая, 4 см.

Юридические источники

1. «Если [истец] не может представить доказательств, ему запрещается подавать иск». «Тахтави»[972]

2. «Просто подать иск ничего не означает». «Нисаб ар-ривайат»[973]

3. «Подача иска сама по себе не докажет истины». «Фусул-и ‘Имади»[974]

4. «Просто подавать иск не допускается по шариату». «Кафи»[975]

5. «Никто не имеет права подавать необоснованную жалобу». «Закира»[976]

6. «Истцу воспрещается подавать [необоснованную] жалобу». «Фатава»[977]

7. «Решения суда различаются в зависимости от разных лиц [участников дела], обстоятельств [дела] и времени». «Хадимийа»[978]

8. «„Ат-Табийин“ передает, что казий обязан оценить состояние людей [участников разбирательства] и поступить соответствующим образом. Однажды Абу Юсуф размышлял о данном утверждении, после того как был назначен на пост судьи и увидел, в каком бедственном положении живут люди». «Тахтави»

9. «Истец не имеет права ни на что, если не подкрепит свой иск свидетельствами». «Мухит»[979], «Закира», «Зийадат»[980], «Кафи».

10. «Если кто-то подает [в суд казия] иск против мудрого или уважаемого человека и не предоставляет при этом доказательств, его следует наказать, чтобы он прекратил свои клеветнические нападки». «Мухтасар-и Шафи»[981]

Словарь исламских терминов

‘адалат – правосудие

‘адат – обычай, обычное право

аксакал – аксакал (букв. белобородый), высокопоставленное лицо, староста деревни или старейшина общины

а‘лам – аглям, верховный правовед

‘амал – практика

амин – доверенный представитель

амляк – амляк, облагаемая налогом государственная земля

арази – земля

‘арз – жалоба, поданная в мусульманский ханский суд (букв. донесение)

арк – цитадель, ханский дворец

базёфт – невозделанная земля

бай – знатный человек

баййина – устное свидетельство

байт ал-мал – казна, казначейство

батиль – недействительный

бий – знатный человек и судья у кочевников, применяющих обычное право

вакил – посредник, доверенное лицо

вакф – благотворительный эндаумент-фонд

варис – наследник

васи – опекун несовершеннолетних детей

васика – документ, акт

газ – единица измерения ткани и земли. Значительно различалась от региона к региону (от 60 см до 1 м)

гувах – свидетель/свидетельница

гузар – городской квартал

да‘ва – иск, жалоба

даргах – ханский дворец

даф‘ – встречный иск

джа’из – действительный

джарахат – увечье

диван – канцелярия

дийат – деньги за кровь (компенсация за непредумышленное убийство) = хун

зимма – обязанность, ответственность

йаргу – наказание

ибра’ – отказ от обязательств, отказ от обвинения, снятие претензий

‘идда – период выжидания после развода

йир – земля

икрар – признание, подтверждение

кази – казий, судья

кази калан – верховный судья

касам – клятва

кат‘ – разрешение спора

кафил – поручитель

кисас – возмездие по закону

кишлак – деревня

мавзи‘ – сельское поселение

мазалим – апелляционный суд

мазар – священное место

ма‘лама – правовая характеристика

мамлака – государственная земля

мамлук – имение

мараз ал-мавт – смертельная болезнь

мас’ала – судебное дело

масму‘ – приемлемый для рассмотрения по существу

матрука – имение

махалля – район, округ

махзар-и шар‘и – исковое заявление

махр – приданое

махрам – доверенное лицо

милк – собственность (земля или урожай)

милк-и гайр-и хурр – собственность, облагаемая налогом

милк-и хурр – собственность, освобожденная от налога

мудда‘а ‘алайх – ответчик/ответчица

мудда‘и – истец/истица

мукирр – признающий, подтверждающий

мулазим – служитель

мурафа‘а – слушание, судебный процесс

мутавалли – мутаваллий, управляющий вакфом

муша‘ – нераздельное родовое имение, находящееся в совместном владении нескольких лиц

муштарак – совместный

муштари – покупатель

навкар – охранник, служитель

нафака – содержание бывшей жены после развода

пиш-каш – подарок

ришват – подкуп

савганд – клятва

сагир/сагира – несовершеннолетний ребенок (муж./жен.)

сахих – действительный, правомерный

сахм – доля

сиджилл – копия решения, выданная на руки сторонам спора

сукнийа – улучшение, элемент благоустройства

сулх – мирное соглашение

тазкийа – проверка возможности доверять свидетелю

танхох – откуп

тарика – унаследованное имение

тартик – подарок

тахкик – расследование

тилля – золотая монета

‘удул – профессиональные свидетели, приглашаемые для оформления документа

ускуна – улучшение, элемент благоустройства

‘ушр – десятина (1/10 урожая)

фасид – аннулированный

фетва – юридическое заключение

фуру‘ ал-фикх – тексты, относящиеся к позитивному праву (букв. ветви правоведения)

хавз – водохранилище

хавили – двор

хадр – непредумышленное убийство

хазина – казна

хаким – начальник города или провинции

халис [адам] – непричастное лицо

харадж – налог на урожай (как правило, 1/5 урожая)

хасса – земли ханской короны

хизматана – плата за услуги служителей ханского суда и доверенных представителей

хукм – решение суда

хун – деньги за кровь (компенсация за непредумышленное убийство)

хусумат – спор, раздор, разногласия по правовым вопросам

шаид – свидетель

шуф‘а – преимущественное право покупки

ясавул – служитель, доверенное лицо

ясавулбаши – управляющий ханским двором, доверенный представитель

Архивные документы

Ташкент

ЦГАРУз. Ф. I-1 [Канцелярия Туркестанского генерал-губернаторства.] Оп. 2. Д. 1023: О назначении пенсии бывшему Катта-Курганскому народному судье Мулла-Ахмету Мулла Адинаеву. 19.12.1908.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 11. Д. 326: Об учреждении комиссии для обсуждения вопроса обустройства духовного управления мусульман и организации вакуфных учреждений Туркестанского края. 1884–1885.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 44: По ходатайству вакуфного установления Медресе Падща Искандер Кухна в гор. Стар. Маргелане о приеме в казну принадлежащего им участка населенной вакуфной земли площадью в 1541 десятин и вообще о праве вакуфных учреждений отчуждать принадлежащие им недвижные имущества и о праве владельцев вообще на отказ от принадлежащих им земель после производства поземельно-податных работ. 1900–1901.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 430: По прошению Гафурбая Магдалинова об упразднении учрежденного его отцом вакуфа Магдали-Супи в г. Ош. 1903–1904.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 900: По прошению доверенного туземца Мулла Мир-Умара Ходжи Мир-Салимова, Михаила Ивановича Райкова ходатайствующего о непризнании вакуфом двух участков земли. 1906.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 14. Д. 28: О вакуфных и милковых землях, находящихся в Зеравшанском округе о порядке расходования поступающих с этих земель доходов. 1869–1870.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 16. Д. 66: Журналы заседаний Ташкентской организационной комиссии 1868 г.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3: С докладом комиссии по пересмотру и изменению проекта «Положения об управлении в семиреченской обл. и сыр-дарьинской обл.». 1870.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 25. Д. 107: Протоколы заседания комиссии учрежденной приказом по Туркестанскому краю от 5 июня 1904 за № 147 по рассмотрению вопросов, касающихся постоновки вакуфного дела в Туркестанском крае. 1904.

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 27. Д. 68: Об устройстве судебной части в Туркестанском крае и объяснительная записка о горном управлении в Туркестанском крае. 1881.

ЦГАРУз. Ф. I-2 [Дипломатический чиновник при Туркестанском Генерал-Губернаторе.] Оп. 1. Д. 314: Лыкошин Н. С. Записка Аму-Дарьинского отдела Полковника Лыкошина о современном состоянии Хивинского ханства. 1912.

ЦГАРУз. Ф. I-17. [Сыр-Дарьинское областное правление.] Оп. 1. Д. 2059: О назначении Канцелярского Служителя Перовского Уездного Управления неимеющего чина Сеита Акберген о неправильных действиях нар. суд. ева [sic] словесным переводчиком Перовского Уездного Управления. 1911.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 2850: Об определении на Государственную службу Мирза Раджаба Абдужабарова. 1909.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784: О ходатайствах адвокатов по делам, разбираемым по шариату. 1886.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784: О неправильных действиях нар. суд. Мухиддинходжа. 1891.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887: По обвинению казия Сибзарской части города Ташкента Мухитдина ходжи Ташкентским сартом Садыкджаном Уста Ахунджановым в присвоении прав мутавалия над вакуфным имуществом Турабаевой. 1892.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 5387: По обвинению казия Сибзарской части Мухиддинходжи. 1894.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 5775: По обвинению казия Сибзарской части Мухиддинходжи. 1896.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6226: По обвинению казия Сибзарской части Мухиддинходжи и муфтия Султан Юнусмухаммедова по 362 ст. 1897.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366: По обвинению казия Сибзарской части Мухиддинходжи о неправильных действиях. 1898.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6367: По обвинению казия Сибзарской части Мухиддинходжи о незаконных действиях. 1898.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6468: По обвинению Мухитдина Ходжи по 354 и 352 ст. 1898.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6469: По обвинению быв. нар. суд. Сибзарской части Мухиддинходжи по службе. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 30291/23: По вопросу о том, имеют ли силу юридического межевания работы бывш. поземельно-податной комиссии и могут ли быть пременяемы и к ним все указания межевых законов. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 31916: Списки вакуфов, находящихся в черте городов. 1888.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32587: По произведенному комиссаром 5-го поземельно-податнаго участка изследованию документов и имущества, относящихся к вакуфу медрессе «Исса-ходжа Казы-Келяна». 1892.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32597: Вакуф мечети квартала Кар-Ягды, в г. Ташкенте с вакуфным документом мечети квартала Кар Ягды, представленным мутавалием Хамра Ходжа Тюра Ходжиновым. 1887–1888.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607: Вакуф двух мечетей квартала Махсидуз в г. Ташкенте. С вакуфными документами двух мечетей квартала Махсидуз, предоставленным мутавалием Закирджаном Ахунджановым. 1887–1888.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32663: Вакуфные документы медрессе находящихся в гор. Ташкенте. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 35430: Послужной список письменного переводчика при Управлении Начальника города Ташкента, чина Шакирджана Ишаева. 1901.

ЦГАРУз. Ф. I-18 [Самаркандское Областное Правление.] Оп. 1. Д. 139: Мордвинов Н. Записка к проекту о судебной реформе в Туркестанском крае. 1891.

ЦГАРУз. Ф. I-19 [Ферганское Областное Правление.] Оп. 1. Д. 3498: без названия.

ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 33346: По возбужденному управляющей Туркестанскою Казенною Палатою вопросу, какое назначение должны получить те вакуфные имущества, за которыми вакуфное право не будет признано. 1893.

ЦГАРУз. Ф. I-21 [Управление Начальника Джизакского Уезда, Самаркандской Области.] Оп. 1. Д. 56: О споре из-за земли между родами Джалаир и Турк. 1888.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 59: Об изнасиловании туземки Туганай Суяркуловой. 1888.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 75: О незаконных действиях Народного судьи № 2 аула Ата-Курганской волости Актана Утенова. 1889.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 108: По жалобам жителей Ямской волости о злоупотреблениях судьи Мулла Худай Назара Сарыбаева той же волости. 1890–1892.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 113: По жалобам жителей Наркустской волости о взяточничестве народного судьи Богданской волости. 1890.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 114: О взяточничестве народного судьи Магомета Туркебаева Фисталитаусской волости. 1891–1893.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 144: Постановление Самаркандского областного правления по обвинению народного судьи в неправильном составлении решения съезда народных судей. 1891.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 202: О взяточничестве народного судьи № 1 аула Кизил-Кумской волости Турганбаева. 1892.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475: [Материалы о Туя-Тартарской волости.]

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 634. По разбору спора о земле между жителями кишлака Балгали, Ямской волости, и жителями Джалаирского общества той же волости. 1904.

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 752: По жалобе киргизки об убийстве ее ребенка. 1911.

ЦГАРУз. Ф. I-36 [Управление Начальника города Ташкента.] Оп. 1. Д. 434: О решении дел между киргизами подлежащих суду биев.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 452: По прошению казиев г. Ташкента об оставлении при них Аглямов и Муфтиев на прежнем основании. 1868.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 454: без названия.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 725: О смерти Сибзарского казия и о назначении на его место другого лица. 1870.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 883: Прошение жителей и свидетельства об избрании местных должностных лиц. 1873–1874.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2049: Опись вакуфов, медресе, мечетей, мазаров и о доходах с них. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2170: Книга на записку решений казия Биш-агачской части гор. Ташкента с 29 Апреля 1882 года.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2273: По поводу представления риваята Военному Губернатору и Тайному Советнику Гирсу об изменении порядка торгового сбора и о назначении взамен его закятного сбора. 1883.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2396: Списки мулл, медресе, приказ по городу, списки, прошения и переписка о выборе и утверждении муфтиев, аглямов, мутаваллиев в г. Ташкенте. 1884.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976: Переписка с Сыр-Дарьинским областным правлением о доставлении документов всех вакуфов г. Ташкента в Сыр-Дарьинское областное правление. 1888.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3367: О причислении Сибзарского народного судьи Мухитдина Ходжи к ответственности за упущения по ведению опекунских дел. 1887–1893.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3494: Указ Правительственного Сената и переписка о разъяснении прав городских судей на совершении документов горожан на землю, находящуюся в Ташкентском уезде. 1893.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3587: Список вакуфов, рапорта, переписка и внесения в комитет благотворительного общества с земель вакуфа Назарбия и о других вакуфах. 1895.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3708: Схема и опись «вакуфных земель» Кукельдаш.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3881: Реестры разбираемых дел народными судьями, прошение о недовольстве решениями народных судей. 1898.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 4364: О вакуфах двух мечетей, состоящих в махалях Махси-Дуз Сибзарской части. 1907.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6083: без названия.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6009: Проект упразднения народных судов в Туркестанском крае. 1914.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487: С перепиской по вакуфным делам о назначении мутаваллиев, об изъятии участков земли. 1914.

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864: С перепиской, касающейся вакуфов, прошения на неправильные решения судей об изъятии владений, о назначении новых мутаваллиев и т. п. переписка. 1915.

ЦГАРУз. Ф. I-125 [Канцелярия Хана Хивинского.] Оп. 1. Д. 29: О нарушении некоторого пункта торгового и мирного договора России с Хивой хивинских сановниками, об угоне и кражах скота, о пленных туркмен. 1883–1885.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 81: Переписка об арендуемых участках земли хивинско и русско подданными. 1900–1902.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 190: Переписка о расследовании брачных дел (неуплата калыма, увоз чужих жен и т. п.) между хивинско и русско подданными. 1904–1905.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 486: Казийские документы. 1811–1919.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 495: Образцы «фетва» шариатских решений /ривояты/.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498: Заявление населения на имя ясаул-баши. 1909–1918.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 579: Инструкция казы и раису м. Астана Хив. Ханст., посланная визирем. 1910.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 14: Йарлик хивинского хана Сейид-Мухаммад-Бахадур-хана о назначении Шах Мурада, сына Сарыкуля, на должность бия в казахском племени. 1279/1862.

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 633: Вызов есаул боши в резиденцию хана хивинского ответчиков по денежному, движимому и недвижимому имуществу. 1328/1910.

ЦГАРУз. Ф. I-126 [Управление Кушбеги эмира бухарского.] Оп. 1. Д. 6: Йарлики бухарского эмира Абд ал-Ахада о назначении на должности кази, раисов, хакимов в вилайеты Бухарского ханства. 1884–1910.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 11: Ходатайства миршабов перед эмиром о назначении джариб-баши в вилайеты Бухарского ханства. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 20: Ходатайства бухарских чиновников перед эмиром о назначении аксакалов и аминов в вилайеты и туманы Бухарского ханства. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 22: Ходатайства бухарских чиновников перед эмиром о назначении аксакалов и аминов в вилайеты и туманы Бухарского ханства. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 667: Ариза кази кошбеги о поступлении денег за аренду вакуфных земель в Бухарском ханстве. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 689: Отчет кази о поступлении денег за сдачу в аренду вакуфной земли дахьяки-амма. Расписки кази о получении денег с арендаторов вакуфных земель. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 746: Ариза кази и раисов эмиру о деятельности амлакдаров по сбору поземельной подати хиссат ал-харадж в ханстве. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 754: Ариза бухарских чиновников кошбеги о выполнении его указания по запрещению взыскания хизматана и фарсах-пули выше установленной нормы. 1827–1909.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 759: Ариза бухарских чиновников эмиру о жалобах на амлакдаров и других чиновников на незаконные действия. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 940: Мубаракнаме эмиров Насруллы, Музаффара и Абд ал-Ахада о разборе конфликтов по вакфу. 1812–1904.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 967: Ариза бухарских чиновников кошбеги о взыскании с бухарских подданных государственных долгов. 1883–1916.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1003: Ариза бухарских чиновников кошбеги по земельным вопросам. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1729: Махзар и риваят, заверенные в канцелярии кази. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761: Ариза кази кошбеги о разборе дел об избиении и оскорблении в присутствии прибывшего из рикаба махрама и выплате ему хизматане. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1762: Ариза кази кошбеги о разборе дел об избиении и оскорблении в присутствии прибывшего из рикаба махрама и выплате ему хизматане. 1879–1895.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1765: Ариза кази кошбеги о разборе дел об избиении и оскорблении в присутствии прибывшего из рикаба махрама и выплате ему хизматане. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796: Ариза кази эмиру об установлении благонадежности лиц, выступающих на судебных заседаниях в качестве свидетелей. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-133 [Прокурор Ташкентской судебной палаты, 1899–1918.] Оп. 1. Д. 175: О Джанджальском народном судье Мулла Абдували Абдулкасамбаев по 216 ст. уложения о наказании.

ЦГАРУз. Ф. I-133. Оп. 1. Д. 227: По делу об обв. Кокан-Кишлакского народного судьи Тайлалбаева и его мирза Джалял-Бай-Огли в преступлении, предусмотренном 362 ст. ул. о наказании.

ЦГАРУз. Ф. I-133. Оп. 1. Д. 1020: Переписка по протестам на приговоры и разрешения народных судов. 1910.

ЦГАРУз. Ф. I-133. Оп. 1. Д. 1325: По наблюдению за делом о народному судье Бутитане Нарумбетове. 1913.

ЦГАРУз. Ф. I-133. Оп. 1. Д. 1546: По обв. народного судьи оседлого населения Той-Тюбинской и Осман-Атинской волости, Таш. Уезда Мулла-Али Магомед Худай Бергенова по 347, 348 и 362 ст. ул. о наказании. 1914.

ЦГАРУз. Ф. I-133. Оп. 1. Д. 1570: О протестах на приговоры и решения народных судов. 1914.

ЦГАРУз. Ф. I-134 [Прокурор Сыр-Дарьинского областного суда]. Оп. 1. Д. 57: Протеста на решения народных судей. 1891.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 76: Протеста на решения народных судей. 1892.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 91: Протеста на решения народных судей. 1893.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 110: Протеста на решения народных судей. 1894.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 123: Протеста на решения народных судей. 1895.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 130: Протеста на решения народных судей. 1895.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 152: Протеста на решения народных судей. 1897.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 162: Протеста на решения народных судей. 1898.

ЦГАРУз. Ф. I-134. Оп. 1. Д. 180: Протеста на решения народных судей. 1899.

ЦГАРУз. Ф. I-164 [Ташкентский Кази-Калян.] Оп. 1. Д. 1: Йарлики кокандского хана о назначении в Ташкенте кази-калана, алама и др. духовных лиц. 1822–1861.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 3: Назначение генералом Черняевым 73 духовных лиц на различные духовные должности по ходатайству кази-каляна г. Ташкент. 1865.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 5: Различные грамоты, свидетельства Ташкентского кази-каляна, полученные от царского правительства. 1865–1891.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 6: Личные документы кази Мухитдина о купли-продаже и права собственности. 1882–1892.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 7: Личные документы кази Мухитдина (прекращение исковых дел – ибро). 1873–1911.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 13: Махзар и ривойят (начало судебного делопроизводства и статьи шариата. 1822–1892.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 23: Решения Ташкентского казия. 1864–1912.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 39: Заявление Тура-хана Тура военному генерал-губернатору о назначении его мутаваллием по принадлежащему праву по роду Ходжа-Ахрар. 1888.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 50: Документы о выборе элликбаши. 1871–1906.

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 2. Д. 2a: Биография Ташкентского ученого Сеид Мухаммед Хаким Ходжа (Отец Казия Мухитдина). Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-318 [Товарищ прокурор Ташкентского окружного суда.] Оп. 1. Д. 44: Переписка по жалобам на решение нар. судов. 1912.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 45: По прошениям об опротестовании решений народных судей. 1913.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 46: По прошениям об опротестовании решений народных судей. 1915.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 67: По прошениям об опротестовании решений народных судей. 1916.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 68: О переписке по прошениям об отмене решений народных судей. 1914.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 72: О переписке по прошениям об отмене решений народных судей. 1915.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 76: По прошениям об опротестовании решений народных судей. 1913.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 78: Наряд по прошениям об опротестовании решений народных судей. 1914.

ЦГАРУз. Ф. I-318. Оп. 1. Д. 84: По обвинению народных судей Сайбетов и Балхатиярова. 1899.

ЦГАРУз. Ф. I-323 [Собрание вакуфных документов]. Оп. 1. Д. 26: ‘Аскар Бий Инак мадрасанинг вакфийаси. Бухара, 1818.

ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 1. Д. 34: Вакфийа-и мадраса-и Саййид Амин Бай. Бухара, 1864.

ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 1. Д. 667: Вакфийа-и Назакат Пача. Бухара, 1915.

ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 81: Саидумухамат Аликан своим высочайшим указом назначает [имя пропущено] Казы-Каланом г. Ташкента. 1238/1822–1823.

ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 87: Абдул Музаффар Саид Мухамод Худаерхон Баходур своим высочайшим указом о назначении казы каланом Ташкентской области Саид Махмуда Ходжа. 1263/1847.

ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 88: Саид Амир Мухамад Худоер Баходир-хон своим высочайшим указом назначает эшона Махмуд Ходжа независимым Казы Каланом Ташкентской области. 1270/1853–1854.

ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 89: Саид Мухаммад Малла Хан высочайшим указом назначает Махмуд Ходжу ишана Кази-Каланом г. Ташкента. 1275/1858–1859.

ЦГАРУз. Ф. I-336 [Военный Губернатор и командующий войсками Туркестанской области.] Оп. 1. Д. 14: По разным жалобам Киргиз и разбор по этому предмету. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. I-365 [Казий Сибзарской части гор. Ташкента.] Оп. 1. Д. 74: Книга на записку решений казия Сибзарской части гор. Ташкента 1899 года.

ЦГАРУз. Ф. I-365. Оп. 1. Д. 85: Книга решений казия Сибзарской части гор. Ташкента. 1910.

ЦГАРУз. Ф. I-365. Оп. 1. Д. 94: Народный судья Сибзарской части г. Ташкента. Духовное завещание Сеид Газыхана Фатхуллахана. 1913–1914.

ЦГАРУз. Ф. I-717 [Совет Туркестанского Генерал-Губернатора.] Оп. 1. Д. 6: Журналы Совета Туркестанского Генерал-Губернатора. 1891.

ЦГАРУз. Ф. R-2773 [Личный фонд М. З. Массона.] Оп. 1. Д. 1103: В. Л. Вияткин. К вопросам изучения узбеков в Средней Азии XVI век [sic]. – Неопубл. рукоп. 1932.

ЦГАРУз. Ф. R-2678 [Личный фонд О. Д. Чехович.] Оп. 1. Д. 12: Юридические заключения. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 60: История развития актов юридического оформления феодальных отношений в Средней Азии XII–XVI вв. – Неопубл. рукоп. 1979.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 167: «Рисола-йи Хабибиййа» (Трактат о землях десятичных и хераджных). Перевод сочинения Ибаделлаха ибн Ходжа-арифа ал-Бухары с персидского языка (рукописи № 4976 IV Уз). Черновой автограф. Приложение: Факсимиле рукописи № 4976. 1963.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 379: Выписки и переводы из формулярника «Мухтар ал-Ихтияра» Ихтияра ибн Гиясуддина ал-Хусайни из рукописи № А-933. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 381: Выписка из рапорта Куна А. с переводом списка мулков Зеравшанского округа от 20 февраля 1870 г. Рукопись. Приложение: Список мулков, составленный чиновником бухарского эмира Музаффара. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531: Письма Давидович Е. А. Чехович О. Д. 1956–1981.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 4: Юридическое заключение (ривоят) мусульманских законоведов (муфтиев) о результатах визуального осмотра тела умершего мальчика. 1800 (на печати).

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 17: Юридическое заключение о приоритете человека, обрабатывающего землю, в праве распоряжаться ею. 1904 (на печати).

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 90: Купчая Астанакула Кушбеги. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 126: Юридическое заключение о невозможности отказа от своих прежних показаний, сделанных в присутствии казия (судьи). 1864 (на печати).

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177: Коллекция актов Андреева М. С. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 178: Коллекция актов Андреева М. С. Б. д.

ЦГАРУз. Ф. R– 2678. Оп. 2. Д. 244: Формулярник юридических [sic] документации XX в. на таджикском языке, арабским шрифтом. [1910]

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 251: Кари Ахмад. Тарджума-и ахвал-и Кази Каланха-и дарун-и Бухара. 1940.

Хива

МИК. Ед. хр. № 2053: Йарлик Аллакули-хана о назначении казием города Вазира Муллы Куруллы. 1833.

МИК. P-8. КП 3674. Л. 33–33 об. Б. д.

Ходжент

ОбАХ. Ф. I-145. Оп. 1. Д. 58. Л. 1–20: Kollektsiiai fondi shaxsii Mullomuhammad Sharif ibni Abduzalil [Мулла Мухаммад ‘Азим Мулла Мухаммад Шариф оглы]-qozii volosti Mahram.

Нукус

ФБКОАНРУз. № R-90: Камалов С. К. Хозяйство каракалпаков XIX в. Заметки и документы. Б. д.

Самарканд

АМИКИНУз. № 828: Юсупов М. С. Суд в Бухаре. Судоустройство и судопроизводство в Бухарском эмирате в конце XIX и начале XX вв. Неопубл. рукоп. 1941.

АМИКИНУз: Безымянное собрание арабографических документов.

Библиография

Неопубликованные источники

Абу ‘Убайдаллах Ходжа Ташканди. Хуласат ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 2084.

Ахмад Махдум [Даниш] Мухандис Бухари, также известный как Ахмад Калла. Тарджимат ал-ахвал амиран-и Бухара-и шариф аз Амир-и Даньял та ‘аср-и Амир ‘Абд ал-Ахад. Ташкент. ИВАНРУз. № 1987.

Ахмад Махдум [Даниш] Мухандис Бухари, также известный как Ахмад Калла. Навадир ал-вакайи‘. Ташкент. ИВАНРУз. Ед. хр. № 4266.

Ахунд Мулла Мухаммад Вафа бин Мухаммад Захир Карминаги. Тухфат ал-хани. Ташкент. ИВАНРУз. № 2726/III.

‘Ала ад-Дин Мухаммад ибн Хафиз Дарвиш Мухаммад. Джами‘ал васайик. СПб. ИВРАН. № A-933.

‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-фатава аш-Шибанийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6112/1.

‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-джавами ал-‘алийа фи ал-васа’ик аш-шар‘ийа ва ас-сиджиллат ал-мар‘ийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9138.

Амир Хайдар ибн Амир Шахмурад. Ал-фава’ид ал-алфийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 2434/IV.

Амир Хайдар ибн Амир Шахмурад. Мактубат-и Амир Хайдар ба Мухаммад Хаким Бий. Ташкент. ИВАНРУз. № 2120.

Амир Хайдар ибн Амир Шахмурад. Мактубат-и Амир Хайдар. Ташкент. ИВАНРУз. № 5412.

Амир Музаффар. Мактубат-и Амир Музаффар ба-Саййид Мирак ва ‘араиз-и Саййид Мирак. Ташкент. ИВАНРУз. № 1740.

Амир Музаффар. Мубарак-намаджат-и Амир Музаффар ба Кази Мухйи ад-Дин. Ташкент. ИВАНРУз. № 407.

Аноним. Джунг. Ташкент. ИВАНРУз. № 2844/II.

Аноним. Джунг. Ташкент. ИВАНРУз. № 6102.

Аноним. Маджму‘а-и васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 1386.

Аноним. Маджму‘а-и васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 7799.

Аноним. Маджму‘а-и васа’ик ва мурасалат. Ташкент. ИВАНРУз. № 8958.

Аноним. Маджму‘а ва та’рих-и Мулла-зада. Ташкент. ИВАНРУз. № 9767.

Аноним. Васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 4594/II.

Аноним. Васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 8072.

Аноним. Васа’ик-и мутафаррака. Ташкент. ИВАНРУз. № 6057/1.

[Гиппиус А. И.] Записка А. И. Гиппиуса о факуфах. Ташкент, 1906. Ташкент. НБУз. № 1056.

‘Ибадаллах ибн Ходжа ‘Ариф ал-Бухари. Джами‘ ал-ма‘мулат. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/I.

‘Ибадаллах ибн Ходжа ‘Ариф ал-Бухари. Ал-рисала фи тахкик арази ал-‘ушрийа ва-л-хараджийа = Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II.

Ихтийар ад-Дин бин Гийас ад-Дин ал-Хусейни. Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар. Bodleian. Fraser. № 234, 235, 239.

Ихтийар ад-Дин бин Гийас ад-Дин ал-Хусейни. Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар. Ташкент. ИВАНРУз. № 5438.

Кази ‘Азизан. Сиздах гандж. Ташкент. ИВАНРУз. № 2574/IV.

Кази Мухаммад Вафа Карминаги. Тухфат ал-хани. Ташкент. ИВАНРУз. № 16.

Кази Мухаммад Йусуф Мухдум Ра’ис ибн Кахт Ходжам-Бирди Мархуми, также известный как Раджи. Джунг-и Раджи. Ташкент. ИВАНРУз. № 7502.

Кари Ахмад. Тарджума-и ахвал-и Кази Каланха-и дарун-и Бухара. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 251.

Мир Раби‘ бин Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII.

Мир Саид Мухьи ад-Дин ибн Мир Саид Хабибуллах Фатхабади. Хатират. Ташкент. ИВАНРУз. № 328/IV.

Мир Хабибаллах. Ваки‘ат-и дин-и джалали. Ташкент. ИВАНРУз. № 9019.

Мирза ‘Алим Ташканди бин Дамулла Мирза. Ансаб ал-салатин ва та’рих ал-хавакин. Ташкент. ИВАНРУз. № 1314/I.

Мирза Садик Мунши Джандари. Мунша’ат ва маншурат. Ташкент. ИВАНРУз. № 299/I.

Мулла Абу ал-Касим муфти. Исами-йи китабха-йи мавджуда ба даст-и факир аз манкулат-и бахр ал-манафик. Самарканд. Библиотека Музея истории Самарканда. № 4089/9. Л. 3a.

Мулла Камал ад-Дин. Рисала-йи Мулла Камал ад-Дин. СПб. ИВРАН. № С-1690.

Мунша’ат-и Мирза Бахадир Ходжа бин Хусейн Ходжа Пирмасти. Ташкент. ИВАНРУз. № 2667.

Мухаммад ибн Баба’ ас-Самарканди. Ал-фатава ал-самаркандийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 3132/I.

Садри Зиё. Тарджума-йи ахвал-и Кази ‘Абд аш-Шакур. Ташкент. ИВАНРУз. № 1304/IV.

Саййид Амир Насраллах Бахадур Хан. Маджму‘а-и мактубат-и Саййид Амир Насраллах Бахадур Хан ба Мухаммад Хаким Бий Кул Кушбиги. Ташкент. ИВАНРУз. № 1998.

Сафаруф Б. [Бабаджан Сафаров]. Хоразм та’рихи (1864–1934). Ташкент. ИВАНРУз. № 10231.

Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602.

Чехович О. Д. 1979. История развития актов юридического оформления феодальных отношений в Средней Азии XII–XVI вв. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 6.0.

Опубликованные первичные источники

Bregel Y. Documents from the Khanate of Khiva (17th–19th centuries) // Papers on Inner Asia 40. Bloomington, IN: Research Institute for Inner Asian Studies, 2007.

[Fayḍ Muḥammad Kātib Hazāra.] The History of Afghanistan. Fayẓ Muḥammad Kātib Hazārah’s Sirāj al-tawārīkh / Ed., transl. R. D. McChesney. Leiden: Brill, 2013. Vol. 1: The Sādūzā’ī Era 1747–1843.

Kazakov B. Bukharan Documents: The Collection in the District Library, Bukhara / Ed. J. Paul. Berlin: Klaus Schwarz, 2001.

Khalil ibn Ishaq. Précis de jurisprudence musulmane ou principes de législation musul-mane civile et religieuse selon le rite malékite / Trad. M. Perron. Paris: Imprimerie Nationale, 1848–1854.

Munis Khorezmii, Muhammad Riza Mirab Agahi. Firdaws al-Iqbal (History of Khorezm) / Vert. Y. Bregel. Leiden: Brill, 1999.

Schuyler E. Turkistan: Notes of a Journey in Russian Turkistan, Khokand, Bukhara, and Kuldja. 2 vols. London: Sampson & Lowe, 1876.

The Personal History of a Bukharan Intellectual. The Diary of Muḥammad Sharīf Ṣadr-i Ziyā / Transl. R. Shukurov, ed. E. Allworth. Leiden: Brill, 2004.

Vámbéry A. Travels in Central Asia: Being an Account of a Journey from Teheran Across the Turkoman Desert of the Eastern Shore of the Caspian to Khiva, Bokhara, and Samarcand. London: John Murray, 1864.

Welsford T., Tashev N., Ismoilov M., Aminov H. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Samarqand; Istanbul: IICAS, 2012.

Wood W. A Collection of Tarkhan Yarlïqs from the Khanate of Khiva // Papers on Inner Asia 38. Bloomington: Indiana University Research Institute for Inner Asian Studies, 2005.

А. П. Право поземельной собственности в Туркестанском крае // ТВ. 1891. № 18. С. 70.

А. Х. Д. Мас’ала: Су’ал-Джаваб // Ал-Ислах. 1915. № 5. С. 146–149.

Аноним [Махмуд Ходжа Бихбуди]. Кази ва бийлар хаккинда лайиха // Айина. 1913. № 5. С. 106–108.

Аноним. Сеид-Мухамед-Рахим, хивинский хан, и его приближение // Всемирная иллюстрация. 1873. № 243. Репринт ТС 42. С. 118–120.

Арендаренко Г. А. Досуги в Туркестане, 1874–1889. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1889.

Аснад-и муфтийан-и Бухара бар асас-и аснад-и китабхана-йи шахси-йи Сайид Садир Хусейни Ишкивари / Ред. Мухаммад ‘Али Бакир-зада. Кум: Муджма‘-и Заха’ир-и Ислами, 1391/1971–1972.

Aхмад Махдуми Дониш. Рисола ё мухтасари аз тарихи салтанати хонадони мангития. Душанбе: Сарват, 1992.

Бобожон Таррох-Ходим. Хоразм шоир ва навозандалари / Мух. A. Отамуродова, O. Абдурахимов. Тошкент: Тафаккур каноти, 2011.

Васикалар тўплами. (XVI асрнинг иккинчи ярми Самарканд областидаги юридик документлар) / Мух. Б. Иброхимов. Ташкент: Фан, 1982.

[Гейнс А. К.] Собрание литературных трудов Александра Константиновича Гейнса. СПб.: Тип. Стасюлевича, 1898.

Гийас ад-Дин ибн Химам ад-Дин ал-Хусейни, также известный как Хондемир. Та’рих-и хабиб ас-сийар фи ахбар-и афрад-и башар. 2-е изд. / Ред. Дж. Хума’и. Тегеран: Хайям, 1353ш/1974–1975.

Г<ирс> Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II // ТВ. 1885. № 26–29. С. 62–83.

[Гирс Ф. К.] Отчет ревизующего по Высочайшему повелению, Туркестанский край, Тайного Советника Гирса. СПб.: Сенатская тип., 1884.

[Гирс Ф. К.] К вопросу о колонизации // ТВ. 1885. № 29. С. 79–83.

[Демезон П. И., Виткевич И. В.] Записки о Бухарском ханстве. (Отчеты П. И. Демезона и И. В. Виткевича) / Пер. В. Г. Волвников, З. А. Цомартова. М.: Наука, 1893.

Дингельштедт Н. А. Одно из отживающих учреждений // ЖГУП. 1892. № 7. С. 1–23.

Дингельштедт Н. А. Заметки: судебное преобразование в Туркестане // ЖГУП. 1892. № 9. С. 1–75.

Дингельштедт Н. А. Поземельные недоразумения в Туркестане // Вестник Европы. 1892. № 2. Репринт ТС 429 (1908). С. 36–58.

Документы архива хивинских ханов по истории и этнографии каракалпаков / Ред. Ю. Э. Брегель. М.: Наука, 1967.

Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве / Ред. О. Д. Чехович. Ташкент: Фан, 1954. Т. 1: Акты феодальной собственности на землю XVII–XIX вв.

Ершов. Несколько слов о выборах // ТВ. 1908. № 75. С. 105–107.

Жувонмардиев A. XVI–XIX асрларда Фарғонада ер-сув масалаларига доир. Ташкент: Фан, 1965.

