Александр Лапин

Страсть и бомба Лаврентия Берии. Философский документально-исторический роман

Друзья, перед вами моя новая книга — «Страсть и бомба Лаврентия Берии», задуманная еще пять лет назад. Когда на твоих глазах творится история, невозможно не думать о взаимосвязи настоящего и прошлого. Имя Лаврентия Берии в первую очередь связывают с массовыми репрессиями, забывая о том, что он курировал советский атомный проект, под защитой которого мы живем и сегодня. Именно наличие ядерного оружия дает России возможность отстаивать свои геополитические интересы и обеспечивать безопасность. Согласитесь, достаточное основание для пристального интереса к этой фигуре.

Однако я поставил перед собой еще одну задачу — взломать стереотипы, которыми она окружена. Мне как писателю всегда важна объективность в оценке того или иного исторического деятеля. В случае с Берией, прежде чем выносить вердикт, необходимо разобраться в подлинных мотивах его поступков и обстоятельствах, которыми они были продиктованы. А главное — проанализировать последствия принятых им решений в долгосрочной исторической перспективе.

В моих предыдущих книгах исторические события служили рамой для картины, нарисованной фантазией автора. На этот раз замысел требовал глубокого погружения в эпоху, архивных изысканий и тщательного отбора фактов, которые, не противореча подлинному развитию событий, позволили бы выстроить захватывающий сюжет. Но не одна только увлекательность повествования меня заботила. Мне хотелось, чтобы читатели получили возможность взглянуть на события, описанные в романе, с космической, вселенской точки зрения. Ведь мы живем в эпоху, когда решается дальнейшая судьба нашей цивилизации.

Часть I

Москва — Тибет

Необычный лама

I

Позабыв о времени, юный пророк стоял у невысокой ограды одного из сквериков, окружавших храм Христа Спасителя. Божий мир широко простирался перед ним во всей своей первозданной красоте. На закате солнца под голубыми небесами отливали золотом купола. Кругом раскинулись яблоневые сады.

Особую плотную вечернюю тишину оттенял чистый звон десятков церковных колоколов. Звон этот плыл над Москвою-рекою, над двориками и улочками Замоскворечья, проникал в каждый дом и каждое открытое оконце.

Вдруг позади Даниила раздался шорох крыльев. Он обернулся. И увидел в двух шагах от себя возникшего словно ниоткуда человека в блестящих белых одеждах с лучезарным иконописным ликом. Он молча смотрел на юношу голубыми, как небо, глазами.

— Не бойся! — послышался голос. — Я покажу тебе мир горний, высокий. Смотри…

И перед взором Даниила распахнулся небесный занавес. Он узрел над собою бушующий, ослепляющий, непостижимый мир. Картину, охватывающую всю историю России в ее полном и нераздельном единстве прошлого, настоящего и будущего…

— Лети и смотри! — произнес ангел.

И, подхватив Даниила, словно ребенка, в одно мгновение вознес его за облака, туда, откуда вся планета Земля видна как маленький голубой, сияющий под солнцем шарик…

* * *

…Полет замедлился, и в густой черноте космоса юноша-пророк увидел нечто невообразимое. Созвездия и газовые туманности, слившиеся в гигантский, светящийся радужный цветок.

Лепестки его — галактики.

Они устремляются к центру одной из них, погружаются в клубящийся туман с красноватым оттенком. Мчатся в нем, подобно молниям в грозовом небе.

Туман постепенно рассеялся, и Даниил обнаружил, что находится внутри какой-то необъятно-гигантской сферы. В центре ее собралось огромное количество светлых образов — прозрачных и словно сотканных из светящейся материи.

Внутри этих сущностей горели, словно сердца, их монады — голубые, зеленые, алые — яркие, как маленькие солнца.

«Что это?» — мысленно спросил пророк. И ответ пришёл как будто из ниоткуда.

— Это мировая Сальватэрра! Центр Вселенной. Ее сердце! Отсюда управляется эволюция земного человечества. Сейчас сюда, на высокую ступень иерархии планет, приглашены не только Владыки Кармы, Владыки мощи земной Вселенной, но и великие души. Приглядись к ним. Здесь собраны светлые силы всех времен и народов. Узнаешь?

Юноша вглядывался, пытаясь сердцем понять, кто перед ним. Но увы и ах! Те, кто проявлял себя на планете в виде выдающихся личностей, теперь для него просто светящиеся огни.

Понимая, что пророк не может проникнуть в тайну светящихся аур, даймон начал рассказывать о тех, кто периодически отрывается от огня Вселенной и, пролетев в пространстве между звездами и планетами, возвращается в мировую Сальватэрру.

— Смотри и внимай! Вот эти две четко очерченные фигуры, несущие шарообразные массы с внутренним огнем, — Гильгамеш и его вечный спутник и друг Энкиду. Они трудятся, вкладывая в материю куски огня вечности и разнося их по Вселенной. А это Моисей! Первый из пророков, давший тогда еще дикому народу заповеди.

Даниил молча смотрел и внимал. А сотни новых сущностей подлетали и вливались в огненный шар.

— А вот приближаются к нам Владыки стихий и Братья мощи, — шептал голос. — Великие пророки древности Ману и Иезекииль. Рядом с ними тот, кто одарил всех своим светом. Тот, кого на Земле звали Христос.

Они снова увидели яркий, как звезды, свет.

— Это Будда! И Мухаммед!

Вот прибыли все звезды первой величины. За ними летят великие мыслители, писатели, поэты, создатели религиозных систем.

— Гляди! Это Толстой! — показал даймон на мигающую точку. — А вот апостолы целой звездной цепочкой летят. Впереди Петр. О! Припоздал, припоздал!

«Кто припоздал?» — мысленно спросил Даниил лучезарного. «Фараон Эхнатон! — так же мысленно ответил тот и продекламировал стихи, которые когда-то сочинил в честь Бога солнца этот великий реформатор египетской религии: — Прекрасен твой восход на горизонте, о живой Атон, зачинатель жизни! Встают люди, омывают тело, воздевают руки, радуясь наступлению нового дня!..»

— Теперь прибывают те, кто прославился великими духовными подвигами на Земле, поднялся на небеса, но решил по собственной воле снова вернуться на Землю, чтобы способствовать духовному росту человечества, — продолжил даймон.

— Это их в индийской традиции называют «бодхисатвами»? — уже слегка освоившийся с новой формой общения спросил своего лучезарного спутника пророк.

— Да! Это они! Впереди ярко светящаяся монада, бывшая в последнем воплощении на Земле русским императором Александром Первым. Благословенным. Он достиг в жизни всего, о чем может только мечтать обычный человек. Победил Наполеона. Создал Священный союз. Пытался построить для своего народа новую жизнь. Хотел освободить его от рабства. Но не сумел преодолеть сопротивление элиты и, покинув трон, предался духовной жизни. На небесах понял, что не выполнил свою миссию до конца. И хотя он по своим духовным качествам достиг просветления и мог бы остаться здесь, в мировой Сальватэрре, навечно, наслаждаясь небесным творчеством, но решил снова воплотиться на Земле, чтобы совершить высокую миссию.

— Какую?

— Ему предстоит основать новую религию, которая станет ступенью в развитии человечества… Это будет религия творчества.

— А это кто? — указал Даниил внутренним взором на маленькую, но нестерпимо яркую, брызжущую, как капля раскаленного металла, звездочку.

— О, заметил! Глаз-алмаз! Это Вестник. Он воплотится на Земле в тот момент, когда кончится страшное время одичания. Принесет на Землю весть о новом учении.

— А кем он был, этот будущий вестник, в прошлом воплощении?

— Жизнь его была коротка. И в новом воплощении ему предстоит наверстать, нажить опыт, который из-за рано прерванной жизни был упущен. Это царевич Алексей!

Пророк Даниил застыл, замолк. И долго вглядывался в эту алую точку, в эту монаду, заключенную в светлую оболочку, но так и не набравшую нужного сияния и теперь готовящуюся к новому путешествию во времени и пространстве. Спросил:

— Он тоже пророк?!

— Пророк? Нет! Вестник! Ты будешь осуществлять свою миссию через образ своей жизни, проповедничество, религиозную философию, склонность к которой я вижу и сейчас. А он будет делать это через искусство, книги, через образы описанных в них людей.

— Он знает, когда придет его время?

— Нет! Он может прожить всю жизнь, как обычная личность, накапливая опыт и знания. Когда время придет, он услышит зов… Впрочем, мы заговорились. А я вижу, что прибывают все новые и новые души, которым предстоит сыграть немалую роль в будущем. Вот подлетает душа великого старца Сергия Радонежского. А рядом с ним яркая голубая монада. Его верный инок Пересвет.

— Тот самый, что пал на Куликовом поле?!

— Тот самый, — улыбнулся даймон. — Ему тоже предстоит воплотиться в новом мире и пройти свой путь рядом с Вестником, поддерживая его и нарабатывая новые качества.

— А это что за прекрасный алмаз? — спросил Даниил, невольно зажмуриваясь от сияния, исходившего от еще одной души, медленно, словно вальсируя и кружась между звездами, подлетавшей к месту сбора.

— О! — Даймон даже поднял глаза к темноте ночи. — Это была прекрасная женщина. Индийская принцесса Лакшми-Баи.

— И что? И она тоже вернется на Землю?

— Да! Она вернется, чтобы прожить жизнь рядом с Вестником, дать ему урок прекрасной и вечной любви. Они долго будут искать друг друга на этой Земле. Хотя начнут жизнь рядом… Но обо всех и не перескажешь.

— Смотри! Их все больше и больше. И откуда они летят? Кто они?

— Отовсюду! Многие летят с Земли, где пребывают в виде огней, непонятных явлений. Там они выполняют свою работу. Разносят огонь Вечности. Помещают его в грубую материю.

Действительно, пророк видел, как прозрачные, как бы сотканные из светящейся материи, чуть более ясно очерченные в эфирном теле лучезарные сущности мчатся к месту сбора в космосе со скоростью света…

Среди них была и душа степного хана Аблая, вождя восточного народа, который только-только начинает путь своего становления. И сущность северного шамана, застывшая в развитии… И дух колдуна…

Здесь собирались все, кто мог хоть как-то повлиять на будущее планеты. Перед ними должна выступить самая высшая сущность, богорожденная монада — наш Всепланетный Логос.

Они долго молча наблюдали этот огненный народ.

— А вот и последний опоздавший! — указал даймон на рубиновую звезду, медленно поднимавшуюся в мировую Сальватэрру. — Это душа-звезда страдальца-страстотерпца последнего императора России… Посмертие его отягощено мыслями о том, что он сгубил не только себя, свою семью, но и свой народ, который ему Всепланетный Логос доверил вести…

* * *

— Слушай! — снова шепнул лучезарный.

И у Даниила не только в ушах, но и как бы во всем его существе зазвучала мелодичная и явно похожая на симфонию музыка. В ней он слышал даже не слова, а как будто мысли неземного происхождения…

С ним из глубин Вселенной говорил сам Всепланетный Логос.

«…Сотни миллионов лет мы видим эволюцию этой планеты, этой колыбели разума в пространстве космоса. Словно великие волны, одна за другою менялись эпохи. Эволюционировала Гея, эволюционировала и жизнь на ней. Постепенно, шаг за шагом, прошли на Земле пять рас разумных существ.

Сейчас на Гее ждет своего духовного рождения шестая раса.

Но предыдущий опыт показал, что не все так просто с эволюцией. Она не идет прямолинейно. Бывает так, что, достигнув высшей точки развития, человек падает вниз — в варварство. Почему? Да потому, что эволюции мешает работающая на планете иерархия тьмы, возглавляемая Гагтунгром. У него другие цели и задачи. Главное для него — получать гаввах, энергию страданий живых существ. Напитываться им. И в конечном итоге привести планету к взрыву, который даст Гагтунгру энергию для того, чтобы захватить сердце Вселенной и властвовать в ней вечно.

Мы помним судьбу третьей расы человечества — лемурийцев. Она была самой высокоразвитой и не похожей ни на кого. Ни физически, ни умственно.

Лемурийцы обладали невероятной магической силой. У них была необычайно развита связь с космосом. «Третий глаз» давал им возможность получать информацию напрямую из космического разума.

Они обустроили Гею. И что же? На смену им пришла раса атлантов. Они растеряли все, что накопили лемурийцы. Четвертая раса предалась роскоши, полюбила удовольствия. Начала вести бессмысленные войны. В результате они и себя погубили, и отбросили в развитии всю цивилизацию.

Мировая Сальватэрра, Высший Разум, счел цивилизацию атлантов ненужной и опасной для развития и эволюции планеты.

Атлантида была обречена и погибла от воды и огня.

Мы собрались здесь для того, чтобы принять решения, касающиеся пятой расы человечества, обитающей ныне на Гее.

Планета эволюционирует. Кончается темная эпоха, которую земные мудрецы назвали Кали-югой. Впереди новая светлая эпоха Сатья-юга. Смена эпох — грозный период. Это очень опасное время для планеты и ее обитателей. Потому что в следующем столетии к Земле начнут приближаться огненные энергии — разумные космические силы: они должны произвести трансмутацию и очищение планеты и ее обитателей. Приближающаяся эпоха Огня принесет страшные бедствия — уничтожение целых зараженных областей подземным огнем, усиление различных страшных эпидемий, появление новых и новых вирусов.

Кроме того, что бывает всякий раз при смене рас, будут происходить частичные геологические изменения в строении самой Земли. Противостоять этому могут лишь те, кто успел достаточно очистить свое мышление и сознание и ассимилировать пространственный огонь. Остальные погибнут.

Но человечество в целом сегодня пошло по пути атлантов. Многовековое зло, низкое человеческое мышление создали вокруг планеты удушающую тьму, которая является антиподом света. Эта тьма может так поспособствовать соединению космического огня с огнем, пылающим в недрах Земли, что это вызовет на планете страшные катастрофы, взрывы и землетрясения.

Человек со своим мышлением, низкими устремлениями станет взрывателем подземных сил и возбудителем извержений вулканов. Это не метафора. Это горькая и страшная правда.