Загряжский Г. О народном суде у кочевого населения Туркестанского края, по обычному праву (зан) // Материалы для статистики Туркестанского края: Ежегодник / Ред. Н. А. Маев. СПб.: Тип. Траншеля, 1876. Т. 4.

Зуев А. Киргизский народный суд // Журнал министерства юстиции. 1907. № 12. С. 161–208.

Иванов П. П. Хозяйство джуйбарских шейхов. К истории землевладения в Средней Азии в XVI–XVII вв. М.; Л.: Изд-во Академии наук ССР, 1954.

Кандийа ва Самарийа. Ду рисала дар та’рих-и мазарат ва джуграфийа-и Самарканд / Ред. Ирадж Афшар. Тегеран: Му’ассаса-и Фарханги-и Джахангири, 1367ш/1947–1948.

Каримов Э. Регесты казийских документов и ханских йарликов Хивинского ханства XVII – начала XX в. Ташкент: Фан, 2007.

Каримов Г., Сартори П., Зиёдов Ш. Себзор дахаси козиси фаолиятига оид хужжатлари. Ташкент: Узбекистан, 2009.

[Кауфман К. П. фон.] Проект Всеподданнейшего отчета Генерал-Адъютанта К. П. фон Кауфман 1 по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского Генерал-Губернаторства. 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 года. СПб.: Военная тип., 1885.

Каххар A. Асарлар (6-томлик). Ташкент: Ғофур Ғулом Нашриёти, 1967.

Каххар А. Сказки о былом. Повести и рассказы / Пер. А. Каххар. М.: Художественная литература, 1987.

Костенко И. Ф. Средняя Азия и водворение в ней Русской Гражданственности. СПб.: Тип. Б. Безобразова, 1871.

Крафт И. И. Сборник узаконений о киргизах степных областей. Оренбург: Типо-литография П. Н. Жаринова, 1898.

Крафт И. И. Судебная часть в Туркестанском крае и в степных областях. Оренбург: Тип. П. Н. Жаринова, 1898.

Крымский А. Е. О пособиях для изучения мусульманского права // История мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные переводы из Дози и Гольдциера / Ред. А. Е. Крымский. СПб.: Тип. Варвары Гатцук, 1904. Ч. II. С. 28–38.

Логофет Д. Н. Бухара: страна безправия. СПб.: В. Березовский, 1909.

Лыкошин Н. С. Казии (народные судьи): бытовой очерк оседлого населения Туркестана // Русский Туркестан. Ташкент: Тип. «Русский Туркестан», 1899. Сб. 1. Приложение к газете «Русский Туркестан». С. 17–57.

Лыкошин Н. С. Полжизни в Туркестане. Очерки быта туземного населения. Пг.: В. А. Березовский, 1916.

Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XI вв. / Ред. А. Мухтаров. М.: Изд-во восточной литературы, 1963.

Материалы по киргизскому землепользованию района реки Таласа Черняевского и Аулиеатинского уездов Сыр-Дарьинской области. Ташкент: Типолитография В. М. Ильина, 1915.

Материалы по киргизскому землепользованию. Сыр-Дарьинская область. Аулиеатинский уезд. Ташкент: Типолитография. В. М. Ильина, 1915.

Мирза ‘Абд ал-‘Азим Бустани [Сами]. Тухфа-и шахи / Ред. Н. Джалали. Тегеран: Анджуман-и асар ва Мафахир-и Фарханги, 1388ш/2009–2010.

Мирза ‘Абдал‘азим Сами. Та’рих-и салатин-и мангитийа (История Мангытских государей) / Ред., пер. Л. М. Епифанова. М.: Изд-во восточной литературы, 1962.

Мирза Бади‘ ал-Диван. Маджма ‘ ал-Аркам (Предписания Фиска). (Приемы документации в Бухаре XVIII в.) / Ред., пер. А. Б. Вильданова. М.: Наука, 1981.

Мухаммад Икрам муфти. Рисала дар байан-и бид‘ат-и машхура ма‘ хикайат-и ‘арабийа. Бухара: Кари ‘Абд ал-Вахид Бухари, 1330/1911–1912.

Мухаммад Риза Мираб Агахи. Джами‘ ал-ваки‘ат-и султани / Ред. Н. Ташев. Самарканд; Ташкент: Международный Институт Центральноазиатских исследований, 2012.

Назраллах Бай ибн Кайиль Бай; Мулла Султан ибн Мулла Сабир. Джунг-и фатава ва махзарат. Бухара, 1325/1907–1908.

Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае // Ежегодник Ферганской области. 1904. № 3. С. 1–56.

Намангандан Низам ад-Дин Ходжа Сайф ад-Дин Ходжа оглы тарафиндан су’аллар // Ал-Ислах. 1916. № 5. С. 152–153.

Населенные пункты Бухарского эмирата (конец XIX – нач. XX в.). Материалы к исторической географии Средней Азии / Ред. А. Р. Мухамеджанов. Ташкент: Университет, 2001.

Низам ад-Дин ‘Абд ал-Васи‘ Низами [Бахарзи]. Манша’ ал-инша’ / Рукн ад-Дин Хумайун-Фаррух. Тегеран: Интишарат-и данишгах-и милли-и Иран, 1357ш/1978–1979. Т. 1.

Остроумов Н. П. Сарты. Этнографические материалы (общий очерк). 3-е изд. Ташкент: Тип. газеты «Среднеазиатская жизнь», 1908.

Остроумов Н. П. Исламоведение. 4. Шариат по школе (мазхаб) Абу-Ханифы. Ташкент: Тип. при канц. Турк. ген. – губ., 1912.

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. СПб.: Сенатская тип., 1909.

Положение об управлении Туркестанского края (2 июня 1886 г.) // Материалы по истории политического строя Казахстана (со времени присоединения Казахстана к России до Великой Октябрьской социалистической революции / Ред. М. Г. Масевич. Алма-Ата: Изд-во Академии наук Казахской ССР, 1960. Т. 1.

Положение об управлении Туркестанского края с изменениями и дополнениями по 1 января 1901 г. Ташкент: Тип. Порцевых, 1901.

Проект Положения об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей // Материалы по истории политического строя Казахстана и России до Великой Октябрьской социалистической революции / Ред. М. Г. Масевич. Алма-Ата: Изд-во Академии наук Казахской ССР, 1960. Т. 1

Ростиславов М. Н. Очерк видов земельной собственности и поземельный вопрос в Туркестанском крае. СПб.: Тип. братьев Пантелеевых, 1879.

Садр ад-Дин ‘Айни. Ёддоштхо / Ред. Джа‘фаруф. Сталинабад: Матба‘а-и Визарат-и Маданийат РСС Таджикистан, 1958.

Садр ад-Дин ‘Айни. Бухара инкилабининг та’рихи / Ред. Ш. Шимада, Ш. Тошева. Токио: Отделение исследований исламского региона, Центр развития гуманитарных наук, Высшая школа гуманитарных наук и социологии, Токийский университет, 2010.

Самаркандские документы XV–XVI вв. (О владениях Ходжи Ахрара в Средней Азии и Афганистане) / Ред. О. Д. Чехович. М.: Наука, 1974.

Саримсоков Б., Хаккулов И., Мусакулов A., Зарифов Р. Ўзбек халк маколлари. Ташкент: Фан, 1978.

Семенов А. А. Очерк поземельно-податного и налогового устройства б. Бухарского ханства. Ташкент: Изд-во Средне-Азиатского государственного университета, 1929.

Семенов А. А. Очерк устройства центрального административного управления Бухарского ханства позднейшего времени. Сталинабад: Изд-во Академии наук Таджикской ССР, 1954.

Собрание восточных рукописей Академии наук республики Узбекистан. История / Ред. Д. Ю. Юсупов, Р. П. Джалилов. Ташкент: Фан, 1998.

Собрание восточных рукописей Академии наук Узбекской ССР / Ред. Семенов А. А. и др. Ташкент: Фан, 1962–1987.

Торнау [Н. Е., барон]. Мусульманское право. СПб.: Тип. Второго отделения собственной Е. И. В. Канцелярии, 1866.

Туркистан вилаятидаги забт ва рабт килмак я‘ни башкармагининг низами. Ташкент: Тип. Порцевых, 1901.

Урунбаев A., Джураева Г., Гуломов С. Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан. Halle/Saale: Orientwissenschaftliches Zentrum der Martin-Luther-Universität Halle-Wittenberg, 2007.

Урунбаев А. и др. Каталог хивинских казийских документов (XIX – нач. XX в.). Ташкент; Токио: Отделение исследований исламского региона, 2011.

Федоров Г. П. Моя служба в Туркестане (1870–1910) // Исторический вестник. 1913. № 9. С. 809.

Фиолетов Н. Судопроизводство в мусульманских судах (суды казиев) Средней Азии // Новый Восток. 1928. № 23–24. С. 204–217.

Фитрат Р. Р., Сергеев К. С. Казийские документы XVI века. Ташкент: Комитет наук Узбекистана, 1937.

Фрей А. Закон 10 июня 1900 и применение его к богарным землям // ТВ. 1907. № 58. Репринт ТС. 1908. № 437. С. 189–196.

Фридерикс Н. Туркестан и его реформы. // Вестник Европы. 1869. № 6. С. 691–712.

Хал Мухаммад Тура Кули. Худжандли афанди Тура су’алларина джаваб // Ал-Ислах. 1916. № 13 (1 июля). С. 399–403.

Ханыков Н. В. Описание Бухарского ханства. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1843.

Хондайликий С. Танланган асарлар / Мух. Б. Косимов, Р. Жавхарова. Ташкент: Маънавият, 1998.

Чимкинтлик Мулла Иргаш Салих Назар-угли-дан су’ал // Ал-Ислах. 1916. № 16. С. 291–292.

Чулпон [Абдулхамид Сулаймон]. Кеча ва кундуз. Ташкент: Шарк, 2000.

Шайх Мухаммад Содик Мухаммад Юсуф. Ихтилофлар, сабаблар, ечимлар. Ташкент: Шарк, 2011.

Шайх Мухаммад Содик Мухаммад Юсуф. Зикр ахлидан сўранг 1. Ташкент: Шарк, 2011.

Шахназаров А. И. Сельское хозяйство в Туркестанском крае. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1908.

Вторичные источники

Abashin S. A Prayer for Rain: Practising Being Soviet and Muslim // JIS. 2014. Vol. 25. № 2. Р. 178–200.

Abdurasulov U. Ol’ga Chekhovich: Two Facets of a Soviet Academic // IS. 2015. Vol. 48. № 5. Р. 785–804.

Agamben G. State of Exception / Transl. K. Attell. Chicago: University of Chicago Press, 2005.

Agmon I., Shahar I. Shifting Perspectives in the Study of Sharī‘a Courts: Methodologies and Paradigms // ILS. 2009. Vol. 15. № 1.

Alam M. Trade, State Policy and Regional Change: Aspects of Mughal-Uzbek Commercial Relations, c. 1550–1750 // JESHO. 1994. Vol. 37. № 3. Р. 202–227.

Alam M. Shari‘a and Governance in the Indo-Islamic Context // Beyond Turk and Hindu: Rethinking Religious Identities in Islamicate South Asia / Eds D. Gilmartin, B. B. Lawrence. Gainesville: University Press of Florida, 2000. Р. 216–245.

Alam M. The Languages of Political Islam: India, 1200–1800. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Azad A., Yastrebova O. Reflections on an Orientalist: Aleksandr Kuhn (1840–1888), the Man and His Legacy // IS. 2015. Vol. 48. № 5. Р. 675–694.

Babadzhanov B. M. Russian Colonial Power in Central Asia as Seen by Local Muslim Intellectuals // Looking at the Coloniser: Cross-Cultural Perceptions in Central Asia and the Caucasus, Bengal, and Related Areas / Eds B. Eschment, H. Harder. Berlin: Ergon, 2004. Р. 75–90.

Babajanov B. «How Will We Appear in the Eyes of Inovertsy and Inorodtsy?» Nikolai Ostroumov on the Image and Function of Russian Power // CAS. 2014. Vol. 33. № 2. Р. 270–288.

Baberowski J. Law, the Judicial System, and the Legal Profession. The Cambridge History of Russia / Ed. D. Lieven. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 2: Imperial Russia, 1689–1917.

Balachandran G. Claiming Histories beyond Nations: Situating Global History // IESHR. 2012. Vol. 49. № 2. Р. 242–272.

Barth F. An Anthropology of Knowledge // Current Anthropology. 2002. Vol. 43. № 1. Р. 1–18.

Bayly Ch. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914: Global Connections and Comparisons. Malden, MA: Blackwell, 2004.

Beisembiev T. K. Annotated Indices to the Kokand Chronicles. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, 2008.

Ben-Bassat Y. Petitioning the Sultan: Protesters and Justice in Late Ottoman Palestine. London: I. B. Tauris, 2013.

Benda-Beckmann K. von. Forum Shopping and Shopping Forums: Dispute Processing in a Minangkabau Village // JLP. 1981. № 19. Р. 117–159.

Benton L. Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History: 1400–1900. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Benton L. Not Just a Concept: Institutions and the «Rule of Law» // JAS. 2009. Vol. 68. № 1. Р. 117–122.

Benton L. Law and Empire in Global Perspective: Introduction // AHR. 2012. Vol. 117. № 4. Р. 1092–1100.

Benton L., Ross R. J. Empires and Legal Pluralism: Jurisdiction, Sovereignty, and Political Imagination in the Early Modern World // Legal Pluralism and Empires, 1500–1850 / Eds L. Benton, R. J. Ross. New York: New York University Press, 2013. Р. 1–17.

Berkel M. van. Embezzlement and Reimbursement. Disciplining Officials in ‘Abbasid Baghdad (8th–10th Centuries AD) // International Journal of Public Administration. 2011. № 34. Р. 712–719.

Binbaş İ. E. The Anatomy of a Regicide Attempt: Shāhrukh, the Ḥurūfīs, and the Timurid Intellectuals in 830/1426–27 // JRAS. 2013. Vol. 23. № 2. P. 391–428.

Blichner L. Ch., Molander A. Mapping Juridification // European Law Journal. 2008. Vol. 14. № 1. Р. 36–54.

Bourdieu P. The Force of Law: Toward a Sociology of the Juridical Field // HLJ. 1986–1987. № 38. Р. 805–853.

Bregel Y. The Administration of Bukhara under the Manghits and Some Tashkent Manuscripts // Papers on Inner Asia 34. Bloomington, IN: Research Institute for Inner Asian Studies, 2000.

Bregel Y. Historiography xii: Central Asia // Encyclopædia Iranica / Ed. E. Yarshater. New York: Encyclopædia Iranica Foundation, 2004. № XII. Р. 395–402.

Brockelmann C. Geschichte der arabischen Literatur. Leiden: Brill, 1996 [1 ed.: 1943], 5 vol. (vol. G.I–II, S.I–III).

Brown N. J. Shari‘a and State in the Modern Muslim Middle East // IJMES. 1997. Vol. 29. № 3. Р. 359–376.

Burak G. The Second Formation of Islamic Law: The Post-Mongol Context of the Ottoman Adoption of a School of Law // CSSH. 2013. Vol. 55. № 3. Р. 579–602.

Burak G. Evidentiary Truth Claims, Imperial Registers, and the Ottoman Archive: Contending Legal Views of Archival and Record-Keeping Practices in Ottoman Greater Syria (Seventeenth – Nineteenth Centuries) // BSOAS. 2016. Vol. 79. № 2. Р. 233–254.

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. Р. 397–431.

Burke P. A Social History of Knowledge: From Gutenberg to Diderot. Cambridge: Blackwell Publishers, 2000.

Buskens L. Sharia and the Colonial State // The Ashgate Research Companion to Islamic Law / Eds R. Peters, P. Bearman. Farnham, Surrey: Ashgate, 2014. Р. 209–221.

Cahen C. Kharādj // The Encyclopaedia of Islam / Eds P. Bearman et al. 2 ed. Leiden: Brill, 1997. Vol. IV. Р. 1030–1034.

Calero Secall M. I. Ruler and Qāḍīs: Their Relationship during the Naṣrīd Kingdom // ILS. 2000. Vol. 7. № 2. Р. 235–255.

Campbell I. W. Settlement Promoted, Settlement Contested: The Shcherbina Expedition of 1896–1903 // CAS. 2011. Vol. 30. № 3–4. Р. 423–436.

Chatterjee N. Law, Culture and History. Amir Ali’s Interpretation of Islamic Tradition // Legal Histories of the British Empire: Laws, Engagements and Legacies / Eds S. Dorsett, J. McLaren. London: Routledge, 2014. Р. 23–46.

Chatterjee N. Muslim or Christian? Family Quarrels and Religious Diagnosis in a Colonial Court // AHR. 2012. Vol. 117. № 4. Р. 1101–1122.

Christelow A. Islamic Law and Judicial Practice in Nigeria: An Historical Perspective // JMMA. 2010. Vol. 22. № 1. Р. 185–204.

Cohn B. S. The Command of Language and the Language of Command // Writings on South Asian History and Society. Subaltern Studies 4 / Ed. R. Guha. Delhi: Oxford University Press, 1985. Р. 276–329.

Comaroff J., Comaroff J. Of Revelation and Revolution: Christianity, Colonialism, and Consciousness in South Africa. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Comaroff J. L. Colonialism, Culture, and the Law: A Foreword // LSI. 2011. Vol. 26. Р. 305–314.

Cooper B. M. Marriage in Maradi: Gender and Culture in a Hausa Society in Niger, 1900–1989. Portsmouth, NH: Heinemann, 1997.

Cooper B. M. Injudicious Intrusions: Chiefly Authority and Islamic Judicial Practice in Maradi, Niger // Muslim Family Law in Sub-Saharan Africa: Colonial Legacies and Post-Colonial Challenges / Eds S. Jeppie, E. Moosa, R. Roberts. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010. Р. 183–218.

Crews R. D. Empire and the Confessional State: Islam and Religious Politics in Nineteenth-Century Russia // AHR. 2003. Vol. 108. № 1. Р. 50–83.

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Dagyeli J. E. By Grace of Descent: A Conflict between an Īšān and Craftsmen over Donations // DI. 2012. Vol. 88. Р. 279–307.

Dale S. The Later Timurids c. 1450–1526 // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Eds N. di Cosmo, A. J. Frank, P. B. Golden. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 199–217.

Dresch P. Legalism, Anthropology, and History: A View from Part of Anthropology // Legalism: Anthropology and History / Eds P. Dresch, H. Skoda. Oxford: Oxford University Press, 2012. Р. 1–37.

Dudoignon S. A. La question scolaire a Boukhara et au Turkestan russe, du «premier renouveau» a la sovietisation (fin du XVIIIe siecle – 1937) // CMR. 1996. Vol. 37. № 1–2. Р. 133–210.

Dudoignon S. A. Les «tribulations» du juge Ziyā. Histoire et mémoire du clientélisme politique à Boukhara (1868–1929) // AHSS. 2004. Vol. 59. № 5–6. Р. 1095–1135.

Ergene B. A. Local Court, Provincial Society and Justice in the Ottoman Empire: Legal Practice and Dispute Resolution in Çankırı and Kastamonu (1652–1744). Leiden: Brill, 2003.

Ergene B. A. Evidence in Ottoman Courts: Oral and Written Documentation in Early-Modern Courts of Islamic Law // JAOS. 2004. Vol. 124. № 3. Р. 471–491.

Ėrkinov A., Polvonov N., Aminov H. Muhammad Rahimkhon II Feruz Kutubkhonasi Fehristi (Khorazmda kitobat va kutubkhonachilik tarikhidan). Tashkent: Yangi Asr Avlodi, 2008.

Esposito J. L. Women in Muslim Family Law. 2 ed. Syracuse: Syracuse University Press, 2001.

European Expansion and Law: the Encounter of European and Indigenous Law in 19th and 20th Century Africa and Asia / Eds W. Mommsen, J. de Moor. Oxford; New York: Berg, 1992.

Ewick P., Silbey S. S. The Common Place of Law: Stories from Everyday Life. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Fadel M. The Social Logic of Taqlīd and the Rise of the Mukhatasar // ILS. 1996. Vol. 3. № 2. Р. 193–233.

Fleischer C. H. Bureaucrat and Intellectual in the Ottoman Empire: the Historian Mustafa Âli (1541–1600). Princeton: Princeton University Press, 1986.

Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden: Brill, 2012.

Frank A. J. A Month among the Qazaqs in the Emirate of Bukhara: Observations on Islamic Knowledge in a Nomadic Environment // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th– Early 20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 247–266.

[From editors.] The Imperial Turn // Kritika. 2006. № 7/4. Р. 705–712.

Gazzini C. When Jurisprudence Becomes Law: How Italian Colonial Judges in Libya Turned Islamic Law and Customary Practice into Binding Legal Precedent // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 746–770.

Gerber H. State, Society and Law in Islam: Ottoman Law in Comparative Perspective. Albany: State University of New York Press, 1994.

Gerber H. Islamic Law and Culture, 1600–1840. Leiden; Boston; Köln: Brill, 1999.

Ghosh D. Another Set of Imperial Turns? // AHR. 2012. Vol. 118. № 3. June. Р. 772–793.

Giunchi E. The Reinvention of Sharī‘a under the British Raj: In Search of Authenticity and Certainty // JAS. 2010. Vol. 69. № 4. Р. 1119–1142.

Guerin A. Racial Myth, Colonial Reform, and the Invention of Customary Law in Morocco, 1912–1930 // The Journal of North African Studies. 2011. Vol. 16. № 3. Р. 361–380.

Hallaq W. B. The Qāḍī ’s Dīwān (Sijill) before the Ottomans // BSOAS. 1998. Vol. 61. № 3. Р. 415–436.

Hallaq W. B. An Introduction to Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Hallaq W. B. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Hallaq W. B. Islamic Law: History and Transformation // The New Cambridge History of Islam / Ed. R. Irwin. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. Vol. 4: Islamic Cultures and Societies to the End of the Eighteenth Century. Р. 142–183.

Hallaq W. B. On Orientalism, Self-Consciousness and History // ILS. 2011. Vol. 18. № 3–4. Р. 387–439.

Hann Ch. Introduction: The Embeddedness of Property // Property Relations: Renewing the Anthropological Tradition / Ed. C. Hann. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. Р. 1–47.

Heffening W. [J. Schacht]. Ḥanafiyya // Encyclopaedia of Islam. 2 ed. / Eds P. Bearman et al. Leiden: Brill, 1986. Vol. III. Р. 162–164.

Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution: The Formation of the Waqf in Third-Century A. H. Ḥanafī Legal Discourse. Leiden: Brill, 2004.

Heyd U. Some Aspects of the Ottoman Fetvā // BSOAS. 1969. Vol. 32. № 1. Р. 35–56.

Hilgers I. Why do Uzbeks Have to Be Muslims? Exploring Religiosity in the Ferghana Valley. Berlin: Lit, 2008.

Hoexter M. Waqf Studies in the Twentieth Century: The State of the Art // JESHO. 1998. Vol. 41. № 4. Р. 474–495.

Hoexter M. The Waqf and the Public Sphere // The Public Sphere in Muslim Societies / Eds M. Hoexter, Sh. Eisenstadt, N. Levtzion. Albany: State University of New York Press, 2002. Р. 119–138.

Holzwarth W. The Uzbek State as Reflected in Eighteenth Century Bukharan Sources // AS. 2006. Vol. 60. № 2. Р. 321–353.

Hussin I. The Pursuit of the Perak Regalia: Law and the Making of the Colonial State // LSI. 2007. Vol. 32. № 3. Р. 759–788.

Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus (République autonome du Karakalpakstan, Ouzbékistan). Fonds arabe, persan, turkī et Karakalpak. Roma: Istituto per l’Oriente C. A. Nallino, 2007.

Irvin R. G. What the Partridge Told the Eagle: A Neglected Arabic Source on Chinggis Khan and the Early History of the Mongols // The Mongol Empire and Its Legacy / Eds R. Amitai-Press, D. Morgan. Leiden: Brill, 1999. Р. 5–11.

Isogai K. A Commentary on the Closing Formula in the Central Asian Waqf Documents // Persian Documents / Ed. N. Kondo. London: RoutledgeCurzon, 2003. Р. 3–12.

Isogai K. Seven Fatwa Documents from Early 20th Century Samarqand: The Function of the Mufti in the Judicial Proceedings Adopted at Central Asian Islamic Court // Annals of Japan Association of Middle East Studies. 2011. № 27. Р. 259–282.

Ivermee R. Shari‘at and Muslim Community in Colonial Punjab, 1865–1885 // MAS. 2013. Vol. 47. № 5. Р. 1–28.

Jeppie Sh., Moosa E., Roberts R. Muslim Family Law in Sub-Saharan Africa: Colonial Legacies and Post-Colonial Challenges. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010.

Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

Johansen B. The Islamic Law on Land Tax and Rent: The Peasants’ Loss of Property Rights as Interpreted in the Hanafite Literature of the Mamluk and Ottoman Period. London; New York: Croom Helm, 1998.

Johansen B. Signs as Evidence: The Doctrine of Ibn Taymiyya (1263–1328) and Ibn Qayyim al-Jawziyya (d. 1351) on Proof // ILS. 2002. Vol. 9. № 2. Р. 168–193.

Jurdi A. R. Converting Persia: Religion and Power in the Safavid Empire. London: I. B. Tauris, 2004.

Karev Y. From Tents to City. The Royal Court of the Western Qarakhanids between Bukhara and Samarqand // Turko-Mongol Rulers, Cities and City Life / Ed. D. Durand-Guédy. Leiden: Brill, 2013. Р. 99–147.

Kawahara Y. Private Archives on a Makhdūmzāda Family in Marghilan. Tokyo: Department of Islamic Area Studies, Center for Evolving Humanities, Graduate School of Humanities and Sociology, University of Tokyo, 2012.

Kehl-Bodrogi K. «Religion Is Not So Strong Here»: Muslim Religious Life in Khorezm after Socialism. Berlin: Lit, 2008.

Kemper M. Herrschaft, Recht und Islam in Daghestan: Von den Khanaten und Gemeindebünden zum ǧihād-Staat. Wiesbaden: Harrassowitz, 2005.

Kemper M., Reinkowski M. Einleitung: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt. Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Eds M. Kemper, M. Reinkowsk. Berlin; New York: De Gruyter, 2005. Р. 1–16.

Khalfoui M. Together but Separate: How Muslim Scholars Conceived of Relig. 2011. Vol. 74. № 1. Р. 87–96.

Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998.

Khalid A. Society and Politics in Bukhara, 1868–1920 // CAS. 2000. Vol. 19. № 3–4. Р. 367–396.

Khalid A. Islam after Communism: Religion and Politics in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 2007.

Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca; London: Cornell University Press, 2015.

Koch E. Dara Shikoh Shooting Nilgais: Hunt and Landscape in Mughal Painting // Occasional Papers 1. Washington, DC: Freer Gallery of Art, Arthur M. Sackler Gallery, Smithsonian Institution, 1998.

Kolsky E. Introduction // LHR. 2010. Vol. 28. № 4. Р. 973–978.

Komatsu H. Dār al-Islām under Russian Rule as Understood by Turkestani Muslim Intellectuals // Empire, Islam, and Politics in Central Eurasia / Ed. T. Uyama. Tokyo: Slavic Research Center, 2007. Р. 3–21.

Komatsu H. From Holy War to Autonomy: Dār al-Islām Imagined by Turkestani Muslim Intellectuals // Cahiers d’Asie centrale. 2009. № 17–18. Р. 449–475.

Kozlowski G. C. Muslim Endowments and Society in British India. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Krsmárik J. Das Waḳfrecht vom Standpunkte des Śarî‘arechtes nach der ḥanefitischen Schule: Ein Beitrag zum Studium des Islamischen Rechtes // ZDMG. 1891. № 45. Р. 511–576.

Kuran T. The Long Divergence: How Islamic Law Held Back the Middle East. Princeton: Princeton University Press, 2011.

Kügelgen A. von. Die Legitimierung der mittelasiatischen Mangitendynastie in den Werken ihrer Historiker, 18.–19. Jahrhundert. Istanbul: Ergon, 2002.

Lambton A. S. Landlord and Peasant in Persia: A Study of Land Tenure and Land Revenue Administration. London: Oxford University Press, 1953.

Lambton A. S. Justice in the Medieval Persian Theory of Government // Studia Islamica. 1956. № 5. Р. 91–119.

Lambton A. S. Islamic Mirror for Princes // Atti del covegno internazionale sul tema, La Persia nel Medioevo (Roma, 31 marzo–5 aprile 1970). Roma: Accademia Nazionale dei Lincei, 1971. Р. 419–442.

Law in Colonial Africa / Eds K. Mann, R. Roberts. Portsmouth, NH: Heinemann, 1991.

Layish A. The Mālikī Family waqf According to Wills and waqfiyyāt // BSOAS. 1983. Vol. 46. № 1. Р. 1–32.

Layish A. The Family Waqf and the Sharī‘a Law of Succession in Modern Times // Journal of International Law. 1997. Vol. 4. № 3. Р. 352–388.

Layish A. The Transformation of the Sharī‘a from Jurists’ Law to Statutory Law in the Contemporary Muslim World // WDI. 2004. Vol. 44. № 1. Р. 85–113.

Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society. An Annotated Translation of Decisions from the Sharī‘a Courts of Adjābiya and Kufra. Leiden: Brill, 2005.

Layish A. Shahādat al-naql in the Judicial Practice in Modern Libya // Dispensing Justice in Islam: Qadis and Their Judgements / Eds M. Kh. Masud, R. Peters, D. S. Powers. Brill, 2006. Р. 495–516.

Layish A. Waqfs of Awlād al-Nās in Aleppo in the Mamluk Period as Reflected in a Family Archive // JESHO. 2008. Vol. 51. № 2. Р. 287–326.

Layish A. Legal Documents from the Judean Desert: The Impact of the Shari‘a on Bedouin Customary Law. Leiden: Brill, 2011.

Lewis E. B. Frontier as Resource: Law, Crime, and Sovereignty on the Margins of Empire // CSSH. 2013. Vol. 55. № 2. Р. 241–272.

Lydon G. Droit islamique et droits de la femme d’après les registres du Tribunal Musulman de Ndar (Saint-Louis du Sénégal) // Canadian Journal of African Studies. 2007. Vol. 41. № 2. Р. 289–307.

Makinde A.-F. ’Kola; Ostien, Philip. Legal Pluralism in Colonial Lagos: The 1894 Petition of the Lagos Muslims to their British Colonial Masters // WDI. 2012. Vol. 52. № 1. Р. 51–68.

Manz B. F. Power, Politics and Religion in Timurid Iran. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism. Richmond, UK: Curzon, 2001.

Martin V. Kazakh Oath-Taking in Colonial Courtrooms: Legal Culture and Russian Empire-Bulding // Kritika. 2004. Vol. 5. № 3. Р. 483–514.

Masud M. K., Messick B., Powers D. S. Muftis, Fatwas, and Islamic Legal Interpretation // Islamic Legal Interpretation: Muftis and Their Fatwas / Eds M. K. Masud, B. Messick, D. S. Powers. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. Р. 1–32.

Masud M. K., Messick B., Powers D. S. Qāḍīs and Their Courts: An Historical Survey // Dispensing Justice in Islam: Qadis and Their Judgments / Eds M. K. Masud, R. Peters, D. S. Powers. Leiden: Brill, 2006. Р. 1–44.

Matthee R. Was Safavid Iran an Empire? // JESHO. 2010. Vol. 53. № 1–2. Р. 233–265.

Maurer B. The Cultural Power of Law? Conjunctive Readings // LHR. 2004. Vol. 38. № 4. Р. 843–850.

Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile) / Eds J. Sugawara, Y. Kawahara. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, Tokyo University of Foreign Studies, 2006. Vol. 1.

Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile) / Eds J. Sugawara, Y. Kawahara. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, Tokyo University of Foreign Studies, 2007. Vol. 3.

McChesney R. D. Waqf in Central Asia: Four Hundred Years in the History of a Muslim Shrine, 1480–1889. Princeton: Princeton University Press, 1991.

McChesney R. D. Central Asia xi. Economy from the Timurids until the 12th/18th Century // Encyclopædia Iranica / Ed. E. Yarshater. Costa Mesa, CA: Mazda, 1992. Vol. V. Р. 216–221.

McChesney R. D. Central Asia: Foundations of Change. Princeton: Darwin Press, 1996.

McChesney R. D. Shībānī Khān and Shībānids // Encyclopaedia of Islam. 2 ed. / Eds P. Bearman et al. Leiden: Brill, 1997. Vol. IX. Р. 426–431.

McChesney R. D. Waḳf. V. In Central Asia // Encyclopaedia of Islam. 2 ed. / Eds CE Bosworth et al. Leiden: Brill, 2002. Vol. XI. Р. 92.

Meier A. Für immer und ewig? Befristete Formen islamischer Stiftungen in osmanischer Zeit // Islamische Stiftungen zwischen juristischer Norm und sozi-aler Praxis / Eds A. Meier, J. Pahlitzsch, L. Reinfandt. Berlin: Akademie Verlag, 2009. Р. 191–212.

Merry S. E. Colonizing Hawai’i: The Cultural Power of Law. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Merry S. E. Comments on Comments // LSR. 2004. Vol. 38. № 4. Р. 861–866.

Messick B. The Calligraphic State: Textual Domination and History in a Muslim Society. Berkeley: University of California Press, 1993.

Methodologies and Paradigms // ILS. 2009. Vol. 15. № 1. Р. 1–19.

Moore S. F. Certainties Undone: Fifty Turbulent Years of Legal Anthropology, 1949–1999 // JRAI. 2001. Vol. 7. № 1. Р. 95–116.

Morgan D. The «Great Yasa» of Chinggis Khan Revisited // Mongols, Turks, and Others: Eurasian Nomads and the Sedentary World / Eds R. Amitai, M. Biran. Leiden; Boston: Brill, 2005. Р. 291–308.

Morrison A. S. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Morrison A. S. Metropole, Colony, and Imperial Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2012. Vol. 13. № 2. Р. 327–364.

Morrison A. S. Sufism, Pan-Islamism and Information Panic: Nil Sergeevich Lykoshin and the Aftermath of the Andijan Uprising // PP. 2012. № 214. Р. 255–304.

Morrison A. S. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 23–64.

Morrison A. S. Creating a Colonial Shari‘a for Russian Turkestan: Count Pahlen, the Hidaya and the Anglo-Muhammadan Law // Imperial Cooperation and Transfer, 1870–1930: Empires and Encounters / Eds V. Barth, R. Cvetkovski. London: Bloomsbury, 2015. Р. 127–149.

Mottahedeh R. P. Loyalty and Leadership in an Early Islamic Society. 2 ed. London; New York: I. B. Tauris, 2001.

Mundy M., Saumarez Smith R. Governing Property, Making the Modern State: Law, Administration and Production in Ottoman Syria. London: I. B. Tauris, 2007.

Murphey R. Mustafa Safi’s Version of the Kingly Virtues as Presented in His Zübdet’ül Tevarih, or Annals of Sultan Ahmed, 1012–1023 A. H./1603–1614 AD // Frontiers of Ottoman Studies / Eds C. Imber, K. Kiyotaki. London: I. B. Tauris, 2005. Vol. 1. Р. 5–24.

Newbigi E., Denault L., De R. Introduction: Personal Law, Identity Politics and Civil Society in Colonial South Asia // IESHR. 2009. Vol. 46. № 1. Р. 1–4.

Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca: Cornell University Press, 2013.

Oberauer, Norbert. Early Doctrines on Waqf Revisited: The Evolution of Islamic Endowment Law in the 2nd Century AH // ILS. 2013. Vol. 20. № 1–2. Р. 1–47.

Parker K. M. The Historiography of Difference // LHR. 2005. Vol. 23. № 3. Р. 685–695.

Paul J. Die politische und soziale Bedeutung der Naqšbandiyya in Mittleasien im 15. Jahrhundert. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 1991.

Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 119–130.

Paul J. Zentralasien. Frankfurt am Main: Fischer, 2012.

Penati B. Swamps, Sorghum, and Saxauls: Marginal Lands and the Fate of Russian Turkestan // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 61–78.

Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System: A View from the Fergana Oblast’ // JESHO. 2010. Vol. 53. № 5. Р. 679–711.

Penati B. Beyond Technicalities: On Land Assessment and Land-Tax in Russian Turkestan // JFGO. 2011. Vol. 59. № 1. Р. 1–27.

Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s–1915) // Kritika. 2013. Vol. 14. № 4. Р. 741–774.

Penati B. Managing Rural Landscapes in Colonial Turkestan: A View from the Margins // Explorations into the Social History of Modern Central Asia (19th–20th century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 65–109.

Peters R. Crime and Punishment in Islamic Law: Theory and Practice from the Sixteenth to the Twenty-First Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Peters R. What Does It Mean to Be an Official Madhhab? Hanafism and the Ottoman Empire // The Islamic School of Law: Evolution, Devolution, and Progress / Eds P. Bearman, R. Peters, F. E. Vogel. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 147–158.

Peterson D. R. Morality Plays: Marriage, Church Courts, and Colonial Agency in Central Tanganyika, ca. 1876–1928 // AHR. 2006. Vol. 111. № 4. P. 983–1010.

Pianciola N., Sartori P. Waqf in Turkestan: The Colonial Legacy and the Fate of an Islamic Institution in Early Soviet Central Asia (1917–1924) // CAS. 2007. Vol. 26. № 4. Р. 475–498.

Pierce L. Morality Tales: Law and Gender in the Ottoman Court of Aintab. Berkeley: University of California Press, 2003.

Pirie F. Legal Autonomy as Political Engagement: The Ladakhi Village in the Wider World // LSR. 2006. Vol. 40. № 1. Р. 77–103.

Pirie F. The Anthropology of Law. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Powers D. S. Orientalism, Colonialism, and Legal History: The Attack on Muslim Family Endowments in Algeria // CSSH. 1989. Vol. 31. № 3. Р. 535–571.

Powers D. S. The Islamic Inheritance System: A Socio-Historical Approach // Islamic Family Law / Eds C. Mallat, J. Connors. London; Dordrecht; Boston: Graham & Trotman, 1990. Р. 11–29.

Powers D. S. The Maliki Family Endowment: Legal Norms and Social Practices // IJMES. 1993. № 25. Р. 379–406.

Powers D. S. Law, Society, and Culture in the Maghrib, 1300–1500. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Pravilova E. The Property of Empire. Islamic Law and Russian Agrarian Policy in Transcaucasia and Turkestan // Kritika. 2011. Vol. 12. № 2. Р. 353–386.

Prior D. G. High Rank and Power among the Northern Kirghiz: Terms and Their Problems, 1845–1864 // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 137–179.

Privratsky B. G. Muslim Turkistan: Kazak Religion and Collective Memory. Richmond; Surrey: Curzon, 2001.

Rao V. N., Shulman D., Subrahmanyam S. Textures of Time: Writing History in South India 1600–1800. New York: Other Press, 2003.

Rapoport Y. Royal Justice and Religious Law: Siyāsah and Sharī‘ah under the Mamluks // MSR. 2012. № 16. Р. 71–102.

Rasanayagam J. Introduction // CAS. 2006. Vol. 25. № 3. Р. 219–233.

Rasanayagam J. Islam in Post-Soviet Uzbekistan: The Morality of Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Rebstock U. A Qāḍī ’s Errors // ILS. 1999. Vol. 6. № 1. Р. 1–37.

Reichmuth P. «Lost in the Revolution»: Bukharan Waqf and Testimony Documents from the Early Soviet Period // WDI. 2010. Vol. 50. № 3–4. Р. 362–396.

Renucci F. Le juge et la connaissance du droit indigène. Eléments de comparaison entre l’Algérie et la Libye aux premiers temps de la colonization // Le juge et l’Outremer / Eds B. Durand, E. Gasparini. Lille: CHJ, 2007. Vol. 3: Médée ou les impératifs du choix. Р. 211–226.

Reynolds M. A. Muslim Mobilization in Imperial Russia’s Caucasus // Islam and the European Empires / Ed. D. Motadel. Oxford: Oxford University Press, 2014. Р. 187–212.

Riles A. Law as Object // Law and Empire in the Pacific: Fiji and Hawai’i / Eds S. E. Merry, D. Brenneis. Santa Fe, NM: School of American Research Press, 2004. Р. 187–212.

Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000.

Rosen L. The Anthropology of Justice: Law as Culture in Islamic Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Rubin A. Ottoman Nizamiye Courts: Land and Modernity. New York: Palgrave MacMillan, 2011.

Sachs J. A. «Native Courts» and the Limits of the Law in Colonial Sudan: Ambiguity as Strategy // LSI. 2013. Vol. 38. № 4. Р. 973–992.

Saha J. A Mockery of Justice? Colonial Law, the Everyday State and Village Politics in the Burma Delta, c. 1890–1910 // PP. 2012. № 217. Р. 187–212.

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1863–1923. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Sartori P. Judicial Elections as a Colonial Reform: The Qadis and Biys in Tashkent, 1868–1886 // CMR. 2008. Vol. 49. № 1. Р. 79–100.

Sartori P. Il waqf nel Turkestan russo tra legislazione e pratica amministrativa colonial // Quaderni Storici. 2009. Vol. 132. № 3. Р. 802.

Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 43–60.

Sartori P. Towards a History of the Muslims’ Soviet Union: A View from Central Asia // WDI. 2010. Vol. 50. № 3–4. Р. 315–334.

Sartori P. The Evolution of Third-Party Mediation in Sharī‘a Courts in 19th– and Early 20th-Century Central Asia // JESHO. 2011. Vol. 54. № 3. Р. 311–352.

Sartori P. The Birth of a Custom: Nomads, Sharī‘a Courts and Established Practices in the Tashkent Province, ca. 1868–1919 // ILS. 2011. Vol. 18. № 4. Р. 293–326.

Sartori P. Authorized Lies: Colonial Agency and Legal Hybrids in Tashkent, c. 1881–1893 // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 688–717.

Sartori P. Murder in Manghishlaq: Notes on an Instance of Application of Qazaq Customary Law in Khiva (1895) // DI. 2012. Vol. 88. № 2. Р. 217–257.

Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship // CSSH. 2014. Vol. 56. № 2. Р. 419–447.

Sartori P. Ijtihād in Bukhara: Central Asian Jadidism and Local Genealogies of Cultural Change // JESHO. 2016. Vol. 59. № 1–2. Р. 193–236.

Sartori P. Seeing like a Khanate: On Archives, Cultures of Documentation, and 19th-Century Khorezm // JPS. 2016. Vol. 8. № 2. Р. 228–257.

Sartori P., Shahar I. Legal Pluralism in Muslim-Majority Colonies: Mapping the Terrain // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 637–663.

Schacht J. Introduction to Islamic Law. Oxford: Clarendon Press, 1965.

Scheele J. A Taste for Law: Rule Making in Kabylia (Algeria) // CSSH. 2008. Vol. 50. № 4. Р. 895–919.

Scheele J. Councils without Customs, Qadis without State: Property and Community in the Algerian Touat // ILS. 2010. Vol. 17. № 3. Р. 350–374.

Scheele J. Smugglers and Saints of the Sahara: Regional Connectivity in the Twentieth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Scheele J. Rightful Measures: Irrigation, Land, and the Sharī‘ah in the Algerian Touat // Legalism: Anthropology and History / Eds P. Dresch, H. Skoda. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Schwarz F. Bargeldstiftungen im Chanat von Chiva, 1840–1922 // DI. 2003. Vol. 80. № 1. Р. 86–87.

Schwarz F. Contested Grounds: Ambiguities and Disputes over the Legal and Fiscal Status of Land in the Manghit Emirate of Bukhara // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 33–42.

Shaham R. Family and the Courts in Modern Egypt: A Study Based on Decisions by the Sharī‘a Courts 1900–1955. Leiden: Brill, 1997.

Shaham R. The Expert Witness in Islamic Courts: Medicine and Crafts in the Service of Law. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia: Forum Shopping from Britain to Baroda // LHR. 2010. Vol. 28. № 4. Р. 979–1009.

Shereikis R. From Law to Custom: The Shifting Legal Status of Muslim Originaires in Kayes and Medine, 1903–13 // Journal of African Studies. 2001. № 42. Р. 261–283.

Silbey S. Legal Consciousness // New Oxford Companion to Law / Eds P. Cane, J. Conaghan. Oxford: Oxford University Press, 2008. Р. 695–696.

Silbey S. After Legal Consciousness // Annual Review of Law and Social Sciences. 2005. № 1. Р. 323–368.

Singha R. A Despotism of Law: Crime and Justice in Early Colonial India. New Delhi: Oxford University Press, 1998.

Skinner Q. Vision of Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Vol. 1: Regarding Method.

Smail D. L. The Consumption of Justice: Emotions, Publicity, and Legal Culture in Marseille, 1264–1423. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003.

Smith J. M. Between Discourse and Experience: Agency and Ideas in the French Pre-Revolution // History and Theory. 2001. № 40. Р. 116–142.

Soares B. The Attempt to Reform Family Law in Mali // WDI. 2009. Vol. 49. № 3–4. Р. 398–428.

Stewart F. H. Customary Law among the Bedouin of the Middle East and North Africa // Nomadic Societies in the Middle East and North Africa: Entering the 21st Century / Ed. D. Chatty. Leiden: Brill, 2005. Р. 239–279.

Stewart F. H. False Friends: Overlapping Terminology in Arab Customary Law and in Islamic Law. Доклад 6-й Конференции Международного общества исследований исламского права, Эксетер, 13 июля 2009 г.

Stoler A. L. «In Cold Blood»: Hierarchies of Credibility and the Politics of Colonial Narratives // Representations. 1992. № 37. Р. 151–189.

Stoler A. L. Along the Archival Grain: Epistemic Anxieties and Colonial Commonsense. Princeton: Princeton University Press, 2010.

Strawson J. Revisiting Islamic Law: Marginal Notes from Colonial History // GLR. 2003. 12. № 3. Р. 362–383.

Subrahmanyam S. Between a Rock and a Hard Place. Some Afterthoughts // The Brokered World: Go-Betweens and Global Intelligence, 1770–1820 / Eds S. Schaffer, L. Roberts, K. Raj, J. Delbourgo. Sagamore Beach, MA: Science History Publications, 2009. Р. 429–440.

Subrahmanyam S. Courtly Encounters: Translating Courtliness and Violence in Early Modern Eurasia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Subtelny M. E. The Sunni Revival under Shāh-Rukh and Its Promoters: A Study of the Connection between Ideology and Higher Learning in Timurid Iran // Proceedings of the 27th Meeting of Haneda Memorial Hall Symposium on Central Asia and Iran August 30, 1993. Kyoto: Institute of Inner Asian Studies, 1993. Р. 16–21.

Subtelny M. E. A Late Medieval Persian Summa on Ethics: Kashifi’s Akhlāq-i Muḥsinī // IS. 2003. Vol. 36. № 4. Р. 601–614.

Subtelny M. E. Timurids in Transition: Turko-Persian Politics and Acculturation in Medieval Iran. Leiden: Brill, 2007.

Tamanaha B. Z. Understanding Legal Pluralism: Past to Present, Local to Global // SLR. 2007. № 29. Р. 374–411.

Tamdoğan I. Ṣulḥ and the 18th Century Ottoman Courts of Uskudar and Adana // ILS. 2008. Vol. 15. № 1. Р. 55–83.

Togan İ. Uluğbek zamanında Yasa ve Şeriat Tartışmaları // Tarih Çevresi. 1994. № 1. Р. 9–16.

Travers R. Ideology and Empire in Eighteenth-Century India: The British Bengal. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Vallerani M. Medieval Public Justice / Eds S. R. Blanshei. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2012.

Walsh J. R. Fatwā ii: Ottoman Empire // The Encyclopaedia of Islam. 2 ed. / Eds P. Bearman et al. Leiden: Brill, 1991. № II. Р. 866–867.

Welsford T. Four Types of Loyalty in Early Modern Central Asia: The Tūqāy-Tīmūrid Takeover of Greater Mā warā al-Nahr, 1598–1605. Leiden: Brill, 2012.

Welsford T. Fathers and Sons: Re-Readings in a Samarqandi Private Archive // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 299–323.

Werth P. Changing Conceptions of Difference, Assimilation, and Faith in the Volga-Kama Region, 1740–1870 // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. Р. 169–214.

Wilde A. Creating the Façade of a Despotic State: On Āqsaqāls in Late 19th-Century Bukhara // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 267–298.

Wilde A. What is Beyond the River? Power, Authority and Social Order in Transoxiana, 18th–19th Centuries. Vienna: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2016.

Абашин С. Молитва о дожде в советской Средней Азии (мусульманские практики в атеистическом государстве) // Антропологический форум. 2016. № 28. С. 155–179.

Абдураимов М. А. О некоторых категориях феодального землевладения и положении крестьян в Бухарском ханстве в XVI – нач. XIX века // ОНУ. 1963. № 7. С. 32–44.

Абдураимов М. А. Очерки аграрных отношений в Бухарском ханстве. Ташкент: Фан, 1970.

Абдурасулов У. А. Правовая и фискальная динамика землевладения в Хорезме (XIX – нач. XX в.) // Восток-Ориенс. 2015. № 4. С. 32–46.

Азадаев Ф. Ташкент во второй половине XIX века. Очерки социально-экономической и политической истории. Ташкент: Изд-во Академии наук Узбекской ССР, 1959.

Акрамова К., Акрамов Н. Востоковед Михаил Степанович Андреев (научно-биографический очерк). Душанбе: Ирфон, 1973.

Арендаренко Г. Бухара и Афганистан в начале 80-х гг. XIX в. М.: Главная редакция восточной литературы, 1974.

Астанова Г. Ю. Документы из архивов Узбекистана по истории Таджикистана XIX – нач. XX века // ОНУ. 1991. № 8. С. 55–60.

Бабаджанов Б. М. Дукчи Ишан и Андижанское восстание 1898 г. // Подвижники ислама: культ святых и суфизм в Средней Азии и на Кавказе / Ред. С. Н. Абашин, В. О. Бобровников. М.: РАН, 2003. С. 241–277.

Бабаджанов Б. М. Кокандское ханство: власть, политика, религия. Токио, Ташкент: Программа NIHU, Центр исследований исламского региона Токийского университета / Институт востоковедения Академии наук Республики Узбекистан, 2010.

Бейсембиев Т. К. Высшая администрация Ташкента и юга Казахстана в период Кокандского ханства: 1809–1865 (просопографический обзор по кокандским хроникам) // Историко-культурные взаимосвязи Ирана и Дашт-и Кипчака в XIII–XVIII вв. Алматы: Дайк-Пресс, 2004.

Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. М.: Восточная литература, 2002.

Гуломов С. О некоторых подлинных документах из коллекции рукописных произведений фонда ИВ АН РУз // История и культура Центральной Азии / Ред. Б. Бабадьянов, Я. Кавахара. Токио: Отделение исламских региональных исследований, Центр развития гуманитарных наук, Высшая школа гуманитарных наук и социологии Токийского университета, 2012. С. 135–170.

Давидович Е. А. Усиление феодальной раздробленности. Жизнь таджиков в Бухарском ханстве в XVII и первой половине XVIII в. // История таджикского народа / Ред. Б. И. Искандаров, А. М. Мухтаров. М.: Наука, 1963–1965. Т. 2: Поздний феодализм (XVII в. – 1917 г.). С. 21–56.

Давидович Е. А. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. М.: Наука, 1970.

Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв.: сущность и трансформация // Формы феодальной земельной собственности и владения на Ближнем и Среднем Востоке. Бартольдовские чтения 1975 г. / Ред. Б. Г. Гафуров, Г. Ф. Гирс, Е. А. Давидович. М.: Наука, 1979.

Дмитриева Л. В., Муратов С. Н. Описание тюркских рукописей Института востоковедения II. М.: Наука, 1975.

Ильясов С. И. Земельные отношения в Киргизии в конце XIX – нач. XX в. Фрунзе: Изд-во Академии наук Киргизской ССР, 1963.

Камалов С. К. Каракалпаки в XVIII–XIX веках: к истории взаимоотношений с Россией и среднеазиатскими ханствами. Ташкент: Фан, 1968.

Каюмова Х. А. Народная метрология и хронология таджиков Каратегина, Дарваза и Западного Памира XIX – нач. XX в. / Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Худжанд, 2009.

Кисляков Н. А. Патриархально-феодальные отношения среди оседлого населения Бухарского эмирата в конце XIX – нач. XX в. М.: Наука, 1962.

Костин Б. А. Михаил Дмитриевич Скобелев. М.: Молодая гвардия, 2000.

Литвинский Б. А., Акрамов Н. М. Александр Александрович Семенов (научно-библиографический очерк). М.: Наука, 1971.

Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. (по материалам «Вакуфнаме»). Ташкент: Фан, 1966.

Мукминова Р. Г. Социальная дифференциация населения городов Узбекистана в XV–XVI вв. Ташкент: Фан, 1985.

Набиев Р. Н. Из истории Кокандского ханства (Феодальное хозяйство Худояр-хана). Ташкент: Фан, 1973.

Описание таджикских и персидских рукописей Института народов Азии / Ред. Н. Д. Миклухо-Маклай. М.: Изд-во восточной литературы, 1964. Т. 1.

Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). Ташкент: Изд-во СамГУ, 1963.

Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан: История / Ред. Д. Ю Юсупов, Р. П. Джалилов. Ташкент: Фан, 1998.

Учинчи китоб (XIX асрнинг иккинчи ярмидан XX аср бошларигача). Ташкент: Ўкитувчи, 1975.

Халфин Н. А. Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX века). М.: Наука, 1974.

Центральная Азия в составе Российской империи / Ред. С. Абашин и др. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Чехович О. Д. О размере хераджа в Бухаре XIX века // ОНУ. 1961. № 3. С. 38–44.

Чехович О. Д. К проблеме земельной собственности в феодальной Средней Азии // ОНУ. 1976. № 11. С. 36–44.

Шаниязов К. Об основных видах земельной собственности и размерах хараджа в Бухарском ханстве в конце XIX – нач. XX века (по этнографическим данным) // ОНУ. 1962–1963. С. 51–56.

Иллюстрации

Карта 1. Центральная Евразия в нач. XIX в. © Bettina Hofleitner

Карта 2. Средняя Азия до российской колонизации. © Bettina Hofleitner

Карта 3. Русский Туркестан. © Bettina Hofleitner

Ил. 1. Фрагмент карты владений Мухитдина Ходжи в окрестностях канала Анхор, Ташкент. Из личного архива Волиды Ахроровой и Хамидулло Кабулниёзова

Ил. 2. «Глазомерный чертеж расположенья спорных земель в Джалаире и Шаид-Балгалы Ямской волости и Джизакского уезда». 1904. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 634. Б. н.

Ил. 3. Султан Санджар и старуха, сер. XVIII в. Холст, масло, 91,4 × 88,9 см. Бруклинский музей. Картина передана в дар Ирмой Б. Уилкинсон в знак памяти о ее покойном муже, специалисте по исламскому искусству Чарльзе К. Уилкинсоне. 1997.108.4.

Ил. 4. «Выборы казиев» при российском правлении. Юмористический журнал «Муштум». 17–18.09.1937

Ил. 5. Судебный доклад для эмирского суда в Бухаре. Б. д. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 4

Ил. 6. Документ, подтверждающий действительность вакфа. Ташкент. 12.03.1884. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32597. Б. н. [2]

Ил. 7. Фрагмент фетвы: печати и ответы (башад). 1884. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 126. Л. 1

Ил. 8. Решение по делу о клевете. Занги-Ата, 19.01.1890 [лицевая сторона]. ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 23. Л. 26

Ил. 9. Решение по делу о клевете. Занги-Ата, 19.01.1890 [оборотная сторона]. ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 23. Л. 26 об

Ил. 10. Черновик ривайата. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 17a.

Ил. 11. Письмо Мухитдина Ходжи русскому прокурору. Слева на полях – цитаты из юридических источников. 06.04.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 55 об.

Примечания

1

Каххар А. Сказки о былом. Повести и рассказы / Пер. Абдулла Каххар. М.: Художественная литература, 1987. С. 315–318.

2

В этой книге я использую словосочетания «российская Средняя Азия (или Центральная Азия)» и «русский Туркестан» как синонимы.

3

«Белым царем» жители Средней Азии называли российского императора.

4

Общие сведения об антиколониальных движениях в Средней Азии см.: Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

5

Джида (дикая маслина, лох серебристый) – растение рода Elaeagnus.

6

Для ознакомления с исследованиями российского колониализма в Средней Азии см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford: Oxford University Press, 2008.

7

То же отмечает и Кольски: Kolsky E. Introduction // LHR. 2010. Vol. 28. № 4. Р. 973.

8

Buskens L. Sharia and the Colonial State // The Ashgate Research Companion to Islamic Law / Eds R. Peters, P. Bearman. Farnham: Ashgate, 2014. Р. 209–221; Layish A. The Transformation of the Sharī‘a from Jurists’ Law to Statutory Law in the Contemporary Muslim World // WDI. 2004. Vol. 44. № 1. Р. 85–113.

9

Общий обзор см.: Sartori P., Shahar I. Legal Pluralism in Muslim-Majority Colonies: Mapping the Terrain // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 637–663.

10

Ваэль Халлак называет данный процесс энтекстуализацией (entexting). См.: Hallaq W. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 547–548; Strawson J. Revisiting Islamic Law: Marginal Notes from Colonial History // GLR. 2003. Vol. 12. № 3. Р. 362–383; Giunchi E. The Reinvention of Sharī‘a under the British Raj: In Search of Authenticity and Certainty // JAS. 2010. Vol. 69. № 4. Р. 1119–1142; Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. Р. 25, 192.

11

Gazzini C. When Jurisprudence Becomes Law: How Italian Colonial Judges in Libya Turned Islamic Law and Customary Practice into Binding Legal Precedent // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 746–770.

12

Martin V. Kazakh Oath-Taking in Colonial Courtrooms: Legal Culture and Russian Empire-Bulding // Kritika. 2004. Vol. 5. № 3. Р. 483–514.

13

Layish A. The Transformation of the Sharī‘a from Jurists’ Law to Statutory Law in the Contemporary Muslim World. Р. 85–113; Brown N. J. Shari‘a and State in the Modern Muslim Middle East // IJMES. 1997. Vol. 29. № 3. Р. 359–376.

14

Christelow A. Islamic Law and Judicial Practice in Nigeria: An Historical Perspective // JMMA. 2010. Vol. 22. № 1. Р. 185–204.

15

Messick B. The Calligraphic State: Textual Domination and History in a Muslim Society. Berkeley: University of California Press, 1993. Р. 58–66.

16

Hallaq W. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations.

17

Pirie F. The Anthropology of Law. Oxford: Oxford University Press, 2013. Р. 11. Правовой плюрализм является предметом многочисленных исследований, по большей части в области правовой антропологии. См. два недавних обобщающих обзора литературы по новой и новейшей истории: Benton L., Ross R. J. Empires and Legal Pluralism: Jurisdiction, Sovereignty, and Political Imagination in the Early Modern World // Legal Pluralism and Empires, 1500–1850 / Eds L. Benton, R. J. Ross. New York: New York University Press, 2013. Р. 1–17; Sartori P., Shahar I. Legal Pluralism in Muslim-Majority Colonies: Mapping the Terrain. P. 637–663.

18

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia: Forum Shopping from Britain to Baroda // LHR. 2010. Vol. 28. № 4. Р. 979–1009.

19

Hussin I. The Pursuit of the Perak Regalia: Law and the Making of the Colonial State // LSI. 2007. Vol. 32. № 3. Р. 759–788; Sartori P. Authorized Lies: Colonial Agency and Legal Hybrids in Tashkent, c. 1881–1893 // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 688–717.

20

Parker K. M. The Historiography of Difference // LHR. 2005. Vol. 23. № 3. Р. 685–695.

21

Об ограничениях парадигмы сопротивления и господства см.: Moore S. F. Certainties Undone: Fifty Turbulent Years of Legal Anthropology, 1949–1999 // JRAI. 2001. Vol. 7. № 1. Р. 103–106.

22

Maurer B. The Cultural Power of Law? Conjunctive Readings // LHR. 2004. Vol. 38. № 4. Р. 843.

23

Comaroff J. L. Colonialism, Culture, and the Law: A Foreword // LSI. 2011. № 26. Р. 307.

24

Ibid. Р. 314.

25

Merry S. E. Comments on Comments // LSR. 2004. Vol. 38. № 4. Р. 861–866.

26

Subrahmanyam S. Courtly Encounters: Translating Courtliness and Violence in Early Modern Eurasia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. Р. 25.

27

Ibid. Р. 29–30.

28

Парадигма «закон и общество» появилась в социально-правовых исследованиях 1970-х годов как реакция на более ранние научные работы, где закон (право) рассматривался как юридическая тематика, тяготеющая к функционализму. Согласно данной парадигме, закон и общество являются взаимоопределяющими сферами; следовательно, закон следует изучать как часть сложной системы социальной жизни. Об истории и критике этой парадигмы см.: Tomlins C. What is Left of the Law and Society Paradigm after Critique? Revisiting Gordon’s «Critical Legal Histories» // LSI. 2012. Vol. 31. № 1. Р. 155–166.

29

Здесь я следую методу, продемонстрированному в следующей работе: Rao V. N., Shulman D., Subrahmanyam S. Textures of Time: Writing History in South India 1600–1800. New York: Other Press, 2003.

30

Чўлпон A. Кеча ва кундуз. Ташкент: Шарк, 2000. С. 264.

31

Ibid. Р. 265.

32

Ewick P., Silbey S. S. The Common Place of Law: Stories from Everyday Life. Chicago: University of Chicago Press, 1998. Р. 17.

33

Именно так понимают термин «сознание» Джин и Джон Комарофф. См.: Comaroff J., Comaroff J. Of Revelation and Revolution: Christianity, Colonialism, and Consciousness in South Africa. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

34

Silbey S. Legal Consciousness // New Oxford Companion to Law / Eds P. Cane, J. Conaghan. Oxford: Oxford University Press, 2008. Р. 695–696.

35

Skinner Q. Vision of Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Vol. 1: Regarding Method.

36

В этой книге я употребляю термин «шариат» как эмическую категорию. Таким образом, я подхожу к «исламскому праву» как к области, включающей как юридическую логику, так и культурные представления простых подданных. Похожий подход используется здесь: Scheele J. Councils without Customs, Qadis without State: Property and Community in the Algerian Touat // ILS. 2010. Vol. 17. № 3. Р. 351. Сн. 3.

37

Sartori P. Judicial Elections as a Colonial Reform: The Qadis and Biys in Tashkent, 1868–1886 // CMR. 2008. Vol. 49. № 1. Р. 79–100.

38

06.05.1909. ЦГАРУз. Ф. I-365. Оп. 1. Д. 85. Л. 117 об.; 12.01.1908. ЦГАРУз. Ф. I-366. Оп. 1. Д. 95. Л. 12.

39

Более подробную разработку данной идеи см. в другой моей работе: Sartori P. The Evolution of Third-Party Mediation in Sharī‘a Courts in 19th– and Early 20th-Century Central Asia // JESHO. 2011. Vol. 54. № 3. Р. 311–352.

40

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia…

41

Здесь я привожу аргумент С. Силби: Silbey S. S. After Legal Consciousness // Annual Review of Law and Social Sciences. 2005. № 1. Р. 360.

42

Newbigi E., Denault L., De R. Introduction: Personal Law, Identity Politics and Civil Society in Colonial South Asia // IESHR. 2009. Vol. 46. № 1. Р. 2. См. также статьи, опубликованные в следующем номере журнала Law and History Review: Forum: Maneuvering the Personal Law System in Colonial India // LHR. 2010. Vol. 28. № 4.

43

Saha J. A Mockery of Justice? Colonial Law, the Everyday State and Village Politics in the Burma Delta, c. 1890–1910 // PP. 2012. № 217. November. Р. 187–212.

44

European Expansion and Law: the Encounter of European and Indigenous Law in 19th and 20th Century Africa and Asia / Eds W. Mommsen, J. de Moor. Oxford; New York: Berg, 1992; Tamanaha B. Z. Understanding Legal Pluralism: Past to Present, Local to Global // SLR. 2007. № 29. Р. 381–386.

45

Riles A. Law as Object // Law and Empire in the Pacific: Fiji and Hawai’i / Eds S. E. Merry, D. Brenneis. Santa Fe: School of American Research Press, 2004. Р. 187–212; Peterson D. R. Morality Plays: Marriage, Church Courts, and Colonial Agency in Central Tanganyika, ca. 1876–1928 // AHR. 2006. Vol. 111. № 4. Р. 983–1010; Chatterjee N. Muslim or Christian? Family Quarrels and Religious Diagnosis in a Colonial Court // AHR. 2012. Vol. 117. № 4. Р. 1101–1122.

46

См. обзор литературы в следующем разделе.

47

Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 43–60.

48

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. Р. 412.

49

См. манифест издателей журнала Kritika: The Imperial Turn // Kritika. 2006. Vol. 7. № 4. Р. 706.

50

Benton L. Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History: 1400–1900. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Р. 3.

51

Г. Балачандран рекомендует сделать шаг назад от «глобального» к «региональному»: Balachandran G. Claiming Histories beyond Nations: Situating Global History // IESHR. 2012. Vol. 49. № 2. Р. 267; Scheele J. Smugglers and Saints of the Sahara: Regional Connectivity in the Twentieth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. Р. 12.

52

Bayly C. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914: Global Connections and Comparisons. Malden, MA: Blackwell, 2004. Р. 8.

53

Подробную иллюстрацию данного подхода см.: Lewis E. B. Frontier as Resource: Law, Crime, and Sovereignty on the Margins of Empire // CSSH. 2013. Vol. 55. № 2. Р. 241–272.

54

Ghosh D. Another Set of Imperial Turns? // AHR. 2012. Vol. 118. № 3. June. Р. 772–793.

55

Benton L. Law and Colonial Cultures… Р. 3.

56

Benton L. Law and Empire in Global Perspective: Introduction // AHR. 2012. Vol. 117. № 4. October. Р. 1094.

57

Benton L. Law and Colonial Cultures… Р. 3.

58

Ibid. Р. 13.

59

Ibid. Р. 148–149.

60

Ibid. Р. 168.

61

Ibid. Р. 180–182.

62

Benton L. Law and Empire in Global Perspective: Introduction. P. 1098.

63

Benton L. Law and Colonial Cultures… Р. 168; Comaroff J. L. Colonialism, Culture, and the Law…

64

Makinde A. K., Ostien P. Legal Pluralism in Colonial Lagos: The 1894 Petition of the Lagos Muslims to Their British Colonial Masters // WDI. 2012. № 52. Р. 51–68.

65

Shereikis R. From Law to Custom: The Shifting Legal Status of Muslim Originaires in Kayes and Medine, 1903–1913 // Journal of African Studies. 2001. № 42. Р. 261–283.

66

Еще один пример – судьба казиев в Пенджабе при британском правлении, см.: Ivermee R. Shari‘at and Muslim Community in Colonial Punjab, 1865–1885 // MAS. 2013. Vol. 47. № 5. Р. 1–28.

67

Stoler A. L. Along the Archival Grain: Epistemic Anxieties and Colonial Commonsense. Princeton: Princeton University Press, 2009. Р. 215–216.

68

Stoler A. L. Along the Archival Grain. P. 209.

69

Ibid.

70

Renucci F. Le juge et la connaissance du droit indigène. Eléments de comparaison entre l’Algérie et la Libye aux premiers temps de la colonization // Le juge et l’Outremer. Médée ou les impératifs du choix / Eds B. Durand, E. Gasparini. Lille: Centre d’Histoire Judiciaire, 2007. Vol. 3. Р. 211–226.

71

Gazzini C. When Jurisprudence Becomes Law: How Italian Colonial Judges in Libya Turned Islamic Law and Customary Practice into Binding Legal Precedent // JESHO. 2012. Vol. 55. № 4–5. Р. 749.

72

О популяризации данного текста с целью кодификации англо-магометанского права см.: Travers R. Ideology and Empire in Eighteenth-Century India: The British Bengal. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. Р. 123; Giunchi E. The Reinvention of Sharī‘a under the British Raj: In Search of Authenticity and Certainty // JAS. 2010. Vol. 69. № 4.

73

Несомненно, «Ал-Хидайа» входила в программу «традиционного» исламского образования среднеазиатских медресе. Однако местные правоведы опирались также на десятки других исламских текстов, представляющих равнозначную важность. «Ан-Нукайа», также известная как «Мухтасар ал-Викайа фи масаил ал-Хидайа» (автор – Убайдуллах ибн Мас‘уд Садр аш-Шари‘а ас-Сани (ум. 1346)), приобрела такую популярность в Средней Азии, что комментарий к ней (шарх) был переведен на фарси в период раннего Нового времени; см.: Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus (République autonome du Karakalpakstan, Ouzbékistan). Fonds arabe, persan, turkī et karakalpak. Rome: Istituto per l’Oriente C. A. Nallino, 2007. Р. 108–109.

74

Согласно наблюдениям Гислен Лидон, «Мухтасар» Халиля ибн Исхака был наиболее цитируемым юридическим пособием в мусульманских судах Сенегала при французском правлении. См.: Lydon G. Droit islamique et droits de la femme d’après les registres du Tribunal Musulman de Ndar (Saint-Louis du Sénégal) // Canadian Journal of African Studies. 2007. Vol. 41. № 2. Р. 298.

75

В Нигере «предпочтение, отдаваемое французскими должностными лицами кодифицированному праву, стремилось сдвинуть правовой дискурс в сторону маликитского права, уже доступного в письменном виде»: Cooper B. M. Marriage in Maradi: Gender and Culture in a Hausa Society in Niger, 1900–1989. Portsmouth, NH: Heinemann, 1997. Р. 38. Согласно Беньямину Соаресу, подобные процессы также происходили при колониальном правлении в современном (до 1960 года. – Примеч. пер.) Мали: Soares B. The Attempt to Reform Family Law in Mali // DWI. 2009. Vol. 49. № 3–4. Р. 403.

76

[Крафт И. И.] Положение об управлении в степных областях // Крафт И. И. Сборник узаконений о киргизах степных областей. Оренбург: Тип. П. Н. Жаринова, 1898. С. 103, 108 (с. 119–120, 125); Материалы по киргизскому землепользованию. Сыр-Дарьинская область. Аулиеатинский уезд. Ташкент: Тип. В. М. Ильина, 1915. С. 54–55; Материалы по киргизскому землепользованию района реки Таласа Черняевского и Аулиеатинского уездов Сыр-Дарьинской области. Ташкент: Тип. В. М. Ильина, 1915. С. 100. См. также: Campbell I. W. Settlement Promoted, Settlement Contested: the Shcherbina Expedition of 1896–1903 // CAS. 2011. Vol. 30. № 3–4. Р. 425.

77

Pravilova E. The Property of Empire. Islamic Law and Russian Agrarian Policy in Transcaucasia and Turkestan // Kritika. 2011. Vol. 12. № 2. Р. 361–366.

78

Российские законы распространялись на землю, которая ранее принадлежала среднеазиатским мусульманским политиям и называлась амляк. Слово «амляк» является калькой с арабского термина «амлак», заимствованного из административного жаргона Бухарского эмирата и обозначавшего «государственную землю» (см. гл. 3). Если бы законотворцы ориентировались на оттоманскую «Маджаллу», они бы воспользовались другим термином (например, мири или арази-йи мамлакат); см.: Mundy M., Smith R. S. Governing Property, Making the Modern State: Law, Administration and Production in Ottoman Syria. London: I. B. Tauris, 2007.

79

Werth P. Changing Conceptions of Difference, Assimilation, and Faith in the Volga-Kama Region, 1740–1870 // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 178; Haule S. «…us et coutumes adoptees dans nos guerres d’Orient». L’expérience colonial russe et l’expédition d’Alger // Cahiers du Monde russe. 2004. Vol. 45. № 1–2. Р. 292–320.

80

Дингельштедт Н. Заметки: судебное преобразование в Туркестане // ЖГУП. 1892. № 9. С. 5.

81

Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism. Richmond, UK: Curzon, 2001; Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. М.: Восточная литература, 2002; Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier. Montreal: McGill-Queen’s Press, 2002; Kemper M. Herrschaft, Recht und Islam in Daghestan: Von den Khanaten und Gemeindebünden zum ǧihād-Staat. Wiesbaden: Harrassowitz, 2005; Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia.

82

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 273.

83

Ibid. Р. 258.

84

Ibid. Р. 259.

85

Однако из этого не следует, что у местных правителей не было причины требовать точной информации о мире, которым они правили. См.: Sartori P. Seeing like a Khanate: On Archives, Cultures of Documentation, and 19th-Century Khorezm // JPS. 2016. Vol. 8. № 2. Р. 228–257.

86

О том, каких сценариев придерживались подданные британских колоний, см.: Peterson D. R. Morality Plays: Marriage, Church Courts, and Colonial Agency in Central Tanganyika, ca. 1876–1928 // AHR. 2006. Vol. 111. № 4.

87

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 149.

88

Начальник Кураминского уезда в Сыр-Дарьинское областное правление. Август 1885. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4082. Л. 31–31 об.

89

Там же. Л. 30.

90

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 148–150.

91

Лыкошин Н. С. Казии (народные судьи): бытовой очерк оседлого населения Туркестана // Русский Туркестан. Ташкент: Тип. «Русский Туркестан», 1899. Сб. 1. Приложение к газете «Русский Туркестан». С. 95–96.

92

Один из примеров – Мирза Раджаб Абдужаббаров, всю жизнь проработавший переводчиком в комендантском управлении в Джизаке. Он получил несколько орденов, включая орден Св. Анны. См. послужной список Абдужаббарова: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 2850. Л. 31–32.

93

Александр Людвигович Кун – востоковед, которому мы обязаны «открытием» архива хивинских ханов в процессе российской осады г. Хивы в 1873 году. Кун также провел подробное исследований имущественных отношений и финансовых практик в Хорезмском оазисе при правлении династии Кунгратов. Подробнее см.: Azad A., Yastrebova O. Reflections on an Orientalist: Aleksandr Kuhn (1840–1888), the Man and His Legacy // IS. 2015. Vol. 48. № 5. Р. 675–694.

94

Нил Лыкошин предполагает, что приставы, к примеру, были просто завалены прошениями (6–12 тысяч прошений в год): Лыкошин Н. Полжизни в Туркестане. Очерки быта туземного населения. Пг., 1916. С. 33–34, 38.

95

Арендаренко Г. А. Досуги в Туркестане, 1874–1889. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1889. С. 174.