Сказано Наивысшим: «Даже трудно представить себе, как заражена планета. Не остается ни одного закона, который бы не был проникнут ядом разложения. Каждое высшее проявление настолько покрыто черной мыслью, что очищение слоев земных и надземных — важная работа.

Строй жизни настолько разобщился с Космическим Магнитом, что все порождения человеческие принимают формы чудовищные. Развитие сил пошло по руслу, направленному к разрушению. Так миллионы темных душ воплощаются; души, утерявшие связь с духом. Столько столетий множество душ устремлялось к явлениям быта, но не бытия… И жизнь направлялась этими вожделениями.

Даже не подозревают люди, насколько напряжена планета! Все условия, которые государства создают, сравнимы с вулканом. Каждая волна действия насыщается разрушением. Нет таких положений, которые указывали бы на продвижение к спасению. Но чем удушливее, тем скорее может разрешиться великая мировая Проблема. Сферы надземные тоже волнуются… нужно задуматься о явлении Огненной Стихии, ибо кто от Огня, тот восторжествует с Огнем.

Карма Мира есть отражение каждого действия. И спасение человечества может прийти лишь от внутреннего познания. Для того и нужно разбудить лучшие энергии, ибо космическая справедливость проявляется там, где есть притяжение. Не уйти от кармы, не трансмутировать энергий без напряжения воли.

Формы жизни есть печать духа народа. Можно судить об упадке или восхождении народа не только по историческим фактам, но и по выражениям творчества. Когда духом овладевают грубость и невежество, то все выражения будут соответствовать установлениям жизни. В этом единении можно проследить все основные черты времени. Конечно, формы жизни дают всю окраску периодам истории. Чем отличаются первые три десятилетия двадцатого столетия? Войны, ужасы, жестокости, огрубление и самые страшные отрицания! Но можно распознать среди этого мрака формы Света. Пусть они меньше числом, пусть они разбросаны по коре Земли, но равновесие Света устанавливается не численностью, но потенциалом, не скученностью, но доблестью духа…»

Юный пророк слушал и внимал тому, что говорил этому воистину блестящему собранию высоких душ Всепланетный Логос. А перед его внутренним взором вставали картины жизни на многострадальной планете. Разрушенные в результате Первой мировой войны города, гигантские кладбища, новые виды истребительного оружия. Все правда, правда. Но как уйти от всего этого?

А тем временем в пространстве и времени начинался общий разговор.

Первым он услышал голос той монады, той сущности, что в далекие-далекие времена где-то на затерявшейся окраине галактики, названной Млечным Путем, звалась пророком Моисеем:

— Путь, которым я усмирял страсти живущих на планете в том племени, в котором я странствовал и проповедовал, — это был путь строгости. Карами небесными и страхом перед могуществом Бога я должен был вырвать народ из дикости и жестокости. Соответствующе и учил я по принципу «Око за око, зуб за зуб». Таков был уровень понимания людей. Только страх перед карою заставлял их повиноваться Божьей воле. Я дал им первые десять заповедей. Не убий, не укради, не возжелай… Дал основу для того, чтобы они могли выйти из абсолютно дикого состояния. Это было нелегко, но необходимо…

Рядом с этой грозно светящейся монадой вспыхнула ярким алым огнем любви другая. Да так ярко, что осветила небеса на миллионы километров в космосе.

Юный пророк ощутил на себе ток гармонии, красоты и покоя. И по ощущению всепрощающей, всепроникающей любви он понял, что перед ним монада того, кого на Земле звали Иисусом Христом.

— К любви и милосердию призывал я свою паству. Всю мощь любви, которую дала мне мать Вселенная, вложил я в души избранного к служению народа. Труден был мой путь. Чудес, чудес и подтверждений требовали от меня маловерующие и темные люди. Страсти кипели… Немногим было нужно слово Божье. А многие жаждали царя и власти. Осталось мое служение на Земле незаконченным из-за предательства и трусости. И жертва моя, которую я принес ради людей, не смогла ускорить ход эволюции человечества так, как это было нужно высшим силам…

— Брат мой принес себя в жертву во имя любви! — послышался Даниилу голос из пустоты. И вместе с этим голосом он почувствовал, как в сердце и голове наступили ясность и легкость, а вслед за ними пришла сила. Эта сила спустилась вниз по его позвоночному столбу и, раскрыв плечи, заставила широко вздохнуть.

— Я же показал племенам и народам, к чему им надо стремиться… К очищению сознания. А через него к безмыслию и очищению души. «Там, где нет желаний, нет и страданий», — провозгласил я лозунг для тех, кто хочет избежать колеса Сансары и наконец-таки достигнуть просветления. Так же как и мои высокие братья-пророки, я заложил основы учения, которое названо буддизмом. Оно дало людям надежду на достижение новых высот духа…

— Религии вырастают одна из другой. По мере того как меняются люди, меняются их представления о мире и самих себе. Я пришел к полудиким племенам кочевников в тот период, когда они только-только вышли из первобытного состояния и еще не нашли в себе, в своей культуре нужного света, — зазвучал на всю Вселенную голос отливающей изумрудным цветом монады.

«Кто это?» — мысленно спросил пророк у застывшего рядом с ним даймона.

— Это великий пророк Востока Мухаммед, — незамедлительно ответил тот.

— Я дал им понимание о едином Боге-Аллахе. И чтобы поднять их культуру, их дух, мне пришлось установить жесткие, твердые правила и обряды, исполнение которых должно дисциплинировать моих приверженцев. Казалось, своим примером я проложил тот путь, которым они должны идти, не сворачивая. И что же? Стоило мне покинуть планету, как тут же начались раздоры. И люди, которые должны были повести народы в райские кущи, начали междоусобные войны, отправляя всех прямиком в руки шайтана Гагтунгра…

— Раньше других духовных вождей и пророков, на заре зарождения великой китайской нации, я принес свое учение, — неожиданно зазвучал голос другого великого учителя, Конфуция. — Я дал людям понятие «жэнь» — гуманизма, показал им образец благородного человека…

Даниил слушал голоса великих духовных монад, чувствовал биение пульса их мысли и уже понимал, что сегодняшнее событие — собрание великих душ — происходит вовсе не потому, что человечество достигло духовных вершин и это событие надо отметить празднованием. А потому, что у планеты впереди грозные испытания переходного периода. И тот единый Всепланетный Логос, который ведет человечество по пути эволюции, чувствует грозные предзнаменования и нависшую над ним опасность. И он, Даниил, всем своим существом ощущал сейчас и сам Всепланетный Логос, и всю великую иерархию этой Вселенной.

Постепенно в его сознании формировалось новое понимание, и оно, в сущности, выражалось до чрезвычайности просто.

Как и вся Вселенная, Земля эволюционирует, а вместе с нею эволюционирует и жизнь на ней. Но так получилось, что эволюция человечества запаздывает. И если люди в своем духовном развитии не успеют за наступающими изменениями, то будут при наступлении «огненной эпохи» просто сметены с лица планеты.

И задача иерархии света заключается в том, чтобы за оставшееся до наступления новой эпохи время ускорить движение человеческого духа.

Но проблема эта отягощается тем, что дьявольские силы, возглавляемые порождением тьмы Гаггунгром, препятствуют эволюции. Им нужно другое — уничтожить Землю, чтобы получить при взрыве энергию для захвата сердца Вселенной.

Они мешают, препятствуют духовному прогрессу человечества, устраивая войны, революции, перевороты, кровавые мятежи, этнические чистки. И примером этому служит только что закончившаяся Первая мировая война, которая принесла такие разрушения, такие страдания, а главное — такое одичание человеческого духа, которое невозможно будет исправить в течение долгих десятилетий. Можно сказать, что война эта завершилась духовной катастрофой для человечества.

Но послевоенный мир никого не устраивает. Все зыбко. И люди в Европе, на континенте, где в последние столетия так быстро и успешно развивались наука, техника, культура, искусство, не извлекли из этой мировой бойни никакого урока. Они продолжают копить взаимную ненависть, злобу, жажду реванша.

* * *

Слово берут Великие. Первым — тот, кому предстоит сделать рывок в эволюции. Та самая монада, которая станет создателем нового учения.

— Сегодня на планете Земля, помимо традиционных религий, которые основали великие пророки и учителя, существуют еще и нетрадиционные учения, призванные усовершенствовать человеческий дух. Так, в Западном полушарии три века назад возникли вольные каменщики, которые призвали освободить человечество от духовных пут и от тех темных душ, которые проникли в лоно церквей и извратили, убили светлое учение христианства. Я говорю о масонстве. Отцы-основатели этого течения, появившиеся с лозунгом «Свобода, равенство, братство!», немало сделали для того, чтобы изменить жизнь людей. Буржуазные революции, которые они вдохновили, смели с лица земли старые порядки во многих странах Запада. И позволили человечеству выйти к новым духовным рубежам. С помощью созданной ими стройной системы мистерий, ритуалов, посвящений вольные каменщики пытаются решить задачу ускорения духовной эволюции человечества в странах Запада. Более того, они создали по своим лекалам и чертежам целое мощное государство — Соединенные Штаты Америки. Эта страна, живущая по законам, написанным основателями мирового масонства, совершила огромный скачок в духовном развитии масс. И я думаю, что в ближайшем столетии государство, созданное масонами, еще проявит себя. Тем более что масонство еще до конца не исчерпало свой потенциал…

Не успела ярко пульсирующая монада Вестника продолжить свой анализ положения дел на планете, как чей-то голос вклинился в его плавную, но полную внутренней энергии речь.

— Бессмыслица! — едко произнес он.

И в глубине светлого собрания вспыхнула монада, похожая на яркую пятиконечную звезду. Судя по тому напряжению, которое эта звезда излучала, по тому, как из ее концов, словно молнии, вылетали огненные жгуты, в монаде давно кипела энергия раздражения. Кипела и вылилась в реплику, полную сарказма.

— Масонство! И совершенствование человеческого духа! Нет ничего более смешного. Масоны только что показали полную бесполезность своего учения. Они получили в феврале семнадцатого года этого столетия в России полную возможность воплотить свои лозунги в практическую жизнь. И что же? Они бездарно провели отпущенное им время. Погубили страну. И себя. Россия после их правления впала в абсолютно дикое состояние. В гражданскую войну… Вот цена их правления. И цена их учения.

«Кто это?» — мысленно спросил своего сопровождающего уже почти освоившийся с новым способом передачи мысли пророк Даниил.

«Это монада великого русского писателя. Гения, который отразил свою эпоху в романах девятнадцатого столетия. Но великий писатель — еще не значит, что такой же мыслитель. Он выдвинул и бросил в массы учение о непротивлении злу насилием. Но оно потерпело полное фиаско в тот момент, когда началась мировая война и народы принялись убивать друг друга всеми доступными им способами, травить людей газами, как клопов, и косить из пулеметов, как траву. Увидев, что все его прекраснодушные рассуждения о непротивлении потерпели полное фиаско, душа великого человека впала в неистовство и не хочет признавать того, что вела доверившихся ему людей в духовный тупик. А проще говоря, на бойню, которую устроили на планете темные силы. Поэтому он так яростно доказывает, что учение его верно… Но, как видишь, сегодня оно неприемлемо и даже очень вредно, так как разоружает народы перед лицом зла… Но он упорствует…»

Судя по всему, Всепланетный Логос заглушил голос протестующей монады, потому что Даниил опять услышал ровный юный звук голоса Вестника. Он продолжил анализировать духовное пестование человечества:

— Сегодня на планете набирает силу еще один проект по ускорению эволюции, а может быть, даже и созданию человека нового мира. Это проект коммунистический, который выдвинула великая душа — махатма Ленин. Он вырвал Россию из хаоса и вихря гражданской войны. Разгромил тех, кто не видит нового пути. И приступил к созданию новой страны. И нового человека — Человека завтрашнего дня…

— И каким будет этот человек без Бога и совести? — послышался протестующий голос еще одного великого писателя. — Страшен будет этот человек. Ведь если Бога нет, то все можно. Не человек это будет. А зверь!

Голос прозвучал и замолк. Казалось, что он полетел между звездными галактиками. И его поглотил космос.

— Но, к сожалению, — продолжил свою телепатическую трансляцию Вестник, — существует реальная опасность, что и этот грандиозный проект создания так называемого «человека коммунистического завтра» не состоится. Не состоится по той простой причине, что, судя по огненным психическим напряжениям на планете, в скором времени может грянуть новая, Вторая мировая война. Она отбросит людей во времена варварства. И не даст нам возможности провести человечество через это страшное переходное время от Кали-юги к новой эпохе Сатья-юга…

Из глубины непознаваемого раздался еще один уточняющий голос:

— Есть еще один амбициозный проект, который был предложен сотни тысяч лет назад великим пророком Заратустрой. Это проект создания сверхчеловека. В мире он существует пока подспудно. И мы должны сделать все возможное, чтобы он не овладел массами. Ибо создание сверхчеловека на базе расовой теории, предложенной некоторыми философами, может привести к катастрофе. Но будем надеяться, что до этого не дойдет. И слуги Гагтунгра не найдут подходящей страны и подходящего человеческого материала для выведения новой расы.

Гул тысяч великих монад заполнил космос вибрациями, от которых содрогнулись орбиты планет и запульсировали звезды.

— Так что нам делать?! Что делать?! Что?! Что?!

Вибрации эти ударили в поверхность ближайшей звезды под названием Солнце и вызвали несколько пятен на ней, а также мощный выброс протуберанцев.

— Нужно ускорить духовную эволюцию. Только она способна спасти людей. Надо, чтобы все ученые, писатели, люди доброй воли призвали народы к разоружению. Я предлагаю великим махатмам Кут Хуми и Мории — тем, кто сегодня непосредственно пестует жизнь на Земле, — обратиться к народам и правительствам с призывом ко всеобщему разоружению. Я уверен, что это удастся, — снова вступил в хор голос гениального писателя.

Но откуда-то из «глубины зала», хотя, конечно, никакого зала здесь не было, раздался голос тихой, до сих пор никак не проявившей себя, постоянно меняющей формы (то она становилась кругом, то звездой, то треугольником, то кубом) монады:

— Войну может остановить только разрушительная сила оружия. Когда она станет настолько огромной, что ни у одной из сторон не останется ни единого шанса на победу, война прекратится. Сама собою.