96

Иногда переводчики набирались из коренных жителей, окончивших русские школы. См., например, дело некоего Саита Акбергенова, в которое вложен его аттестат об окончании в 1912 году Педагогического института г. Перовска с оценками: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 2059. См. также послужной список Исыма Аскарова, окончившего Ташкентское городское училище в 1912 году: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6083. Л. 2.

97

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 291.

98

См. гл. 2.

99

О понятии сближения см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 35, 98, 284.

100

Martin V. Law and Custom in the Steppe… Р. 4, 43. См. также: Werth P. Changing Conceptions of Difference, Assimilation, and Faith in the Volga-Kama Region, 1740–1870. Р. 170, 184–185.

101

По требованию российских властей казахи подготовили обзоры своих норм права, которые должны были использоваться как юридические прецеденты при рассмотрении последующих дел. Однако данные правовые компендиумы, по всей видимости, были составлены с тем расчетом, что их будут читать, истолковывать и, возможно, использовать исключительно иностранцы – то есть российские чиновники. До сих пор нет ни одного доказательства, что казахи пользовались данными кодексами хотя бы в одном случае применения обычного права. Я кратко рассматриваю этот вопрос здесь: Sartori P. Murder in Manghishlaq: Notes on an Instance of Application of Qazaq Customary Law in Khiva // DI. 2012. Vol. 88. № 2. Р. 217–257.

102

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. Р. 400.

103

Репрезентативную параллель представляет французский подход к обычному праву в Северной Африке. См.: Scheele J. A Taste for Law: Rule Making in Kabylia (Algeria) // CSSH. 2008. Vol. 50. № 4. Р. 895–919.

104

Аноним [Махмуд Ходжа Бихбуди]. Кази ва бийлар хаккинда лайиха // Айина. 1913. № 5. С. 106–108.

105

Проект упразднения народных судов в Туркестанском крае. 1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6009. Л. 166 об.

106

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6009. Л. 163 об. – 164, 169 об.

107

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 269.

108

Данный подход повсеместно применяется в статьях следующего сборника: Muslim Family Law in Sub-Saharan Africa: Colonial Legacies and Post-Colonial Challenges / Eds S. Jeppie, E. Moosa, R. Roberts. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010.

109

Логически можно заключить, что доклад относится к началу XX века: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 29.

110

Данный факт ставит под сомнение предположение, что местные обращались с жалобами в колониальные суды, а не к бюрократической машине колонии. См.: Merry S. E. Colonial Law and Its Uncertainties // LHR. 2010. Vol. 28. № 4. Р. 1068.

111

Schacht J. Introduction to Islamic Law. Oxford: Clarendon Press, 1965. Р. 188–198; Hallaq W. B. The Origins and the Evolution of Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2005; Masud M. K., Peters R., Powers D. Qāḍīs and Their Courts: An Historical Survey // Dispensing Justice in Islam: Qadis and Their Judgements / Eds M. Khalid Masud, R. Peters, D. Powers. Leiden: Brill, 2006. Р. 1–44. Примечательным исключением из данной тенденции являются труды Матьё Тиллье. См., например: Tillier M. Judicial Authority and Qāḍīs’ Autonomy under the Abbasids // Al-Masaq: Journal of the Medieval Mediterranean. 2014. Vol. 26. № 2. Р. 119–131.

112

Об арбитрах см.: Othman A. «And Amicable Settlement Is Best»: Ṣulḥ and Dispute Resolution in Islamic Law // Arab Law Quarterly. 2007. № 21. Р. 64–90; Hallaq W. B. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 159–164.

113

Tamdoğan I. Ṣulḥ and the 18th Century Ottoman Courts of Üsküdar and Adana // ILS. 2008. Vol. 15. № 1. Р. 55–83; Sartori P. The Evolution of Third-Party Mediation in Sharī‘a Courts in 19th-and Early 20th-Century Central Asia // JESHO. 2011. Vol. 54. № 3. Р. 311–352.

114

Подробнее о данном подходе см.: Pirie F. The Anthropology of Law. Oxford: Oxford University Press, 2013. Р. 97–103.

115

Подробнее о мазалиме см.: Nielsen J. S. Secular Justice in an Islamic State: Maẓālim under the Baḥrī Mamlūks, 662/1264–789/1387. Leiden: Brill, 1985. Р. 9. О роли государства в разрешении конфликтов в османский период см.: Ben-Bassat Y. Petitioning the Sultan: Protesters and Justice in Late Ottoman Palestine. London: I. B. Tauris, 2013. Р. 24–28.

116

Burak G. The Second Formation of Islamic Law: The Post-Mongol Context of the Ottoman Adoption of a School of Law // CSSH. 2013. Vol. 55. № 3. Р. 579–602.

117

Hallaq W. B. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations.

118

Данную идею я позаимствовал у Ф. Х. Стюарта, см.: Stewart F. H. False Friends: Overlapping Terminology in Arab Customary Law and in Islamic Law. Доклад 6-й конференции Международного общества исследований в области исламского права. Эксетер, 13 июля 2009 года.

119

Bourdieu P. The Force of Law: Toward a Sociology of the Juridical Field // HLJ. 1986–1987. № 38. Р. 816.

120

Ibid. Р. 806.

121

Литвинский Б. А., Акрамов Н. М. Александр Александрович Семенов (научно-библиографический очерк). М.: Наука, 1971. С. 43–44.

122

Семенов А. А. Очерк устройства центрального административного управления Бухарского ханства позднейшего времени. Сталинабад: Изд-во Академии наук Таджикской ССР, 1954. С. 24, 32.

123

Pirie F. Legal Autonomy as Political Engagement: The Ladakhi Village in the Wider World // LSR. 2006. Vol. 40. № 1. Р. 77–103.

124

Scheele J. Rightful Measures: Irrigation, Land, and the Sharī‘ah in the Algerian Touat // Legalism: Anthropology and History / Eds P. Dresch, H. Skoda. Oxford: Oxford University Press, 2012. Р. 198.

125

Данный подход к исследованию правового плюрализма раскрывается в следующих работах: Benton L. Law and Colonial Cultures…; Benton L., Ross R. J. Empires and Legal Pluralism: Jurisdiction, Sovereignty, and Political Imagination in the Early Modern. P. 3–7.

126

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. P. 250. Похожую интерпретацию см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… P. 246. Моррисон здесь пользуется термином «светские власти».

127

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 251.

128

Здесь мой подход противоречит позиции Р. Круза, см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 250; Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 246.

129

Murphey R. Mustafa Safi’s Version of the Kingly Virtues as Presented in His Zübdet’ül Tevarih, or Annals of Sultan Ahmed, 1012–1023 A. H./1603–1614 AD // Frontiers of Ottoman Studies / Eds C. Imber, K. Kiyotaki. London: I. B. Tauris, 2005. № 1. Р. 5–24.

130

Benton L. Not Just a Concept: Institutions and the «Rule of Law» // JAS. 2009. Vol. 68. № 1. Р. 119.

131

Назначение казиев правителем характерно для всей истории суннитского права в целом. См.: Calero Secall M. I. Ruler and Qāḍīs: Their Relationship during the Naṣrīd Kingdom // ILS. 2000. Vol. 7. № 2. Р. 235–255. Данная работа поднимает множество вопросов. В частности, суннитская теория судопроизводства предполагает, что судебная деятельность казиев по-прежнему считается действительной, даже если судьи были назначены де-факто правительством, властвующим незаконно; см.: Schacht J. An Introduction to Islamic Law. Oxford: Oxford Unversity Press, 1982. Р. 187. На практике правитель мог опосредованно руководствоваться общественным мнением при выборе кандидата; см.: Rebstock U. A Qāḍī’s Errors // ILS. 1999. Vol. 6. № 1. Р. 1–37.

132

Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602. Л. 254б.

133

Данное утверждение встречается в следующем бухарском юридическом сборнике: Маджму‘а ва та’рих-и Мулла-зада. Ташкент. ИВАНРУз № 9767. Л. 37б. Оно сопровождается отсылкой к юридическому источнику XV века, цитата: «Назначение судьи справедливым самовластным правителем – законно. Однако должна быть очевидна его [судьи] справедливая натура» (таклид-и каза ас-султан-и ‘адил ва джабир джа’из аст амма ал-‘адил-и хвуд захир аст): Ихтийар ад-Дин бин Гийас ал-Хусейни. Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар. Ташкент. ИВАНРУз № 5438. Л. 13б; Bodleian. Fraser 239. Fol. 4b–5a. Один из разделов сборника «Мухтар ал-ихтийар» посвящен назначению (таклид) на должность казия и снятию (‘азл) с нее.

134

Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602. Л. 255б.

135

Там же.

136

Там же. Л. 256б–257а.

137

О данном эпизоде кратко упоминается в следующем источнике: The Personal History of a Bukharan Intellectual. The Diary of Muḥammad Sharīf Ṣadr-i Ziyā / Transl. R. Shukurov, ed. E. Allworth. Leiden: Brill, 2004. P. 299. Подробнее о суннито-шиитских конфликтах см.: Khalid A. Society and Politics in Bukhara, 1868–1920 // CAS. 2000. Vol. 19. № 3–4. P. 367–396.

138

The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 257.

139

Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602. Л. 257а.

140

Там же. Л. 257б–258а. Краткое упоминание об этом эпизоде: The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 299.

141

Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Л. 258а.

142

Еще одна (не столь неприятная и не столь подробная) история о попытке продвинуться по карьерной лестнице судебной иерархии приводится в следующем источнике: Мир Саид Мухьи ад-Дин бин Мир Саид Хабибуллах Фатхабади. Хатират. Ташкент. ИВАНРУз. № 328/IV.

143

Первый источник, в котором дается ясное (пусть и краткое) представление об этой борьбе: Dudoignon S. A. Les «tribulations» du juge Ziyā. Histoire et mémoire du clientélisme politique à Boukhara (1868–1929) // AHSS. 2004. Vol. 59. № 5–6. Р. 1095–1135.

144

Это явно подтверждается различными свидетельствами о назначении и отставке судебных должностных лиц; подробнее см.: The Personal History of a Bukharan Intellectual…

145

Кази Мухаммад Вафа Карминаги. Тухфат ал-хани. Ташкент. ИВАНРУз. № 16. Л. 264б: инайат-нама-и шахрийар-ра бар сар-и у нишанда. За эту ссылку приношу благодарность Андреасу Вилду. Обычно грамоту в тюрбан новоназначенному судье заправлял парваначи – один из административных служащих, которого можно назвать «придворным управляющим». См.: Ханыков Н. В. Описание Бухарского ханства. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1843. С. 185. См. также: Садр ад-Дин ‘Айни. Бухара инкилабининг та’рихи / Ред. Ш. Шимада, Ш. Тошева. Токио: Отделение исследований исламского региона; Центр развития гуманитарных наук; Высшая школа гуманитарных наук и социологии; Токийский университет, 2010. С. 22: амирнинг йарлигини башига сукуб. Церемониальное заправление йарлика в тюрбан входило и в ритуалы назначения на другие посты, в том числе на пост сборщика налогов (амлакдар); см.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 746. Л. 83.

146

[Садри Зиё.] Тарджума-и ахвал-и Кази ‘Абд аш-Шакур. Ташкент. ИВАНРУз. № 1304/IV. Л. 98б.

147

Подробнее об этом человеке, работавшем судьей в Бухаре, и его предположительном влиянии на кабинет кази-калана (верховного судьи) в контексте бухарской культурной среды см.: The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 105, ref. 81.

148

[Садри Зиё.] Тарджума-и ахвал-и Кази ‘Абд аш-Шакур. Л. 101а – б.

149

Там же. Л. 101б.

150

The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 85, ref. 5.

151

См. приложение I.

152

[Садри Зиё.] Тарджума-и ахвал-и Кази ‘Абд аш-Шакур. Л. 102а – б.

153

Мирза Садик Мунши Джандари. Мунша’ат ва маншурат. Ташкент. ИВАНРУз. № 299. Л. 124a.

154

На сегодняшний день опубликованы лишь два таких юридических текста. Тем не менее известно, что существует еще множество текстов подобного рода, так как они на протяжении истории вносились в различные каталоги. См.: Самаркандские документы XV–XVI вв. (О владениях Ходжи Ахрара в Средней Азии и Афганистане) / Ред. О. Д. Чехович. М.: Наука, 1974. Док. 14, 15. С. 303–310. Похожие тексты я обнаружил здесь: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 602. Л. 1–1 об.; ИВАНРУз. Хива козилик хужжатлари (собрание Аклии Алиакбаровой). Док. 16a, 71, 583, 645, 675, 685. Документы из последнего собрания (под той же нумерацией) кратко упоминаются здесь: Каталог хивинских казийских документов (XIX – нач. XX в.) / Ред. А. Урунбаев и др. Ташкент, Токио: Отделение исследований исламского региона, 2001.

155

Ольга Чехович называет сиджилль «подтверждающим документом»; см.: Самаркандские документы XV–XVI вв. С. 305. Термин «сиджилль» также можно встретить при изучении документов, определяющих условия создания вакфа (ед. ч. вакфийа или вакф-нама/вакф-наме). Данным термином обозначается свидетельство, прилагаемое к вакф-наме при фиктивном взыскании вакифом (вакфодателем) своего имущества. Таким образом, сиджилль выполняет также роль письменного подтверждения исхода судебного разбирательства. О ложных претензиях и условиях вакф-наме см.: Isogay K. A Commentary on the Closing Formula in the Central Asian Waqf Documents // Persian Documents / Ed. N. Kondo. London: RoutledgeCurzon, 2003. Р. 3–12. См. также: Бухарский вакф XIII в. Факсимиле / Изд., пер. с араб. и перс., введ. и коммент. А. К. Арендс, А. Б. Халидов, О. А. Чехович. М.: Наука, 1979. С. 24. Здесь термин «сиджилль» переводится как «акт официального утверждения». Также см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition: Turko-Persian Politics and Acculturation in Medieval Iran. Leiden: Brill, 2007. Р. 150. Здесь термин переводится как «endorsement» («подтверждение»).

156

В трех среднеазиатских ханствах термин «сиджилль» не обозначал нотариально заверенную запись содержания жалобы, как это было в более ранние периоды. Сиджилль содержал только запись казия о решении по делу; ср.: Ḥallaq W. B. The Qāḍī’s Dīwān (Sijill) before the Ottomans // BSOAS. 1998. Vol. 61. № 3. Р. 420; Masud M. K., Peters R., Powers D. S. Qāḍīs and Their Courts: An Historical Survey // Dispensing Justice in Islam: Qadis and Their Judgments / Eds M. K. Masud, R. Peters, D. S. Powers. Leiden: Brill, 2006. Р. 21. Подробную дискуссию о делопроизводстве османских казиев см.: Burak G. Evidentiary Truth Claims, Imperial Registers, and the Ottoman Archive: Contending Legal Views of Archival and Record-Keeping Practices in Ottoman Greater Syria (Seventeenth-Nineteenth Centuries) // BSOAS. 2016. Vol. 79. № 2. Р. 233–254.

157

На сегодняшний день известны четыре казийских книги, составленные в Хиве между 1893 и 1912 годами, то есть в период российского протектората. Вероятно, они были заведены для обеспечения соответствия нормам, установленным российскими колонизаторами. Эти нормы, регулировавшие порядок делопроизводства, облегчали взаимодействие между хивинской канцелярией и начальником Амударьинского отдела Туркестанского военного округа в г. Петроалександровске. См.: Шайхова А. О Хивинской казийской книге из фондов Института востоковедения АН УзССР // ОНУ. 1982. № 6/8. С. 53–57. В каталогах среднеазиатских юридических документов термин «сиджилль» обычно переводится как «регистр», что вводит в заблуждение. См.: Урунбаев А., Джураева Г., Гуломов С. Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан. Halle/Saale: Orientwissenschaftliches Zentrum der Martin-Luther-Universität Halle-Wittenberg, 2007. Док. 18, 22, 23, 68, 69; Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Samarkand; Istanbul: IICAS, 2012. Docs. 422, 423.

158

Важный пример исламского правового руководства XV в.: Ихтийар ад-Дин бин Гийас ад-Дин ал-Хусейни. Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар. Bodleian. Fraser 235. Fol. 16A, повсюду. Пример материала начала XVI века: ‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-Джавами ал-‘алийа фи ал-васа’ик аш-шар‘ийа ва ас-сиджиллат ал-мар‘ийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9138. Об этой рукописи и ее авторе см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222.

159

Маджму‘а-и васа’ик ва мурасалат. Ташкент. ИВАНРУз. № 8958. Л. 15a – б (нач. XX в.). Выражение пушт-и махзар сиджилл указывает на тот факт, что казий мог оформить сиджилль в виде заверения на обратной стороне искового заявления. Об одном из случаев применения данной практики см.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 90. Л. 1–1 об. Данный документ связан с делом о взыскании собственности, составляющей одну лошадь, истец – Мухаммад Са‘ид Ходжа, город Насаф (совр. Карши), 1884 год.

160

Мунша’ат-и Мирза Бахадир Ходжа бин Хусейн Ходжа Пирмасти. Ташкент. ИВАНРУз. № 2667. Л. 86б–87а (нач. XX в.).

161

Васа’ик-и мутафаррака. Ташкент. ИВАНРУз. № 6057/1. Л. 5a (сер. XIX в.); Васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 4594/II. Л. 44а – б (кон. XIX в.); Васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 8072. Л. 1б. Перевод образца документа (сиджилл хатт нусхаси) на чагатайский см.: Маджму‘а-и васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 7799. Л. 53a–55a (нач. XX в., Хазарасп, Хорезмский оазис).

162

Условия, определяемые такими документами, я обсуждаю здесь: Sartori P. The Birth of a Custom: Nomads, Sharī‘a Courts and Established Practices in the Tashkent Province, ca. 1868–1919 // ILS. 2011. Vol. 18. № 4. Р. 319.

163

Маджму‘а-и васа’ик ва мурасалат. Ташкент. ИВАНРУз. № 8958. Л. 15б: «васика-и кахкари»; Мунша’ат-и Мирза Бахадир Ходжа бин Хусейн Ходжа Пирмасти. Ташкент. ИВАНРУз. № 2667. Л. 87б: «сиджилл-и кахкара-и асб ва аштар ва мураккаб»; Васа’ик-и мутафаррака. Ташкент. ИВАНРУз. № 6057/1. Л. 5б: «васика-и хатт-и сиджилл»; Васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 4594/II. Л. 44б–45a: «васика-и кахкари»; Васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 8072. Л. 5a (то же словосочетание); Формулярник юридических документаций XX в. на таджикском языке, арабским графиком [1910 г.]. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 244. Л. 10a: «сиджилл-и кахкари». См. чагатайский перевод того же типа документа (хатт-и кахкарининг нусхаси): Маджму‘а-и васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 7799. Л. 56б–58б.

164

Назраллах-бай бин Кайил-бай, Мулла Султан-бай бин Мулла Сабир. Джунг-и фатава ва махзарат. Бухара: 1325/1907–1908. С. 473–474 (здесь «сиджилл-и аввал» и «сиджилл-и кахкари» соответственно).

165

См.: ИВАНРУз. Хива козилик хужжатлари (собрание Аклии Алиакбаровой). Док. 16a, 71, 583, 645, 675, 685. Данные документы касаются споров о праве владения землей и водой в Хорезме во второй половине XIX и начале XX века.

166

Так, в частных коллекциях мы находим множество свидетельств освобождения от судебных обязательств (ибра’). В этих документах также мог указываться исход дела. Если стороны приходили к компромиссу, шариатский суд, как правило, оформлял удостоверительный документ, фиксировавший условия мирного соглашения. Тем не менее встречаются и противоположные случаи, когда свидетельства об освобождении от судебных обязательств порождали дальнейшие конфликты, которые разрешались уже во внесудебном порядке; см.: Sartori P. Murder in Manghishlaq… Р. 217–257. Помимо того, в отдельных случаях подобные записи создавались намеренно в отсутствие судебных споров с целью удержать противника от подачи иска в будущем.

167

Мирза ‘Абд ал-‘Азим Бустани [Сами]. Тухфа-и шахи / Ред. Н. Джалали. Тегеран: Анджуман-и Асар ва Мафахир-и Фарханги, 1388ш/2010. С. 53.

168

Lambton A. S. Justice in the Medieval Persian Theory of Government // Studia Islamica. 1956. № 5. Р. 91–119; Lambton A. S. Islamic Mirror for Princes // Atti del covegno internazionale sul tema, La Persia nel Medioevo (Roma, 31 marzo – 5 aprile 1970). Roma: Accademia Nazionale dei Lincei, 1971. Р. 419–442; Subtelny M. E. A Late Medieval Persian Summa on Ethic: Kashifi’s Akhlāq-i Muḥsinī // IS. 2003. Vol. 36. № 4. S. 601–614.

169

Чехович О. Д. К истории Узбекистана в XVIII в. // Труды Института востоковедения. 1954. № 3. С. 62; Kügelgen A. von Die Legitimierung der mittelasiatischen Mangitendynastie in den Werken ihrer Historiker, 18.–19. Jahrhundert. Istanbul: Ergon, 2002. S. 285.

170

Здесь я не согласен с Роем Моттахедехом: Mottahedeh R. P. Loyalty and Leadership in an Early Islamic Society. London; New York: I. B. Tauris, 2001. Р. ix. Позицию, близкую к моей, см.: Karev Y. From Tents to City. The Royal Court of the Western Qarakhanids between Bukhara and Samarqand // Turko-Mongol Rulers, Cities and City Life / Ed. D. Durand-Guédy. Leiden: Brill, 2013. Р. 124.

171

Alam M. Shari‘a and Governance in the Indo-Islamic Context // Beyond Turk and Hindu: Rethinking Religious Identities in Islamicate South Asia / Eds D. Gilmartin, B. B. Lawrence. Gainesville, FL: University Press of Florida, 2000. Р. 220.

172

Оригинал: «Агар ма аз важх-и хун ва аб ва ситам [ва] гайр ба-султан ‘арз на-куним ба-ма амир ба-ча мухимм ба-кар аст?» Ахмад Махдум Мухандис-и Бухари, также известный как Ахмад-и Калла. Тарджимат ал-ахвал-и амиран-и Бухара-и шариф. Ташкент. ИВАНРУз. № 1987. Л. 54б. Компенсация за кровь (хун) – выплата родственникам убитого; скорее мера возмещения, чем мера наказания.

173

Matthee R. Was Safavid Iran an Empire? // JESHO. 2010. Vol. 53. № 1–2. Р. 247.

174

Низам ад-Дин ‘Абд ал-Васи‘ Низами [Бахарзи]. Манша’ ал-Инша’ / Сост. Абу ал-Касим Шихаб ад-Дин Ахмад Хвафи, ред. Рукн ад-Дин Хумайунфаррух. Тегеран: Интишарат-и данишгах-и милли-йи Иран, 1357ш/1978. Т. 1. С. 212. Здесь приведена репродукция грамоты о назначении Ходжи Маджд ад-Дина Мухаммада Хвафи на должность парваны. Парвана был обязан докладывать государю (ба мавкиф ‘арз расанида) о любых прошениях (хар нав‘-и ‘ариза-дашт), включая правовые споры (казайа-и шар‘и) и случаи, связанные с исполнением обычая (вакайи‘-и ‘урфи), и отвечать на них в письменном виде. Как будет очевидно далее, похожий порядок работы описывается в источниках XIX и начала XX века. Мое толкование значительно отличается от интерпретации М. Сабтельни. См.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 84, ref. 48.

175

Shīr Muḥammad Mīrāb Mūnis, Muḥammad Rizā Mīrāb Āgahī. Firdaws al-iqbāl: History of Khorezm / Transl. Y. Bregel. Leiden: Brill, 1999. Р. 456–457.

176

Мирза ‘Абд ал-‘Азим Сами. Та’рих-и салатин-и мангитийа (История Мангытских государей) / Ред., пер. Л. М. Епифанова. М.: Изд-во восточной литературы, 1962. С. 109a.

177

О связи между охотой и правосудием в могольский период см.: Koch E. Dara-Shikoh Shooting Nilgai: Hunt and Landscape in Mughal Painting. Washington, DC: Freer Gallery of Art, Arthur M. Sackler Gallery, Smithsonian Institution, 1998.

178

Мухаммад Риза Мираб Агахи. Джами‘ ал-ваки‘ат-и султани / Ред. Н. Ташев. Самарканд; Ташкент: Международный институт среднеазиатских исследований, 2012. С. xx; Fayḍ Muḥammad Kātib Hazārah. The History of Afghanistan: Fayz Muḥammad Kātib Hazārah’s Sirāj al-tawārīkh / Ed., transl. R. D. McChesney. Leiden: Brill, 2013. Vol. 1: The Sādūzā’ī Era 1747–1843. P. xciii – xcv.

179

Из книги В. И. Межова «Хивинский поход 1873 г. с изложением сведений о хивинском ханстве в административном и военном устройстве»: Камалов С. К. Хозяйство каракалпаков XIX в. Нукус. ФБКОАНРУз. № R-90. Л. [6]. Межов не является автором упомянутой книги. Данный текст не соответствует источнику: Хивинский поход в 1873 году (по официальным источникам) // Военный сборник. 1873–1911. Однако ссылки на этот текст фигурируют и в других работах Камалова: Камалов С. К. Каракалпаки в XVIII–XIX веках: к истории взаимоотношений с Россией и среднеазиатскими ханствами. Ташкент: Фан, 1968.

180

Сеид-Мухамед-Рахим, хивинский хан, и его приближение // Всемирная иллюстрация № 243. Репринт в ТС 42 (1873). С. 120. Еще одно красочное описание того, как бухарский эмир разбирает жалобы подданных, см.: Записки о Бухарском ханстве. (Отчеты П. И. Демезона и И. В. Виткевича) / Пер. В. Г. Волвников и З. А. Цомартова. М.: Наука, 1893. С. 51.

181

Vámbéry A. Travels in Central Asia: Being an Account of a Journey from Teheran across the Turkoman Desert of the Eastern Shore of the Caspian to Khiva, Bokhara, and Samarcand. London: John Murray, 1864. Р. 126–127.

182

Махрам – доверенное лицо хана, выполняющее его прямые приказы. По данным Б. Таррох-Ходима, среди множества махрамов, прислуживавших во время суда, особое положение занимали так называемые ‘арз-хана махрамлари, отвечавшие за приготовление приемной к ежедневной церемонии и прислуживавшие хану на протяжении всей процедуры; см.: Tarroh-Khodim B. Khorazm shoir va navozandalari / Eds A. Otamurodova, O. Abdurahimov. Toshkent: Tafakkur qanoti, 2011. Р. 30.

183

Лыкошин Н. С. Записка Аму-Дарьинского отдела Полковника Лыкошина о современном состоянии Хивинского ханства, 1912 год. ЦГАРУз. Ф. I-2. Оп. 1. Д. 314. Л. 15–16 об.

184

К. Исогаи изучил структурные формулы, типичные для махзаров: Isogay K. Seven Fatwa Documents from Early 20th-Century Samarqand: The Function of the Mufti in the Judicial Proceedings Adopted at Central Asian Islamic Court // Annals of Japan Association for Middle East Studies. 2011. № 27. Р. 259–282. На основе собрания таких документов, как махзары и фетвы, Исогаи пытается реконструировать процедуру судопроизводства в Средней Азии до колонизации. Исследователь утверждает, что истцы, обращаясь с делами в казийские суды, приносили с собой письменные исковые заявления. В настоящем исследовании я предполагаю, что это не так, поскольку махзары, как правило, подавались в ханский дворец.

185

Мактубат-и Амир Хайдар. Ташкент. ИВАНРУз. № 5412. Л. 3a: мактуб V. Данный документ является копией, датируемой 1215/1800–1801 годами.

186

Маджму‘а-и мактубат-и Саййид Амир Насраллах Бахадур Хан ба Мухаммад Хаким Бий Кул Кушбиги. Ташкент. ИВАНРУз. № 1998. Л. 131б: мактуб 441.

187

О должности кушбеги см.: Holzwarth W. The Uzbek State as Reflected in Eighteenth Century Bukharan Sources // Asiatische Studien. 2006. Vol. 60. № 2. Р. 334–335.

188

«байад ки тахкик карда хакикат-и у ра даниста ‘арз кунид ки агар ба-кар-и на-машру‘ дида катл карда башад хунаш хадр мишавад ва илла мувафик-и шар‘-и шариф ба-кат‘ мирасад»: Мактубат-и Амир Музаффар ба-Саййид Мирак ва ‘араиз-и Саййид Мирак. Ташкент. ИВАНРУз. № 1740. Л. 32a [так в исходном тексте! 23a] (восточная нумерация страниц). Док. 432. О данной рукописи идет речь в следующем источнике: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан. История / Ред. Д. Ю. Юсупов, Р. П. Джалилов. Ташкент: Фан, 1998. С. 411–412. Приказ «байад ки тахкик карда хакикат-и у ра даниста ‘арз кунид», несомненно, составлен из шаблонных выражений, которые встречаются и в других приказах казиям от ханского дворца.

189

Мактубат-и Амир Музаффар ба-Саййид Мирак ва ‘араиз-и Саййид Мирак. Ташкент. ИВАНРУз. № 1740. Л. 23б. Док. 438.

190

Там же. Л. 25б. Док. 471.

191

См. государственные указы, адресованные верховному судье (кази-калану) Мулле Мир Садр ад-Дину: АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Серии № 396a, 398. Ср.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 190, 197. Краткая биография Муллы Мир Садр ад-Дина, «одной из самых влиятельных фигур бухарской юридической элиты в период с начала 1860-х до начала 1880-х годов», приведена там же: doc. 85, ref. 2.

192

АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Ед. хр. № 396a: «ваки‘ан чунин башад хакикат-и у ра тахкик карда даниста танга-и у ра гирифта дада»; 398: «ма‘лум шавад байад ка тахкак карда [нрзб] ман‘ намуда ‘ар-и у ра [нрзб]».

193

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 20. Л. 47, 91; Д. 22. Л. 58.

194

Из текста неясно, является ли «Усти» названием населенного пункта (мавзи‘) или же провинции (вилайат) к юго-западу от Бухары. См.: Населенные пункты Бухарского эмирата (конец XIX – нач. XX vv.); Материалы к исторической географии Средней Азии / Ред. А. Р. Мухамеджанов. Ташкент: Университет, 2001. См. под этим словом.

195

О положении аксакала см.: Wilde A. Creating the Façade of a Despotic State: On Āqsaqāls in Late 19th-Century Bukhara // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th – Early 20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. P. 267–298.

196

Судебный доклад (‘ариза-дашт) для эмира, б. д. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 3. Текст скреплен печатью бухарского казия.

197

Подобное посредничество я подробно описываю в следующей статье: Sartori P. The Evolution of Third-Party Mediation in Sharī‘a Courts in 19th– and Early 20th-Century Central Asia // JESHO. 2011. Vol. 54. № 3. Р. 311–312.

198

Десятки таких дел можно найти в архиве: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761–1765.

199

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1762. Л. 15: доклад казия Муллы Файзуллы Ходжа эмиру (без даты и печати); Л. 21: доклад казия Муллы Са‘даллаха Судура бухарскому эмиру (без даты и печати); Л. 23: доклад казия Муллы Иманаллаха Ходжи эмиру (без даты и печати); Л. 24: доклад казия Муллы Мир Кудраталлаха ра’иса эмиру (без даты и печати).

200

«ин ду‘агуй мурда-и мазкура ра дафи кунанида да‘вагар будан-и Мулла ‘Абд ал-Хамид-и мазкур-и варит-и мунхасир-и вай сурат-и хадиса ма‘лум-и мавлайам шавад гуфта аз ру-и гулами ва риза-жуй ‘арз-и бандаги намудам», ср.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1762. Л. 16.

201

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 15.

202

Там же. Л. 19.

203

См. доклад Муллы ‘Абд ал-Хамида Ходжи Садра ра’иса бухарскому эмиру: б. д. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796. Л. 14. Автор доклада получил приказ проверить достоверность показаний двух свидетелей в связи с прошением, которое подал в канцелярию эмира кази-калан (верховный судья) Мулла Мир Бадр ад-Дин. Кази-калан известил эмира о том, что два свидетеля представили доказательства в поддержку истца во время слушания.

204

Там же. Л. 6.

205

Мирза Садик Мунши Джандари. Мунша’ат ва маншурат. Ташкент. ИВАНРУз. № 299. Л. 123.

206

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796. Л. 5, 12.

207

Согласно хивинским источникам, урожай в том году был настолько мал, что население обеднело, и ханский дворец был вынужден взять финансовую ситуацию в стране под прямой контроль; см. письмо Исфандияр-хана Нилу Лыкошину: 19.08.1912. ЦГАРУз. Ф. I-2. Оп. 1. Д. 289. Л. 140.

208

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 579. Л. 2.

209

АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Ед. хр. № 385. Описание прошения см.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 239.

210

По всей видимости, специальностью амина была оценка телесных увечий. Об одном из случаев в Бухаре, где амин выступал в этой роли, см.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 4. Л. 1.

211

Служители суда также назывались «людьми пера» (ахл-и калам), то есть эти чиновники отвечали за исполнение налоговых обязательств и разрешение споров и конфликтов (ахл-и калам барай-и джам‘-и мал ва кат‘-и ду‘ави ва низа‘): Ахмад Махдум Даниш, также известный как Калла. Навадир ал-вакаи‘. Ташкент. ИВАНРУз. № 4266. Л. 52 (западная нумерация страниц).

212

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 178. Л. 4. На том же листе – нотариально заверенный документ о передаче ответчиком денег истцу и свидетельство о снятии обвинения.

213

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 759. Л. 5.

214

«Зариф Ходжа Хисабчи Махрам <…> ба-масджид-и Фарр амада мубарак-нама-и ‘али ра бар аварда ба-Кази Мулла Файзуллах Ходжа ду‘а-гуйишан дад ки ду‘а-гуйишан мубарак-нама-и ‘али ра дида бусида ба-чашман-и хвуд малида фавран хамрах-и махрам-и мазкур бар амада мавза‘-и Мирза Кул рафт ба-масджид-и Фарр амада фукарайан-и мавза‘-и мазкур ва атраф-и джаваниб ра джам‘ карда мувафик-и амр-и ‘али ахвал-и Саид Мухтар ва Саид Мурад ва Саид расул нам аз анджа буда ра тахкик карда пурсида диданд»; ср.: ‘Абд ал-Ваххаб Миршаб. Б. д. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796. Л. 4.

215

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 144b.i, 144b.ii. В данном случае доверенным представителем был человек, имевший титул ясавула. Другие случаи, в которых эмир Музаффар ад-Дин назначал ясавулов доверенными представителями для урегулирования споров, а казии при этом нотариально заверяли разрешение конфликта, см.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 178. Л. 4, 43.

216

Это фрагмент следующего документа: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1762. Л. 11. На обратной стороне – печать казия Муллы Мухаммада Идриса Ходжи, 1293 [1876].

217

Танаб – среднеазиатская единица измерения площади, примерно равная 0,4 га. См.: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. М.: Наука, 1970. С. 128.

218

Фрагмент доклада для кушбеги: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1003. Л. 22.

219

См. дело Шади-Мурада Таразудара из местности Баг-Хайдар против «нескольких мусульман» (чанд нафар мусульман) об уплате долга (карз) в 14 000 таньга. После того как истец обратился в ханский дворец с просьбой назначить доверенного представителя (амин), на данное судебное слушание был назначен ‘Абд ар-Рахман-бек Чихра Акаси. См. доклад для кушбеги, датированный 1318/1900-1901 годом: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 967. Л. 10.

220

См. анонимный доклад для диванбеги, датированный 1318/1900-1901 годом: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1003. Л. 28.

221

Анонимный доклад для кушбеги 1321/1903–1904 гг.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1003. Л. 23.

222

«ба-давлат-хана масму‘ шуда аст ки ба-туманха аз ваджх-и джанджал ва мурафа‘а-и фукара ба-казиханаха пул бисъйар аз фукарайан пурсида хардж ва хараджат бисъйар шуда махрам ва ма’мур хизматан[а ва] хараджат пули ра бисъйар мигирифта-анд»: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 754. Л. 3; «аз ваджх-и джанджал ва мурафа‘а-и фукара ба– кази-ханаха пул-и бисъйари аз фукарайан бар амад шуда чанд руз джанджал ва мурафа‘а тул йафта»: там же. Л. 4.

223

ИВАНРУз. Хива козилик хужжатлари. Док. 426, 657, 789. См. описание: Каталог хивинских казийских документов… Док. 426, 657, 789.

224

Фетва, в которой упоминается обращение некоего лица к хакиму, Ташкент, 1865 год: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 13. Л. 5.

225

Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602. Л. 90б–91a.

226

ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 759. Л. 8. Другой случай разрешения споров местным хакимом без обращения к казиям см.: Там же. Л. 33.

227

Там же. Л. 42.

228

Садр ад-Дин ‘Айни. Ёддоштхо / Ред. Джа‘фаруф. Сталинабад: Матба‘а-и Визарат-и Маданийат РСС Таджикистан, 1958. Т. 3. С. 12–14.

229

Burke P. A Social History of Knowledge: From Gutenberg to Diderot. Cambridge: Blackwell Publishers, 2000. Р. 11.

230

Здесь я привожу аргумент Субрахманьяма: Subrahmanyam S. Between a Rock and a Hard Place. Some Afterthoughts // The Brokered World: Go-Betweens and Global Intelligence, 1770–1820 / Eds S. Schaffer et al. Sagamore Beach, MA: Watson Publishing International, 2009. P. 432.

231

Barth F. An Anthropology of Knowledge // Current Anthropology. 2002. Vol. 43. Р. 1.

232

Barth F. An Anthropology of Knowledge. Р. 1. Концепция знаний, предложенная Бартом, близка к понятию «интерпретативной диспозиции» у Джея Смита, то есть «множества разрозненных убеждений и представлений, в совокупности образующих общую нравственность и определенное мировоззрение»: Smith J. M. Between Discourse and Experience: Agency and Ideas in the French Pre-Revolution // History and Theory. 2001. Vol. 40. Р. 141–142.

233

Smail D. L. The Consumption of Justice: Emotions, Publicity, and Legal Culture in Marseille, 1264–1423. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. Р. 211.

234

Яркий пример приведен у Т. Уэлсфорда: Welsford T. Fathers and Sons: Re-Readings in a Samarqandi Private Archive // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 299–323.

235

См. фетву: «Правда ли, что свидетельство (васика), которым обладает вышеупомянутый покупатель и которое было оформлено по всем правилам, относится к делу, имеет обязывающую силу и действительно? Да, это так»: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 375. Использование документов в суде могло помочь ответчику опротестовать обвинение; Ibid. Docs. 493, 496, 512.

236

Аноним. Джунг. Ташкент. ИВАНРУз. № 6102. Л. 331б. На основании печатей можно логически заключить, что фетва относится к середине XIX века.

237

Сегодня исследователи истории Средней Азии часто переводят бай как «богатый землевладелец» или просто «богач». Однако это не совсем верно, потому что в основе такого определения лежит советский бюрократический язык 1930-х годов, игнорировавший тот факт, что в Хорезме словом бай обозначался один из официальных административных постов. Мы узнаем это из ряда грамот, найденных в провинции Хорезм. Эти документы показывают, что лица, обладающие титулом бай (а также касхуда – распорядитель), пользовались налоговыми привилегиями (тархан/суйургал), поскольку занимали некую официальную должность в ханском дворце (давлат-хвах хадим ва кар-агах мулазимларимиз). Я основываюсь на информации, почерпнутой из документов об освобождении от уплаты налогов из личного собрания Комилжона Худойбергенова.

238

Layish A. Legal Documents from the Judean Desert: The Impact of the Shari‘a on Bedouin Customary Law. Leiden: Brill, 2011. P. 40.

239

Похоже, автор текста передает термином джамаат (букв. сообщество) некоторые тонкости общественной организации, которые остались мне неясны. Тем не менее очевидно, что джамаат, будучи самостоятельной правовой единицей, мог представлять доказательства в суде от имени своих членов. О джамаате см.: Stewart F. H. Customary Law among the Bedouin of the Middle East and North Africa // Nomadic Societies in the Middle East and North Africa: Entering the 21st Century / Ed. D. Chatty. Leiden: Brill, 2006. P. 242.

240

Здесь неясно, почему автор указывает танаб как меру длины, поскольку это слово обозначает меру площади.

241

См.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 4.

242

Еще один случай, когда два тела убитых были помещены рядом, по-видимому, чтобы уменьшить размер компенсации за кровь, см.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 6.

243

См.: там же. Л. 25. О процессе см.: там же. Л. 7: человек, совершивший двойное убийство, был задержан и допрошен. Он заявил, что застал жену за незаконным сношением с мужчиной и убил обоих. В качестве аргумента он принес клятву (савганд хурда). Правоведы выдали ему свидетельство о непредумышленности убийства (хатт-и хадр), которое, по всей вероятности, обеспечило ему мягкий приговор в виде уплаты компенсации за кровь.

244

«Да наказывает он тех, кто противится благородному закону» (шар‘-и шариф амрига мухалифат килганларга та‘зир уруб). Это фраза из хивинской ханской грамоты о назначении на должность судьи и надзирателя за нравственностью (кази-ра‘ис би ’л-истиклал) племенной группы (тайфа) хитай Каракалпакского улуса: Шаввал 1255 г./декабрь 1839 г. Частное собрание Абдусалима Идрисова, Нукус, Каракалпакстан.

245

См. доклад хакима г. Гурлен хивинскому ясавулбаши: раби‘ ал-аввал 1335 (январь 1917) год. ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 28.

246

Джарх. См. jarḥ здесь: Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society: An Annotated Translation of Decisions from the Sharī‘a Courts of Adjābiya and Kufra. Leiden: Brill, 2005. Glossary 292.

247

См., например, документ о разделе наследства некоего Килич-бая, оформленный хивинским казием в 1864 году. Помимо свидетелей, при процедуре заверения присутствовали по меньшей мере три человека; см.: Каталог хивинских казийских документов… Док. 587.

248

О том, как проходила эта процедура в Бухаре, см.: Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602. Л. 100б–101a.

249

Каталог хивинских казийских документов… Док. 236. Тот же документ: ИВАНРУз. Хива козилик хужжатлари. Док. 236. См. также: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 486. Л. 124.

250

Записка гурленских казиев для хивинского ясавулбаши. 6 день месяца раби‘у ас-сани 1335 года (30.01.1917). ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 75. Старейшины представили косвенные доказательства, основанные на молве, по делу об оспаривании имущества, сторонами в котором выступали частные лица и вакф, организованный прихожанами мечети.

251

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 69.

252

Письмо Мухаммада Юсуф-бая ибн Пахлаван махрама к хивинскому ясавулбаши. 25 день месяца зул-ка‘да 1334 год (23.09.1916). ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 57. Невозможно установить точное место происшествия, так как нет упоминаний ни о месте рождения, ни о месте жительства пострадавшего; указано лишь, что он принадлежит к общине (кавм) под названием Сарт-Алача, управляемой аксакалом.

253

В. Халлак называет эту ответственность «donative liability», см.: Hallaq W. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations. Р. 258.

254

Подробные примеры, где аксакалы и катхуды выступают в качестве поручителей, см. доклады о разрешении конфликтов в Хорезме: Мухаммад Юсуф-бай ибн Пахлаван махрам хивинскому ясавулбаши. 12 день месяца зул-ка‘да 1336 г./19.08.1918. ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 87–87 об.; Мухаммад Я‘куб-бай бин Джаббар Кули махрам хивинскому ясавулбаши. 22 день месяца джумада ас-сани 1335 г./15.02.1917. ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 111.

255

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. СПб.: Сенатская тип., 1909. С. 6.

256

[Гейнс А. К.] Собрание литературных трудов Александра Константиновича Гейнса. СПб.: Тип. Стасюлевича, 1898. Т. 1. С. 466; Лыкошин Н. С. Казии (народные судьи): бытовой очерк оседлого населения Туркестана. С. 53.

257

Hallaq W. B. On Orientalism, Self-Consciousness and History // ILS. 2011. Vol. 18. № 3–4. Р. 404.

258

Халфин Н. А. Россия и ханства Средней Азии (перв. пол. XIX в.) М.: Наука, 1974. С. 12; Костенко И. Ф. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб.: Тип. Б. Безобразова, 1871. С. 63. Похожий взгляд на Британскую Индию см.: Singha R. A Despotism of Law: Crime and Justice in Early Colonial India. New Delhi: Oxford University Press, 1998. Р. 27.

259

Династия Шейбанидов, или Абулхайридов, правила Средней Азией в XVI в. См.: McChesney R. Shībānī Khān and Shībānids // EI2. Vol. IX. P. 426 etc., 428 etc.

260

Вяткин В. Л. К вопросам изучения узбеков в Средней Азии (XVI век) (рукопись создана в Самарканде в 1932 году). Неопубликованная рукопись (150 листов). ЦГАРУз. Ф. R-2773. Оп. 1. Д. 1103. Л. 1–37.

261

Маджму‘а-и васа’ик. Ташкент. ИВАНРУз. № 1386. Текст представляет собой справочное руководство и содержит 737 копий правовых документов, прошедших нотариальное заверение в период с 996/1588 по 999 /1591 год в суде под председательством исполняющего обязанности верховного судьи Мавланы Сиддика ал-Халва’и. Руководство было передано Вяткину казием г. Ургут в 1907 году. Несколько текстов, переведенных Вяткиным, опубликованы здесь: Казийские документы XVI века / Ред. Р. Р. Фитрат, К. С. Сергеев. Ташкент: Комитет наук Узбекистана, 1937. Подборка текстов из «Маджму‘а-и васа’ик» издана в переводе на узбекский: Васиқалар тўплами (XVI асрининг иккинчи ярми Самарқанд областидаги юридик документлар) / Ред. B. Ибрагимов. Ташкент: Фан, 1982. Данные из руководства также использовала Розия Галиевна Мукминова: Мукминова Р. Г. Социальная дифференциация населения городов Узбекистана в XV–XVI вв. Ташкент: Фан, 1985. Как заметил Музаффар Алам, некоторые переводы текстов «Маджму‘а-и васа’ик», сделанные Мукминовой, неверны. См.: Alam M. Trade, State Policy and Regional Change: Aspects of Mughal-Uzbek Commercial Relations, c. 1550–1750 // JESHO. 1994. Vol. 37. № 3. Р. 202–227. № 3, 14, 15.

262

Alam M. The Languages of Political Islam: India, 1200–1800. Chicago: University of Chicago Press, 2004. Р. 52. Алам утверждает, что единственная рукопись сохранилась в городе Патна, однако более ранний вариант на сегодняшний день находится в Бодлианской библиотеке; см.: Fraser. P. 234, 235, 239. Данное руководство, по всей видимости, широко использовалось в Средней Азии вплоть до начала XX века. Другие копии данного источника (включая изученную Вяткиным) были недавно обнаружены в библиотеке рукописей Ташкентского института востоковедения. Вероятно, Ольга Чехович изучала одну из этих копий и перевела из нее несколько параграфов: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 379.

263

См. гл. 2.

264

См.: Лыкошин Н. Казии (народные судьи): бытовой очерк оседлого населения Туркестана. С. 53.

265

Акрамова К. Ф., Акрамов Н. Востоковед Михаил Степанович Андреев (научно-библиографический очерк). Душанбе: Ирфон, 1973. Данный материал мне любезно предоставил Улфатбек Абдурасулов.

266

Тарджума-и ахвал-и Кази Каланха-и дарун-и Бухара. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 251. Л. 6 об. – 4. Информант – некий Кари Ахмад, служивший помощником при нескольких бухарских судьях.

267

Фиолетов Н. Судопроизводство в мусульманских судах (суды казиев) Средней Азии // Новый Восток. 1928. № 23–24. С. 204–217.

268

Одним из результатов этой этнографической экспедиции в Бухару стала следующая монография: Юсупов М. С. Суд в Бухаре. Судоустройство и судопроизводство в Бухарском эмирате в конце XIX и начале XX вв. (написано в Самарканде, 1941) (неопубликованная рукопись, 305 страниц). Самарканд. АМИКИНУз. № 828. Хотя Юсупов мимоходом замечает, что эмир самостоятельно принимал решения по делам подданных и по результатам докладов (л. 15–16), он практически не рассматривает процедуру подачи заявлений во дворец, вместо этого сосредотачиваясь на казиях и казийских судах.

269

Сафаров Бабаджан. Хваразм та’рихи (1864–1934). Ташкент. ИВАНРУз. № 10231. См., в частности, раздел «Порядок урегулирования споров ханами, чиновниками и хакимами» (Хан ‘амалдарлар хакимларнинг биргандан [?] да‘ва джанджалларни мухакама килиш ‘адатлари). Л. 21–23. Автор родился в конце XIX века в Хиве, учился в местном медресе и работал муфтием при Кунгратах. См.: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистана. С. 236. Из посланного Сафаровым в Бухару в 1919 году запроса на получение юридического заключения можно сделать вывод, что Сафаров занимал юридическую должность. См.: Kazakov B. Bukharan Documents: The Collection in the District Library, Bukhara / Transl. J. Pau. Berlin: Klaus Schwarz, 2001. Р. 44.

270

Agmon I., Shahar I. Theme Issue: Shifting Perspectives in the Study of Shari‘a Courts: Methodologies and Paradigms // ILS. 2009. Vol. 15. № 1. Р. 4.

271

Обзор доступной на начало XX века литературы см.: Крымский А. Е. О пособиях для изучения мусульманского права // История мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные переводы из Дози и Гольдциэра / Ред. А. Е. Крымский. СПб.: Тип. Варвары Гатцук, 1904. Ч. II. С. 28–38. В 1912 году востоковед Николай Остроумов заметил: «Русская печать в отношении исламоведения вообще и особенно в отношении мусульманского законоведения заслуживает справедливого упрека. Между тем невозможно управлять 20 мил<лионами> мусульман, не только не зная шариата, но и не сознавая в этом надобности». См.: Остроумов Н. П. Исламоведение. 4. Шариат по школе (мазхаб) Абу-Ханифы. Ташкент: Тип. при канц. Турк. ген. – губ., 1912. С. 19. Об Остроумове см.: Babajanov B. «How Will We Appear in the Eyes of Inovertsy and Inorodtsy?» Nikolai Ostroumov on the Image and Function of Russian Power // CAS. 2014. Vol. 33. № 2. Р. 270–288. Бабаджанов, однако, упускает из виду то, что Остроумов осознает зависимость характера исламского правоприменения от интерпретирующей роли правоведов (муфтиев), несмотря на то что востоковед некорректно использует термин «кодекс» по отношению к шариату. Именно Остроумов составил первый подробный русскоязычный список авторитетных юридических источников, используемых местными муфтиями: Остроумов Н. П. Исламоведение… С. 9–18.

272

См.: Rubin A. Ottoman Nizamiye Courts: Land and Modernity. New York: Palgrave MacMillan, 2011.

273

Hallaq W. B. Islamic Law: History and Transformation // The New Cambridge History of Islam / Ed. R. Irwin. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. Vol. 4: Islamic Cultures and Societies to the End of the Eighteenth Century. Р. 143.

274

Hallaq W. B. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations. Р. 361.

275

Alam M. The Languages of Political Islam: India, 1200–1800.

276

«амма ба‘д: чунин гуйад ал-факир (далее имя автора. – П. С.) ки ба‘ис бар тахрир-и ин каламат ва такрир-и ин макалат ан-аст ки хазрат-и сахиб-киран-и надир-заман ин факир-и шикаста-йи дуруст-и‘тикад ра амр кард ки китаби бар баб-и масайил-и шар‘ийа-и фар‘ийа нависад ки гариб ба-фахм ва ма‘мула бихи башад та бар джами‘-и мустафидан-и ан асан башад»: ‘Али бин Мухаммад ‘Али бин ‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хваразми ал-Кубрави. Ал-Фатава ал-Шибанийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6112/1. Л. 7a–7б. Описана в СВР: Т. VIII. С. 290.

277

Jurdi Abisaab R. Converting Persia: Religion and Power in the Safavid Empire. London: I. B. Tauris, 2004. Р. 58.

278

Ben-Bassat Y. Petitioning the Sultan: Protesters and Justice in Late Ottoman Palestine. London: I. B. Tauris, 2013. Р. 24–28.

279

Rapoport Y. Royal Justice and Religious Law: Siyāsah and Sharī‘ah under the Mamluks // MSR. 2012. № 16. Р. 75.

280

По-узбекски – qozi hujjatlari.

281

Pickett J. The Persianate Sphere during the Age of Empires: Islamic Scholars and Networks of Exchange in Central Asia, 1747–1917 (diss. PhD). Princeton University, 2015. Ch. 5.

282

Об аргументах против подчинения ‘улама’ мангытской династии см.: Donish A. Navodir-ul-vaqoe / Ed. A. Devonaqulov. 2 vol. Dushanbe: Donish, 1988–1989. Vol. 2. P. 53–54.

283

Irvin R. G. What the Partridge Told the Eagle: A Neglected Arabic Source on Chinggis Khan and the Early History of the Mongols // The Mongol Empire and Its Legacy / Eds R. Amitai-Press, D. Morgan. Leiden: Brill, 1999. P. 10; Morgan D. The ‘Great Yasa of Chinggis Khan’ Revisited // Mongols, Turks, and Others: Eurasian Nomads and the Sedentary World / Eds R. Amitai, M. Biran. Leiden: Brill, 2005. P. 305–307.

284

Subtelny M. E. Timurids in Transition… P. 15–16.

285

Ibid. P. 21. Той же точки зрения придерживается Юрген Пауль: Paul J. Zentralasien. Frankfurt am Main: Fischer, 2012. P. 317.

286

Subtelny M. E. Timurids in Transition… P. 25; Togan İ. Uluğbek zamanında Yasa ve Şeriat Tartışmaları // Tarih Çevresi. 1994. № 1. Р. 9–16; Binbaş İ. E. The Anatomy of a Regicide Attempt: Shāhrukh, the Ḥurūfīs, and the Timurid Intellectuals in 830/1426–27 // JOAS. 2013. Vol. 23. № 2. Р. 33.

287

Ахмад Махдум Даниш Мухандис-и Бухари, также известный как Ахмад-и Калла. Тарджимат ал-ахвал-и амиран-и Бухара-и шариф аз Амир-и Даньял та ‘аср-и Амир ‘Абд ал-Ахад. Ташкент. ИВАНРУз. № 1987. Л. 15б; Мактубат-и Амир Хайдар ба Мухаммад Хаким Бий. Ташкент. ИВАНРУз. № 2120. Л. 304a: «йасавул ра ‘афв фармудим байад ки тахсилдаран аз вай йаргу талаб насазанд»; Семенов А. А. Очерк устройства центрального административного управления Бухарского ханства позднейшего времени. Ташкент: Изд-во Средне-Азиатского государственного университета, 1929. С. 13. Юрген Пауль утверждает, что суд йаргу продолжал существовать и после Шахруха, но не приводит никаких доказательств в поддержку своего заявления: Paul J. Zentralasien. P. 317.

288

Welsford T. Four Types of Loyalty in Early Modern Central Asia: The Tūqāy-Tīmūrid Takeover of Greater Mā warā al-Nahr, 1598–1605. Leiden: Brill, 2012. Р. 85.

289

Von Kügelgen A. Die Legitimierung der mittelasiatischen Mangitendynastie in den Werken ihrer Historiker, 18.–19. S. 270–272.

290

Shīr Muḥammad Mīrāb Mūnis, Muḥammad Rizā Mīrāb Āgahī. Firdaws al-iqbāl: History of Khorezm. Р. 183–184. Наблюдается поразительное сходство между решениями Шахмурада, Эльтузар-хана и Шахруха: всем им возносили похвалу за отмену незаконных форм налогообложения (каланат) и восстановление шариата; см.: Subtelny M. E. The Sunni Revival under Shār-Rukh and Its Promoters: A Study of the Connection between Ideology and Higher Learning in Timurid Iran // Proceedings of the 27th Meeting of Haneda Memorial Hall Symposium on Central Asia and Iran August 30, 1993. Kyoto: Institute of Inner Asian Studies, 1993. Р. 20.

291

Ergene B. A. Local Court, Provincial Society and Justice in the Ottoman Empire: Legal Practice and Dispute Resolution in Çankırı and Kastamonu (1652–1744). Leiden: Brill, 2003. Р. 24.

292

Law in Colonial Africa / Eds K. Mann, R. Roberts. Portsmouth, NH: Heinemann, 1991. Р. 4; Chanok M. Paradigms, Policies, and Property: A Review of the Customary Law of Land Tenure // Law in Colonial Africa. Portsmouth, NH: Heinemann, 1991. P. 61–84; Kemper M., Reinkowski M. Einleitung: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt. Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Eds M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin; New York: De Gruyter, 2005. Р. 2–3; Cooper B. M. Injudicious Intrusions: Chiefly Authority and Islamic Judicial Practice in Maradi, Niger // Muslim Family Law in Sub-Saharan Africa: Colonial Legacies and Post-Colonial Challenges / Eds S. Jeppie, E. Moosa, R. Roberts. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010. Р. 183–218; Guerin A. Racial Myth, Colonial Reform, and the Invention of Customary Law in Morocco, 1912–1930 // The Journal of North African Studies. 2011. Vol. 16. № 3. Р. 361–380.

293

Martin V. Law and Custom in the Steppe… Р. 4.

294

Fadel M. The Social Logic of Taqlīd and the Rise of the Mukhatasar // ILS. 1996. Vol. 3. № 2. Р. 193–233.

295

Fekry Ibrahim A. The Codification Episteme in Islamic Juristic Discourse between Inertia and Change // ILS. 2015. Vol. 22. № 3. Р. 157–220.

296

Dresch P. Legalism, Anthropology, and History: A View from Part of Anthropology // Legalism: Anthropology and History / Eds P. Dresch, H. Skoda. Oxford: Oxford University Press, 2012. Р. 1–37.

297

Scheele J. A Taste for Law: Rule Making in Kabylia (Algeria) // CSSH. 2008. Vol. 50. № 4. Р. 895–919.

298

Sartori P. The Birth of a Custom… Р. 312.

299

Аллен Дж. Франк отмечает это явление в сообществе кереев города Петропавловска, называя феномен «пересечением функций казиев и биев»: из электронной переписки. 26 февраля 2015.

300

Sartori P. Murder in Manghishlaq… Р. 235–240.

301

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 633. Л. 90. Фарсах – примерно 5,5 км.

302

Здесь я обращаюсь к концепции публичности, как ее понимает Дэниел Лорд Смэйл: Smail D. S. The Consumption of Justice: Emotions, Publicity, and Legal Culture in Marseille, 1264–1423. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

303

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 44, 56–56 об.

304

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 509. Л. 145. Ответ, который диванбеги отправил хану, демонстрирует, насколько велики были полномочия хивинских властей указывать казиям, какое решение вынести по тому или иному гражданскому делу. Здесь приводится дело о взыскании долга: диванбеги в письме казию приказывает назначить доверенного представителя (амина) и послать того с охранником на место, чтобы продать часть собственности должника кредиторам (14.11.1916).

305

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. Р. 402.

306

Martin V. Law and Custom in the Steppe… Р. 4, 43; см. также: Werth P. Changing Conceptions of Difference, Assimilation, and Faith in the Volga-Kama Region, 1740–1870. Р. 170, 184–185.

307

О понятии сближения см. введение, с. 56, сн. 3.

308

Schuyler E. Turkistan: Notes of a Journey in Russian Turkestan, Khokand, Bukhara, and Kuldja: 2 vols. London: Sampson Low, Marston, Searle, and Rivingston, 1876. Vol. 1. Р. 168.

309

Crews R. D. Empire and the Confessional State: Islam and Religious Politics in Nineteenth-Century Russia // AHR. 2003. Vol. 108. № 1. Р. 76, ref. 94.

310

Morrison A. S. Metropole, Colony, and Imperial Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2012. Vol. 13. № 2. Р. 329.

311

Об устройстве судебной части в Туркестанском крае: гл. 3. Устройство суда. 1881. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 27. Д. 68. Л. 1.

312

Там же. Л. 14 об.

313

Там же. Л. 3.

314

Там же. Л. 1 об.

315

Там же. Л. 3–3 об.

316

«Несмотря на то что термин бий часто переводится как „судья“, будет неверным ассоциировать его должность с формальным судом, например с судом Российской империи эпохи реформ. Другими словами, звание бия не давалось человеку по получении формального образования или по назначении на должность. Честь называться бием даровалась человеку, имевшему глубочайшее знание казахского адата и способному выступать в качестве справедливого посредника. По большому счету бием мог быть любой, к кому участники спора обращались за помощью в разрешении вопросов»: Martin V. Law and Custom in the Steppe… Р. 27. Тот же подход см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 216: «…казахи приобретают звание бия в неформальном порядке».

317

См. грамоты о назначении бием у каракалпаков при правлении Кунгратов, опубликованные в следующем сборнике: Документы архива хивинских ханов по истории и этнографии каракалпаков / Ред. Ю. Э. Брегель. М.: Наука, 1967. С. 297–298, 431, 530. О назначении биев у казахов (казакийа улус) Половецкой степи см. грамоту Мухаммада Бахадур-хана, выданную Шахмураду бин Сари-Кул, который был назначен главой ветви (тира) Мехдикули клана (халк) ‘Алим в 1856 году: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 14. Л. 1. Другие примеры см.: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 12. Л. 1; Д. 9. Л. 1. Хотя у тянь-шаньских кыргызов звание бия передавалось по наследству, данный титул явно имел имперский подтекст, так как назначение бием требовало получения грамоты империи Цин. См.: Prior D. G. High Rank and Power among the Northern Kirghiz: Terms and Their Problems, 1845–1864 // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 142–143.

318

Шариатский судебный регистр (Ташкент, Беш-Агачская часть). Запись № 3. 25.04.1882. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2170. Л. 2.

319

Свидетельство о мирном урегулировании (сулх), оформленное казахскими судьями (бийлар) в Ташкенте. 07.07.1868. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 434. Л. 11. Мой перевод документа и обширный комментарий к его содержанию см.: Sartori P. The Birth of a Custom… Р. 304–305.

320

ЦГАРУз. Ф. I-365. Оп. 1. Д. 94. Л. 2–3 об.

321

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 59.

322

Martin V. Law and Custom in the Steppe… Р. 36.

323

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 268.

324

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 27. Д. 68. Л. 3–3 об.

325

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 292.

326

Comaroff J. L. Colonialism, Culture, and the Law… Р. 306–307.

327

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 261.

328

См. гл. 4.

329

Данному вопросу посвящена крупная монография Ольги Чехович, так и оставшаяся неопубликованной. См.: Чехович О. История развития актов юридического оформления феодальных отношений в Средней Азии XII–XVI вв. Ташкент, 1979. Неопубликованная рукопись. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 60.

330

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 2. Д. 1023.

331

Репринт: Остроумов Н. П. Сарты. Этнографические материалы (общий очерк). 3-е изд. Ташкент: Тип. газеты «Среднеазиатская жизнь», 1908. С. 125–131.

332

Восила Ахророва (р. 10.01.1926) – дочь младшего сына Мухитдина Ходжи, Саида Ахрар-хана. Вероятно, именно Саид Ахрар-хан унаследовал большинство рукописей и литографий, составлявших личную библиотеку Мухитдина Ходжи. Архив документов отошел двум другим сыновьям правоведа. Значительная часть этих документов была передана в Центральный государственный архив Узбекской ССР неким Зафаром Алимовым в 1939 году. См. вводную часть, озаглавленную «Ташкентский кази-калян», к характеристике двух описей фонда I-164.

333

Подробнее см.: Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship // CSSH. 2014. Vol. 56. № 2. Р. 419–447.

334

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1863–1923. Bloomington: Indiana University Press, 2007. Р. 94–107, especially 104–105.

335

Арендаренко Г. А. Досуги в Туркестане, 1874–1889. С. 169.

336

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. Также см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 268.

337

Фридерикс Н. Туркестан и его реформы // Вестник Европы. 1869. № 6. С. 691–712.

338

Положение об управлении Туркестанского края (2 июня 1886 г.) // Материалы по истории политического строя Казахстана (со времени присоединения Казахстана к России до Великой Октябрьской социалистической революции) / Ред. М. Г. Масевич. Алма-Ата: Изд-во Академии наук Казахской ССР, 1960. Т. 1. С. 352–379.

339

Мордвинов Н. Записка к проекту о судебной реформе в Туркестанском крае, 1891. ЦГАРУз. Ф. I-18. Оп. 1. Д. 139. Л. 2–5 об.

340

Baberowski J. Law, the Judicial System, and the Legal Profession // The Cambridge History of Russia / Ed. D. Lieven. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 2: Imperial Russia, 1689–1917. Р. 358.

341

В русском Туркестане уездом называлась территория с населением 250 тысяч человек и более. Область имела население до миллиона человек и управлялась беком. Ср.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 24.

342

Здесь я не согласен с Крузом (см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 268) и Моррисоном (см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand… Р. 249). Моррисон в своих рассуждениях опирается на данные Л. Костенко, см.: Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб.: В. Безобразов, 1870. С. 63–64.

343

Положение 1901 года не вносило поправок в данную статью, но в новой редакции она изменила свой номер на 214. См.: Положение об управлении Туркестанского края с изменениями и дополнениями по 1 января 1901 г. Ташкент: Тип. Порцевых, 1901.

344

Agamben G. State of Exception / Transl. K. Attell. Chicago: University of Chicago Press, 2005.

345

Журнал совета Туркестанского генерал-губернатора. 22.11.1891. ЦГАРУз. Ф. I-717. Оп. 1. Д. 6. Л. 495–512.

346

Martin V. Law and Custom… Р. 92. См., например, дела о краже животных в регистре казийского суда Сибзарской части за 1899 год: ЦГАРУз. Ф. I-365. Оп. 1. Д. 74. Л. 45, 77, 83, 117, 149, 155.

347

Peters R. Crime and Punishment in Islamic Law: Theory and Practice from the Sixteenth to the Twenty-First Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. Р. 7.

348

Baberowski J. Law, the Judicial System, and the Legal. Р. 344–368.

349

Российские военные чиновники часто говорили о том, что съезды (§ 240) существовали и в доколониальной Средней Азии. Одним из самых ярых сторонников данной точки зрения был действительный статский советник Иван Иванович Крафт (1861–1914). В работе, посвященной юридической системе русского Туркестана, он утверждает, что «недовольные решениями казиев приносили апелляции беку, по распоряжению которого дела передавались на решение съезда казиев». См.: Крафт И. И. Судебная часть в Туркестанском крае и в степных областях. Оренбург: Типолитография Н. Н. Жаринова, 1898. С. 61. Данное утверждение ошибочно. Через несколько десятилетий после публикации работы Крафта советский востоковед Александр Семенов объяснил, что местная судебная система не предполагала ни жалоб, ни апелляций. См.: Семенов А. А. Очерк устройства административного управления Бухарского ханства позднейшего времени. С. 31–32.

350

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 8.

351

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 27. Д. 68. Л. 15.

352

Загряжский Г. О народном суде у кочевого населения Туркестанского края, по обычному праву (зан) // Материалы для статистики Туркестанского края / Ред. Н. А. Маев. СПб.: Тип. Траншеля, 1876. Т. 4. С. 190; Крафт И. И. Судебная часть в Туркестанском крае и в степных областях. С. 92.

353

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 27. Д. 68. Л. 3 об., 4.

354

Layish A. The Transformation of the Sharī‘a from Jurists’ Law to Statutory Law in the Contemporary Muslim World. Р. 85–113.

355

Morrison A. Creating a Colonial Shari‘a for Russian Turkestan: Count Pahlen, the Hidaya and the Anglo-Muhammadan Law // Imperial Cooperation and Transfer, 1870–1930: Empires and Encounters / Eds V. Barth, R. Cvetkovski. London: Bloomsbury, 2015. Р. 127–149.

356

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. С. 8.

357

Набиев Р. Н. Из истории Кокандского ханства (Феодальное хозяйство Худояр-Хана). Ташкент: Фан, 1973. С. 242 и повсюду. Налоговые привилегии могли быть дарованы в виде статуса тархан, освобождающего от обязанности платить налог на имущество. Обладателями этого статуса чаще всего становились «такие религиозные деятели, как суфийские шайхи и члены священных династий»; см.: Wood W. A Collection of Tarkhan Yarlïqs from the Khanate of Khiva // Papers on Inner Asia. Bloomington: Indiana University Research Institute for Inner Asian Studies, 2005. № 38. Р. 29–30. Это также верно и для других регионов доколониальной Средней Азии, в том числе для Ферганской долины; ср.: Жувонмардиев A. XVI–XIX асрларда Фарғонада ер-сув масалаларига доир. Ташкент: Фан, 1965. Hujj. 18/42, 105/71, 6/81. При этом само по себе назначение государством на официальную должность не предполагало вышеописанных привилегий.

358

Wilde A. Creating the Façade of a Despotic State… Р. 267–298.

359

Копия грамоты о назначении Абу ал-Хайра Ходжи Захира казием г. Туркестан и казахских племенных групп (илат), проживающих в провинции недалеко от города. Март – апрель 1865: ЦГАРУз. Ф. I-336. Оп. 1. Д. 14. Л. 129–130.

360

Назар Ходжа шайх ал-ислам Черняеву с просьбой назначить судьей некоего Муллу ‘Абд ас-Самада кази. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-336. Оп. 1. Д. 14. Л. 128. Также см. прошение местных жителей о назначении Муллы ‘Умара кази. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-336. Оп. 1. Д. 14. Л. 131 об.

361

Азадаев Ф. Ташкент во второй половине XIX века. Очерки социально-экономической и политической истории. Ташкент: Изд-во Академии наук Узбекской ССР, 1959. С. 96.

362

См.: Журнал заседания Ташкентской городской организационной комиссии. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 16. Д. 66. Л. 12–13.

363

Там же. Л. 65 об.

364

Там же. Л. 36.

365

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 16. Д. 66. Л. 7–6. Без печати.

366

Этот труд, также известный под названием «Фусул ал-ихкам фи усул ал-ахкам», был создан в Самарканде. Его автор – ‘Имад ад-Дин Абу ал-Фатх ‘Абд ар-Рахим Зайн ад-Дин бин Абу Бакр ас-Самарканди (ум. ок. 1271). См.: GAL. SI. Р. 382 (656). Данный текст широко использовался мусульманскими правоведами Средней Азии и часто цитируется в юридических заключениях и списках книг, составленных местными учеными. Ср.: Исами-йи китабха-йи мавджуда ба даст-и факир аз манкулат-и бахр ал-манафик. Самарканд. Библиотека Исторического музея Самарканда. 4089/9. Л. 3р. На листе – печать Муллы Абу ал-Касима муфти, датируемая 1322/1904-1905 годом. См. также: Остроумов Н. П. Исламоведение… С. 17; Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus… Р. 82.

367

Автор: Кирк Эмре ал-Хамиди ал-Ханафи (ум. 1475), см.: GAL. SII. Р. 226 (316).

368

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 16. Д. 66. Л. 3.

369

Ершов. Несколько слов о выборах // ТВ. 1908. № 75. С. 105. В 1885 году начальник Перовского уезда заметил, что выборы неподходящих кандидатов – «вина самого народа»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4082. Л. 19.

370

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 883. Л. 31–32.

371

Мирза ‘Алим Ташканди бин Дамулла Мирза. Ансаб ас-салатин ва та’рих ал-хавакин. Ташкент. ИВАНРУз. № 1314/I. Л. 170б.

372

«илгари заманларда я‘ни ханларни вактларида Ташкандда икки уч кази булур иди ва гахи бир кази шахрни тамам ишларин килур иди хатта ки бир кази курама уйазидаги ишларни хам килур иди амма Ташканд шахри урусийа давлатига таби‘ булгандан сунг хам бир нича вактлар турт дахага бир кази булуб турди»: Рахим Ходжа Ишан ‘Али Ходжа Ишан-оглы (казий Сибзарской части) – начальнику г. Ташкента. 28.10.1893. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3494. Л. 4. Информация, представленная народным судьей, подтверждается грамотами о назначении казием в Ташкентской провинции (вилайат) Кокандского ханства, см.: Дамулла [остальная часть имени нрзб.] 1822–1823 гг. ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 81. Л. 1; Ишан Махмуд Ходжа Захир. 1810 г. ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 89. Л. 1, а также 1847 г. Д. 87. Л. 1; Махмуд Ходжа Ишан. 1854 г. ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 2. Д. 88. Л. 1. Ситуация разнилась от провинции к провинции. Вплоть до конца 1870-х годов город Самарканд мог рассчитывать на услуги единственного казия; см.: Арендаренко Г. А. Досуги в Туркестане, 1874–1889. С. 168–169; Morrison A. Russian Rule in Samarkand… Р. 259. Позже ситуация кардинально изменилась, что отразилось в шариатских нотариальных документах Самаркандской области; см.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum.

373

См. дискуссию среди российских чиновников по поводу избрания ‘Адиля Ходжи на пост народного судьи; его оппонентом на выборах выступил ‘Азим Ходжа Ишан, которого поддержал обладавший большим влиянием Саид ‘Азим-бай: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 883.

374

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края… C. 11.

375

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 50. Л. 2.

376

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 883. Л. 3.

377

Судебный доклад. 31.10.1892. ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 50. Л. 4.

378

Прошение Мухитдина Ходжи начальнику г. Ташкента. 06.02.1899. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3881. Л. 11.

379

Садр ад-Дин ‘Айни. Бухара инкилабининг та’рихи. С. 54–57.

380

Там же. С. 54.

381

Тарджума-и ахвал-и Кази ‘Абд аш-Шакур. Ташкент. ИВАНРУз. № 1304/IV. Л. 101б.

382

Мирза ‘Алим Ташканди. Ансаб ас-салатин ва та’рих ал-хавакин. Ташкент. ИВАНРУз. № 1314/I. Л. 150а–152а. Данный отрывок также был пересказан в одной из работ Бахтияра Бабаджанова. См.: Бабаджанов Б. Кокандское ханство: власть, политика, религия. Токио; Ташкент: Программа NIHU, Центр исследований исламского региона Токийского университета, 2010. С. 560–561. Как видно, Бабаджанов наделяет Мирзу ‘Алима Ташканди значительным эпистемологическим статусом. Однако из текста очевидно, что Мирза ‘Алим настроен против российских колонизаторов: он утверждает, что коренные жители, служащие русским властям, – не более чем шайка бандитов, а кроме того, при колониальном правлении стало распространено аморальное поведение – проституция, а также участились убийства (Л. 151б).

383

Перевод Н. Голя. Оригинал см.: Каримов Ғ. K. Ўзбек адабиёти тарихи. Учинчи китоб (XIX асрнинг иккинчи ярмидан XX аср болшларигача). Ташкент: Ўкитувчи, 1975. С. 210.

384

См. стихотворения Завки (1853–1921) в узбекском оригинале в следующих электронных источниках: http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/t599.html; http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/t585.html.