— Это несусветная глупость! — раздался скрипучий голос монады великого писателя-непротивленца. — Ученые просто дураки! Нам нужно повышать нравственность, нравственность и еще раз нравственность!

Но, судя по всему, этот призыв гения не нашел отклика у приглашенных на совет обитателей Сальватэрры. А вот мнение русского ученого-физиолога, которое он так вот неожиданно вбросил в это высокое собрание, получило поддержку.

И случилось нечто странное и неожиданное. До сих пор великие души держались как-то обособленно друг от друга. Они находились как бы в гигантском, на миллионы километров, огненном шаре. А в момент согласия они на какое-то мгновение вдруг слились в некое единое огненное кольцо.

Даниилу в этот миг показалось, что в космосе вспыхнула сверхновая звезда.

Даймон тоже расправил свои огненные крылья и пояснил Даниилу:

— Кажется, наш совет нашел подходящее для всех решение. Сейчас мы услышим слово Логоса планеты.

И действительно, в сознании пророка загремел голос того, кто принимает судьбоносные решения:

— Властью, данной мне матерью-Вселенной, что создала нас всех, как член великой иерархии сил Света, предлагаю махатмам Хут Куми и Мории направить через Белое братство письмо к махатме Ленину, чтобы установить братскую связь с новой Россией, которая начинает эксперимент по ускорению духовной эволюции человечества. Сознавая всю опасность, которая нависает над этим экспериментом со стороны сил тьмы, ведомых Гагтунгром, я предлагаю для защиты дать руководителям новой России, ведущим народы по пути прогресса, новое, могучее, совершенное оружие, которое защитит страну от нападений.

Оружие, которое выкует этот народ, мы условно назовем именем Пересвета, которое сочетает и духовную, и материальную мощь России. Оно позволит сохранить мир на планете. И только после этого для дальнейшего прогресса духа на Гее воплотятся те, кто принесет и разовьет новое учение.

— Да будет так! — единодушно отозвалось высокое собрание.

* * *

Гигантский огненный шар, образованный в вечной тьме космоса, начал медленно распадаться на цепочки огоньков и отдельные, тающие в пространстве звездочки. Великие монады покидали Мировую Сальватэрру для того, чтобы продолжить свою деятельность по ускорению эволюции планет и жизни во Вселенной.

Кто-то возвращался на Землю. Те, кто уже отработал на земном плане, устремлялись к новым мирам, к другим звездным системам.

Те, кто готовился снова воплотиться в мирах, отдыхали, набирались нового опыта.

Великие учителя человечества устремились к семи башням, из которых они управляли эволюцией. Движение их отмечалось прозрачными полосами в кругах синего, зеленого, желтого, оранжевого, красного и фиолетового огней. От них по всему космосу разливалось сияние, похожее на северное сияние в полярных областях Земли.

Оно скользило лучами и громадными кругами.

Духи мчались по этим лучам со скоростью света, стремились к своим планетам, внося всюду свет гармонии, успокоения и радости.

— Нам тоже пора, — произнес лучезарный даймон, расправляя огненные крылья за спиною и подхватывая пророка, как мать подхватывает на руки младенца. — Запомни то, что ты сейчас видел. Это пригодится на трудном и тернистом земном пути. И пусть с тобою останется сила, которая позволит преодолеть все ужасы, препятствия и даст возможность выполнить великую миссию, порученную тебе в этой жизни силами света…

— Какую миссию? — спросил Даниил. Но уже не получил ответа, так как в то же мгновение оказался на Земле. На том самом месте, с которого началось его духовное путешествие.

И снова Божий мир распростерся перед ним в своей первозданной красоте.

Он стоял у ограды одного из сквериков, окружавших храм Христа Спасителя, и вслушивался в мощный благовест колоколов.

И было это в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот двадцать первое. В Галактике Млечный Путь. Рукав Ориона. Солнечная система. Третья планета от звезды по имени Солнце. Называется Гея (Земля).

II

«Все горит, кипит и пенится. Горячая получилась ночка. Запомнится навсегда. Никогда не думал, что Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович, Маленков — эти, можно сказать, «небожители» — могут так резко и остро выражаться. Н-да! А как выступал Жданов! Конечно, сильно помогло в «разборе полетов» и заявление Журавлева. Вовремя я его нашел. Ну что ж. Коли не по Сеньке шапка, то дадут Сеньке по шапке! И то дело — зажрались, товарищ Ежов. Потеряли берега. После сегодняшней ночи ясно, что Николаю на должности не удержаться. Значит, придется тащить этот воз мне. Расчищать авгиевы конюшни. Я, конечно, не Геракл, но сделаю, что смогу. А сделать предстоит немало…

В первую очередь надо разобраться с аппаратом. Засорен он, замусорен… Затем остановить эту вакханалию с репрессиями, бесконтрольными убийствами…

Коба — тонкий политик! Не зря он показал мне письмо Хрущева, в котором тот просит еще увеличить лимит на расстрелы. И свою резолюцию: «Уймись, дурак!»

Значит, надо понимать, чувствовать настроение вождя. А это ох как непросто… Ежов увлекся, не понял. Да и натура у него!..»

На этом ход мыслей Лаврентия Павловича был прерван. Его большой черный «паккард» проехал во внутренний двор здания на Лубянке и застыл у двери. Услужливые руки адъютанта мягко открыли дверцу. И «без пяти минут» нарком внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия проскользнул в открытую дубовую дверь подъезда.

На дворе стояла осень 1938 года. Новый рабочий день незаметно вливался в старый и тянул за собой нескончаемые дела.

Лаврентий Павлович важно прошествовал через приемную, где сидел секретарь, и прошел к себе в кабинет.

Кабинет на Лубянке был таким же, какими были тысячи подобного рода кабинетов по всей огромной стране. Тоталитарный режим на то он и тоталитарный, чтобы все было единообразно и подчинялось строгим правилам.

Так что рабочие места вождя и наркома отличались друг от друга только размерами.

Ну, может, еще количеством обслуживающего персонала.

А так — все строго ранжировано в зависимости от места владельца кабинета на иерархической лестнице. У всех: комната, обитая деревянными панелями из карельской березы, мощный стол с приставленным к нему столиком для посетителей. Рядом длинный и огромный дубовый для совещаний. Два ряда стульев. Красный ковер на полу. Все солидно, надежно, на века.

Это начальники могут приходить и уходить, а мебель и огромный металлический сейф в углу — символы незыблемости власти — всегда остаются. Вместе с начальниками меняются портреты царей и вождей на стенах, а также содержимое металлического сейфа — дела, которые в нем хранятся.

Берия разделся, повесив верхнюю одежду во встроенный шкаф. Остался в кителе и новенькой, недавно сшитой гимнастерке.

Прошел в комнату отдыха, где стояли кожаный диван и кресла. И с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. Там он увидел худощавое восточное лицо с высоким с наметившейся лысиной лбом, умные проницательные миндалевидные глаза, закрытые блестящими стеклами пенсне, придававшим его лицу какую-то «змеиную» интеллигентность и делавшим его взгляд похожим на холодный зеркальный взгляд кобры.

Лаврентий знал, что этот взгляд внушает людям страх. И это ему нравилось.

Но особенно нравилось ему сейчас то, что он видел в собственном одеянии. Недавно вождь присвоил ему звание комиссара госбезопасности первого ранга, и его парадный китель теперь украшала красная петлица с вышитой звездой и четырьмя ромбами. На сегодняшний день в его ведомстве не было никого, кто носил бы такую же звезду и особый нарукавный знак.

Поэтому он так важно и медленно прошествовал через приемную. Чтобы все обратили внимание на его новые регалии.

* * *

Берия, как хороший «дирижер», взял с собой в Москву из Закавказья и свой «оркестр», который мог «сыграть любую музыку».

Первая скрипка в нем, конечно, был Всеволод Николаевич Меркулов, «Меркулыч», как ласково называл он своего доверенного помощника.

Вторым числился Богдан Кобулов. С Богданом его связывали особые отношения личного свойства.

Еще с ним приехали сюда, в столицу, Деканозов, Мешик, Гоглидзе, Влодзимирский, Мамулов. И разные люди помельче калибром. Такие, как Борис Александрович Людвигов — аккуратный, всегда подтянутый сухарь, начальник его секретариата, помощник Федор Васильевич Муханов, адъютант Рафаэль Семенович Саркисов, водитель-охранник Сардион Николаевич Надарая.

В общем, все красавцы как на подбор. А с ними он, Лаврентий Павлович Берия. Как дядька Черномор.

Вот с этой командой он и прибыл сюда, чтобы, как говорится, «решать вопросы». А вопросов столько, что голова идет кругом. И не знаешь сразу, за что хвататься.

Но он не привык пасовать. Ни тогда, когда расправлялся с оппозицией в Закавказье, выкорчевывая троцкистов, ни тогда, когда поднимал Грузию, одновременно сажая чайные и мандариновые плантации, строя новый Тбилиси…

Берия походил по кабинету взад-вперед и попытался внутренне уложить в относительно строгий порядок те задачи, которые поставил перед ним вождь, назначая и направляя его во «внутренние» органы государства.

Первое, что необходимо сделать, — это «зачистить» и заменить центральный аппарат, который достался ему от Ягоды и Ежова. Люди эти свою миссию выполнили. И теперь, когда меняется функция госбезопасности, когда на смену «революционным, пламенным чекистам» должны прийти государственные служащие, от слишком ретивых придется избавиться. Не зря же мудрый Иосиф Виссарионович всегда говорит: «Кадры решают все!» Надо набирать новых. Тех, кто не будет шарахаться, умствовать, поддерживать разные линии, а будет держаться одной — линии вождя.

Коба уже поставил задачу Георгию Маленкову. И тот обязан помочь ему. Подобрать из молодых, энергичных комсомольцев, коммунистов новый состав.

Конечно, никто не может до конца разгадать ход мыслей Джугашвили. Но кое о чем он, Лаврентий, догадывается. Многие недоумевают, не понимают: отчего вдруг так обострилась борьба? Вроде уже двадцать лет прошло после революции. А он все ищет врагов. Ведь всё! Победили! И даже деревню раскулачили!

А того они не понимают, что сейчас и пошло самое опасное. Самое страшное. Не Троцкий и не троцкизм стали главной опасностью. А перерождение кадров. И наиболее ярко оно проявило себя в тридцать шестом году. Тогда было решено принять новую, можно сказать, социалистическую Конституцию СССР. Конституцию, самую демократическую, самую передовую в мире, гарантирующую все права трудящимся и обеспечивающую настоящую социалистическую демократию. В этой Конституции предусматривались прямые, тайные выборы во все органы советской власти. А главное — кандидатов в советы могли выдвигать не только парторганизации, но и другие, беспартийные образования. Это подрывало монополию партийных функционеров. И по словам самого Иосифа, такие: «Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти».

Сталин понимал, что, проводя такую реформу Конституции, он нажил немалое количество недоброжелателей в правящей верхушке. Они уже были при власти и, конечно, не хотели бороться за нее на выборах снова и снова.

И номенклатура не дала ему этого сделать.

Еще одной причиной, по которой поднималась новая волна репрессий, была гражданская война в Испании. Она недавно закончилась. И закончилась поражением республиканцев. В огромной степени причиной этого поражения стала так называемая «пятая колонна», которая подняла мятеж в самое критическое время.

Вождь сделал далекоидущие выводы. Начнись война в СССР — не повторит ли она испанского сценария?

А то, что война рано или поздно постучится и к нам, — в этом сомнений нет. Ведь она, Вторая мировая, уже идет полным ходом. Люди стараются, делают вид, «прячут головы в песок». Нет! Войны нет! А она началась с 1 октября 1938-го. Началась с того момента, как немцы вступили в Судетскую область и оторвали кусок Чехословакии. (Чехи сразу обосрались. И подняли ручки кверху.) В этот же день в войну вступили поляки — захватили другую часть Чехии.

А вот теперь в дело вступили и венгры, которые сейчас, в ноябре тридцать восьмого года, прибирают к рукам южные районы. «Так что дело пахнет керосином, — думал Лаврентий Павлович. — И похоже, Коба, понимая это, решил подстраховаться — ликвидировать тех, кто может во время схватки ударить в спину нам… И конечно, он понимает, что взялся за великое дело. Переустройство мира и… человека. А для этого нужны другие люди. Нужны другие люди. Не эти революционные болтуны, которые только и знают, что шептаться за спиной… Да что они умеют? Я на таких в Грузии насмотрелся… Уря! Уря! Сплошь демагоги. Нужны новые, грамотные, молодые строители социализма…»

Берия отошел от зеркала и подошел к окну. Даже самому себе он не хотел признаться и боялся этих несвоевременных мыслей. Даже мыслей…

«Как Коба изменился после убийства Кирова!.. Очень изменился. Видно, понял простую вещь. Каждый из этих чекистов, которые стоят на каждом углу в Кремле, может в любой момент выстрелить тебе в спину… Страх! Предательство… Не это ли еще одна причина репрессий… Очень похоже, что это так!

Обсуждают, прикидывают. Потом заговор. И хочется, и колется. Но и убить боятся. А власти хочется. А он это чувствует. Как он вчера вскинулся, когда обсуждали работу НКВД. И то, какие там люди подвизаются. Прямо ночью назначил своего телохранителя Николая Власика на место арестованного Дагина начальником первого отдела Главного управления государственной безопасности. Передал ему всю полноту ответственности за свою жизнь и жизнь высшей власти нашей страны. За пять минут передал. Видно, испугался…

Да ну их к черту, эти мысли. Они до добра не доведут! Рабочий день уже в разгаре…»

Лаврентий Павлович еще раз поглядел в окно, посмотрел на широкую, покрытую брусчаткой площадь перед зданием на Лубянке, на виднеющиеся на той стороне приземистые московские здания. И, вернувшись к столу, нажал кнопку звонка.

Через секунду в дальней от стола стене кабинета открылась дверь. На пороге появилась подтянутая аккуратная фигура в военном кителе — его начальник секретариата Борис Александрович Людвигов.