385

См., например: Костенко И. Ф. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. С. 64; Дингельштедт Н. Одно из отживающих учреждений // ЖГУП. 1892. № 7. С. 1–23; Зуев А. Киргизский народный суд // Журнал министерства юстиции. 1907. № 12. С. 161–208. Множество источников также свидетельствуют о том, что российские власти относились к казиям с подозрением и были недовольны их высоким моральным авторитетом среди местных; см., например: ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 75, 108, 113, 114, 144, 202.

386

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 268; Morrison A. Russian Rule in Samarkand… Р. 259.

387

Ibid. Р. 284.

388

Van Berkel M. Embezzlement and Reimbursement. Disciplining Officials in ‘Abbasid Baghdad (8th–10th Centuries AD) // International Journal of Public Administration. 2011. № 34. Р. 712–719.

389

В своих мемуарах Мир Саид Мухьи ад-Дин бин Мир Саид Хабибуллах Фатхабади вспоминает, как казия области Хутфар (Бухарского эмирата) нашли виновным в махинациях (бухтан) и вымогательстве. См.: Мир Саид Мухьи ад-Дин бин Мир Саид Хабибуллах Фатхабади. Хатират. Ташкент. ИВАНРУз. № 328/IV. Л. 113–114 (II пол. XIX в.).

390

Пример тому – сатирическое стихотворение Сидки Хондайлики (1884–1934) о казии населенного пункта Ун-кургон. Поэт называет судью невеждой (нодон) и взяточником (ришва деса ташлаб ўзини томдин). См.: Хондайликий C. Танланган асарлар / Ред. Б. Косимов, Р. Жавхарова. Ташкент: Маънавият, 1998. C. 211–213.

391

«Даъвогарнинг қози бўлса, дардининг оллога айт»: Саримсоков Б., Хаккулов И., Мусакулов A., Зарифов Р. Ўзбек халк маколлари. Ташкент: Фан, 1978. C. 190.

392

Beisembiev T. K. Annotated Indices to the Kokand Chronicles. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, 2008. Р. 22.

393

Абу ‘Убайдаллах Ходжа Ташканди. Хуласат ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 2084. Л. 5a.

394

Аноним. Джунг. Л. 321б.

395

Wilde A. What is Beyond the River? Power, Authority and Social Order in Eighteenth and Nighteenth-Century Transoxiana. Vienna: Press of the Austrian Academy of Sciences, 2016. Р. 67–80; Арендаренко Г. Бухара и Афганистан в начале 80-х гг. XIX в. М.: Главная редакция восточной литературы, 1974; Логофет Д. Н. Бухара: страна бесправия. СПб.: В. Березовский, 1909. С. 53; Астанова Г. Ю. Документы из архивов Узбекистана по истории Таджикистана XIX – нач. XX в. // ОНУ. 1991. № 8. С. 57.

396

Аноним. Джунг. Л. 109б, 115 об. – 116. См. также: The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 152–153. Здесь Садри Зиё рассказывает о подношениях, которые получил его дядя ‘Инайаталлах по назначении на пост ра’иса города Карши.

397

Dudoignon S. A. La question scolaire a Boukhara et au Turkestan russe, du «premier renouveau» a la sovietisation (fin du XVIIIe siecle – 1937) // CMR. 1996. Vol. 37. № 1–2. Р. 143.

398

Schuyler E. Turkistan… P. 169.

399

Ibid. P. 108.

400

«Народные суды имеют слишком много силы и нередко злоупотребляют своей властью, допуская произвол и насилие над слабым»: Лыкошин Н. С. Казии (народные судьи): бытовой очерк оседлого населения Туркестана. С. 95.

401

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 752. Л. 2–11.

402

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 6. Л. 62.

403

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 7. Л. 58.

404

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 65, 64, 64 об. Хаким одной из провинций Хорезма докладывает ханскому дворцу в Хиве, что дело о неуплаченных долгах приняло неожиданно сложный оборот. Во время слушания истец пожаловался на казия, который впоследствии выразил желание вместе с ответчиком обратиться в хивинский ханский суд. Хаким пытался их отговорить, поскольку такое решение стоило бы больших денег.

405

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 84.

406

Morrison A. Russian Rule in Samarkand… Р. 184.

407

«сизга таби‘ адамларнинг ба‘зиси шари‘атга турмайман диб китиб бариб казиларга ва хакимларга тухмат килиб»: 02.06.1885. ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 29. Л. 70 об.

408

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 190. Л. 36–38.

409

Там же. Л. 13–14 об. См. также: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 81. Л. 5 об.

410

МИК. P-8. KP 3674. Л. 33–33 об.: «кизимни ва малларимни кавуб алиб китдилар дигани сузи бухтан дур».

411

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 633. Л. 93 об., 110 об., 111 об.

412

Там же. Л. 130 об.

413

Там же. Л. 95–95 об. О похожем разбирательстве см.: там же. Л. 39–39 об., 98–98 об.

414

Локальное применение термина «бухтан» см.: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 633. Л. 32.

415

В чагатайском варианте – Бай Баба Тура-бай оглы.

416

Вакф-наме доступно в архиве: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607. Л. 3.

417

Зачастую в среднеазиатских документах на вакфы указывалось, что место управляющего предназначается сыну учредителя вакфа и далее передается по мужской линии (авлад). Так создавались своего рода «семейные трасты». См.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… P. 150–151.

418

По всей вероятности, многие считали аморальным лишение родственников наследства, и высока вероятность того, что большинство жителей Ташкента поддержали сторону Садык-джана в этом конфликте. См. гл. 4.

419

Мухитдин Ходжа служил народным судьей Сибзарской части города Ташкента.

420

Прошение. 03.05.1890. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 48.

421

В другом прошении российской администрации Садык-джан прямо указал, что неграмотен, и попросил, чтобы за него расписался другой человек (Садик Джан Ахун Джан угли хатт билмаган учун Баба Бик Нар Бута Бик угли кулум куйдум). См.: Прошение. 30.12.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 2 об.

422

Подробнее см.: Layish A. The Mālikī Family waqf According to Wills and waqfiyyāt // BSOAS. 1983. Vol. 46. № 1. Р. 1–32; Layish A. The Family Waqf and the Sharī‘a Law of Succession in Modern Times // Journal of International Law. 1997. Vol. 4. № 3. Р. 352–388; Layish A. Waqfs of Awlād al-Nās in Aleppo in the Mamluk Period as Reflected in a Family Archive // JESHO. 2008. Vol. 51. № 2. Р. 287–326; Powers D. S. The Maliki Family Endowment: Legal Norms and Social Practices // IJMES. 1993. № 25. Р. 379–406.

423

Казий Занги-Атинской волости военному губернатору Сыр-Дарьинской области. 19.01.1890: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 23. Л. 26. См.: Приложение IV.

424

Morrison A. Russian Rule in Samarkand… Р. 272.

425

Мне известно по меньшей мере о трех других заведомо ложных исках, поданных против Мухитдина Ходжи по злому умыслу. О них упоминается в следующих источниках: Доклад о решении съезда казиев. 31.07.1886: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 6. Л. 73; Свидетельство о раскаянии. 19.05.1897: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 7. Л. 58; Копия доклада съезда казиев для городского начальника. 1899: Там же. Л. 68. См. также: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 5387, 5775, 6367, 6469.

426

Биография ташкентского ученого Сеид Мухаммед Хаким Ходжа (отец казия Мухитдина). ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 2. Д. 2a. Л. 1 – 15 об.

427

О том, как Мухитдин Ходжа сменил своего отца на посту казия в январе 1870 года, см.: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 725. Л. 1–3. Мухитдин Ходжа был назначен русскими колониальными властями ex officio.

428

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 1. Д. 326.

429

Послужной список на казия Сибзарской части г. Ташкента. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6468. Л. 143–143 об. Данный документ был оформлен по требованию прокурора Сыр-Дарьинской области; см. переписку прокурора с начальником г. Ташкента. 29 ноября 1897 года: там же. Л. 149. См. также награды от управления генерал-губернатора и грамоту императора Александра III, выданные народному судье в 1875 и 1891 годах соответственно: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 5. Л. 8, 2.

430

Рапорт. 24.03.1893: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3367. Л. 13–22 об.

431

Там же. Л. 15, 21–21 об.

432

Рапорт. 24.03.1893: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3367. Л. 20–20 об.

433

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 23. Л. 26.

434

Городской начальник областному управлению. 18.01.1891: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 49.

435

См.: Morrison A. Sufism, Pan-Islamism and Information Panic: Nil Sergeevich Lykoshin and the Aftermath of the Andijan Uprising // PP. 2012. № 214. Р. 262–264.

436

Акт № 69. 03.06.1891: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 42–45.

437

Байан-нама. 11.05.1891. Там же. Л. 50.

438

Прошение. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 31.

439

Советник военного губернатора – городскому начальнику. 24.06.1891. Там же. Л. 33.

440

Городской начальник – областному управлению. 27.06.1891. Там же. Л. 33 об. – 34.

441

Юридическое заключение (фетва). Б. д. Там же. Л. 38. Документ скреплен печатями четырех муфтиев.

442

Shaham R. The Expert Witness in Islamic Courts: Medicine and Crafts in the Service of Law. Chicago: University of Chicago Press, 2010. Р. 135.

443

«дар хали-ки мариз ба мараз ал-мавт буда ‘акл ва хуш ва имтийаз-и вай би ‘л-куллийа за’ил гардида ла йа‘кил ва ма‘тух гардида башад»: Фетва. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 38.

444

«дар тасарруфат-и шар‘ийа ва сиххат ва нуфуз-и ан ‘акл-и мутасарриф шарт башад»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 38.

445

Перевод. Выписка из шариатских книг. Б. д. Там же. Л. 39.

446

Советник военного губернатора – городскому начальнику. Б. д. Там же. Л. 16.

447

Прошение. 30.12.1891. Там же. Л. 2. Новый адвокат Садык-джана, Антон Глаз, был одним из известнейших российских юристов в Ташкенте: см. введение.

448

Перевод. Б. д. Там же. Л. 52–54.

449

Мухитдин Ходжа – городскому начальнику. 18.11.1892. Там же. Л. 29.

450

Садык-джан – городскому начальнику. 19.11.1892. Там же. Л. 30. В повторном прошении русским властям Садык-джан потребовал рассмотрения новых улик. Во-первых, он заявил, что Закир-джан никогда не был мутаваллием вакфа и что отец Закир-джана может подтвердить, что никогда не слышал о назначении сына на эту должность. Во-вторых, Садык-джан настаивал на том, что жители махалли незнакомы с одним из двух свидетелей учреждения вакфа, чьи имена указаны в документе, – то есть с одним из людей, засвидетельствовавших (баййина) факт, что Закир-джан выступает в качестве посредника (вакил) Байбабы. Наконец, последнее заявление Садык-джана касалось печатей: по его словам, они появились на вакф-наме лишь через несколько лет после оформления документа.

451

Журнал общего присутствия Сыр-Дарьинского областного правления. № 11. 30.01.1893. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607. Л. 62.

452

«[1881] или в 1882 году, так как цифры на поле подлинного документа точно определить по неясности таковых (один или два) невозможно. Переводчик Айдаров». Русский перевод вакф-наме. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 53.

453

См. вакф-наме: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607. Л. 3.

454

Там же. Среднеазиатские письмоводители нередко с некоторой вольностью употребляли астрологические термины вместо русских названий месяцев юлианского календаря; 25 джади 1881 означает 25 декабря 1881 года.

455

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 53.

456

Сопроводительное письмо к переводу вакф-наме. 24.01.1892. Там же. Л. 51.

457

«2-нчи мандин сунг бульган кази мазкур вакфга Закир диган мутавалли килган сабабдин вакф-нама ахирига бир хат йазиб мухр килган эканлар»: там же. Л. 29 об.

458

«мутавалли насб карда шуд Закир Джан валад-и Ахунд Джан ра»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607. Л. 3.

459

Там же.

460

«Ниже сего писано другим почерком нижеследующее: Закирджан Ахунджанов мною назначен мутаваллием на основании того, что назначение мутаваллия Байбабою предоставлено право „мень ляхуль виляйя“, т. е. казию»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 54.

461

Регистр 44. 26.01.1893. Там же. Л. 65.

462

Прошение Садык-джана генерал-губернатору. 10.02.1907. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 4364. Л. 3.

463

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia… Р. 1009.

464

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 144. Л. 1–26.

465

«acts of microscopic agency»: Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia… Р. 981.

466

Здесь я использую терминологию Л. Бентон: в оригинале – jurisdictional jockeying; см.: Benton L. Law and Colonial Cultures… Р. 3, 13, 29.

467

Benton L. Law and Colonial Cultures… P. 148–149; Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia… Р. 1009.

468

Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System: A View from the Fergana Oblast’ // JESHO. 2010. Vol. 53. № 5. Р. 679–711.

469

Каталог хивинских казийских документов…; Каримов Э. Регесты казийских документов и ханских йарликов Хивинского ханства XVII – нач. XX в. Ташкент: Фан, 2007; Kazakov B. Bukharan Documents…

470

Здесь я привожу аргумент Флориана Шварца. Исследователь заметил, что каталоги не отражают динамику отношений собственности и потому представляют ограниченную пользу. См.: Schwarz F. Contested Grounds: Ambiguities and Disputes over the Legal and Fiscal Status of Land in the Manghit Emirate of Bukhara // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 53.

471

Отношение русских колонизаторов к землевладению в Средней Азии было обусловлено предположением, что данному региону свойственно некоторое культурное единство. Улфатбек Абдурасулов демонстрирует, что практики землевладения в Бухаре и Хиве кардинально отличались друг от друга. См.: Абдурасулов У. А. Правовая и фискальная динамика землевладения в Хорезме (XIX – нач. XX в.) // Восток-Ориент. 2015. № 4. С. 32–46.

472

Пример этому приводится у А. Моррисона, см.: Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 23–64. Как будет показано ниже, консультация с источниками эпох Тимуридов и Шейбанидов, к примеру в переводе О. Чехович, не проясняет ситуацию. Вероятно, причиной этому является тот факт, что в период от монгольского завоевания до российской колонизации среднеазиатские отношения собственности не подвергались изменениям.

473

Cohn B. S. The Command of Language and the Language of Command // Writings on South Asian History and Society, Subaltern Studies / Ed. R. Guha. Delhi: Oxford University Press, 1985. № 4. Р. 276–329.

474

Диаметрально противоположное мнение высказывает А. К. С. Лэмбтон, см.: Lambton A. K. S. Landlord and Peasant in Persia: A Study of Land Tenure and Land Revenue Administration. London: Oxford University Press, 1953. Р. 53.

475

Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 126.

476

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 162, 163, 330, 345, 362.

477

Hann C. Introduction: The Embeddedness of Property // Property Relations: Renewing the Anthropological Tradition / Ed. C. Hann. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. Р. 7.

478

Здесь я привожу формулировку М. Сабтельни: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 206.

479

McChesney R. Central Asia. XI. Economy from the Timurids until the 12th/18th Century // EIr. Vol. V. P. 218–219.

480

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 59 и повсюду; Sartori P. Il waqf nel Turkestan russo tra legislazione e pratica amministrativa coloniale // Quaderni Storici. 2009. Vol. 132. № 3. Р. 802; Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60; Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 744; Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest. Р. 30. Здесь Моррисон ссылается на Шварца: Schwarz F. Contested Grounds… Р. 35.

481

Abdurasulov U. Ol’ga Chekhovich: Two Facets of a Soviet Academic // IS. 2015. Vol. 48. № 5. Р. 785–804.

482

Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв.: сущность и трансформация // Формы феодальной земельной собственности и владения на Ближнем и Среднем Востоке. Бартольдовские чтения 1975 г. / Ред. Б. Г. Гафуров, Г. Ф. Гирс, Е. А. Давидович. М.: Наука, 1979. С. 39–62.

483

Там же. С. 50.

484

См.: Гийас ад-Дин бин Химам ад-Дин ал-Хусейни Хондемир. Та’рих-и хабиб ал-сияр фи ахбар-и афрад-и башар. 2-е изд. / Ред. Дж. Хума’и. Тегеран: Хайям, 1333/1954. Т. 4. Р. 383. Данное заключение также встретилось мне в собрании записей Ольги Чехович: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531. Л. 54. О конфискации земель при Шейбанидах см. также: Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. Вакуф-наме. Ташкент: Фан, 1966. С. 40–41. О политике конфискации в истории исламского мира см.: Johansen B. The Islamic Law on Land Tax and Rent: The Peasants’ Loss of Property Rights as Interpreted in the Hanafite Literature of the Mamluk and Ottoman Period. London: Croom Helm, 1998.

485

«уравняв их права на землю и ренту»: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 50.

486

Там же. С. 44.

487

Две рукописи данного текста находятся в Ташкенте: ИВАНРУз. № 6196/II; № 4976/III.

488

Абдураимов М. А. Очерки аграрных отношений в Бухарском ханстве. Ташкент: Фан, 1970. С. 8. См. также: СВР. Т. XI. С. 307–308. Фрагмент, посвященный трактату «Рисала-йи Хабибиййа», ссылается на неопубликованные переводы двух советских востоковедов, А. Вильдановой (на русский) и А. Джавонмардиева (на узбекский).

489

«арази-йи мамлака ан-аст ки <…> малик-и ан фавт шуда ва аз вай вариси на манда ва байт ал-мал шуда аст ва мамлака хакк-и ‘амма-и муслимин гардида аст».

490

В Бухаре XIX века мы также встречаем случаи, когда государство забирало себе 40 %. См.: Чехович О. Д. О размере хераджа в Бухаре XIX века // ОНУ. 1961. № 3. С. 38–44.

491

Cahen C. Kharādj // EI2. Mol. IV. Р. 1031.

492

«хисса-и ‘ушр-и ан мамлук муштари мишавад: Рисала-йи Хабибиййа»: Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 262a.

493

«хакк ат-тавлийа-и худ ра ки ‘ушр-и ‘ан вилаят-и бай‘ дарад»: там же.

494

«‘ушри-йи ‘ан та‘аллук ба-муштари ва милк-и вай шуда аст»: там же.

495

«харадж-и анра аз барай-и ‘амма аз муштари-йи мазкур мигирад»: там же.

496

Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 43.

497

«ва агар мийан-и падишах-и ислам ва муштари-йи мазкур мубадала ваки‘ шавад бар ваджх ки сулсан-и ин арази ра муштари-йи мазкур бар бадал-и харадж-и сулс-и баки ба-падишах-и ислам ба-дахад ма‘ кабулихи ин сулс-и баки милк-и хурр-и халис аз харадж ва ‘ушр шавад»: Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 262a.

498

См.: Schwarz F. Contested Grounds… Р. 36.

499

Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 265a.

500

См. также: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 41; Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222.

501

Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве / Ред. О. Д. Чехович. Ташкент: Фан, 1954. Т. 1. Акты феодальной собственности на землю XVII–XIX вв. С. xix. М. Сабтельни отмечает, что подобные акты составлялись по шаблонам, указанным в нотариальных руководствах XV века, см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222. См. также: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 99; Schwarz F. Contested Grounds… Р. 35.

502

См.: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв…

503

Первая публикация Давидович, где встречается данное определение: Давидович Е. А. Усиление феодальной раздробленности. Жизнь таджиков в Бухарском ханстве в XVII и первой половине XVIII в. // История таджикского народа / Ред. Б. И. Искандаров, А. М. Мухтаров. М.: Наука, 1964. Т. 2: Поздний феодализм (XVII в. – 1917 г.). С. 37. По словам Юргена Пауля, идея «совладения», предложенная Давидович, является «ее собственным измышлением», поскольку «она не представила никаких подтверждений из области среднеазиатской исламской юридической мысли». Кроме того, согласно Паулю, «можно сказать, ее доказательства в определенный момент истощаются» (см.: Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia. Р. 126). Пауль совершенно верно отмечает, что в своих работах Давидович ни разу не упоминает трактат «Рисала-йи Хабибиййа». У О. Чехович мы также не встречаем ни единой ссылки на этот трактат, хотя в 1963 году исследовательница и перевела несколько отрывков из него. Неясно, почему обе исследовательницы обошли данный источник вниманием, ведь множество опубликованных в работах Чехович актов о передаче права собственности относятся именно к XVIII веку, когда был написан трактат «Рисала-йи Хабибиййа». Сознательное решение Чехович и Давидович не обращаться к данному источнику, вероятно, было связано с соперничеством между группами узбекских специалистов по аграрной истории, которые добивались определенной интеллектуальной монополии на некоторые темы и источники. Например, уже в конце 1960-х годов Елена Давидович в письме посоветовала своей коллеге Чехович написать объемную монографию о милке. Если у Чехович и были планы на подобный труд, то они были расстроены публикацией М. Абдураимова «Очерки аграрных отношений в Бухарском ханстве». На полях личной копии упомянутой публикации Чехович оставила несколько замечаний, в которых обвиняет Абдураимова в плагиате ее работ и работ Давидович: «дословное мое», «это же Давидович!».

504

Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 49; Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. Док. 11, 12, 18, 19, 21, 25.

505

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 34, 68, 97, 161, 162, 248b.ii, 254, 259, 260, 262, 264, 266, 267, 312, 327, 331, 344, 346, 354, 369, 376.

506

Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 47.

507

О термине «дахьяк» в значении «десятина», синонимичном значению термина «‘ушр», см.: Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 268б. Словом «дахьяк» также обозначался налог на землю, отданную в распоряжение вакфа, см.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 689. Л. 1; Ростиславов М. Н. Очерк видов земельной собственности и поземельный вопрос в Туркестанском крае. СПб.: Тип. брат. Пантелеевых, 1879. С. 336; Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 240, сн. 114; Абдураимов М. А. О некоторых категориях феодального землевладения и положении крестьян в Бухарском ханстве в XVI – начале XIX века // ОНУ. 1963. № 7. С. 36; Schwarz F. Contested Grounds… Р. 35.

508

Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 13 (док. 4). Дальнейшие ссылки см.: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 47–48.

509

Данная формулировка соответствует концепциям, сформулированным в трактате «Рисала-йи Хабибиййа» двумя веками позже.

510

Пересекающиеся определения различных форм собственности также лежали в основе конфликтов между землевладельцами (милкдар) и лицами, получившими право на долю налога (тархан). Споры вспыхивали каждый раз, когда обладатели тархана препятствовали получению землевладельцами своей доли доходов. См.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 759. Л. 4, 5.

511

См.: Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 262a; Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. Док. 11 (с. 50), 12 (с. 59), 18 (с. 91), 19 (с. 95), 21 (с. 102), 25 (с. 119) соответственно.

512

«постепенное преобразование налога <…> в ренту-налог, по мере образования государственных категорий земельной собственности и милков в известной позднее форме». См. заметки Ольги Чехович по письмам о милке Е. Давидович: б. д. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531. Л. 78. Давидович в двух письмах к Чехович напрямую касается вопроса трансформации форм землепользования. Первое письмо было отправлено в июле 1968 года из пос. Нида Литовской ССР, второе – в августе того же года из Душанбе. См.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531. Л. 76, 77.

513

Батман (также ман, манн) – нестандартная мера веса, значительно различавшаяся от региона к региону.

514

Цит. по: Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest. Р. 52.

515

«Право собственности не всегда предполагало безраздельное владение» («Ownership did not always imply possession»): McChesney R. Central Asia: Foundations of Change. Princeton: Darwin Press, 1996. Р. 59. Данное утверждение касается и откупщиков.

516

Мактубат-и Амир Хайдар ба Мухаммад Хаким Бий. Ташкент. ИВАНРУз. № 2120. Л. 32б–33а.

517

Арендаторы и откупщики (музари‘ин) в Бухарском эмирате могли работать на государственной земле (мамлака) по договору аренды (иджара). См.: там же. Л. 286б [04.05.1890]. Нотариальное оформление контракта при этом от арендаторов не требовалось.

518

Мубарак-намаджат-и Амир Музаффар ба Кази Мухйи ад-Дин. Ташкент. ИВАНРУз. № 407. Л. без номера [42a].

519

Там же. Л. [49а].

520

Мубарак-намаджат-и Амир Музаффар ба Кази Мухйи ад-Дин. Ташкент. ИВАНРУз. № 407. Л. без номера [122а.]

521

McChesney R. Central Asia: Foundations of Change. Р. 59.

522

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 345.

523

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 13. Л. 1; ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 17. Л. 1; ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 495. Л. 10; Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 679.

524

См.: Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XIX вв. / Ред. А. Мухтаров. М.: Изд-во восточной литературы, 1963. С. 49. Здесь приведен высочайший указ эмира Хайдара, изданный в начале XIX века. Согласно указу, одному саиду (потомку пророка Мухаммеда) даровалось право распоряжаться водой и землей в провинции Ура-Тюбе как личной собственностью. Указ также запрещал налоговым инспекторам собирать налог с этой собственности. См.: Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XIX вв. С. 15.

525

Иванов П. П. Хозяйство джуйбарских шейхов. К истории землевладения в Средней Азии в XVI–XVII вв. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1954. С. 73, 75.

526

Дознание помощника начальника Самаркандской области. 23.01.1898. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 4 об.

527

Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). Ташкент: Изд-во СамГУ, 1963. С. 15–16.

528

«Гомзин – человек без образования, но хорошо знающий законы и всевозможные циркуляры и прекрасный бухгалтер»: Федоров Г. П. Моя служба в Туркестане (1870–1910) // Исторический вестник. 1913. № 9. С. 809. О напряженных отношениях между генерал-майором Гомзиным и генералом Михаилом Дмитриевичем Скобелевым, одним из выдающихся деятелей в истории российского завоевания Средней Азии, см.: Костин Б. А. Михаил Дмитриевич Скобелев. М.: Молодая гвардия, 2000.

529

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3. Л. 86.

530

Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 59, 102, 119.

531

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3. Л. 101. Комиссия ссылается на несколько важных исследований исламского права на русском и французском языках: [Барон] Торнау Н. Н. Мусульманское право. СПб.: Тип. Второго отделения собственной Е. И. В. Канцелярии, 1866; Perron M. La proprieté pour la loi Musulmane n’est qu’une possession // Khalil ibn Ishaq. Précis. de jurisprudence musulmane ou principes de législation musulmane civile et religieuse selon le rite malékite / Tr. M. Perron. Paris: Imprimerie Nationale, 1848–1854. Vol. 3. Р. 578, ren. 18.

532

Несомненно, это искаженные имя Абу Бакр Хвахар-заде и название книги «Джами‘ ал-тафарик фи ал-фуру‘», компендиума исламского материального права, автор-составитель которого – Мухаммад ибн Абу ал-Касим ал-Хорезми (ум. 1190). Комиссия генерал-майора Гомзина позаимствовала ссылку на этот авторитетный юридический источник XII века напрямую из актов учреждения земельного владения со статусом милк-и хурр. Документы раннего Нового времени см.: Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 45, 55, 105, 124, 188. Отсылки к подобным юридическим источникам также встречаются в более поздних актах учреждения собственности: АМИКИНУз. № 1119. Ср.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 34.

533

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3. Л. 101–102 об.

534

Там же. Л. 103.

535

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3. Л. 103–105 об.

536

Там же. Л. 117.

537

Там же. Л. 115.

538

Там же. Л. 139 об.

539

Там же. Л. 138 об.

540

Абдураимов М. А. О некоторых категориях феодального землевладения и положении крестьян в Бухарском ханстве в XVI – начале XIX века. С. 36. В «Очерке поземельного податного и налогового устройства б. Бухарского ханства» (Ташкент: Изд-во Средне-Азиатского государственного университета, 1929. С. 23) Александр Семенов предполагает, что амляком в Бухаре называлась лишь необработанная земля, часть которой правитель предоставлял населению для возделывания и с которой взимался больший налог, чем с «хераджевых земель». Однако ученый не представляет никаких доказательств своего утверждения, кроме упоминания о личной переписке, и неясно, что конкретно он имеет здесь в виду. Затруднительно узнать, какова была налоговая ставка хиссат ал-харадж на государственные земли, так как она определялась (карар) заново каждый год.

541

Ханыков Н. Описание Бухарского ханства. СПб.: Тип. Имп. АН, 1843. С. 116–119; [Гирс Ф. К.] Отчет ревизующего по Высочайшему повелению Туркестанский край тайного советника Гирса. СПб.: Сенатская тип., 1884. С. 344–345; [Фон Кауфман К. П.] Проект Всеподданнейшего отчета генерал-адъютанта К. П. фон Кауфмана по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского генерал-губернаторства, 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 года. СПб.: Военная тип., 1885. С. 229–230; Шахназаров А. И. Сельское хозяйство в Туркестанском крае. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1908. С. 64. А. Моррисон заявляет, что капитан М. Ростиславов является «родоначальником российской идеи о том, что термины „мулк“ и „амляк“ обозначают соответственно частную и государственную землю и таким образом являются разными правовыми понятиями», см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… В действительности же Ростиславов, чьи работы появились на свет в 1874 и 1879 годах, довольно поздно вступил в колониальную дискуссию об амляке. Например, в январе 1869 года военный губернатор Н. Головачев поручил начальнику г. Ташкента собрать все вакфные, амляковые и мулковые документы. Данный факт указывает на то, что к началу работы комиссии генерал-майора Гомзина среди русских чиновников уже было распространено убеждение, что понятие «амляк» охватывает понятия «мамлака» и «милк-и хараджи». См.: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 454. Л. 6.

542

Г<ирс> Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II // ТВ. 1885. № 26–29. С. 66–67.

543

Pravilova E. The Property of Empire. P. 380. Обзор проекта реформ 1871 года широко освещался в прессе, поддерживающей администрацию Кауфмана. В статье «По поводу проекта земельного устройства Туркестанского края» (Голос. 1875. № 56) были представлены и прокомментированы основные положения критики проекта реформ: «Известно, что главная цель этой реформы [отмены крепостного права в 1861 году] – сделать земледельческое население империи крестьянами-собственниками, а не обязательными владельцами земель правительственных». Статья также была включена в «Туркестанский сборник»: ТС. № 152 (б. д.). С. 9.

544

Г<ирс>. Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II. С. 69, 70.

545

Pravilova E. The Property of Empire. Р. 380.

546

Г<ирс> Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II. С. 76; Г<ирс> Ф. К. К вопросу о колонизации // ТВ. 1885. № 29. С. 80.

547

«Земли Туркестанского края, за исключением состоящих на праве полной собственности, остаются государственными». См. «Поземельное устройство Туркестанского края, выработанное комиссией графа Игнатьева», ст. 255, цит. по: Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). С. 181.

548

Pravilova E. The Property of Empire. Р. 381.

549

«В законе этом, как видно, о праве собственности нет никакого намека»: А. П. Право поземельной собственности в Туркестанском крае // ТВ. 1891. № 18. С. 70.

550

См.: Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). С. 181–185. См. также комментарии Военного министерства по поводу предложения: там же. С. 186–195.

551

Одним из этих современников был Н. Дингельштедт. См.: Дингельштедт Н. Поземельные недоразумения в Туркестане // Вестник Европы. 1892. № 2.

552

Фрей А. Закон 10 июня 1900 и применение его к богарным землям // ТВ. 1907. № 58.

553

Penati B. Swamps, Sorghum, and Saxauls: Marginal Lands and the Fate of Russian Turkestan // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 61.

554

Более подробное обсуждение данной проблемы см.: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60.

555

«сартийа фукараларининг дайма ата бабаларидин мирас калиб аларнинг тасарруфларида килган ва алар манфа‘атланиб турган мулк ерлар ушбу джайнинг расм ва ‘адатларига ва хам ушбу низамнинг мин ба‘д киладурган 262-нчи ва башка мас’алаларига мувафик уз мулклари эканлигига мустахкам килиб бириладур»: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 4008. Л. 27 об. Чагатайский перевод Положения был литографирован под заглавием «Туркистан вилайатидаги забт ва рабт килмак я‘ни башкармагининг низами» (Ташкент: Тип. Порцевых, 1901); ст. 255 находится на с. 39.

556

См.: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60.

557

Ильясов С. И. Земельные отношения в Киргизии в конце XIX – начале XX в. Фрунзе: Изд-во Академии наук Киргизской ССР, 1963. С. 80.

558

Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60; Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 679–711; Pravilova E. The Property of Empire. Р. 353–386.

559

Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest. Р. 23–64.

560

Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). С. 190.

561

Копия перечня земель со статусом милк, сделанная по просьбе востоковеда Александра Куна бывшим бухарским чиновником, служившим при эмире Музаффаре. 1870 год: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 381. Л. 1–3.

562

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 14. Д. 28. Л. без номера.

563

Там же. Л. 8.

564

Ростиславов М. Н. Очерк видов земельной собственности и поземельный вопрос в Туркестанском крае. С. 7.

565

Данный текст был составлен Муллой Камалем ад-Дином после освобождения от должности народного судьи в 1871 году. Подробнее об этом человеке см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 254–255.

566

Рисала-йи Мулла Камал ад-Дин. СПб. ИВРАН. Ф. С-1690. Л. 49a–49б. Описание данной рукописи см.: Дмитриева Л. В., Муратов С. Н. Описание тюркских рукописей Института востоковедения II. М.: Наука, 1975. С. 117. № 70.

567

Karimov Gh., Sartori P., Ziyodov Sh. Sebzor dahasi qozisi faoliiatiga oid khujjatlar. Tashkent: O’zbekiston, 2009. Р. 117–123.

568

Welsford T. Fathers and Sons: Re-Readings in a Samarqandi Private Archive… Р. 299–323.

569

Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 744.

570

Следует заметить, что поземельно-податные работы проводились методом кадастровой съемки, не имеющим юридической силы. См.: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 30291/23.

571

Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 759.

572

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 131, 461a, 463, 464, 465, 467, 468, 470, 498, 501, 515, 525, 534, 547, 568, 598, 599, 600, 616.

573

Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s – 1915) // Kritika. 2013. Vol. 14. № 4. Р. 747.

574

При оформлении прав собственности членов сельских обществ на земельные участки казии игнорировали кадастровые номера участков. Мы узнаем это из собрания документов о земельных сделках в Махрамской волости Кокандского уезда в 1909 году. См.: Kollektsiiai fondi shaxsii Mullomuhammad Sharif ibni Abduzalil [sic! – Мулла Мухаммад Азим Мулла Мухаммад Шариф оглы]: qozii volosti Mahram. ОбАХ. Ф. I-145. Оп. 1. Д. 58. Л. 1–20.

575

О выделах см.: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan; Penati B. Beyond Technicalities: On Land Assessment and Land-Tax in Russian Turkestan // JFGO. 2011. Vol. 59. № 1. Р. 1–27.

576

Пастбища как малодоходные земли получили при российской власти особый налоговый статус. В соответствии с Положением об управлении Туркестанским краем налог на богарную землю составлял 10 % фактического урожая; после поправок 1900 года налоги стали рассчитываться пропорционально площади участка. Неясно, как это изменение сказалось на стремлении коренных жителей присвоить малодоходные земли; имеющиеся свидетельства представляют противоречивую картину.

577

Кош – чагатайский вариант термина «джуфт», означающего количество земли, которое можно обработать на одной паре волов (джуфт-и гав). См.: Семенов А. А. Очерк поземельного податного устройства б. Бухарского ханства. Ташкент: Изд-во Средне-Азиатского государственного университета, 1929. С. 53. О коше как мере площади см.: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. С. 122–123.

578

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 5.

579

30.06.1897. Там же. Л. 6.

580

27.07.1897. Там же. Л. 6 об.

581

«ушбу васика ичида язилган 68 танаб ир ваджхидан тафтиш килдум ушбуни ичида мазкур Бигим Кул <…> хакк ва мулки экан»: там же.

582

Там же. Л. 9.

583

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 4–4 об.

584

13.01.1899. Копия решения съезда народных судей: там же. Л. 38.

585

Рапорт. Капитан Рыбушкин джизакскому уездному начальнику. 06.06.1888. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 58.

586

Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XIX вв. С. 4.

587

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. [8].

588

Мирза Бади‘ ал-Диван. Маджма‘ ал-Аркам (Предписания Фиска). (Приемы документации в Бухаре XVIII в.) / Ред. А. Б. Вильданова. М.: Наука, 1981. С. 54, 97.

589

Манн (или ман, от «батман»), как правило, означает меру веса: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. С. 85–94. Однако, как в приведенном случае, термин также мог обозначать площадь, которую можно засеять определенным объемом семян. См.: Каюмова Х. А. Народная метрология и хронология таджиков Каратегина, Дарваза и Западного Памира XIX – нач. XX в. Автореферат диссертации. Худжанд, 2009. С. 16, 18.

590

ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 9 об.

591

Там же. Л. 1.

592

Там же. Л. 3–4.

593

Б. д. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 13. Мы также находим аналогичные прошения от 31 июля и 22 августа 1884 года.

594

24.08.1884. Там же. Л. 16.

595

Там же. Л. 4 об.

596

Там же. Л. 16 об.

597

Январь – февраль 1885. Там же. Л. 2 об.

598

Бек Килди Мухаммад Ходжа оглы и Баба-аксакал Ахмад Суфи оглы – Панкратову. 20.11.1885. Там же. Л. 25 об.

599

05.12.1885. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 31 об.

600

Начальнику Джизакского уезда. 24.11.1885. Там же. Л. 24.

601

Рахман-бай Карим оглы, Мулла Игам Бирди Хасан оглы и ‘Али Мурад ‘Авад оглы от имени 170 домохозяйств джамаата Турк. 23.11.1885. Там же. Л. 26.

602

См. решение чиновника на полях справа: там же. Л. 31 об.

603

«ушбу тарикада ибра’ ва мусалаха буйинча саф булган». 15.03.1887: ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 36.

604

Там же.

605

Старейшины кишлака Джалаир – начальнику Джизакского уезда. Б. д. Там же. Л. 20.

606

Некий Мулла Дарвиш доложил, что постройки так и не были снесены и что четыре месяца спустя община так и продолжала обрабатывать устроенные в Кара-Кудуке поля. Ср.: там же. Л. 40.

607

Начальник Джизакского уезда – помощнику начальника Рыбушкину. 19.09.1887. Там же. Л. 41–42 об.

608

15.01.1888. Там же. Л. 68.

609

Начальник Джизакского уезда – военному губернатору Самаркандской области. 10.10.1888. Там же. Л. 78.

610

Свидетельство о подтверждении права собственности с пятью казийскими печатями. 24.05.1881. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 634. Л. 27 (на персидском языке). Краткая версия на чагатайском языке: там же. Л. 21.

611

Дознание. 29.09.1904: ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 634. Л. 15–20.

612

Формулировка статьи 255 Положения об управлении Туркестанским краем 1886 года.

613

Поземельно-податной комиссар Рубахин – зааминскому участковому приставу. 01.10.1904. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 634. Л. 23–23 об.

614

Решение Самаркандского окружного суда [копия]. 26.10.1904: там же. Л. 4 об.

615

См.: Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s – 1915). Р. 741–774; Penati B. Managing Rural Landscapes in Colonial Turkestan: A View from the Margins // Explorations into the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 65–109.

616

Pianciola N., Sartori P. Waqf in Turkestan: The Colonial Legacy and the Fate of an Islamic Institution in Early Soviet Central Asia (1917–1924) // CAS. 2007. Vol. 26. № 4. Р. 475–498.

617

«Практически во всех вакфных документах фигурирует идея благотворительности наряду с терминами „садака джария“ или „садака мавкуфа“»: Hoexter M. The Waqf and the Public Sphere // The Public Sphere in Muslim Societies / Ed. M. Hoexter, Sh. Eisenstadt, N. Levtzion. Albany: State University of New York Press, 2002. Р. 135, fn. 18. См. также: Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution: The Formation of the Waqf in Third-Century A. H. Ḥanafī Legal Discourse. Leiden: Brill, 2004: повсюду; Krsmárik J. Das Waḳfrecht vom Standpunkte des Śarî‘arechtes nach der ḥanefitischen Schule: Ein Beitrag zum Studium des Islamischen Rechtes // ZDMG. 1891. № 45. Р. 534.

618

Тимур Куран отмечает, что имущество, перешедшее в собственность вакфа, также окружается ореолом святости. См.: Kuran T. The Long Divergence: How Islamic Law Held Back the Middle East. Princeton: Princeton University Press, 2011. Р. 112.

619

Бухарский правовед Мухаммад Шариф Садри Зиё пишет: «Третье доброе дело: по пятницам в вышеупомянутой ханаке служил только один муэдзин, хотя силы голоса одного человека часто недостаточно, чтобы охватить весь приход. Поэтому я добавил еще одного муэдзина, ассигновав на него в качестве вакфа около четырех танабов тростникового пруда [кул-и найзар] в месте Мулийан, чтобы по пятницам он читал азан вместе с первым муэдзином и помогал ему убирать территорию. Боже, прими [это] от нас!»: The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 270.

620

О Даниялбие см.: Kügelgen A. von. Die Legitimierung der mittelasiatischen Mangitendynastie in der Werken ihrer Historiker, 18–19. S. 333–334; Ахунд Мулла Мухаммад Вафа бин Мухаммад Захир Карминаги. Тухфат ал-хани. Ташкент. ИВАНРУз. № 2726/III. Л. 8а. Краткую версию оригинальной рукописи XVIII века «Тухфат ал-хани», составленную в XX веке, см.: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан. С. 179. Бухарский энциклопедист Ахмад Махдум Дониш (1827–1897) представляет диаметрально противоположную характеристику правления Даниялбия. Согласно Данишу, при правлении Даниялбия бухарские медресе и мечети пришли в упадок, «узбеки взяли власть в свои руки <…> и набили животы хлебом из вакфных амбаров» («нан аз анбар-и авкаф дуздида ба-масраф-и шикам ва фурадж-и худ мирасаниданд»). См.: Ахмад Махдум Мухандис Бухари, также известный как Ахмад Калла. Тарджимат ал-ахвал амиран-и Бухара-и шариф аз Амир-и Даньйал та ‘аср-и Амир ‘Абд ал-Ахад. Ташкент. ИВАНРУз. № 1987. Л. 7б. Ср. таджикское издание: Ahmad Makhdumi Donish. Risola yo mukhtasare az ta’rikhi saltanati khonadoni manghitiia. Dushanbe: Sarvat, 1992. Р. 8, где приводится неверный вариант этой фразы. По поводу восстановления вакфов эмиром Шахмурадом см.: Мирза ‘Абдал‘азим [Бустани] Сами. Та’рих-и Салатин-и Мангитийа… Л. 62б. Эмир Хайдар не только возродил вакфы, пришедшие в упадок, но и приказал заново оформить множество вакфных документов (тадждид-и сиджиллат-и анра фармуд): Ахмад Махдум Мухандис Бухари также известный как Ахмад Калла. Тарджимат ал-ахвал… Л. 11а. Роберт МакЧесни предполагает, что приказ Шахмурада переписать все вакфные документы представлял собой «либо акт благочестия, либо средство обеспечить государство учетными записями о бухарских вакфах». См.: McChesney R. Waḳf. V. In Central Asia // EI2. Vol. XI. Р. 92.

621

Понятие «вознаграждения после смерти» (саваб) является неотъемлемой составляющей языка вакфных документов. Употребление этого термина свидетельствует об актуальности нравственного аспекта вакфов. См.: Schwarz F. Bargeldstiftungen im Chanat von Chiva, 1840–1922 // DI. 2003. Vol. 80. № 1. Р. 86–87.

622

Powers D. S. The Maliki Family Endowment… Р. 379–406.

623

Kozlowski G. C. Muslim Endowments and Society in British India. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. Р. 20.

624

Данное медресе не упоминается ни в одном из двух лучших источников по исторической географии Самарканда. Ср.: Кандийа ва Самарийа. Ду рисала дар та’рих-и мазарат ва джуграфийа-и Самарканд / Ред. И. Афшар. Тегеран: Му’ассаса-и Фарханги-и Джахангири, 1367ш/1947–1948. См.: Bregel Y. Historiography xii: Central Asia // EIr. Vol. XII. Р. 395–402.

625

Обобщенным термином «старейшины» я здесь перевожу персидское словосочетание «аксакалан-и халис ва му-сафидан».

626

Об участии старейшин в судебных разбирательствах в мусульманской Средней Азии см. гл. 1.

627

См.: Мунша‌’ат-и Мирза Бахадир Ходжа бин Ходжа Хусейн Пирмасти. Ташкент. ИВАНРУз. № 2667. Л. 14а–15б. Описание данной рукописи см.: СВР. Т. I. С. 166–167. № 394. Образец документа см. под заглавием «пожертвование по результатам примирения» (вакфийат-и сулхи); это образец ответа в канцелярию Бухарского эмирата.

628

«Да‘ви-йи фулани-йи ходжа-йи мутавалли-йи мазкур вакфийат-и замин-и мазкура бидун-и байина-йи му‘адала ва бидун-и худжджат-и шар‘и ла тусма‘у». См. безымянный сборник копий фетв начала XX века: Ташкент. ИВАНРУз. № 2844/II. Л. 65а. Описание данной рукописи см.: СВР. Т. V. С. 382. № 4102.

629

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 63.

630

Юсупов М. С. Суд в Бухаре… Л. 20–21.

631

Esposito J. L. Women in Muslim Family Law. 2nd ed. Syracuse: Syracuse University Press, 2001. Р. 45. См. также: Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society… Р. 195–196, fn. 10.

632

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 87.

633

Мактубат-и Амир Музаффар ба-Саид Мирак ва ‘араиз-и Саид Мирак. Ташкент. ИВАНРУз. № 1740. Л. 51б. Док. 919. Описание рукописи см.: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан. № 959.

634

Аноним. Джунг. Л. 230б.

635

Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution… Р. 93; Oberauer N. Early Doctrines on Waqf Revisited: The Evolution of Islamic Endowment Law in the 2nd Century AH // ILS. 2013. Vol. 20. № 1–2. Р. 32–36.

636

Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution… Р. xvi.

637

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 258, 259, 260 («religious controversies», религиозные противоречия), 283, 317, 369.

638

Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship. Р. 419–447.

639

См., например: Komatsu H. Dār al-Islām under Russian Rule as Understood by Turkestani Muslim Intellectuals // Empire, Islam, and Politics in Central Eurasia / Ed. T. Uyama. Tokyo: Slavic Research Center, 2007. Р. 3–21; Komatsu H. From Holy War to Autonomy: Dār al-Islām Imagined by Turkestani Muslim Intellectuals // CAC. 2009. № 17/18. Р. 449–475; Babadzhanov B. Russian Colonial Power in Central Asia as Seen by Local Muslim Intellectuals // Looking at the Coloniser: Cross-Cultural Perceptions in Central Asia and the Caucasus, Bengal, and Related Areas / Ed. B. Eschment, H. Harder. Berlin: Ergon, 2004. Р. 75–90.

640

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 261.

641

О понятии «мусульманскости» и истории того, что значило быть мусульманином или мусульманкой в советской Средней Азии, см.: Abashin S. A Prayer for Rain: Practising Being Soviet and Muslim // JIS. 2014. Vol. 25. № 2. Р. 178–200.

642

Hoexter M. Waqf Studies in the Twentieth Century: The State of the Art // JESHO. 1998. Vol. 41. № 4. Р. 478.

643

В среднеазиатском юридическом языке проводится различие между терминами «таслим» (букв. передача) и «хиба» (дар). См., например, дело о передаче от одного джамаата другому прав на воду из родника Ляй-Чашма в округе (туман) Шираз в Самаркандском районе Бухарского эмирата: ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 5. (март – апрель 1856 г.).

644

Powers D. S. The Islamic Inheritance System: A Socio-Historical Approach // Islamic Family Law / Eds C. Mallat, J. Connors. London; Dordrecht; Boston: Graham Trotman, 1990. Р. 11–29. Данный тезис был окончательно резюмирован в недавней работе Астрид Мейер: Meier A. Für immer und ewig? Befristete Formen islamischer Stiftungen in osmanischer Zeit // Islamische Stiftungen zwischen juristischer Norm und sozialer Praxis / Eds A. Meier, J. Pahlitzsch, L. Reinfandt. Berlin: Akademie Verlag, 2009. Р. 191–212, 204. О средствах обхода правил наследования см.: Shaham R. Family and the Courts in Modern Egypt: A Study Based on Decisions by the Sharī‘a Courts, 1900–1955. Leiden: Brill, 1997. Р. 207–217.

645

Читателям, незнакомым с исследованиями вакфов, будет полезно обратиться к работам Ахарона Лаиша, где объясняется порядок наследования имущественных прав в контексте семейных вакфов, учрежденных в соответствии с маликитским мазхабом. См.: Layish A. The Mālikī Family waqf According to Wills and waqfiyyā. Р. 1–32; Layish A. The Family Waqf and the Sharī‘a Law of Succession in Modern Times. Р. 352–388.

646

В данном параграфе я стремлюсь внести уточнения в более ранние типологии среднеазиатских вакфов, в частности в типологию Марии Э. Сабтельни. Исследовательница указывает на отсутствие четких различий между «семейными» и «благотворительными» вакфами в Средней Азии и вводит «смешанный» тип вакфов, см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 150–151. Неясно, зачем понадобилось введение этой новой категории, поскольку сама Сабтельни замечает, что «данный термин не встречается в ханафитских правовых руководствах Ирана и Средней Азии эпохи Средневековья» (Ibid. Р. 151, fn. 16).

647

Ср. со следующим образцом позднетимуридского периода: «васика-и вакф бар нафс-и хвуд ва ба‘д бар авлад-и хвуд»: Ихтийар ад-Дин бин Гийас ад-Дин ал-Хусейни. Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар. Bodleian. Fraser 239. Fol. 55b–56a. Подробнее о данном юридическом руководстве см. с. 125, сн. 4. Образцы похожих документов XVI века, оговаривающих условия вакфа категории «авлад», см.: ‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-Джавами ал-‘алийа фи ал-васа’ик аш-шар‘ийа ва ас-сиджиллат ал-мар‘ийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9138. Л. 68б–69б. Подробнее об этой рукописи и ее авторе см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222. См. также: ‘Ала ад-Дин Мухаммад бин Хафиз Дарвиш Мухаммад. Джами‘ ал-васайик. СПб. ИВРАН. Ед. хр. A-933. Л. 79б–80а. Данная рукопись включает в себя образцы документов первой половины XVI века. Краткое описание см.: Описание таджикских и персидских рукописей Института народов Азии / Ред. Н. Д. Миклухо-Маклай. Вып. 1. М.: Изд-во восточной литературы, 1964. С. 139. № 911. Подобные условия вакфов мы также встречаем в различных вакф-наме и в переписке с канцеляриями ханств. Например, в июне – июле 1657 года некий Мулла Саид Мухаммад завещал свои земли в окрестностях Ташкента потомкам в качестве вакфа: Ташкент. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32663.

648

Ср.: Аснад-и муфтийан-и Бухара бар асас-и аснад-и китабхана-йи шахси-йи Саид Садир Хусейни Ишкивари / Ред. Мухаммад ‘Али Бакир-заде. Иран, г. Кум: Муджма‘и заха’ир-и ислами, 1391/1971–1972. С. 87–88. (Дата на печати: 1244/1828-1829 год.)

649

Мубарак-намаджат-и Амир Музаффар ба-Кази Мухйи ад-Дин. Ташкент. ИВАНРУз. № 407. Л. 56а (расма-и авлад), 182а (расма-и сахм-и авлади). Описание рукописи см.: СВР. Т. I. С. 163. № 386.

650

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 5.

651

Текст: «ва авлад хам ва гайр хам хич нав‘-и тасарруф дар ан мавкуфат аджр набашад гайр-и вилайат-и тавлийат». Ср.: Самаркандские документы XV–XVI вв. С. 260. Док. 11. См. также: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 82, 171, 183, 185, 187.

652

Два различных значения термина «вакф-и авлади» часто объединяют в одно понятие: ср. Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. С. 233; McChesney R. Waḳf… Vol. V. Р. 92; Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 150–151.

653

Данное вакф-наме хранится в Центральном государственном архиве Республики Узбекистан: ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 1. Д. 26. Л. 1. По всей видимости, это и есть «смешанный» тип вакфа, о котором говорит Сабтельни.

654

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 185, 344.

655

Аноним. Джунг. Л. 215. Краткое описание рукописи: Гуломов С. О некоторых подлинных документах из коллекции рукописных произведений фонда ИВАНРУз // История и культура Центральной Азии / Ред. Б. Бабаджянов, Я. Кавахара. Токио: Отделение исламских региональных исследований, Центр развития гуманитарных наук, Высшая школа гуманитарных наук и социологии Токийского университета, 2012. С. 141–142.

656

Доклад о вакфах (вакфлар байанида) Комиссии по вопросу об устройстве мусульманского духовного управления в Туркестанском крае для генерал-губернатора М. Г. Черняева. 20.03.1884. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 11. Д. 326. Л. 33. Данное употребление термина «‘амма» следует отличать от употребления, зарегистрированного советскими этнографами в Таджикистане. В последнем случае выражение «вакфи омма» обозначает передачу землевладельцем в вакф части дохода со своих земель. Советские специалисты по этнографии проводят различие между данной практикой и практикой «вакф-и мутлак», предполагающей передачу в вакф всех доходов с земель. См.: Кисляков Н. А. Патриархально-феодальные отношения среди оседлого населения Бухарского эмирата в конце XIX – начале XX в. М.: Наука, 1962. С. 99; Шаниязов К. Об основных видах земельной собственности и размерах хараджа в Бухарском ханстве в конце XIX – начале XX века (по этнографическим данным) // ОНУ. 1962–1963. С. 54.

657

Самаркандские документы XV–XVI вв. С. 261. Согласно Чехович, данный вакф был учрежден до 1533 года, а рассматриваемое вакф-наме является копией оригинала: там же. С. 45–46.

658

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 12. Л. без номера. См. также следующие судебные отчеты, связанные с женщинами-потомками (авлад-и инас) основателя вакфа, заявлявших право на должность мутаваллия в одной из провинций Бухарского эмирата: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 667. Л. 8–9.

659

Кази ‘Азизан. Сиздах гандж. Ташкент. ИВАНРУз. № 2574/IV. Л. 416б. Описание см.: СВР. Т. VIII. С. 322.

660

«Основатель изначально поставил условие, что после вычета 10 % дохода от ренты в качестве личных комиссионных текущий мутаваллий вакфа обязывается разделить оставшийся доход на четыре равные части; одна четверть предназначается потомкам основателя по линии Мухаммада Шарифа; одна вторая – потомкам по линии Абдаллаха Ходжи; и еще одна четверть – потомкам по линии Шах-бегим и Мах-бегум. Настоящим вакф признается действительным и законным». См.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 70.

661

Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. (по материалам «Вакуфнаме»). С. 297. См. также учредительный документ вакфа Саида Амин-бая: ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 1. Д. 34. Л. 1.

662

‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-Джавами ал-‘алийа фи ал-васа’ик аш-шар‘ийа ва ас-сиджиллат ал-мар‘ийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9138. Л. 177a: «бадан-ки сурат-и да‘ва-и вакф ба-мазмун-и чак-и вакф ки ба-даст дашта башад». Выражение «чак-и вакф» здесь обозначает учредительный документ вакфа (вакф-наме). О понятии «чак» см.: Семенов А. А. Очерк поземельного податного устройства б. Бухарского ханства. С. 48, сн. 86.

663

Ответ мусульманского судьи бухарской канцелярии (диван-хана): ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 940. Л. 5.

664

Аноним. Джунг. Л. 225б. Данное правовое заключение заверил ‘Абд ар-Расул муфти валад-и Мир Ашур. Печать, поставленная им на документе, датируется 1282/1865–1866 гг.

665

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 352.

666

Здесь я произвожу отсылку к работе Ю. Пауля: Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia. Р. 121–122.

667

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1863–1923.

668

Sartori P., Shahar I. Legal Pluralism in Muslim-Majority Colonies: Mapping the Terrain. Р. 637–663.

669

Comaroff J. L. Colonialism, Culture, and the Law… Р. 306–307.

670

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Ch. 5.

671

См. гл. 2.

672

Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship.

673

«вакуфные земли признаются русским правительством и сохраняются в силе на существующем основании»: [Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. С. 6. § 309.

674

См. с. 108 (гл. 1), прим. 1.

675

Проект Положения об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей // Материалы по истории политического строя Казахстана и России до Великой Октябрьской социалистической революции. Т. 1 / Ред. М. Г. Масевич. Алма-Ата: Изд-во Академии наук Казахской ССР, 1960. Ст. 279–285; Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 744.

676

Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s–1915). Р. 747.

677

Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае // Ежегодник Ферганской области. 1904. № 3. С. 32.

678

«Земли пожертвования в даче Имам-Ата, как фактическом владении населения, признать вакуфом населенным, как на основании ст. 265 Полож. об управ. Турк. края подлежат утверждению за населением». 20.10.1903: ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 3498. Л. 7.

679

Проект Положения об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей. Ст. 287.

680

Powers D. S. Orientalism, Colonialism, and Legal History: The Attack on Muslim Family Endowments in Algeria // CSSH. 1989. Vol. 31. № 3. Р. 536.

681

Прошение некоего Турахана Тураджан оглы, потомка Ходжи Ахрара. Адресат не установлен. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 39. Л. 1.

682

Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае. С. 10–11; [Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 306.

683

См. материалы, приведенные в следующей работе: Жувонмардиев А. XVI–XIX асрларда Фарғона ер сув масалаларига доир.

684

Говоря о «черных» и «белых» вакфах, Р. Н. Набиев дает основания предполагать, что в среднеазиатских источниках данные термины встречаются. Однако автор не представляет каких-либо доказательств в поддержку своего заявления. См.: Набиев Р. Н. Из истории Кокандского ханства (Феодальное хозяйство Худояр-хана). С. 102.

685

Решение Ошского съезда народных судей (Ферганская область). 22.09.1899. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 430. Л. 11.

686

Данным утверждением я обязан Уктамбеку Султонову, который предположил, что выражение «ак йир вакфи» является прямым переводом российского термина «вакуф обеленных земель».

687

Дискуссия о статусе сельскохозяйственных земель, принадлежащих вакфам, и об изъятии этих земель в собственность государственной казны основывается на докладе Н. Мордвинова военному губернатору Ферганской области от 10 марта 1893 года. См.: ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 33346. Л. 2–7. О Н. Мордвинове см.: Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s–1915). Р. 751.

688

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 296.

689

Доклад. Военный губернатор Ферганской области Туркестанскому генерал-губернатору. 21.09.1893. ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 33346. Л. 10–11; Особое мнение С. Ипатова, помощника главы Туркестанской казенной палаты. 05.06.1904. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 25. Д. 107. Л. 8 – 11 0б.

690

ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 33346. Л. 3 об.

691

ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 25. Д. 107. Л. 9 об.

692

Сыр-Дарьинское областное управление – начальнику г. Ташкента. 16.06.1888. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976. Л. 30–31.

693

Ильясов С. И. Земельные отношения в Киргизии в конце XIX – начале XX в. С. 108. Здесь Ильясов говорит о поземельных работах, проводившихся в 1903 году в Ошском районе (Ферганская долина).

694

Военный губернатор Ферганской области – генерал-губернатору. 10.08.1900. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 44. Л. 1 об. В данном случае речь идет о крупном участке обрабатываемой земли в Маргеланском уезде. Данные угодья находились недалеко от российской артиллерийской части. Военный губернатор замечает в письме, что желательно было бы изъять эти земли в казну для проведения на них артиллерийских учений.

695

[Гиппиус А. И.] Записка А. И. Гиппиуса о вакуфах. Ташкент, 1906. Ташкент. НБУз. № 10564. Л. 6.

696

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 306, 328–329.

697

Сыр-Дарьинское областное управление – начальнику г. Ташкента. 29.02.1896. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3587. Л. 81–81 об.

698

«все арендаторы вакуфа Кази Калян, как платящие городские и государственные [налоги], освобождены от уплаты денег за арендование ими вакуфных участков»: Сыр-Дарьинское областное управление. 29.07.1896. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3587. Л. 4 об.

699

См., например, запрос на разрешение учреждения вакфа в поддержку мазара Зар-Гильдак-Ата: Сыр-Дарьинское областное управление – начальнику Ташкента. 06.04.1888. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976. Л. 17–17 об., 19. Проведение в жизнь статьи 266 встретило значительное сопротивление со стороны местных жителей. Самый яркий пример сопротивления – казий Беш-Агачской части Ташкента, который, несмотря на новое законодательство, продолжал выдавать документы, подтверждающие основание вакфов. К концу 1887 года подтверждающих документов накопилось так много, что городскому начальнику пришлось провести личную беседу с казием и потребовать от него объяснений. См. письмо начальника Ташкента казию: 19.05.1888. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976. Л. 55.

700

Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае. С. 32.

701

Уведомление для ханского суда с печатями пяти казиев г. Гурлен (Хорезм). ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 75. Ханский суд поручил гурленским казиям провести расследование по делу об участке земли, являвшемся предметом спора между частными лицами и вакфом. В отсутствие документов, за исключением вакф-наме, свидетельство старейшин (ахбар ва шахадат) стало решающим аргументом при установлении владельца земли. См. также: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 183. Об устном свидетельстве (шахадат) как правовом инструменте подтверждения условий вакфа см.: Reichmuth P. ‘Lost in the Revolution’: Bukharan Waqf and Testimony Documents from the Early Soviet Period // DWI. 2010. Vol. 50. № 3–4. Р. 362–396.

702

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2049. Л. без номера [22].

703

Вакф-наме доступно в архиве: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607. Л. 3.

704

Прошение. 03.05.1890. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 48.

705

Прошение. 07.06.1891. Там же. Л. 31.

706

Юридическое заключение (фетва) без даты: там же. Л. 38. К документу приложены печати четырех муфтиев.

707

«чун-ки дар тасарруфат-и шар‘ийа ва сиххат-и нуфуз-и ан ‘акли мутасарриф шарт башад»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 38.

708

Прошение генерал-губернатору. 10.02.1907. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 4364. Л. 3 об.

709

«ба-маслахат-и мукаррин ва ахали-йи мазкура ба-масраф-и шар‘и ан хасилат-и вакф-и мазкур рас арф ва хардж намайанд»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32597. Л. 1, б. н. [2].

710

Участие «старейшин» в нотариальном оформлении документов в послемонгольской мусульманской Средней Азии было общепринятой практикой. См.: Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 204.

711

Очевидно, шесть печатей на документе появились в результате нотариального заверения.

712

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 31916. Л. 59: 10 июня 1888 года военный губернатор отметил, что документ, полученный им от мутаваллия, не доказывает, что упомянутое в нем имущество является вакфным.

713

Доклад начальнику г. Ташкента. 26.04.1914. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 19. Казий Шейхантаурской части оповещает городского начальника о судебном слушании, проведенном 16 февраля 1914 года.

714

Опись см.: там же. Л. 15–18 об.

715

Прошение начальнику г. Ташкента. 17.03.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 13–14 об.

716

Там же.

717

Доклад начальнику г. Ташкента. 26.04.1914. Там же. Л. 19.

718

Народному судье Шейхантаурской части. 26.06.1914. Там же. Л. 20.

719

Доклад начальнику г. Ташкента. 02.08.1914. Там же. Л. 26. Казий оповещает русские власти о слушании, проведенном 17 июня 1914 года.

720

Прошение начальнику г. Ташкента. 24.07.1914. Там же. Л. 37.

721

Прошение начальнику г. Ташкента. 208.10.1914. Там же. Л. 29–29 об.

722

Прошение прокурору Ташкентского окружного суда. Там же. Л. 45.

723

Решение Ташкентского окружного суда. 31.12.1914. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487. Л. 12.

724

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 29.

725

18.02.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487. Л. 84–84 об.

726

Прошение военному губернатору Сыр-Дарьинской области. 03.06.1913. Там же. Л. 76.

727

Решение было принято 13.09.1913. См.: Доклад казия начальнику г. Ташкента. 22.09.1913. Там же. Л. 79.

728

20.09.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487. Л. 85. На прошении стоит подпись другого человека, так как Нур-Мухаммад Хаджи Карим Бирди-бай оглы был неграмотным (хат билмаган учун).

729

10.10.1913. Там же. Л. 80–80 об.

730

Доклад съезда начальнику г. Ташкента. 10.03.1914. Там же. Л. 93.

731

29.05.1914. Там же. Л. 66–66 об.

732

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Л. 35430. Л. 1–3 об.

733

ЦГАРУз. Ф. I-36. Д. 6487. Л. 80 об.

734

Еще одно дело связано с ташкентским вакфом Арпа-Пай. Сославшись на решение суда о том, что вакфы считаются «магометанскими духовными учреждениями», Ташкентский окружной суд отменил решение, выданное ранее народным судом. В результате из вакфа была изъята баня. См. решение Ташкентского окружного суда № 75 (копия): 17.10.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 103.

735

Военный губернатор Ферганской области – управлению генерал-губернатора. 30.10.1904. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 430. Л. 5–5 об.

736

Военный губернатор Самаркандской области – управлению генерал-губернатора. 13.05.1906. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 900. Л. 2–3. Прошение Муллы Мир-Умара было отклонено на том основании, что возник парадокс: де-юре вакф не существовал, так как на вакф-наме не было печати и подписи ходжентского казия, а кроме того, учреждение вакфа не было санкционировано русскими властями; несуществующий же вакф упразднить невозможно.

737

[Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 103–105.

738

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 269–270.

739

Прошение прокурору Ташкентского окружного суда. 29.09.1915. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 116–116 об.

740

Blichner L. Ch., Molander A. Mapping Juridification // European Law Journal. 2008. Vol. 14. № 1. Р. 36–54.

741

Smail D. L. The Consumption of Justice. Emotions, Publicity, and Legal Culture in Marseille, 1264–1423. Ithaca: Cornell University Press, 2003. Р. 22.

742

О понятии «fama» (молва, репутация) см.: Vallerani M. Medieval Public Justice / Transl. S. R. Blanshei. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2012. Р. 108–112.

743

О Лыкошине см.: Morrison A. Sufism, Pan-Islamism and Information Panic… Р. 262–264.

744

Доклад военному губернатору Сыр-Дарьинской области. 05.11.1894. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3708. Л. 40 об.

745

Здесь я в свободной форме излагаю аргумент С. Субрахманьяма, см.: Subrahmanyam S. Between a Rock and a Hard Place: Some Afterthoughts. Р. 432.

746

Shaykh Muhammad Sodiq Muhammad Yusuf. Ikhtiloflar, sabablar, yechimlar. Tashkent: Sharq, 2011. Р. 12–13.

747

Kehl-Bodrogi K. «Religion Is Not So Strong Here»: Muslim Religious Life in Khorezm after Socialism. Berlin: Lit, 2008; Hilgers I. Why do Uzbeks Have to Be Muslims? Exploring Religiosity in the Ferghana Valley. Berlin: Lit, 2008; Rasanayagam J. Islam in Post-Soviet Uzbekistan: The Morality of Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

748

Heffening W., [Schacht J.] Ḥanafiyya // EI2. Vol. III. Р. 162–164; Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000. Р. 56–57; Khalid A. Islam after Communism: Religion and Politics in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 2007. Р. 28; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden: Brill, 2012. Р. 2.

749

Shaykh Muhammad Sodiq Muhammad Yusuf. Zikr ahlidan so’rang 1. Tashkent: Sharq, 2011. Р. 13–14.

750

Здесь я не согласен с Адибом Халидом: Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca; London: Cornell University Press, 2015. Р. 11.

751

Ни проект Положения 1867 года, ни Положение 1886 года не определяли статуса муфтия в народных судах, поскольку представлялось, что народные суды должны работать параллельно с российскими имперскими судами. Таким образом, игнорировалась важная функция муфтия, которую он выполнял в исламской правовой практике. Мусульманские судебные органы мгновенно отреагировали на отсутствие упоминания о муфтиях в новом законодательстве. В начале марта 1868 года ташкентские казии подали прошение колониальным властям с просьбой включить муфтиев в число служащих народного суда. Русские согласились и поручили каждому казию лично выбрать эксперта по вопросам права для работы в суде: ср. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 452. Л. 1–3. При этом каждая кандидатура на должность муфтия утверждалась колониальными властями. См., например, о назначении ташкентских муфтиев в 1884 году: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2396. Л. 1–5.

752

Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998. Р. 70; Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 275–276.

753

Русское переложение «Ал-Хидайи» основано на английском переводе Чарльза Гамильтона, опубликованном в 1791 году. См.: Хидая. Комментарии мусульманского права / Ред. и пер. Н. И. Гродеков. Ташкент, 1893. Т. 1–4.

754

О том, как проходило рассмотрение кандидатур на должность муфтия, см.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 11. Л. 5.

755

Данный отрывок из «Та’рих-и Барангави» (1914) приводится в переводе на английский в следующем источнике: Frank A. A Month among the Qazaqs in the Emirate of Bukhara: Observations on Islamic Knowledge in a Nomadic Environment // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th – Early 20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 255.

756

Dale S. The Later Timurids c. 1450–1526 // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Eds N. di Cosmo et al. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 207.

757

См. гл. 1, с. 130, сн. 3. См. также: McChesney R. Waqf in Central Asia: Four Hundred Years in the History of a Muslim Shrine, 1480–1889. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. Р. 5.

758

Рукопись: Ташкент. ИВАНРУз. № 9019. Описание в СВР: Т. VIII. С. 329.

759

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum.

760

В программу мавераннахрских медресе входила такая книга, как «Мухтасар ал-викайа фи маса’ил ал-Хидайа» (также известная как «Ан-Нукайа»), автор ‘Убайдуллах ибн Мас‘уд ибн Тадж аш-Шари‘а ал-Махбуби ал-Бухари. Книга приобрела такую популярность в регионе, что хорезмские ханы потребовали перевести на местный язык комментарий (шарх) к ней. При правлении Абулгази Бахадур-хана (годы правления: 1644–1663) на персидский был переведен комментарий некоего Дамуллы Мухаммада Салаха (XVI век). По повелению Мухаммада Рахим-хана Фируза (годы правления: 1864–1910) на чагатайский язык был переведен комментарий ‘‘Абд ал-‘Али бин Мухаммада ал-Хусейна ал-Бирджанди (ум. 1525) к «Ан-Нукайе». См.: Ėrkinov A., Polvonov N., Aminov H. Muhammad Rahimkhon II Feruz Kutubkhonasi Fehristi (Khorazmda kitobat va kutubkhonachilik tarikhidan). Tashkent: Yangi Asr Avlodi, 2008. Р. 208; Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus… Р. 108–109. Нам также известен еще один хорезмский перевод фикха. В Библиотеке рукописей Института археологии и этнографии каракалпакского отделения Узбекской Академии наук находится трактат XIV века под заглавием «Рисала ал-машру‘ат ва гайр машру‘ат» (также известная под названиями «Маталиб ал-мусалли» и «Фикх ал-Кайдани») на арабском языке с чагатайским подстрочником (рукопись R-320). Помимо того, до нас дошел персоязычный комментарий к «Ан-Нукайе»; он хранится в библиотеке рукописей г. Нукуса. См.: Idrisov A. et al. Op. cit. Р. 134.

761

Hallaq W. An Introduction to Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 80.

762

Walsh J. R. Fatwā ii: Ottoman Empire // The Encyclopaedia of Islam / Eds P. Bearman et al. Leiden: Brill, 1991. Vol. II. P. 866–867.

763

Об Индии при Моголах см.: Alam M. Shari‘a and Governance in the Indo-Islamic Context. Р. 216–245; Khalfoui M. Together but Separate: How Muslim Scholars Conceived of Religious Plurality in South Asia in the Seventeenth Century // BSOAS. 2011. Vol. 74. № 1. Р. 87–96.

764

Burak G. The Second Formation of Islamic Law… Р. 579–602.

765

Peters R. What Does It Mean to Be an Official Madhhab? Hanafism and the Ottoman Empire // The Islamic School of Law: Evolution, Devolution, and Progress / Eds P. Bearman, R. Peters, F. E. Vogel. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. Р. 147.

766

Представляется, что эмир Хайдар особенно высоко ценил труд по мазхабу «Мабсут», который он поручил скопировать нескольким хорезмским переписчикам. См.: Мактубат-и Амир Хайдар ба Мухаммад Хаким Бий. Ташкент. ИВАНРУз. № 2120. Л. 20а, 26б, 31б.

767

Амир Хайдар ибн Амир Шахмурад. Ал-Фава’ид ал-алфия. Ташкент. ИВАНРУз. № 2434/IV. См.: СВР. Т. VI. С. 457.

768

«джами‘-и ривайат-и ма‘мула ра джам‘ карда-анд ва гайр-и ма‘мула ра зикр на-карда-анд ва на-аварда-анд. См.: Кази ‘Азизан. Сиздах гандж»: Ташкент. ИВАНРУз. № 2574/IV. Л. 357а. Анонимный труд датируется первой половиной XVI века, периодом правления Убайдуллы-хана (1533–1539). См.: СВР. Т. VIII. С. 322.

769

«ба‘зи аз хуллан ва дустан аз ин камина илтимас карданд ки джам‘ карда шавад дар ‘илм-и фикх ба‘зи аз масаил-и мутадавила ра бинабар мултамас-и ишан джам‘ карда шуд ба‘зи аз ваки‘ат-и заман-и худ ра мубтани ба-ривайат-и му‘тамида аз кутуб-и му‘табара ва тасмийа карда шуд анра ба-фаваид-и самарканди та мубтадийан аз у файида гиранд». См.: Мухаммад ибн Баба’ ас-Самарканди. Ал-Фатава ас-самаркандийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 3132/I. Л. 4б. Данный труд датируется 1023/1614 годом, см.: СВР. Т. VIII. С. 320.

770

См.: Мирза Бади‘ Диван. Маджма‘ ал-аркам («Предписания фиска»). (Приемы документации в Бухаре XVIII в.) / Ред., пер. А. Б. Вильданова. М.: Наука, 1981. С. 87а. Надежность этого источника, впрочем, оспаривает Ю. Брегель: Bregel Y. The Administration of Bukhara under the Manghits and Some Tashkent Manuscripts. Papers on Inner Asia 34. Bloomington, IN: Research Institute for Inner Asian Studies, 2000.

771

Burak G. The Second Formation of Islamic Law… Р. 592.

772

«ва ривайат ки муфтийан ми-нависанд ба-тавакку‘-и у расанад»: Урунбаев A., Джураева Г., Гуломов С. Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан. Halle/Saale: Orientwissenschaftliches Zentrum der Martin-Luther-Universität Halle-Wittenberg, 2007. Док. 101.

773

Forbes Manz B. Power, Politics and Religion in Timurid Iran. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. Р. 214.

774

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 1. Л. 7. Кокандская грамота о назначении человека по имени Ишан-Ай Ходжа на должность шайх-ал-ислама датируется 1279/1862–1863 гг.

775

Heyd U. Some Aspects of the Ottoman Fetvā // BSOAS. 1969. Vol. 32. № 1. Р. 56.