— Что у нас, Борис? — спросил первый заместитель наркома.

— Вы вызывали! К вам Меркулов Всеволод Николаевич. С докладом. По делам во внешней разведке.

— Ну, пускай заходит!

Людвигов исчез и появился Меркулов.

Свою команду Лаврентий Берия собирал все эти годы из совершенно разных людей, руководствуясь исключительно теми качествами, какие были нужны ему для дела. Поэтому в ней состояли люди абсолютно разные как внешне, так и, условно говоря, по своему внутреннему наполнению.

Меркулыч был человеком абсолютно не чекистского склада. Во-первых, он был из дворян. Во-вторых, окончил гимназию и три курса университета. В-третьих, был женат на племяннице царского генерала. Более того, этот тихий застенчивый человек всю жизнь хотел стать не генералом, а писателем. И у него был соответствующий круг общения — режиссеры, сценаристы, актеры.

Но при таких вот биографии, характере и самом главном недостатке, на который указал ему сам вождь, — «избытке человеколюбия» — он все-таки служил в ЧК. Держался в команде. Потому что не только был хорошим исполнителем, но и работал тем, кого в более поздние времена назовут «спичрайтером». То есть он писал все речи Лаврентия Павловича.

Сейчас он пришел с докладом о состоянии внешней разведки, проанализировать которое ему поручил начальник.

— Ну что, Меркулыч! Как у нас обстоят дела?

Интеллигентный, с дворянским породистым лицом Меркулов ответствовал коротко, но емко:

— Можно определить одним словом — полный провал! Нет у нас внешней разведки!

— Это как? — вскинулся шеф.

И Меркулов принялся за анализ состояния дел.

— Ситуация — полный швах. Вот список людей, связанных с нашими спецслужбами и ставших невозвращенцами. Иван Поветуха, Георгий Агабеков, Григорий Беседовский, Иван Карпов, Кирилл Калинов, Федор Раскольников, Вальтер Кривицкий (Гинзберг), Александр Бармин (Графф), Игнатий Рейс (Натан Порецкий). Ну и в последнее время сами знаете кто. Ушел за кордон к японцам Генрих Люшков, наш представитель на Дальнем Востоке. И Никольский, он же Орлов, он же Фельдбинг. Эти люди знали о нашей развед-сети практически все… И, конечно, они всех агентов сдали.

— Это что же получается? Может, все наши резиденты работают под контролем врагов?

Верный Меркулыч в ответ только пожал плечами, что означало — все может быть.

— Понятно! И ниточки могут тянуться сюда, даже в центральный аппарат. А аппарат здешний практически переродился. Так сказать, плоды революционного бардака. Чистим, чистим эту навозную кучу. Ежов чистил, не дочистил. И сам увяз. Теперь мне приходится дочищать. Ладно. Примем к сведению твою информацию. Я тебя просил посмотреть старые дела. Еще с двадцатых годов. Может, еще оттуда тянутся какие-то ниточки.

— Все готово. Просмотрел дела на всех начальников разведки еще со времен ВЧК. Только почти все они уже расстреляны. Так что нам от них помощи в плане информации, кто есть кто, уже не дождаться.

— Прямо так и все? — недоверчиво поднял из-под пенсне глаза Берия. — И ничего нельзя в этих делах полезного почерпнуть?

Меркулов даже как-то обиженно поджал губы, как бы говоря этим жестом: «Не доверяешь, начальник?» И принялся перечислять поименно:

— Давтян Яков Христофорович — начальник иностранного отдела ВЧК в двадцать первом году. Расстрелян по троцкистско-зиновьевскому делу 28 июля 1938 года. Катанян Рубен Павлович — тоже в двадцать первом был начальником ИНО. Репрессирован. Мессинг Станислав Адамович, начальник в двадцать девятом, ликвидирован в прошлом году. Артузов Артур Христианович — правил с 1931-го по 1935-й. Ликвидирован в 1937-м. Слуцкий Абрам Аронович…

— И этот тоже? — спросил Берия, знавший Слуцкого.

— Нет, этот сам умер. Как говорится, на посту. 17 февраля нынешнего года…

— Ну вот. А ты говоришь всех ликвидировали! — хмыкнул Лаврентий Павлович, довольный тем, что, так сказать, поддел подчиненного.

— Конечно, кое-кто еще остался, как говорится, из тех, кто побывал в «ежовых рукавицах». Вот Трилиссер Меер Абрамович. Арестован. И сидит. Ждет.

— И что? Все они, по-твоему, враги и предатели? — снова напрямую спросил Берия своего верного Меркулыча.

— Следствию виднее, — как-то неопределенно ответил тот. — Но есть и явное предательство. И попытки замести следы. Например, вот я принес с собою дело Блюмкина…

— А, это тот, что Мирбаха убил в восемнадцатом, а потом все куролесил? Так его, по-моему, ликвидировали в ту волну еще в двадцать девятом.

— Ликвидировать-то ликвидировали. А дело-то осталось. И дело темное, — сказал Меркулов и достал уже пожухшую от времени картонную коричневую папочку.

— Ну, давай рассказывай! — одобрил Берия, откидываясь на стуле. — Только по порядку. Ты же у меня писатель.

И самодовольно усмехнулся уголками «змеиных губ».

* * *

— Началось все как в детективе. — Меркулов разложил на столе бумаги. И плавно начал свое повествование: — Вы, конечно, знаете, что сразу после революции в стране было повальное увлечение мистикой, восточными учениями, магией и разными прочими оккультными практиками. Поэтому никто не удивился тому, что в июне 1926 года наш известный путешественник и, возможно, человек, как-то связанный с нашим иностранным отделом, Николай Рерих привез из экспедиции так называемое письмо махатм Советскому правительству. Вот это письмо. — И Всеволод Николаевич положил перед шефом небольшой, пожелтевший от времени лист бумаги, на котором было написано:

«На Гималаях мы знаем совершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков жизни. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали ничтожность личной собственности. Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед красотою. Вы принесли детям всю мощь космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения домов общего блага!

Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, также мы признаем своевременность Вашего движения и посылаем Вам нашу помощь, утверждая Единение Азии. Знаем, многие построения совершатся в годах 28–31— 36. Привет Вам, ищущим общего блага!»

Лаврентий Павлович с интересом прочел сей опус. И, покачав головой, спросил:

— И что партия ответила на этот бред?

— Официально никакого ответа и явного движения по Наркомату иностранных дел не последовало. Да и невозможно это было. Англичане строго следили за нашими сношениями с Востоком. Но по линии нашей разведки ответные действия были произведены. В Тибет был направлен наш человек. Конечно, никаких документов об этой миссии не сохранилось, но косвенные данные есть.

Вот маршрут Центрально-Азиатской экспедиции, возглавленной Николаем Константиновичем Рерихом. Она началась в 1924 году в Индии, прошла через Китай, Сибирь, Монголию, Тибет и в конце 1928 года вернулась в Индию. Где-то по пути, то ли в монгольской Урге, то ли на границе с Китаем в Хотане, то ли в индийском княжестве Ладакх, к экспедиции присоединился необычный лама. О нем в дневниках Рериха сохранилось несколько записей, которые иносказательно говорят о присутствии Якова Гиршевича Блюмкина в составе экспедиции. Вот, пожалуйста, фотокопии этих выписок. Княжество Ладакх-Лех. Индия:

«Приходит монгольский лама и с ним новая волна вестей. В Лхасе ждут наш приезд. В монастырях толкуют о пророчествах. Отличный лама уже побывал от Урги до Цейлона. Как глубоко проникающа эта организация лам. Толкуем с ламой про бывший с нами случай около Дарджилинга».

— Заметьте тонкую иронию Рериха о всепроникающей организации «этих лам». Ну и далее по тексту. Рерих пишет: «Оказывается, наш лама говорит по-русски. Он знает многих наших друзей».

— Это кого же он знал? — спросил Берия.

— Думаю, наркома иностранных дел Чичерина уж точно! И разведчика Бокия…

— Ну, пошли дальше, это уже интересно! — Было видно, что Берия, как человек живой и творческий, заинтересовался историей похождений этого «черта революции», как окрестил Блюмкина Меркулов.

— А вот записи, явно характеризующие Блюмкина и его привычку совать свой нос во все дырки:

«Нет в ламе ни чуточки хамства. И для защиты основ он готов и оружие взять. Шепнет «Не говорите этому человеку — все разболтает». Или «А теперь я лучше уйду». И ничего лишнего не чувствуется в его побуждениях. И как легок на передвижение…»

И вот через три дня они остановились в самом приграничье. И монах «был и ушел еще рано утром по дороге к границе».

— Чего-то ты затянул песню, — заметил Лаврентий Павлович. — Давай сухой остаток. Что в нем-то осталось?

— В сухом остатке Рериху с его экспедицией англичане в Лхасу пройти не дали. А вот Блюмкин от них оторвался и к Далай-ламе XIII проник.

— Это еще интереснее! Продолжай!

* * *

В этот момент на столе у Лаврентия Павловича тревожно затрещал телефон. И он, сразу обратившись «весь внимание», приник к трубке. Звонил Коба. Услышав глуховатый голос, Берия сжался, как пружина, и замахал рукою комиссару третьего ранга, показывая, чтобы он вышел из кабинета. Меркулов повиновался.

— Лаврентий! — сказал вождь с заметным грузинским акцентом. — Ты говорил, что у тебя есть письмо начальника УНКВД по Ивановской области Журавлева, как его там?

— Виктора Павловича!

— Во-во, Виктора Павловича, о безобразиях, которые творились при Николае Ежове. Ты мне его, пожалуйста, направь. Будем рассматривать на совещании. И другие материалы, которые имеешь, тоже направь. Я поизучаю. И вот еще что. Не затягивай создание в комиссариате особого бюро по приему и рассмотрению жалоб…

— Мы его уже создали. Оно начало работать в соответствии с сентябрьским постановлением Политбюро. Идет массовый пересмотр многих дел…

— Да-да. И готовь постановление о прокурорском надзоре. Потому что надо заканчивать этот беспрэдэл. Репрессии приняли какую-то обвальную форму. Просто вакханалия какая-то.

— Постановление практически готово. Я могу его подвезти вместе с другими документами.

— Харашо! Давай завтра!

— Слушаюсь!

Иосиф Виссарионович положил трубку, а Лаврентий Павлович еще долго держал свою на весу и размышлял о только что услышанном.

«Так, о чем еще нужно доложить Кобе?! О том, что кадровая чистка идет полным ходом. Арестовано с сентября около трехсот руководящих сотрудников ежовско-ягодинского призыва. Больше сотни в центральном аппарате да около двухсот на периферии. Из них — восемнадцать наркомов внутренних дел в союзных и автономных республиках. На все эти освободившиеся места выдвигаются новые, молодые кадры.

ЦК и Маленков хорошо помогают. Отобрали для учебы и работы тысячу пятьсот человек. Все сплошь молодежь, комсомольцы, передовики. С чистой анкетой и советского разлива. Большинство хорошо образованные, многие с высшим техническим, как и я сам, образованием. Новое поколение идет на службу.

И разведчиков найдем. Уже открылась в Подмосковье Школа особого назначения. Кандидатами туда подбираются ребята идейные, выпускники вузов. Правда, опыта у них маловато. Но опыт — дело наживное. Шармазанашвили дело знает. Подыщет подходящих преподавателей. Закроем и эту дыру в иностранной разведке. Кончается время таких авантюристов, как этот Блюмкин. Ах да! Блюмкин. Я же не дослушал!»

Берия нажал кнопку вызова дежурного секретаря:

— Пригласи Меркулова!

Всеволод Николаевич вошел и снова аккуратно разложил свои папки. Но не продолжил рассказ об экспедиции в Тибет, а начал по-новому:

— 28 сентября 1929 года тибетская история Якова Гершевича Блюмкина, настоящее имя Симха Янкель Гершевич, члена партии левых эсеров, сотрудника ВЧК в 1918 году, убийцы немецкого посла Мирбаха, сотрудника Троцкого, разведчика, авантюриста, получила неожиданное продолжение в Москве. Еще точнее, в гостинице Метрополь. В гостиницу пришла красивая, двадцатипятилетняя женщина…

— Точно, красивая? — усмехнулся Лаврентий Павлович.

Меркулов, знавший о слабости шефа, улыбнулся и выложил фотографию, на которой была запечатлена молодая красивая ухоженная черноволосая дама с холодными глазами, в которых отражалось чувство собственного превосходства.

— Да! Хороша! — прицокнул языком Берия.

— Так вот, эта двадцати пяти летняя дама, звавшаяся Полежаевой Маргаритой Семеновной, зашла в холл «Метрополя». Подошла к стойке, у которой томилась известная публика. А это был, как говорится, «угар НЭПа». И стала предлагать полушепотом обмен. Американские доллары на советские рубли. Естественно, она попала под наблюдение сотрудников, которые занимаются «валютчиками», и ее препроводили в районный отдел ОГПУ. Там допросили и выяснили любопытные вещи, после оглашения которых ее доставили в следственный отдел, куда отправили и сопроводительный документ. Вот он.

И Меркулов, как фокусник, вынимающий из шляпы живого зайчика, достал двумя пальцами и положил перед комиссаром бумагу.

Берия надел пенсне. И принялся за чтение.

«161/1

контроль Особый

Старшему уполномоченному отдела ОГПУ тов. Л. Черток Сообщаю, что 28/IX 1929 года в гостинице «Метрополь» при попытке осуществить незаконную мену иностранной валюты была задержана Гр. Полежаева Маргарита Семёновна 1904 г.р. урожденная г. Одессы из семьи еврейского ростовщика. Содержится в камере № 76.

Она показала, что состояла на оперативной связи в опер, отделе ОГПУ у старшего уполномоченного Зотова, который поручил ей осуществить слежку за уполномоченным ИНО ОГПУ тов. Блюмкиным Як. Гр., у которого она, Полежаева, 28/IX 1929 года и получила на его (Блюмкина) квартире иностранную валюту в размере 10 000 американских долларов по адресу: Москва, Большая Садовая улица, дом 7, квартира 3. С ее слое на квартире Блюмкина она видела чемодан, который был набит американскими долларами. Блюмкин предложил ей осуществить бегство из СССР, и она располагает сведениями о его сотрудничестве с представителями германской военной разведки.