776

Грамота о назначении на должность судура и а‘лам-и ‘аскари, выданная бухарским правителем Мухаммадом Рахим-ханом I в 1758–1759 годах, обязывает казиев ханских войск при разборе дел ссылаться на фетвы назначаемого лица (казийан-и му‘аскар-и ‘али дар мурафа‘ат ва махкумат-и хвудха тавки‘-и фатва-йи у ра му‘табар дананд): ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 25.

777

Заключение по делу о запоздалом предоставлении фетвы суду. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1729. Л. 8. Данным примером я обязан Джеймсу Пикетту.

778

«ривайат писал Мулла Ходжа Аглям по инициативе Ходжибек Махзума Мулла Салихбекова, который разносился по домам аглямов и муфтиев, для приложения печатей»: Доклад военному губернатору Сыр-Дарьинской области. 01.08.1883. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2273. Л. 2.

779

Хизанат ал-муфтийин фи ал-фуру‘. Автор: Ал-Хусейн ибн Мухаммад ас-Сам‘ани ал-Ханафи (ум. 1339). См.: GAL. SII. Р. 163 (204).

780

«Фатава ал-Баззазия», известная также под названием «Джами‘ ал-ваджиз», представляет собой собрание фетв и прецедентов (ваки‘ат). Автор: Хафиз ад-Дин Мухаммад ибн Мухаммад ал-Баззази ал-Кардари (ум. 1424). См.: GAL. SII. Р. 225 (316).

781

«Танвир ал-абсар ва джами‘ ал-бихар», также известная под названием «Тимурташи». Автор: Шамс ад-Дин Мухаммад ал-Тимурташи ал-Газзи ал-Ханафи (ум. 1595). См.: GAL. SII. Р. 311 (427).

782

Автор: Тахир ибн Ахмад ибн ‘Абд ар-Рашид ал-Бухари Ифтихар ад-Дин (ум. 1147). См.: GAL. SI. Р. 374 (640–641).

783

«Характеристика – знак преобладания» (ма‘лама ‘аламат-и тарджих аст): Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 405a.

784

Джами‘ ал-ма‘мулат. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/I.

785

Там же. Л. 5а.

786

См. гл. 5, с. 336, сн. 4.

787

Автор: Фахр ад-Дин ал-Хасан ибн Мансур ал-Узджанди ал-Фаргани (ум. 1196). См.: GAL. SI. Р. 376 (643–644).

788

Данный сборник также известен под названием «Мухит ал-Бурхани». Автор: Бурхан ад-Дин Махмуд ибн Ахмад ибн ас-Садр аш-Шаид ал-Бухари бин ал-Мазах (ум. ок. 1174). См.: GAL. SI. Р. 375 (642).

789

Данный труд является сокращенным вариантом «Мухит ал-Бурхани», составленным тем же автором. См.: GAL. SI. Р. 375 (642). См. также: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 56; Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus… Р. 58.

790

См. гл. 5, с. 336, сн. 1.

791

«Мултакат фи ал-фатава ал-ханафия». Автор: Насир ад-Дин Абу ал-Касим Мухаммад ибн Юсуф ас-Самарканди ал-Хусейни ал-Мадани (ум. 1258). См.: GAL. SI. Р. 381 (655–656).

792

«Кунъят ал-фатава». Автор: Наджм ад-Дин Мухтар ибн Махмуд ибн Мухаммад аз-Захиди ал-Газмини (ум. 1260). См.: GAL. SI. Р. 382 (656).

793

«аввал кутуб-и фатва ва афдал ва аввали-йи ан Хуласа ва ба‘д аз ан Фатава-йи Имам Кази Хан ба‘д аз ан Мухит ба‘д аз ан Захира ба‘д аз ан Хизанат ал-муфтиин ба‘д аз ан Мултакат ба‘д аз ан Кунья башад бар ин-ваджх ки хар мас’ала ки дар китаб-и Хуласа буда башад ки хилаф-и ан мас’ала дар китаб-и Кази-Хан ва музайил ба-ма’лама-йи фатва най буда башад ва муфти байад ки джаваб ба-ривайат-и Хуласа ба-дахад ан-чунин ба-тартиб ки мазкур шуд». См.: Джами‘ ал-ма‘мулат. Л. 5б.

794

Там же. Л. 11а–11б.

795

Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 404а–404б. Термин «джунг» используется с XVII века для обозначения юридических сборников, содержащих, помимо фетв, еще множество различных жанров правовых документов (в основном копии): например, исковые заявления (махзары) и трактаты (рисалы). Джунги часто напоминают альбомы для вырезок; неясно, как именно правоведы их использовали в работе.

796

Подробнее об иджтихаде см.: Sartori P. Ijtihād in Bukhara: Central Asian Jadidism and Local Genealogies of Cultural Change // JESHO. 2016. Vol. 59. № 1–2. Р. 193–236.

797

Акрамова К., Акрамов Н. Востоковед Михаил Степанович Андреев… С. 154.

798

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 17a.

799

Садр ад-Дин ‘Айни. Бухара инкилабининг та’рихи. С. 53.

800

Юсупов М. С. Суд в Бухаре… Л. 20–21. См. серьезную критику данной практики как противозаконного нововведения (бид‘ат): Мухаммад Икрам муфти. Рисала дар байан-и бид‘ат-и машшура ма‘ хикайат-и ‘арабийа. Бухара: Кари ‘Абд ал-Вахид Бухари, 1330/1911. Ташкент. ИВАНРУз. № 3144 (литогр.) Л. 53: «ак мухр-и муфтийан ки ба-кагаз-и сафид-и би-хатт ва би-хукм ва би-да‘ва мухр микунанд агар мигуйанд ки ин мухр кардан хукм нист бас ин мухр чист ва агар гуйанд хукм аст хукм ба-чист ва ба-кист».

801

ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 27. Высочайший приказ (хукм-и хумайун) бухарского эмира. Печать неразборчива; по всей вероятности, вторая половина XIX века. По мнению М. С. Юсупова, печать а‘лама на ривайате о мере наказания наделяла документ юридической силой. См.: Юсупов М. С. Суд в Бухаре… С. 34.

802

В 1865 году в Ташкенте работало более десятка верховных правоведов (а‘ламов): ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.

803

А‘лам-и Бухара-и шариф. Б. д. Мирза Садик Мунши Джандари. Мунша’ат ва маншурат. Ташкент. ИВАНРУз. № 299/I. Л. 38б–39б. Данное собрание образцов документов содержит копии текстов канцелярии бухарского эмира первой половины XIX века. См.: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан. С. 412.

804

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 6. Л. 73. Судебное решение скреплено печатями четырех ташкентских казиев.

805

Прошение начальнику г. Ташкента. 02.07.1896. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6226. Л. 34 об.

806

Kawahara Y. Private Archives on a Makhdūmzāda Family in Marghilan. Tokyo: Department of Islamic Area Studies, Center for Evolving Humanities, Graduate School of Humanities and Sociology, University of Tokyo, 2012.

807

Краткое описание данных документов приведено в следующем источнике: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile) / Eds J. Sugawara, Y. Kawahara. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, Tokyo University of Foreign Studies, 2006. Vol. 1. Более подробное описание см.: Бабаджанов Б. Кокандское ханство: власть, политика, религия. Везде, особ. с. 691–695. Мои краткие замечания о создании данных фетв по большей части основываются на работе Бабаджанова, однако учитывают и мои личные наблюдения. Я не согласен с некоторыми утверждениями Бабаджанова по поводу данных документов. Во-первых, на с. 692 он ссылается на хадис внизу родового древа, переведенный на персидский язык (документ WT-QM-01). Исследователь заявляет, что данная цитата представляет собой ривайат – «документ с цитатами из известных юридических сборников», то есть фетву. Однако приведенная цитата не могла лежать в основе правового заключения. Здесь нет ни вопроса (истифта’), ни ответа на него. Данную цитату следует читать как общепринятую формулу, указывающую, что генеалогическое древо данной группы потомков является верным и действительным, а следовательно, любому мусульманину следует выказывать им уважение (дар анча саййид-и сахих ан-насаб ра бар джами‘-и мусалманан икрам ва ихтирам-и ишан ваджиб-аст). Ср. документы под номерами WT-QM-02-9 (с. 97) и WT-QM-03-3 (с. 84). Что касается документа WT-QM-01, то автор ссылается на то, что существует решение казия по данному вопросу, однако мы не смогли его найти. На с. 693 Бабаджанов принимает за фетву документ о нотариальном заверении генеалогического древа, скрепленный восемью печатями, однако не содержащий никаких юридических заключений. В сн. 1 на с. 693 автор утверждает, что при чтении данных документов возникает впечатление, что их составители пытались «подражать» форме фетвы. Однако нет никаких причин предполагать, что данные правовые заключения имели меньшую юридическую силу, чем другие документы, оформленные мусульманскими казиями, или же вовсе представляли собой имитацию.

808

«шаджара-и мазкура бар ин-мазмун худжджат-и шар‘ийа буда ‘иззат ва ихтирам тавкир ва икрам-и садат-и мазкурин бар каффа-и инам лазим башад»: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 1. Р. 84 (WT-QM-03-3). Очевидно, фетвы могли служить средством, позволяющим добиться уважения людей, их читающих. Нередко шаджары предварялись правовым заключением, согласно которому всякий, кто отказывается проявлять уважение к людям высокого происхождения, подлежит наказанию (та‘зир) 39 ударами плетью. См.: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 3. Р. 150 (WT-MS-01-06), 157 (WT-MM-01-06); Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 668. Самаркандские фетвы содержат больше ссылок на юридические источники, чем ферганские.

809

«ва низ ишан мусриф-и харадж башанд ваджиб башад бар ман лаху ал-вилайа ки харадж-и арази-йи ишан ра ба-ишан гузаранд»: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 1. Р. 84 (WT-QM-03-3), 96–97 (WT-QM-02-9/10).

810

Dağyeli J. E. By Grace of Descent: A Conflict between an Īšān and Craftsmen over Donations // DI. 2012. № 88. Р. 279–307.

811

Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 1. Р. 88 (WT-QM-02-18), 72 (WT-QM-03-15), 68 (WT-QB-02). Последняя фетва, в отличие от двух других, является оригиналом, а не копией, прикрепленной к свитку с генеалогическими древами.

812

А. Х. Д. Мас’ала: Су’ал-Джаваб // Ал-Ислах. 1915. № 5. С. 146–147; Чимкинтлик Мулла Иргаш Салих Назар-угли-дан су’ал // Ал-Ислах. 1915. № 16. С. 291–292; Намангандан Низам ад-Дин Ходжа Сайф ад-Дин Ходжа-угли тарафиндан су’аллар // Ал-Ислах. 1916. № 5. С. 153.

813

Впервые в русском Туркестане данный вопрос был поднят в работе Дукчи Ишана «‘Ибрат ал-Галифин» (1311/1893–1894). Автор критикует потомков святых (ходжа, тура, саййид) за то, что они «охотятся за учениками» (шикар-и мурид) и выпрашивают у них деньги. См.: Бабаджанов Б. М. Дукчи Ишан и Андижанское восстание 1898 г. // Подвижники ислама: культ святых и суфизм в Средней Азии и на Кавказе / Ред. С. Н. Абашин, В. О. Бобровников. М.: РАН, 2003. С. 257.

814

См. гл. 5, с. 336, сн. 4.

815

Автор имеет в виду ‘Абд ал-Кадира Гилани (ум. 1166), который считается основателем суфийского тариката Кадирийа.

816

Хал Мухаммад Тура Кули. Худжандли афанди Тура су’алларина джаваб // Ал-Ислах. 1916. № 13 (1 июля). С. 399–403.

817

Документ WT-QB-02 говорит о конкретном вакфе и, в частности, о том, что роль управляющего (тавлийат) этого вакфа должен занимать кто-то из членов семьи (авлад).

818

Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 3. Р. 99 (WT-KT-17).

819

Ibid. Р. 100 (WT-KT-16).

820

Schacht J. An Introduction to Islamic Law. Р. 18, 82.

821

О частом обращении к письменным документам в ходе шариатских судебных процессов см.: Gerber H. State, Society and Law in Islam: Ottoman Law in Comparative Perspective. Albany: State University of New York Press, 1994. Р. 177–178; Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society… Passim. Дискуссию о юридических документах см.: Layish A. Shahādat al-naql in the Judicial Practice in Modern Libya // Dispensing Justice in Islam: Qadis and Their Judgements / Eds M. Khalid Masud, R. Peters, D. Powers. Leiden: Brill, 2006. Р. 496–499; Ergene B. Evidence in Ottoman Courts: Oral and Written Documentation in Early-Modern Courts of Islamic Law // JAOS. 2004. Vol. 124. № 3. Р. 471–491.

822

«мар муста’джир-и мазкур ра аз гайр-и а‘зар-и шар‘ийа вилайат-и фасх най».

823

«аз ру-и карар-и му‘такидайн-и мазкурин».

824

«бадал-и иджара бар муста’джир-и мазкур лазим».

825

«фасх минамайам би санад-и шар‘и ла йу‘табар».

826

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 452a.

827

Ibid. Doc. 452b. i.

828

Ibid. Doc. 452b.ii.

829

Ibid. Doc. 456a.

830

Ibid. Docs. 456a, 457.i.

831

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 457.ii.

832

Ibid. Doc. 459a.

833

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 459b.

834

Ibid. Doc. 512a.

835

Ibid. Doc. 512b.

836

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 608. Л. 2.

837

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 608. Л. 1. Данный документ был переписан и переведен Ю. Брегелем, см.: Bregel Y. Documents from the Khanate of Khiva (17th–19th centuries). Papers on Inner Asia 40. Bloomington, IN: Research Institute for Inner Asian Studies, 2007. Р. 54. Однако Брегель не обратил внимания на то, что данный текст является лишь «сопроводительным письмом», которое проясняло содержание фетвы, одобряющей изъятие имущества у государственных служащих (ср.: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 608. Л. 2).

838

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 612. Л. 1. Текст был переписан и переведен Ю. Брегелем, см.: Bregel Y. Documents from the Khanate of Khiva (17th–19th centuries). Р. 55. Брегель не отмечает ценности данного текста как прецедента.

839

ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 2. Д. 612. Л. 6. Записка без печати и даты.

840

Кази ‘Азизан. Сиздах гандж. Ташкент. ИВАНРУз. № 2574/IV. Л. 357a.

841

Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 406b.

842

ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2396. Л. 92 об.

843

«ма‘лум куззат-и ислам ва хуккам-и зави ал-ихтирам буда башад ки ривайат фи ал-зимн му‘табар ва ма‘мула аст»: АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Ед. хр. 441б. В каталоге Уэлсфорда и Ташева (Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum) описания данного документа не приводится. В Хорезме казий мог одобрить фетву, написав на обороте следующую формулу: «ривайат-и му‘аллама хува ал-сахих». См.: ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 495. Повсюду.

844

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 548.

845

Ibid. Doc. 554.

846

«мудда‘и ва мудда‘а ‘алайхи ‘уламага руджу‘ килиб сузларини растлигига ривайат алиб курсатдилар ки икки тарафни ривайатларини тарджихга буйурганда ‘уламалар мудда‘ини ривайатини тарджих килдилар»: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 557.

847

«мудда‘а ‘алайхини айтган джаваби икрар ва ибра-и а‘йан-дан дур ва ибра’ ‘ийан нирса-дан батил ва бикар-дур»: Ibid.

848

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 555.

849

Неидентифицированный источник.

850

Автор: Шамс ад-Дин Мухаммад ибн Хусам ад-Дин ал-Кухистани (ум. 1554). Данный труд, в Средней Азии также известный под заглавием «Шарх-и Нукайа», представляет собой комментарий к трактату «Ан-Нукайа» (или «Мухтасар ал-вилайа фи маса’ил ал-Хидайа»), написанный ‘Убайдуллахом ибн Мас‘удом ал-Махбуби аш-Шари‘а ас-Сани (ум. 1346). См.: Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus… Р. 95. «Ан-Нукайа» представляет собой комментарий к труду «Викайат ар-ривайа» (автор: Махмуд ибн Ахмад ал-Махбуби Садр аш-Шари‘а ал-Аввал (ум. 1274)), который, в свою очередь, является кратким изложением «Ал-Хидайи». См. также: GAL. SI. Р. 378 (647–648).

851

«Труд Шамс ад-Дина Юсуфа ал-Кунави (1315–1386)»: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 552b.

852

Данная процедура подробно описывается здесь: Rosen L. The Anthropology of Justice: Law as Culture in Islamic Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. Р. 32–34.

853

«хат ма фи ал-йад-и мудда‘а ‘алайхи-йи мазкур аз тараф-и даф‘ худжджат-и дафи‘»: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 552.

854

«да‘ва <…> кабл аз халф ба-‘адам-и ибра’-и худха бар мудда‘а ‘алайхи-йи мазкур ла тусма‘у».

855

«да‘ва-йи ибра’ бар ваджх-и мазкур аз мудда‘а ‘алайхи-йи мазкур даф‘-и сахих-и шар‘и башад».

856

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 553a.

857

Имеется в виду комментарий к трактату «Мухтасар ал-Викайа», составленный в 851/1447 году; автор: Мавлави Фахр ад-Дин Иляс ар-Руми (XV век). См.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum: doc. 452b.

858

См. гл. 2, с. 165, сн. 2.

859

«Фусул-и Уструшани» (или «Китаб ал-фусул фи му‘адалат») – труд, автором которого является Мухаммад ибн Махмуд ибн ал-Хусейн ибн Ахмад ал-Уструшани (ум. 1234). См.: GAL. S1. Р. 380 (653).

860

«[Данная работа также известна под заглавиями „Хамави шарх-и Ашбах“ и „Гамз ‘уйун ал-баса’ир“]»: автор: Шахаб ад-Дин Абу л-‘Аббас Ахмад ибн Мухаммад Макки ал-Хусейни ал-Хамави (ум. 1098/1687). Этот труд представляет собой комментарий к трактату «Ал-Ашбах ван-Наза’ир», написанному Ибн Нуджаймом ал-Мисри (1519–1563): Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 106.

861

Трактат «Китаб ал-ашбах ва ан-наза’ир ‘ала мазхаб Аби Ханифа ан-Ну‘ман» (1561), автор – знаменитый османский ученый Зайн ад-Дин ибн Ибрахим ибн Мухаммад ибн Нуджайм ал-Мисри ал-Ханафи (ум. 1563). См.: GAL. SII. Р. 311 (425).

862

См. гл. 5, с. 336, сн. 3.

863

«Ан-Нихайа» – комментарий к «Хидайе» Ал-Маргинани. Автор «Ан-Нихайи»: Хусам ад-Дин Хусейн ибн ‘Али ас-Сигнаки (ум. 1310). См.: GAL. SI. Р. 644.

864

См. гл. 5, с. 363, сн. 3.

865

Ibid. Doc. 553b: «По просьбе подателя встречного иска решено, что бремя клятвы ложится на двух истиц, Марифат-Ай и Истам-Ай; если казий приводит истиц к клятве о встречных претензиях ответчика, но при этом последний отказывается клясться, и он [казий] откладывает клятвопринесение, то [его решение] не должно считаться препятствием для встречного иска; не так ли? [Объясните, и будете награждены]. [Ответ]. Да, не должно [считаться препятствием]».

866

03.01.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 17–17 об.

867

«ирим-дан калган хар кимни зиммасига мал ва пулларни руй-хат килиб куйди руй-хатт килган вакида куб накд пул чикмади хаммаси виксил субут била хар кимни зиммасида икан мазкур адамлар зиммасидаги нисбат пулларни варасаларга таксим килиб»: там же. Л. 17.

868

«‘улама’лардан сурасам бул тарика алмак таксимана хич шари‘атда йук диб ма‘лум килдилар»: там же.

869

«хат билмаган учун»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 17 об.

870

Там же. Ср.: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 41 об.

871

См.: Morrison A. Sufism, Pan-Islamism and Information Panic… Р. 262–264.

872

04.01.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 18.

873

09.01.1891. Там же. Л. 19.

874

Лыкошин от имени начальника г. Ташкента. 17.01.1891. Там же. Л. 25–26.

875

08.02.1891. Там же. Л. 22.

876

Хамид ‘Али Ибрахим ‘Абд ар-Рахим ‘Имад ад-Дин ал-‘Имади. Мугни ал-мустафти ‘ан су’ал ал-муфти (Ал-Фатава ал-Хамидийа). См.: Mundy M., Saumarez Smith R. Governing Property, Making the Modern State… Р. 290.

877

Труд на арабском и персидском языках. Автор: Нийаз Мухаммад муфти ал-Бухари (конец XVIII века) См.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 375.

878

«Ал-Фатава ат-Татарханийа», автор: ‘Алим ибн ‘Ала’ ад-Дин ал-Ханафи. Труд посвящен Татар-хану, управляющему местностью при Фируз-шахе Туглаке (ум. 1388). См.: GAL. SII. Р. 432 (643).

879

«Ал-Фатава ал-‘Аламгирийа», также известная как «Ал-Фатава ал-Хиндийа», была составлена по поручению могольского императора Аурангзеба Аламгира (годы правления: 1659–1707). См.: GAL. SII. Р. 417 (604).

880

«наг два малларни улган адамни варасалагира таксим килиб ва килган таксимига ва килган хат-васикаларига хакк алмак тугрисидан»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 22.

881

См. выше – сн. 4.

882

См. гл. 5, с. 336, сн. 4.

883

См. гл. 1, с. 125, сн. 4.

884

Сборник фетв. Автор: Мухаммад ибн ‘Абд ар-Рашид ибн Наср ибн Исхак Абу Бакр Рукн ад-Дин ал-Кирмани (XII век). См.: GAL. SI. Р. 374 (641). См. также: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 459.

885

Неидентифицированный источник.

886

«хар вилайатни та‘амулига ‘амал килмак ушал витайатни казисига лазим дур»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 22.

887

См. гл. 5, с. 367, сн. 1.

888

Неидентифицированный источник.

889

Неидентифицированный источник.

890

Вероятно, имеется в виду «Мухтасар ат-Тахави», автор: Абу Джа‘фар Ахмад ибн Мухаммад ибн Салама ал-Хаджри ат-Тахави (ум. 933). См.: GAL. SI. Р. 173 (293).

891

Неидентифицированный источник. См.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 668.

892

См. гл. 5, с. 373, сн. 5.

893

См. гл. 2, с. 165, сн. 1.

894

См. гл. 5, с. 336, сн. 4.

895

Неидентифицированный источник.

896

Неидентифицированный источник; вероятнее всего, комментарий (шарх) к трактату «Мухтасар ал-викайа фи маса’ил ал-Хидайа» («Ан-Нукайа», см. гл. 5, с. 330, сн. 5); автор: османский энциклопедист ‘Абд ал-‘Али бин Мухаммад ал-Хусейн ал-Бирджанди (ум. 1525). См.: Ėrkinov A., Polvonov N., Aminov H. Muhammad Rahimkhon II Feruz Kutubkhonasi Fehristi… Р. 22, 208. О фрагментах юридического труда Бирджанди также упоминается в следующем источнике: Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus… Р. 82.

897

Неидентифицированный источник.

898

См. гл. 5, с. 338, сн. 6.

899

Вероятно, имеется в виду знаменитый труд «Ал-Мухит ал-Бурхани», автор: Бурхан ад-Дин Махмуд ибн ‘Али бин ас-Садр аш-Шаид (ум. 1174). См.: GAL. SI. Р. 375 (642).

900

«ушбу китабларни хилафидаги мас’алага ‘амал килмаги дуруст имас дур»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 22.

901

«хам бизлардин мукаддам илгариги булуб утмиш хурматлик сийаз казилари хам ушбу шари‘ат китабларини мас‘аласига ‘амал айлаб дастур ал-‘амал килиб махкама-и падшахида йазиб куйубдурлар»: там же.

902

26.02.1891. Там же. Л. 39–40 об.

903

См. гл. 2, с. 165, сн. 1.

904

«Радд ал-мухтар ‘ала ал-дурр ал-мухтар» – труд известного османского правоведа Мухаммада Амина ибн ‘Абидина (ум. 1836). Данная работа представляет собой комментарий к трактату «Дурр ал-мухтар», автор: ‘Ала’ ад-Дин ал-Хаскафи (ум. 1677). См.: Gerber H. Islamic Law and Culture, 1600–1840. Leiden; Boston; Köln: Brill, 1999. Р. 27.

905

«Ал-‘Укуд ал-дуррийа фи танких ал-фатава ал-хамидийа». Автор: Мухаммад Амин ибн ‘Абидин (ум. 1836).

906

«хаммасидин каладиган нимарсани куби аладиган бирадиган худжджат дур ва хар ким-дин аладиган худжджатлар унуб тамама булган-дан сунг таксим килмак булган вактда варислар арасидаги сагирлар хакки бари йук булуб тамам буладур»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 39–40 об.

907

«худжджатлик нимарсалар хар бирига та‘аллук булса ул вактда хар бири уз манфа‘ати учун тарад дуд килиб сар-анджам киладур»: там же.

908

«сулх била битмакга буйурилди»: там же.

909

«бул сулх шари‘ат хукмини хар бир байан киладурган китабда хилафи йук равшан йул дур»: там же.

910

«карздарлар хам узлари хазир булуб худжджатга мувафик икрар килиб сагирларни васисига бирмак булдилар»: там же.

911

Имеется в виду сборник фетв османского шайх-ал-ислама ‘Али эфенди Чаталджали (ум. 1692). Данный труд был неоднократно литографирован.

912

Неидентифицированный источник.

913

См. гл. 5, с. 338, сн. 5.

914

См. гл. 5, с. 336, сн. 3.

915

См. гл. 5, с. 336, сн. 4.

916

См. гл. 2, с. 165, сн. 2.

917

См. гл. 5, с. 373, сн. 4.

918

Ст. 226: «Народные судьи получают вознаграждение на основании существующих по сему предмету обычаев».

919

Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 404a.

920

См. ст. 252 и 253 в Положении 1886 года: Положение об управлении Туркестанского края (2 июня 1886 г.). С. 372. Данные статьи были оставлены без изменений при пересмотре Положения в 1901 года.

921

Лыкошин от имени начальника г. Ташкента съезду казиев. 08.03.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 37.

922

«ин пулларни йа‘ни гайиб пулларни таксим килиб бирганларига равшан икрар килиб дурлар шари‘атимизда джам‘и китабларида ва хамма имамларни мукаррар килганларига караганда мазкур сибзар казисини ушбу килган таксимлари би ‘л-куллийа батил дур дуруст диган йул хич бир китабда йук дур». 11.03.1891: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 41.

923

Там же.

924

23.03.1891. Там же. Л. 46–50 об.

925

«бир нича хийанатгар адамлар йулгандин манга нисбат бируб сибзар казиси ва васиси устиларидин ‘арз бируб-дур мани айимни йазуб бул ‘ариза йулган-дур ман хич вакт мундак ‘ариза бирганим йук». 14.01.1891: там же. Л. 27. Через несколько лет Назира-Биби сама обвинила Мухитдина Ходжу в хищении денег, принадлежащих ее детям. См.: Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asian: On Guardianship.

926

21.03.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 43.

927

23.03.1891. Там же. Л. 52–52 об.

928

Б. д. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 55–55 об.

929

Б. д. Там же. Л. 58 об.

930

31.07.1893. Там же. Л. 73.

931

12.08.1893. Там же. Л. 9.

932

06.09.1893. Там же. Л. 75.

933

«и утвердили словами „Алалянгил фетва“ (что значит „Всеми это одобрено“)»: Протокол осмотра книги шариата. 06.09.1893. Там же. Л. 69 об.

934

Здесь я использую термин «династический закон» (dynastic law) в том смысле, в котором он употребляется в следующем источнике: Fleischer C. H. Bureaucrat and Intellectual in the Ottoman Empire: The Historian Mustafa Âli (1541–1600). Princeton: Princeton University Press, 1986. Р. 192, 324.

935

Burak G. The Second Formation of Islamic Law…

936

Masud M. K., Messick B., Powers D. S. Muftis, Fatwas, and Islamic Legal Interpretation // Islamic Legal Interpretation: Muftis and Their Fatwas / Eds M. K. Masud, B. Messick, D. S. Powers. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. Р. 26.

937

ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366. Л. 2. Подробнее о данном деле см.: Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asian: On Guardianship.

938

См. фетву Мухитдина Ходжи для русского прокурора г. Ташкента (27.02.1890). В данном заключении объясняется, в каких случаях следует приносить оправдательную клятву (касам) в суде. Фетва входит в сборник (джунг), вероятно, составленный самим Мухитдином Ходжой: Аноним. Джунг. Л. 315–317. В определении авторства данного джунга я опираюсь на заметки в рукописи, оставленные Санджаром Гуломовым, научным работником ташкентского Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан.

939

Bregel Y. Documents from the Khanate of Khiva (17th–19th centuries). Р. 53–54.

940

Мирза ‘Абдал‘азим Сами. Та’рих-и салатин-и мангитийа… С. 52.

941

Назира-Биби – генерал-губернатору. 10.07.1898. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366. Л. 36 об.

942

Назира-Биби – начальнику г. Ташкента. 10.04.1898. Там же. Л. 1, 5 об. (15.05.1898), 24 об. Назира-Биби – военному губернатору. 19.06.1898. Там же. Л. 23; Назира-Биби – генерал-губернатору. 10.07.1898. Там же. Л. 36.

943

Там же. Л. 5 об.

944

Начальник г. Ташкента в Ташкентское отделение Государственного банка. 17.07.1898. Там же. Л. 30–30 об.

945

Государственный банк (Ташкентское отделение) – военному губернатору. 24.07.1898. Там же. Л. 28.

946

Начальник Ташкента в Сыр-Дарьинское областное правление. 23.07.1898. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366. Л. 33–34 об.

947

Там же. 40 об.

948

Sartori P. Towards a History of the Muslims’ Soviet Union: A View from Central Asia // WDI. 2010. Vol. 50. № 3–4. Р. 315–334 (здесь: 322–325).

949

Privratsky B. G. Muslim Turkistan: Kazak Religion and Collective Memory. Richmond; Surrey: Curzon, 2001. Р. 78.

950

Rasanayagam J. Introduction // CAS. 2006. Vol. 25. № 3. Р. 224.

951

Rasanayagam J. Islam in Post-Soviet Uzbekistan: The Morality of Experience.

952

Abashin S. A Prayer for Rain: Practising Being Soviet and Muslim. Р. 178–200.

953

Абашин С. Молитва о дожде в советской Средней Азии (мусульманские практики в атеистическом государстве) // Антропологический форум. 2016. № 28. С. 169.

954

Pierce L. Morality Tales: Law and Gender in the Ottoman Court of Aintab. Berkeley: University of California Press, 2003.

955

Smail D. L. The Consumption of Justice…

956

Sartori P. Murder in Manghishlaq… Р. 217–257.

957

Reichmuth P. Lost in the Revolution: Bukharan waqf and Testimony Documents from the Early Soviet Period. Р. 362–396.

958

Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 557, 566, 597, 601, 605, 627, 639b.

959

О вали как матримониальном опекуне см.: Powers D. S. Law, Society, and Culture in the Maghrib, 1300–1500. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Р. 61; Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society. P. 19, fn. 29.

960

МИК. № 2053.

961

Перевод персидского слова «сакк» как «документ» дается здесь: Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 67, сн. 7. Устойчивое выражение «сукук ва сиджиллат» переводится как «документы и реестры» здесь: Урунбаев A., Джураева Г., Гуломов С. Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан. С. 23, 25–26, 43–44, 50, 66–67; а также: Каримов Э. Регесты (реестры) казийских документов и ханских йарликов Хивинского ханства XVII – нач. XX в. Это неудачный перевод, поскольку неизвестно, пользовались ли вообще среднеазиатские казии реестрами до российского завоевания.

962

«Таким образом, правонарушения, в той или иной степени регулируемые основополагающими текстами, были известны под термином худуд (ед. ч. хадд): в буквальном смысле – границы, установленные Аллахом, а формально – правонарушения со строго определенными наказаниями, которые Аллах имеет право налагать на своих рабов. Так, прелюбодеяние (зинá), ложное обвинение в прелюбодеянии (казф), употребление алкоголя (шруб ал-хамр), воровство (сарика) и разбой (кат‘ ат-тарик) признаются всеми правоведами в качестве правонарушений худуд»: Hallaq W. B. Sharī‘a: Theory, Practice, Transformations. Р. 310.

963

Неясно, почему автор здесь использует термин дийа вместо термина арш; именно последний обозначает компенсацию за нанесение увечий. О разнице между понятиями «дийа» и «арш» см.: Peters R. Crime and Punishment in Islamic Law…: см. под соотв. словами.

964

По всей видимости, оформление брачных договоров не было прерогативой казиев. Ра’исы и мухтасибы (инспекторы по надзору за рынком) также имели полномочия по организации бракосочетания: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 6. Л. 14, 15, 23.

965

АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Ед. хр. № 1075. Ср.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 422. Данные выражения повторяются дословно и в других йарликах, выданных в Бухаре. См. грамоту о назначении казием в туманах Кам, Нур (1897) и Сармат (1899): ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 6. Л. 16, 17, 19.

966

Я сравниваю некоторые шариатские юридические формулы, используемые казиями в документах до и после колонизации, в следующей работе: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 52–53, fn. 56. Об употреблении общепринятых формул в документах, оформленных исламскими правоведами в Средней Азии в период российской колонизации, см.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum.

967

Бейсембиев Т. К. Высшая администрация Ташкента и юга Казахстана в период Кокандского ханства: 1809–1865 (просопографический обзор по кокандским хроникам) // Историко-культурные взаимосвязи Ирана и Дашт-и Кипчака в XIII–XVIII вв. Алматы: Дайк-Пресс, 2004. С. 302.

968

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 6. Л. 54. Дату оформления документа можно определить по печатям. Мухаммад ‘Азим кази бин Мухаммад Раджаб, 1287/1870 г.; Мулла ‘Ата’аллах ибн Мулла Хан Махдум муфти, 1275/1859 г.; ‘Абд ар-Расул валад-и Мир ‘Ашур муфти-йи Махкама-и Шар‘и, 1279/1862 г.; Махмуд Ходжа кази бин Хан Ходжа Сиддики, 1275/1859 г.

969

ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 6. Л. 72. Кази-йи Сибзар ‘Азизлар Ходжа Ишан ибн Ишан Ай Ходжа Хаджи шайх ал-ислам, 1300/1883 г.

970

Мискал – мера веса, равная примерно 4,8 г. См.: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. С. 94–95.

971

Букв.: «Площадь [участков] – 100 танабов, измерена газом, известным как сарджин». Газ – единица измерения, различающаяся от региона к региону. При российской власти ташкентский газ равнялся примерно 88 см. См.: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. С. 114.

972

Ахмад ибн Мухаммад ибн Исма‘ил ат-Тахтави из Каира (ум. 1816) – автор комментариев (хашийат) к труду Ал-Хаскафи «Дурр ал-Мухтар».

973

Неидентифицированный источник.

974

См. гл. 2, с. 165, сн. 1.

975

Автор данной работы – Хаким аш-Шаид Мухаммад ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн ‘Абдаллах ал-Марвази (ум. 945). Труд представляет собой краткий вариант трактата «Захир ар-ривайа», автором которого является Мухаммад аш-Шейбани (749–805). См.: GAL. SI. Р. 174 (182).

976

См. гл. 5, с. 338, сн. 6.

977

Неидентифицированный источник.

978

Неидентифицированный источник.

979

См. гл. 5, с. 338, сн. 5.

980

Неидентифицированный источник.

981

Неидентифицированный источник.

Content

Паоло Сартори
Идеи о справедливости
Шариат и культурные изменения в русском Туркестане

Благодарности

Транслитерация и терминология

Аббревиатуры

Введение

1. Право и колониализм

2. Правосознание

3. Сравнительный анализ

4. Источники

5. Содержание книги

Глава 1 Исламское юридическое поле Средней Азии в 1785–1918 годах

Введение

1. Исламское юридическое поле в Средней Азии XIX века

2. О публичном измерении права

3. Колониализм, ориентализм и изучение шариата

4. Шариат и институты власти

5. Об обычном праве

Выводы

Глава 2 Народные судьи – колониальные козлы отпущения

Введение

1. Реформы

2. Выборы

3. Народные судьи – козлы отпущения

4. Заведомо ложные прошения

5. Стратегический альянс

Выводы

Глава 3 Бюрократизация землевладения и землепользования

Введение

1. Формы землевладения в Бухаре в период до российского завоевания

2. Русские подходы к землевладению и землепользованию в туркестанском генерал-губернаторстве

3. Жизнь на плодородной земле

Выводы

Глава 4 Упразднение благотворительных фондов

Введение

1. Голоса обездоленных

2. Русский колониальный подход к среднеазиатским вакфам

3. Мусульманские голоса и русские уши

Выводы

Глава 5 Фетвы для мусульман, заключения для русских

Введение

1. Как написать фетву

2. Как получить фетву?

3. Кому необходимы фетвы?

4. Как не следует писать фетвы

5. Правовые заключения для русских

Выводы

Эпилог Наследие: перспективы, открытые колониализмом

Приложение I Примеры йарликов о назначении казием

Приложение II Примеры документов о продаже земли в Ташкенте, 1856–1883 годы

Приложение III Дело Садык-Джана Ахун-Джан Оглы против казия Мухитдина Ходжи Ишана

Приложение IV Решение казия по делу о клевете

Словарь исламских терминов

Архивные документы

Библиография

Иллюстрации

Примечания