162/2

О том, что она, Полежаева, получила деньги у Блюмкина и его шпионской деятельности она сообщить по каналам оперативной связи не успела.

Ответственный уполномоченный.

Симохин».

— Конечно, следователь Черток тут же вынес постановление о возбуждении дела по пятьдесят восьмой статье. И немедленно допросил Полежаеву об обстоятельствах этого дела. В ходе допроса… Вот он. Будете знакомиться?

— Нет! Докладывай так.

— Так вот, в ходе допроса дочь еврейского ростовщика подтвердила все, что сказала ранее. И добавила, что была любовницей Блюмкина. А также рассказала в подробностях, как и куда они собрались вместе бежать. Кроме того, она сообщила, что доллары у Блюмкина — это его гонорар от иностранных хозяев, которые его очень ценят. Свои показания она обязалась подтвердить на очной ставке. Блюмкина арестовали. И уже тридцатого сентября в восемнадцать ноль-ноль он оказался на очной ставке с роковой Маргаритой в кабинете у Леонида Чертока! Или Чертка? Не зная, как точнее произнести фамилию следователя, Меркулов вопросительно глянул на шефа.

Тот понял и пошутил:

— А черт его знает этого Чертка!

— Очная ставка показала, что Блюмкин врет и выкручивается, не желая признаваться. Он стал утверждать, что Полежаева ему нужна как агент для оперативной работы за границей, что за границу он бежать не собирался. А откуда у него деньги, а это два с половиной миллиона долларов, — это государственная тайна, о которой знают те, кому надо.

— Сколько? — переспросил Меркулова Берия.

— Два с половиной миллиона.

Берия даже присвистнул:

— Это же гигантская сумма. Ну-ка, дай мне протокол очной ставки. Я почитаю. Так…

«Следственное дело № 99762

Москва, 1929 года, сентября 30 дня старший оперуполномоченный IV отдела ОГПУ Черток произвел очную ставку между обвиняемым Блюмкиным и свидетелем по настоящему делу Полежаевой (обвиняемый по делу № 99730)».

И Берия заскользил глазами по тексту, привычно пропуская процессуально-протокольно несущественное и выхватывая острым глазом старого чекиста основные вопросы и ответы участников очной ставки.

«Вопрос Полежаевой: Поясните, когда и при каких обстоятельствах Блюмкин передал вам американскую валюту?

Ответ Полежаевой: 28 сентября сего года я пришла к Блюмкину домой на квартиру по адресу: Большая Садовая, дом 7, квартира № 3, и он мне дал 10 000 долларов, чтобы я купила себе вещей. Деньги он достал из большого чемодана, в котором было много валюты.

Вопрос Блюмкину: Подтверждаете ли Вы эти показания?

Ответ Блюмкина: Я подтверждаю показания Полежаевой. Я действительно передал гражданке Полежаевой деньги с целью купить дорогие вещи для выезда за границу, считая, что она будет работать в иностранном отделе.

Вопрос Полежаевой: Расскажите, как Блюмкин предлагал Вам осуществить бегство из СССР?

Ответ Полежаевой: Примерно за неделю до ареста Блюмкин рассказал мне, что он не видит больше перспективы для работы в ОГПУ, что его ждут в Германии и в Южной Америке. Он предложил мне выехать из СССР вместе с ним. Я сказала ему, что я согласна, но в действительности я не была согласна и согласилась только для того, чтобы не вызвать у него подозрений. Обо всем этом я намеревалась сообщить в ОГПУ, но не успела в связи с арестом. После ареста я сразу же рассказала обо всем следователю.

Вопрос Блюмкину: Подтверждаете ли Вы показания Полежаевой?

Ответ Блюмкина: Показания Полежаевой в части бегства из СССР я не подтверждаю. Все было не совсем так, как она рассказывает. Я действительно рассказывал ей о работе за границей, но не предлагал осуществить побег из СССР. Может быть, ей так показалось, поскольку она никогда не была связана с работой в иностранном отделе?

Вопрос Полежаевой: Что Вы можете пояснить по существу ответа Блюмкина?

Ответ Полежаевой: Нет, я настаиваю на своих показаниях. Речь шла именно о бегстве из СССР. Блюмкин говорил, что его начальники Бокий и Ягода не простят ему его поездки в Тибет, которая была возможна лишь с личного указания товарища Дзержинского, и что рано или поздно они все равно расправятся с ним, именно поэтому он и решил сбежать из СССР.

Вопрос Блюмкину: Что Вы можете пояснить по существу реплики Полежаевой?

Ответ Блюмкина: Я настаиваю на своих показаниях. Это провокация. Она хочет оклеветать меня! Я полагаю, что она действует по заданию и говорит это с умыслом.

Вопрос Полежаевой: Расскажите о том, что Вам известно о сотрудничестве Блюмкина с военной разведкой Германии?

Ответ Полежаевой: Блюмкин рассказывал мне, что военный чин германской разведки интересовался результатами его экспедиции в Тибет. Блюмкин выдал немцам свои отчеты об этой экспедиции и получил с его слов несколько миллионов долларов. После этого у него возник план осуществить бегство из СССР под предлогом загранкомандировки…»

Лаврентий Павлович оторвался от чтения протокола очной ставки. Он снова вспомнил недавно сбежавших за границу высокопоставленных чекистов и в бессильном гневе изо всех сил ударил кулаком по папке с делом Блюмкина.

— Уже тогда эти гады предавали и разбегались, как тараканы. Давить их надо, как клопов, всех этих «гусаров и чертей» революции!

Меркулыч только вздохнул и заметил:

— Вы дочитайте до конца. Тут еще не все об их художествах.

«Вопрос Блюмкину: Что Вы можете пояснить по существу показаний Полежаевой?

Ответ Блюмкина: Я рассказывал ей об экспедиции в Тибет, но все остальное она выдумала. Это не соответствует действительности.

Вопрос Полежаевой: Как Вы можете прокомментировать ответ Блюмкина?

Ответ Полежаевой: Я настаиваю на своих показаниях. Он передал немцам секреты, и за это они заплатили ему такие большие деньги. Я сама видела чемодан с деньгами.

Вопрос Блюмкину: Что Вы можете пояснить по поводу происхождения денег, изъятых у Вас при обыске?

Ответ Блюмкина: Эти деньги предназначались для спецопераций, для закордонной агентуры и для спецмероприятий. Я не могу пояснить, откуда у меня эти деньги, так как это государственная тайна и кому надо — тот знает об этом».

— А что, Меркулыч, было на самом деле? — прервал чтение вопросом Берия. — Может, ему правда выдали их для работы?

— Никто ему ничего не выдавал. В деле есть справка об этом. Деньги немецкие, точно.

— Вот гад! А, Меркулыч?

— Не только гад, предатель, но и контрик, заговорщик! Да вы дочитайте, товарищ народный комиссар!

И Берия, хотя еще и не был назначен народным комиссаром, с радостью «проглотил» оговорку соратника. Ибо знал, что назначение состоится вот-вот.

«Вопрос Блюмкину: Поясните, при каких обстоятельствах Вы имели встречу с Троцким и с какой целью, кто Вам давал санкцию на проведение этой встречи?

Ответ Блюмкина: В мае 1929 года на Кипре я имел встречу с Троцким по заданию товарища Артузова. Я информировал его о намерениях этой встречи и о результатах».

— Так вот куда веревочка вьется! — задумчиво заметил Берия. — И что, это все?

— Нет, конечно! Если бы было все, я бы вас не беспокоил. Черток в течение месяца «колол» Блюмкина. Тот вертелся, как уж на сковородке. Толковал о высоких связях, о том, что не имеет права разглашать. Пытался минимизировать значение переданных немцам бумаг…

— Дурак он, что ли? Миллионы долларов за чепуху не платят. Он им что-то продал архиважное, — подал реплику Лаврентий Павлович.

— Во-во! В конце концов Черток его дожал. Тут-то и открылись следующие обстоятельства и факты. Действительно, в сентябре 1925 года в Тибет была организована экспедиция под руководством Блюмкина, который давно интересовался его тайнами. Экспедицию отправлял спецотдел ОГПУ, которым в то время руководил Бокий. Цели ее были такие: поиск маршрутов для проникновения в Лхасу, получение информации о неизвестных технологиях и революционная пропаганда. Экспедиция была недурно профинансирована. Блюмкину дали сто тысяч рублей золотом. И он сумел проникнуть к Далай-ламе XIII.

И более того, ему показали образцы хранившегося в Тибете, в пещерах, оружия древних. И, как я предполагал, там было немало интересных вещей.

Впрочем, Черток, похоже, сильно взволновался, когда получил признание. Поэтому отпечатал пятнадцать копий с протокола. И разослал их руководству, в числе которого были все заинтересованные лица: Менжинский, Агранов, Ягода, Трилиссер и иже с ними. Да вы почитайте, Лаврентий Павлович!

И Меркулыч положил перед шефом новую бумагу:

«1929 года, октября 30 дня.

ОГПУ. Протокол допроса обвиняемого Блюмкина Я.Г.»

Берия пробежал глазами первую страницу:

«Дело № 99762. ОГПУ. Допрос начат 16 час. 30 минут.

Допрос закончен в 16 час. 50 минут.

Протокол допроса обвиняемого

сентября 29 дня, я, ст. уполномоченный IV отд. ОГПУ Л. Черток, допрашивал в качестве обвиняемого Блюмкина Я.Г. и на первоначально предложенные вопросы он показал.

Фамилия Блюмкин

Имя, отчество Яков Гершевич

Возраст (год рождения) 22 декабря 1898. 30 лет

Происхождение (откуда родом, родители, национальность, гражданство или подданство) из семьи еврейского ростовщика Блюмкина Герши Яковича, отец умер в 1906 году. Мать — домохозяйка, проживает в гор. Одессе. Отношения поддерживают перепиской. Гражданин СССР.

Место жительства (постоянное последнее) Москва, Большая Садовая, д. 7, кв. № 3».

Взгляд Берии скользил по строчкам дела, а мысль в это время работала в другом направлении: «И этот в Москву перебрался. Сколько же их поднялось из-за черты оседлости, из своих местечек, кагалов, слобод. Говорят, больше двухсот тысяч. Целая армия. И все едут и едут. Цепляясь один за другого, проникая во все щели… Эй, что это я…»

И он снова сосредоточился на протоколе.

«Род занятий (последнее место службы и должность) ст. уполномоченный иностранного отдела ОГПУ капитан г/б.».

Пробежал еще пару строк, касавшихся семейного положения, имущества, образования, и уперся взглядом в партийность и политические убеждения. «В 1917 г. — член партии левых эсеров, в 1920 вступил в РКП(б), троцкист».

На слове «троцкист» бегущий взгляд Лаврентия Павловича остановился. Это было важно. Троцкий как раз в двадцать девятом был выслан из страны. И сторонники его в то время были очень этим возмущены. И было их немало. Немало тех, кто считал Россию только «хворостом» для мировой революции.

Он не стал читать одиннадцатый и двенадцатый пункты протокола, которые касались того, чем человек занимался до войны 1914 года, а также во время Февральской и Октябрьской революций (и так ясно было — раздувал мировой пожар, как поется в той песне «гусаров революции»), и сразу перешел к чтению показаний по существу дела.

Эта часть показаний была написана от руки быстрым, черкающим почерком. Каждая страница, как и положено, заканчивалась подписью. Подпись была энергичная и очень «мутная». Просто такой набор каракулей, очень точно характеризующий путаную и полную авантюр жизнь этого человека.

Но чем глубже Берия вчитывался в текст, тем выше поднимались его брови. Он даже пару раз оторвался от чтения и удивленно посмотрел на Меркулова взглядом, который красноречиво спрашивал: «И это все серьезно?» А текст гласил:

«Показания по существу дела.

Вопрос: Какие характеристики оружия, обнаруженного Вами в Тибете, Вы выдали немцам? Что это за оружие, где Вы его увидели. Каков метод его действия?

Ответ: Как я уже говорил своему следователю, в командировке в Тибет 1925 года с распоряжения главы Тибетского государства Далай-ламы XIII меня провели в подземные залы и показали некоторые так называемые артефакты — оружие богов, сохранившееся на Земле с 1520 тысяч лет до нашей эры. Это оружие хранится в отдельных залах. Я подробно писал об этом в своих отчетах. Один отчет — рукописный, второй напечатан на пишущей машинке, примерно по 20–25 листов каждый. Где они сейчас — не знаю. Характеристика оружия примерно следующая:

1. Гигантские щипцы «Ваджару». С их помощью осуществляется плавка драгоценных металлов. Если плавить золото при температуре поверхности Солнца (6 тысяч градусов С), то золото на 70 секунд вспыхивает и превращается в порошок. Этот порошок использовался при строительстве передвижных огромных каменных платформ. Если на платформу насыпать этот порошок, то ее вес терялся до минимума. Порошок также применяли в медицине при лечении неизлечимых болезней и для избранных — в основном вожди его употребляли в пищу, чтобы продлить себе жизнь.

2 Колокол — так называемый «Шудзы», с помощью которого можно ослепить на время большое войско или целую армию. Способ его действия заключается в трансформации электромагнитных волн на определенной частоте, которую не воспринимает человеческое ухо, а светит непосредственно на мозг. Это очень страшное оружие. При его помощи индийский пророк Арджуна выигрывал большие сражения, приводя врагов в панику.

Как действует это оружие, я не видел. Я видел сами агрегаты в подземных залах, а член совета Тибета давал мне пояснения относительно технических характеристик, которые я передал немцам, а точнее представителю германской военной разведки господину фон Штильхе. С Штильхе я познакомился в Европе в закордонной командировке. Кроме технических характеристик этих двух агрегатов, я передал Штильхе также сведения еще об одном оружии богов…»

Берия оторвался от чтения этой страницы и заново просмотрел анкету Блюмкина, где тот писал о своем образовании.

— Так, три класса духовного училища. В 1913 году Одесское техническое училище по специальности инженер… Значит, в технике должен разбираться. Не полный профан. Почитаем дальше.

«Это оружие осталось примерно с 8—10 тысяч лет до нашей эры, оно было обнаружено в подземных городах подо льдами Антарктиды в районе Земли Королевы Мод. Как мне стало известно, для того, чтобы попасть туда, необходим ключ и обряд посвящения, так как это место охраняется стражей. Эти устройства могут передвигаться как под водой, так и по воздуху, причем делают это с огромной скоростью. Они передвигаются на специальных летательных аппаратах круглой формы, которые не похожи на самолеты и аэропланы, известные нам. Технические характеристики их я тоже сообщил Штильхе. Он, Штильхе, предложил возглавить новую экспедицию в Тибет и в Антарктиду в научных целях. Я согласился, но я не имел намерений осуществлять бегство, так как об этих контактах и намерениях я докладывал своему руководству. В этом и заключалась моя работа…»

«Реально ли это? — думал Лаврентий. — Вполне. Ведь тогда с Германией у нас было полное взаимопонимание и дружба. Мы вместе — СССР и Германия — оказались государствами-изгоями после мировой войны. И поневоле подружились. Заключили Рапалльский договор. Берлин финансировал через льготные кредиты развитие нашей индустрии. Мы помогали немцам возродить вермахт. Учили летчиков, стажировали танкистов, вместе работали над новыми типами техники. Доходило до того, что даже их бомбардировщики «юнкерсы» производили в Филях на нашем заводе. Это с приходом Гитлера многое поменялось. Хотя отношения пока остаются более-менее стабильными. Но…» Берия не стал додумывать эту мысль и вернулся к тексту допроса.

«Мной также было сообщено Штильхе об объектах, которые располагаются во всех частях света в горах. С помощью этих объектов в один момент можно уничтожить на Земле все города и промышленные центры всех стран независимо от государственного и социального строя. Насколько я понял из разъяснений в Штабе и как я указывал об этом в своих статьях, во всех частях света располагаются врытые в горы сферы из особо прочного металла, который невозможно ни распилить, ни взорвать. Внутри этих сфер находятся определенные механизмы, которые при включении вырабатывают облако, похожее на солнце. Это облако вырывается в атмосферу, оно управляемо, то есть может двигаться по определенной траектории.

В необходимом месте оно взрывается. Это произошло в 1904 году в Тунгуске, там как раз взорвалось такое вот «облако солнце», которое вылетело несколькими часами раньше из подземной сферы в Якутии. Кто и как управляет оружием — мне неизвестно.

Вопрос: Кто еще знает о характеристике этих объектов и оружии, кроме Вас?

Ответ: В ОГПУ знают мои руководители. Знают практически все мои начальники, так как мы часто об этом разговаривали. В других странах вряд ли кто владеет этой информацией. Насколько мне известно, там только пытаются проанализировать ситуацию. Мое начальство и я, мы исходим из того, что зачем СССР тратить народные деньги, вместо того чтобы снарядить экспедицию от Германии и под их финансирование.

Вопрос: Что Вам известно о господине Штильхе?

Ответ: Он часто бывает в России, в Москве, Ленинграде, Киеве. Он хорошо известен среди ученых, которые занимаются у нас в области электромагнитных волн и физики. Он окончил Нюрнбергский университет. Он сам биолог и больше ученый, чем военный. Его интересует в основном наука, под его исследования правительство и армия Германии выделяют огромные деньги. Это удивительный человек, который представляет для нас большой интерес. При этом он мне официально предлагал осуществить совместные проекты с их участием и финансированием. В подтверждение этого он предлагал мне 2 миллиона 500 тысяч долларов, которые и были изъяты у меня на квартире. Эти деньги я должен был сдать начальству. Об этом я доложил, но мне было сказано, что необходимо все доложить товарищу Менжинскому и действовать по его усмотрению, но затем меня подставили и арестовали.

Вопрос: Вы утверждаете, что Ваше начальство поручило Вам передать господину Штильхе информацию, которая Вам стала известна в результате поездки в Тибет?

Ответ: Я действовал по своему усмотрению. Я имел санкцию о сотрудничестве с Штильхе и конечную цель — новая экспедиция в Тибет, в Антарктиду под финансирование немцев, что, в сущности, и осуществилось. Как я мог заинтересовать его (Штильхе), не рассказав и не показав отчетов об экспедиции, я не представлял.

Вопрос: Кто Вам выдал на руки копии Ваших отчетов?

Ответ: Я их взял сам и вынес из здания. Я считал, что на это мне не понадобится специального разрешения, так как я был их автором и мог бы заново по памяти восстановить все, что в них было написано.

Вопрос: Когда Штильхе собирался прибыть в Москву?

Ответ: В конце ноября сего года. Я должен узнать об этом точно в германском посольстве.

Вопрос: Признаете ли Вы себя виновным в шпионаже?

Ответ: Нет, я не признаю, я действовал по своему плану и хотел сделать так, чтобы немцы профинансировали новую экспедицию. Они обещали выделить на это около 500 миллионов золотых рублей. Виновным себя не признаю».

Берия отодвинул от себя папку с показаниями Блюмкина и на секунду задумался. Мысли, одна острее другой, проплывали в его сознании. Так, подражая Кобе и стараясь выглядеть мудрым и основательным, он молча просидел несколько минут, хотя все вопросы и ответы у него сложились буквально в первые секунды. Наконец он высказался:

— Может быть, Ягода и все остальные поверили в его искренность. Но я в это не верю. Похоже, он рассказал десятую часть от того, что узнал об оружии в Тибете. Да еще и присочинил от себя. Но… — Берия поднял палец вверх и покачал им перед собою. — Немцы за такую информацию два с половиной миллиона долларов не заплатят. Судя по деньгам, он продал им что-то очень важное, нужное и такое, что можно быстро воспроизвести. И может быть, он продал это не только им, а кому-то еще…

— Троцкому? — стараясь угадать ход мыслей шефа, полуутвердительно-полувопросительно сказал Меркулов.

— Кстати говоря, а почему здесь о встрече с Троцким нет ни слова?

— Тут тоже есть загадка! — ответил ему верный Меркулыч. — О Троцком и встрече с ним его тоже допрашивали. Но почему-то по этому вопросу было заведено отдельное дело. Я его тоже достал из секретных архивов.

— Ну-ка, покажи!

Меркулов, как фокусник, достал из своего необъятного портфеля еще одну папку, на которой стояло: «Дело № 46. Блюмкин». А поперек линий чьим-то четким почерком было написано: «Провокатор. Расстрелян 3-го ноября 1929 г. На основании постановления коллегии ОГПУ».

Меркулов раскрыл папку и выложил перед шефом новые листы.

— Слушай, ты лучше мне коротко доложи, в чем тут дело. Некогда особо читать. Кстати говоря, что с постановлением о прокурорском надзоре, товарищ Джугашвили интересовался?

— Постановление готово. Я сам проверил и выправил. Могу доложить…

— Нет. Давай по порядку. Сначала Блюмкин и Троцкий, затем постановление о надзоре.

— В общем и целом, Лаврентий Павлович, ничего особенного. Блюмкин в письме Трилиссеру и в показаниях по делу утверждает, что встретился с высланным из СССР Троцким. Очень долго говорили на общеполитические темы. И как пишет сам Блюмкин:

«Мое общее впечатление от нашего свидания было очень противоречиво. Помню, меня особенно поразила его мысль относительно возможности падения советского режима, но его личное обаяние и драматическая обстановка его жизни, полная незащищенности, отдельные, ловко подсунутые политические опасения — все это меня в моем тогдашнем состоянии взбудоражило».

— Слушай, давай экономь время! Без этих сентиментальностей. Явки, пароли, агентов давай.

— Он утверждал, что привез от Троцкого две книги для передачи жене и сводной сестре. В книгах этих было два письма, «написанные химически на страницах 103 и 329 прилагаемых при сем книг».

— И все?!

— Нет, не все. Блюмкин взялся налаживать связи между троцкистами в СССР и их лидером. Через Ригу, Европу в Константинополь. Фактически наш «демон революции» завербовал «черта революции» Блюмкина. По возвращении в Москву он был принят самим Менжинским и даже обедал у него.

— Вот-вот! То есть вполне возможно, что он не сам отправился к Троцкому. И скорее всего, он врет, как сивый мерин. Вполне возможно, было еще многое, но он решил изобразить фальшивое раскаяние в своих показаниях, чтобы запутать следствие и скрыть истинные причины его встреч. Скажи, а товарищу Сталину об этом деле известно?

— Да! Двадцать первого октября Ягода и Агранов направили Иосифу Виссарионовичу стенограмму показаний Блюмкина. Судя по пометкам, товарищ Сталин их внимательно прочел и особо отметил вот эти строки. Он даже отчеркнул их двумя чертами, а на полях написал комментарий: «Ха-ха-ха!»

— Дай-ка я почитаю! — Берия потянул бумагу с показаниями к себе.

«Вообще, во мне совершенно параллельно уживались чисто деловая преданность тому делу, которое мне было поручено, с моими личными колебаниями между троцкистской оппозицией и партией. Мне кажется, это психологически допустимо и является объективным залогом моей искренности, когда я это говорю».

Берия, оторвавшись от чтения, заключил:

— Лжет, подлец!

— Мне вообще-то кажется, — заметил Меркулов, — что товарищу Сталину они, Ягода, Трилиссер, Агранов, Бокий, ничего не рассказали о похождениях и показаниях Блюмкина о Тибете и «оружии богов». Они, судя по всему, предоставили ему только ту часть документов, которая касалась Троцкого. Об этом можно судить по постановлению по следственному делу Блюмкина, которое ОГПУ направило на утверждение Сталину 3 ноября 1929 года. Вот оно.

Меркулов принялся читать:

— «ЦК ВКП(б) Toe. Сталину. На основании заседания коллегии ОГПУ от 3 ноября…»

— он остановился и пояснил шефу: — С 1923 года на Лубянке получили право самим разбирать преступления, совершенные своими работниками. И выносить приговоры.

— Я знаю! — заметил Берия, вставший из-за стола и подошедший к окну.

— Так вот,

«признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58.1, 58.10 УК РСФСР, бывший сотрудник иностранного отдела ОГПУ Блюмкин Яков Гершевич, 1898 года рождения, ранее осуждавшийся за контрреволюционную деятельность в 1919 году. Следствием установлено, что Блюмкин умышленно передавал представителю германской военной разведки важные государственные секреты СССР. В мае сего года он, Блюмкин, имел несанкционированную встречу с Троцким на Кипре.

Прошу утвердить приговор.

Зам. пред. ОГПУ Ягода.

03.11.1929 года».

— На основании такого постановления товарищ Сталин что мог понять? Просто враг народа. Предатель. Троцкист. И расстреляли они его в тот же день. Мигом. Вот выписка из протокола от 3 ноября 1929 года: По следственному делу. Во внесудебном порядке. И приговор. Расстрелять. А вот записка — предписание о похоронах, датированная пятым ноября и направленная администрации Ваганьковского кладбища.

— Видно, торопились они, раз провернули все в один день. Скорее всего, боялись, что Блюмкин разговорится и может рассказать очень многое. Кто его посылал к Троцкому? Какие он передал ему документы? Что он продал немцам, а может, и японцам. И кому-то еще. А так нет человека — нет проблемы. Вот что, Меркулыч, к этому делу надо обязательно вернуться. И разобраться до конца. Тут много липы. И если копнуть глубже, откроется масса интересного для нас и для страны тоже. Поэтому первое, что надо сделать, — разобраться со всеми посвященными в тайну этой экспедиции в Тибет. Сколько их было? Вполне возможно, что найдутся неизвестные факты и документы. Ты поручи это дело Деканозову. Пусть он изучит и подготовит служебную записку. Быстро. И в полном объеме.

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками Меркулов.

— И давай быстрее входи в курс. И вот что еще — пусть ученые люди почитают показания Блюмкина. И дадут свой комментарий. Может ли такое оружие существовать вообще? Хотя… — и Берия еще раз покачал головой, — хотя немцы запросто так деньгами не разбрасываются. Значит, что-то было важное. Что же он все-таки продал?

Он помолчал с минуту, подумал и спросил Меркулова:

— А эта женщина, загадочная Маргарита, ну Полежаева. Что с нею?

— Ее осудили тоже решением тройки на десять лет. Но 11 декабря 1929 года ее нашли повешенной в камере.

— Вот как?! Действительно, концы в воду!

III

«Самый лучший «заезд», так же как и сон, бывает по утрам!» — подумал Лаврентий, переворачиваясь на правый бок и прислушиваясь к дыханию жены.

«Спит или не спит? — гадал он, чувствуя острое, жгучее желание близости, которое волнами поднималось в нем. — Намекнула бы, что ли? Прижалась бы!» — маялся он, слушая ровное сопение Нино. И уже было совсем собрался потянуть руку к ней под одеяло, но передумал, понимая, что дальше все будет как вчера.

А вчера и позавчера и много дней подряд было одно и то же. Нино просыпалась. Недовольно ворчала. Потом шла в ванную. Долго плескалась. Все это время он ждал, чувствуя, как уходит желание, а вместо него поднимаются раздражение и злость. К моменту, когда она наконец «освеженная» являлась, чтобы его «осчастливить», ему уже было не до «любви». Он готов был разорвать ее на части.

Поэтому он шумно вздохнул и, рывком вскочив с кровати, пошлепал по коридору, утешая себя тем, что сегодня обязательно наверстает упущенное.

Для внешнего мира у него в семье все прекрасно. Много лет назад он, молодой партийный выдвиженец, сделал неожиданное предложение девушке из старой грузинской знати. Она согласилась. Тогдашние революционеры-аристократы его брак не одобрили. Дурачье! Они даже не понимали, что времена переменились. И те, кто так гордился своим княжеским происхождением, своими предками, сегодня могли оказаться в яме только за это самое происхождение.

А приблизились к власти такие, как он, безродные крестьяне, бедняки.

Жена его была красавица и умница. Красивая настоящей грузинской красотой, которая проявляется в породе. Порода эта конденсировалась веками, когда мужчины рода Гегечкори из поколения в поколение женились только на первых красавицах. Таких, о которых Пушкин писал в сказке о царе Салтане: «…ведь жена не рукавица, с белой ручки не стряхнешь и за пояс не заткнешь». Такая ему и была нужна — строгая, умная, целеустремленная. Чтобы дом держала.

А вот по части любовных утех все в его жизни складывалось по-другому. Молодому горячему чекисту не по душе были ее строгие патриархальные представления, привитые в семье Гегечкори. Как-то он довольно поздно привел домой свою будущую жену со свидания. Дверь им открыла родственница, у которой жила Нино. И родственница так рассердилась за позднее возвращение, что огрела Лаврентия палкой по спине. И он стерпел. Понимал: такие нравы. А тут еще разность темпераментов…

В таких размышлениях проходило это весеннее утро Лаврентия Павловича. Вот уже Надарая захлопнул за ним дверцу «паккарда», вот уже понеслись за окном машины виды Москвы. А он все вспоминал.

«Ходить налево» и «прихватывать» со стороны он начал на работе, что было самым распространенным тогда вариантом. Со временем все становилось проще. В первые годы после революции вообще господствовала теория «стакана воды»: секс, мол, такое дело — без обязательств. Выпил «стакан» и пошел дальше. Ну и, соответственно, главное — держись за десять половых заповедей пролетариата. Особенно за первую — ни в коем случае не вступай в связь с социально чуждыми элементами. А все остальное можно. Тем более можно, если тебе нужно.

«Ах, Вардо! Вардо! Какая была ягодка-малинка», — вспомнил Лаврентий своего личного секретаря Вардо Мак-симелашвили…

А начались их отношения очень интересно. Юная красавица, полная жизни и огня, черноволосая и белокожая Вардо, небольшого росточка, округлая во всех местах, вызывала у него жгучее чувство. Особенно возбуждало Лаврентия то, как сидела на ней форма. Нежное, небесное создание в грубой гимнастерке, юбке и сапожках. Такой сногсшибательный контраст (это потом будет названо стилем милитари) будил воображение Берии. Конечно, она так и млела, так и таяла под горячим, магическим взглядом шефа, когда заходила к нему в кабинет. Но он не позволял лишнего. Понимал: за ними наблюдает Грузчека.

Однако эта игра в кошки-мышки продолжалась недолго.

У Берии была привычка приезжать на работу раньше всех, когда в здании еще никого не было. И она об этом узнала. И тоже стала приезжать пораньше.

Так что стоило ему только зайти к себе в кабинет, сесть в кресло, как минут через пять в дверь проскальзывала плотная девичья фигурка.

Конечно, он первый раз смутился. Но она знала, зачем пришла. И крутилась возле него.

«Что же вы так рано? Что ж вас жена отпустила без завтрака? Вам чаю?»

А он, как загнанный в ловушку зверь, вертел головой, потел и чувствовал ее соблазнительный запах. Запах юного тела, смешанный с чуть ощутимым запахом духов и сапожного крема.

Он и не заметил, как она уже сидела у него на коленях в своей форменной юбочке и ловила его губы своими розовыми губками. И все. Уже не было сил согнать эту маленькую нахалку. Не было сил противиться этим скользящим влажным губам… И как-то он не выдержал. Застонал, как раненый, — рывком вскочил из кресла вместе с нею на руках и понес ее в комнату отдыха, где стоял огромный, черный, «как у Кобы», пуленепробиваемый диван…

Так и повелось с той поры. Иногда он уезжал с нею в горы. Там у него был небольшой домик. Но у него ни разу даже не возникало мысли или желания уйти из семьи.

Не то что семья — это святое. Нет, конечно! Просто это были две разные жизни. И Лаврентий у себя в голове никогда их не смешивал. Четко разделял…

Сюда, в Москву, он ее не взял. Выдал замуж за хорошего человека. Пропустил Вардо через разведшколу и собирался отправить их обоих за границу, в Турцию, — работать нелегалами…

Да и времени прошло немало. А однообразие, даже такое прекрасное, утомляет.

Здесь же, в столице, нравы другие. Надо как следует сначала приглядеться. Понять что да как. А уже потом правильно выстроить свою личную жизнь. Потому что он теперь в большой политике. На виду. Здесь один раз оступишься, и тебя тут же подтолкнут.

Лаврентий вспомнил свою жизнь в Грузии и слегка загрустил. Золотое времечко. Он хозяин. Первый секретарь. Можно сказать, «проконсул империи» в целом государстве. У него прекрасный дом в Тбилиси, свой поезд, на котором он путешествует с соратниками. Поездки в командировки, особенно в Москву, были долгие. Через Баку, помнится, ехали пять дней. Вагоны все первого класса, с диванами, чистым бельем. Свой повар, который готовил так, что можно было язык проглотить. Ну а чтобы нескучно было — женщины. Молодые, красивые. По дороге завезут новенькую. Первый день она у него в купе. Ну а потом он передает ее ребятам, чекистам, чтоб отдыхали.

На следующей крупной станции ее высадят, посадят новую. На следующей еще.

Вспомнив одно из таких путешествий, бывший «проконсул» Закавказья довольно усмехнулся. Представилась Зоида — Зойка. Так звали ту курчавую, смуглую, горячую, как острый красный перец, который он любил жевать за обедом. Они уже подъезжали к Тбилиси. На перроне жена должна была встретить его. А та выходить не хочет. Еле они ее выгнали тогда. Так она орала на перроне. Ох, как орала она… И Лаврентий вздохнул, повторив про себя: «Золотое было время».

Он отстроил Тбилиси. Осушил болота. Насадил чайные и мандариновые плантации по всей Грузии и Абхазии. А теперь вот вроде повышение. Но тут он не главный. Тут он винтик огромного механизма, который создает сам Хозяин. И у него не забалуешь.

Раньше за ним была закреплена квартира в Москве, в Троицком переулке. И как только он приезжал в командировку, она заполнялась народом. Естественно, начиналась пьянка, опять же женщины — куда без них. Дым коромыслом. А теперь нельзя. Теперь он здесь живет. И ему надо понять, где границы. И вообще — есть ли они, эти границы? Многие этого не понимали и в итоге погорели…

…Ну вот. Приехали. Лаврентий Павлович, как обычно, прошел через приемную к себе в кабинет. Удобно устроился в кресле. Нажал кнопку звонка.

На пороге появился Людвигов с огромной папкой документов.

Как всегда, рабочий день начинался с них. С ознакомления. В эту папку, похожую на ящик Пандоры, стекалось все. Вся информация с огромной страны. Что где случилось? Какой заговор? Саботаж? Кража? Ограбление? Перестрелка?

Но в первую очередь Берия обращал внимание на «контриков». На то, как идет чистка «авгиевых конюшен», доставшихся ему от предшественника Николая Ежова.

Ежов уже сидит. В отдельной камере. И дает показания о том, как они с Фриновским пытались противостоять воле вождя. Как мечтали в последние месяцы перед арестом устроить покушение на Кобу и на него — нового наркома внутренних дел. Не вышло. И «железный нарком», от фамилии которого, как говорят, пошло идиоматическое выражение «держать в ежовых рукавицах», теперь пишет покаянные письма из подвала.

Людвигов открыл папку и положил на стол отдельный белый плотный конверт, на котором рукой Джугашвили карандашом было написано: «Т. Берия. Для ознакомления».

Лаврентий Павлович отпустил начальника секретариата, аккуратно ножницами надрезал край конверта и достал несколько листов, исписанных почерком своего предшественника.

В голове у Лаврентия Павловича после всех размышлений о судьбе бывшего грозного наркома завертелась смешная, как ему показалось, присказка, перепевающая библейский «речитатив»: «Как у них там… Кажется, так: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его…» или не так? Впрочем, какая разница? А у нас Ягода убил Рыкова, Ежов убил Ягоду, Берия убил Ежова… Э-э, так не пойдет. Если так, то кто-то убьет Берию… Эту смертельную карусель надо остановить! Ну, так что нам рассказывает на этот раз Николай?»

«Заявление арестованного Н.П. Ежова в следственную часть НКВД СССР

24 апреля 1939 года.

Считаю необходимым довести до сведения следственных органов ряд новых фактов, характеризующих мое моральнобытовое разложение. Речь идет о моем давнем пороке — педерастии.

Начало этому было положено еще в ранней юности, когда я жил в учении у портного. Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаев извращенных половых актов с моими сверстниками — учениками той же портновской мастерской. Порок этот возобновился в старой царской армии во фронтовой обстановке. Помимо одной случайной связи с одним из солдат нашей роты у меня была связь с неким Филатовым, моим приятелем по Ленинграду, с которым мы служили в одном полку. Связь была взаимноактивная, то есть «женщиной» была то одна, то другая сторона. Впоследствии Филатов был убит на фронте. В 1919 г. я был назначен комиссаром 2-й базы радиотелеграфных формирований.

Секретарем у меня был некий Антошин. Знаю, что в 1937 г. он был еще в Москве и работал где-то в качестве начальника радиостанции. Сам он инженер-радиотехник. С этим самым Антошиным у меня в 1919 г. была педерастическая связь взаимноактивная.

В 1924 г. я работал в Семипалатинске. Вместе со мной туда поехал мой давний приятель Дементьев. С ним у меня также были в 1924 г. несколько случаев педерастии активной только с моей стороны.

В 1925 г. в городе Оренбурге я установил педерастическую связь с неким Боярским, тогда председателем Казахского облпрофсовета. Сейчас он, насколько я знаю, работает директором художественного театра в Москве. Связь была взаимноактивная.

Тогда он и я только приехали в Оренбург, жили в одной гостинице. Связь была короткой, до приезда его жены, которая вскоре приехала.

В том же 1925 г. состоялся перевод столицы Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, куда на работу выехал и я. Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф.И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня тоже вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие, взаимноактивная.

В 1938 г. были два случая педерастической связи с Дементьевым, с которым я эту связь имел, как говорил выше, еще в 1924 г. Связь была в Москве осенью 1938 г. у меня на квартире уже после снятия меня с поста Наркомвнудела. Дементьев жил у меня тогда около двух месяцев.

Несколько позже, тоже в 1938 г., были два случая педерастии между мной и Константиновым. С Константиновым я знаком с 1918 г. по армии. Работал он со мной до 1921 г. После 1921 г. мы почти не встречались. В 1938 г. он по моему приглашению стал часто бывать у меня на квартире и два или три раза был на даче. Приходил два раза с женой, остальные посещения были без жен. Оставался часто у меня ночевать. Как я сказал выше, тогда же у меня с ним были два случая педерастии. Связь была взаимноактивная. Следует еще сказать, что в одно из его посещений моей квартиры вместе с женой я и с ней имел половые сношения.

Все это сопровождалось, как правило, пьянкой.

Даю эти сведения следственным органам как дополнительный штрих, характеризующий мое морально-бытовое разложение.

24 апреля 1939 г. Н. Ежов».

«И ты, Филя! — дочитав показания Ежова, пробормотал Лаврентий Павлович. — Кто бы мог подумать, что такой пламенный коммунист, как Голощекин, организовавший убийство царской семьи, тоже оказался маньяком-извращенцем. Ну ладно, с ним мы еще разберемся. А что тут еще? А, это подтверждающие показания подельников…»

Нарком продолжил читать содержимое конверта.

«Использовал свою конспиративную квартиру по линии НКВД на Гоголевском бульваре как наиболее удобное место для свиданий и интимных связей с женщинами».

«Да, наш пострел везде поспел. — Берия отложил документы, и опять поплыли в голове воспоминания и размышления. — Да… традиции продолжаются. Петерс Яша держал при себе «секретарш» и время от времени обновлял состав. Приезжал в провинцию и ставил местному начальству ультиматум: «Старых» пристроить на работу. А мне доставить новых».

Бокий Глебушка организовал в Кучине «коммуну», куда собирались на выходные «товарищи». И все вместе с женами «гуляли». Ходили по участку голые, пьянствовали, ходили в баню и участвовали в оргиях, имитировали казни. И ничего не стеснялись. Даже детей. Несовершеннолетние дочери Бокия тоже участвовали во всей этой вакханалии.

Но зачем Коба сам прислал мне этот протокол? Предупреждает? Говорит — не будь таким, как Николай? Или будь беспощаден к этому мерзавцу? Хотя разве он один такой? Еще в марте расстрелян Енох Иегуда. Всемогущий глава НКВД. Первый генеральный комиссар госбезопасности, известный под псевдонимом Генрих Ягода. Родственник великого Свердлова, из евреев, принявших крещение, чтобы выбраться за пределы черты оседлости, сделавший карьеру в результате брака с племянницей всемогущего революционера. Интриган высшего полета. Громил троцкистов и зиновьевцев. О его путанах и оргиях ходили легенды. И говорили всегда шепотом. Когда его арестовали и у него прошли обыски, следователи обнаружили много чего: несколько тысяч бутылок прекрасных дорогих вин, коллекцию порнографических фотографий. А также массу шуб, шапочек, шляпок, меха, антиквариат и другие ценности. Да, суровый был чекист. Как там у Дзержинского? С холодной головой, чистыми руками и пламенным сердцем?..»

Размышления главы НКВД прервал телефонный звонок. Звонил Деканозов с вопросом: не хочет ли Лаврентий Павлович ознакомиться с работой школы разведчиков, которую они недавно открыли?

Ну что ж. Он с удовольствием съездит на место, дабы убедиться, что работа, к которой он, как говорится, тоже руку приложил, налаживается.

Уже с конца тридцать восьмого он начал масштабную реформу разведки. Его задачей было создать работающую как часы государственную службу. Изгнать из внешней разведки политиканов и интриганов. Разобраться с репрессированными. Вернуть в строй тех, кто уцелел, реабилитировать честных сотрудников, восстановить обескровленные резидентуры и, главное, влить свежую кровь с помощью спецнаборов и обучения в школах НКВД.

Одной из таких школ и была созданная под Москвой Школа особого назначения. Как-то после доклада Сталин поинтересовался у бывшего начальника внешней разведки, как идут дела с подготовкой личного состава, и предложил открыть одногодичную специализированную школу для профессионалов человек этак на тридцать.

И с этого все началось. Но бывшего арестовали в прошлом году. И продолжать пришлось уже новому человеку — его человеку, Деканозову, который теперь хотел показать плоды своих трудов. Ну что ж, можно и посмотреть…

* * *

Красивый мощный «паккард» наркома пришлось оставить у дороги и дальше идти несколько километров пешком, потому что засекреченная школа находилась в глухом лесном массиве Подмосковья. Живописная восточная компания, состоявшая из Берии, смуглого лысеющего крючконосого армянина Деканозова, статного грузина с чаплиновскими усиками над верхней губой и густой шапкой волос — начальника школы Шармазанашвили, а также неизменного адъютанта шефа, начальника охраны Саркисова, пробиралась по лесу целый час.

— Что ты меня втравил в это дело? Если бы я знал, не поехал бы, — возмущался Берия, отчитывая Деканозова.

Тот терпеливо отмалчивался, хотя, судя по всему, тоже не ожидал такого марш-броска. Наконец Деканозов высказался в ответ на упреки Лаврентия Павловича:

— Была команда — расположить школы в самой глуши, чтобы никого вокруг не было. Так и сделано. Да, вот, похоже, уже и дошли.

Он показал пальцем на глухой пятиметровый забор, выкрашенный зеленой краской.

Шармазанашвили прошел вперед, по-особенному постучал кулаком в глухую калитку и назвал пароль.

Калитка немедленно открылась, и пришедшие, шагнув через порог, оказались на территории ШОН, как сокращенно называлась созданная в октябре 1938 года при иностранном отделе НКВД Школа особого назначения.

Название, конечно, было звучное. А вот сама школа выглядела вполне обычно. На очищенной от глухого леса поляне стояло неказистое двухэтажное деревянное здание. Впереди — этакий фасад-портик с четырьмя квадратными колоннами и балконом на втором этаже. Покатая крыша, крытая тесом. Над треугольным фронтоном — герб.

К зданию вела широкая бетонированная аллея, по бокам которой росли сосны и березы. Школа была похожа на дворянскую усадьбу помещика средней руки. Не зная настоящего назначения, в жизнь не догадаешься, что это.

— Комары тут вас не заедают? — спросил Лаврентий Павлович начальника школы.

— Лютуют. Но мы как-то привыкли уже.

— А они к вам? — шутя спросил Берия.

— Привыкают, но плохо. Так и норовят присосаться.

— Ну, давай показывай, рассказывай, что тут у вас?

И Шармазанашвили повел их по территории, по ходу дела сообщая о деятельности школы:

— Слушатели, а у нас на потоке около тридцати человек, находятся на казарменном положении. Обучаются по очень насыщенной программе. Люди подбираются по рекомендации партийных органов. Обычно из числа молодых коммунистов и комсомольцев. Как правило, с высшим образованием. Это выпускники технических и гуманитарных вузов Москвы, Ленинграда, Киева, Минска. Проходят собеседование в горкомах партии. Потом в ЦК ВКП(б). Опыта, конечно, нет. Но мы стараемся привлекать хороших практиков.

— Какие предметы ведете?

— Главное, конечно, — это языки. Если кого и исключаем, то только за неспособность освоить иностранный язык. Занятия ведут в основном носители языка — эмигранты. Учат особенностям поведения, манерам, открывающим доступ в высший свет.

— А как быт устроен? — спросил дотошный Деканозов.

— Сами видите. На уровне. Правительство выделило на обустройство школы немалые деньги — полтора миллиона рублей.

Деканозов присвистнул.

— Люди у нас неизбалованные. Выходцы из рабочих и крестьянских семей. А тут у них красивая и удобная мебель. Вокруг ковры, картины, люстры. Теплые одеяла, чистое постельное белье.

— В общем — живи не умирай, советский крестьянин! — сыронизировал Берия.

Они зашли в столовую школы, где уже расставляли на белоснежных скатертях изысканные сервизы из дворцовой посуды.

— Необычная обстановка обязывает людей, подтягивает, призывает к аккуратности, дисциплине.

— Это хорошо! — заметил нарком, судя по всему, впечатленный увиденным и, как говорится, сменивший гнев на милость и по отношению к начальнику ИНО Деканозову.

— Это хорошо, — повторил он с легким грузинским акцентом. — Кстати, ты не забыл о моем поручении? Я жду докладную по делу этого мерзавца Блюмкина. Что-то ты тянешь.

— Она практически уже готова. Осталось только проверить некоторые факты, — ответил тот.

— Неделю тебе еще сроку!

— Будет сделано!

— Покажи мне товар лицом! — снова обратился Лаврентий Павлович к начальнику школы. — Где люди-то?

— Все на занятиях в классах! Пройдемте ко мне в кабинет. Я вызову кого пожелаете.

Вся группа, стараясь не шуметь и не мешать учебному процессу, поднялась по лестнице на второй этаж в кабинет Шармазанашвили.

Расселись в удобных креслах. Начальник убрал лишние бумаги, лежавшие на столе, в ящик и попросил дежурного пригласить первого курсанта.

Первым зашел молодой красивый хлопец с аккуратно зачесанным набок чубом, тонкими черными бровями и маленьким ртом. Весь такой беленький и кругленький. Одетый, как все, по форме — белый верх, черный низ. Представился официально:

— Курсант Анин по вашему приказанию прибыл!

Берия уловил легкий говорок. Спросил:

— Из Рязани?

— Так точно, товарищ народный комиссар.

Нарком стал допытываться у курсанта о биографии, родственниках. Вспомнил, что из Рязани был и Есенин. Спросил, не пишет ли курсант Анин стихи. На какое направление его готовят…

— Арабские страны, — ответил курсант.

— А как с языком? — спросил Деканозов.

Курсант сбился с официального тона и горестно произнес, разводя руками:

— Ой, тяжело, батька! С ума можно сойти!

Все присутствующие дружно рассмеялись.

Следующим был сухощавый молодой парень с резко очерченным скуластым лицом и зачесанными назад густыми русыми волосами, которые открывали высокий лоб, нависший над глубоко посаженными глазами.

Он вошел и представился:

— Слушатель Школы особого назначения, специальное отделение, Фитин Павел Михайлович по вашему приказанию прибыл.

Берия посмотрел в лежащее рядом на столе личное дело слушателя. Прочитал данные: «Родился 28 декабря 1907 года в селе Ожогино Курганской области. После окончания начальной школы работал в сельхозкоммуне в родном селе. Здесь же вступил в комсомол. Окончил среднюю школу и в 1928 году поступил в Сельхозакадемию имени Тимирязева. На инженерный факультет. Окончил учебу в 1932 году. С 1932 по 1934 год работал заведующим редакцией издательства «Сельхозгиз». В 1934–1935 годах служил в Красной армии. После ухода в запас до 1938 года работал в том же издательстве уже заместителем главного редактора.

В марте 1938 года направлен по партийному набору на учебу в высшую школу НКВД. Заканчивает специальные ускоренные курсы в Школе особого назначения, готовящей кадры для высшей разведки…»

— Хорошая анкета! Чистая! — пробормотал Берия.

И задал простой вопрос:

— Ну что, курсант, тебе здесь интересно?

И моментально увидел реакцию живого человека, который, видимо, ждал какого угодно вопроса о родителях, о партии. А тут… Но Фитин собрался и ответил коротко:

— Конечно, товарищ народный комиссар! — и помолчав, добавил: — Очень…

Они поговорили еще о том, куда курсант готовится, как дается язык, хватает ли еды, умеет ли он писать статьи. И в ходе этого разговора, который поддерживали то начальник школы, то начальник ИНО, Берии стало ясно, что в школе действительно собраны способные, а главное — преданные делу люди.

Прощаясь с Владимиром Харитоновичем Шармазанашвили, довольный Берия сказал Деканозову:

— Ты вот что, возьми этого парня после окончания стажером в пятый отдел Главного управления государственной безопасности. Надо его посмотреть…

Возвращались в Москву, когда уже начало вечереть. Сидя на заднем сиденье, Лаврентий Павлович думал об увиденном:

«Какая разница в людях. Вот эти — Блюмкин, Бокий, Трилиссер, да и Менжинский, Ягода… Все эти революционеры… Накипь, поднятая революцией, пена. Грамоты — ноль, а амбиции выше крыши. И что они умеют, кроме как плести интриги, делать заговоры?

На смену им придет новое поколение. Чистые, ясные, готовые выполнить любое задание, не колеблясь. Преданные партии. А эти… Вот Люшков бежал к японцам. Все продал, всех сдал. И где его революционная сознательность? И таких Люшковых, затаившихся, — сколько?

Лучше перебдеть, чем недобдеть! А оставь их на свободе — они начнут тут же плести заговоры, интриги, готовить убийства. Чем они и занимались до революции, в революцию, всю Гражданскую войну. Вот Фриновский, зам Ежова, в Гражданскую как сражался! А здесь притух, а главное — протух как человек. Подговаривал Николая на убийство… Как таких оставлять? Надо чистить…

А таких много. Ой как много! Погрязших… Хоть Коба и не особо блюдет нравственность, не считает большим грехом, например, плотскую любовь, да и выпивку, но когда уж совсем переходят все грани…»

Берия вспомнил присланное Сталиным покаянное письмо Ежова.

«Да, а самая верхушка как себя ведет? Старый революционер, близкий друг Кобы, секретарь ЦИК Авель Енукидзе до чего дошел! Был в ссылках, семь раз его арестовывали царские жандармы. Из простой ведь семьи. Сменил арестантскую робу на кремлевский кабинет и буквально погряз в роскоши и разврате. Вместе с Калининым не вылезают из Большого театра. Нередко наведываются туда на репетициях. Приглянувшуюся балеринку вызывают к себе в ЦИК. Договариваются. И после выступлений понравившихся артисток везут в кабинеты. Говорят, что те скидывают балетные пачки и нагие исполняют фуэте на письменном столе…

Енукидзе — тот подбирал любовниц все моложе и моложе. Дошел до десятилетних девочек. Развращал их если не физически, то морально. Создал своеобразный гарем. И все ему сходило с рук. До тех пор пока он не пошел против самого Хозяина. Вступился за Зиновьева-Радомысльского Овсей-Гершен Ароновича и за Каменева-Розенфельда Льва Борисовича».

Берия обычно про себя называл людей по их настоящим фамилиям и именам, а не по придуманным революционерами псевдонимами, потому что считал, что настоящие, данные при рождении имя и фамилия более правильно и точно выражают суть человека, нежели принятая им для маскировки подпольная кличка.

«Да, выступил в защиту. И сразу Коба ему заявил: «Запомни, Авель, кто не со мной, тот против меня!» И все. Хоть и связывала их старая мужская дружба, основанная на любви к юным, скорее даже чересчур юным, особам, но ударил его Хозяин именно за эти очевидные для всех признаки бытового и морального разложения. Исключили его из партии, изгнали из ЦК. И опустили на низовую работу. Потом он еще побарахтался, и дело о педофилии потонуло в череде других «смертных грехов», которые ему уже навесили. Тридцать седьмой Авель уже не пережил. А вот Калинин живет и здравствует. Как жил и великий пролетарский писатель. В одной квартире с женой и сразу двумя любовницами…

Значит, в чем здесь дело? А в том, что в бытовом плане никто тебя не будет трогать, если ты «не суешь нос туда, куда не надо» в политическом плане. Не лезь в политику, не противься воле генсека — и можешь спокойно развлекаться как хочешь! Вот это главное, что надо было мне понять. Человеку из провинции. Верному нукеру Хозяина».

В этот момент автомобиль наркома въехал под своды кремлевской башни и устремился к подъезду. И обогащенный новым пониманием ситуации во взаимоотношениях с Хозяином, Берия отправился на очередные посиделки к нему в кабинет. Начинался рабочий день, вернее, рабочая ночь вождя. И все знали, что часов до трех-четырех утра нужно быть готовым ко всему.

IV

Он вспомнил до мельчайших подробностей весь ночной разговор со Сталиным. Тот уже особо не вуалировал происходящее: «Впереди у нас маячит война. Конечно, мы активно готовимся. Но… у нас есть один вопрос, который во время этой войны может выйти СССР боком. Это вопрос Троцкого. Может оказаться так, что и он, и его сторонники станут на сторону наших противников во время этой войны. Мы должны действовать сейчас. Превентивно. Фактор Троцкого не может довлеть над нами вечно…»

Вернувшись от Хозяина с этой задачей, Лаврентий Павлович понял, что операция «Утка» по ликвидации зловредного Лейбы Давидовича Бронштейна — это особая забота вождя. Провалить ее нельзя. И стал размышлять на тему, кто может сделать эту непростую работу:

«Конечно, у меня имеется огромный опыт по работе в ВЧК в Закавказье, но есть одна сфера, в которой я, образно говоря, не понимаю ни черта. Это внешняя разведка. Дальняя разведка.

Там, в Грузии, у меня, конечно, был какой-то опыт по этой части. Но дела с политэмигрантами, борьба с буржуазными перерожденцами, конечно, не могут идти ни в какое сравнение с теми масштабами и задачами, которые стоят сейчас. Кобе проще — он поставил задачу. А как и кому выполнять ее — это, как говорится, моя профессия. Может, надо поискать в Коминтерне? Там есть мастера на все руки. Ведь Коминтерн — это такая организация, о которой мало кто чего знает. Для масс она известна по фильму «Чапаев». Когда Василия Ивановича спрашивают, за кого он, «за большевиков али за коммунистов», тот решительно отвечает: «Я за Интернационал!»

* * *

Коммунистический интернационал свил после октября 1917 года в России свое прочное гнездо. И многие, а скорее всего большинство населения России, даже и не представляли себе, что это такое. Не понимали, что с точки зрения «мирового революционного процесса» Коминтерн намного главнее Советского государства.

Точнее сказать, Советское государство, по замыслу создателей этой организации, — это только некое временное образование, такой лагерь, из которого коммунисты всего мира пойдут походом к построению новой жизни на всей планете Земля. И партия здешняя, правящая в России, всего лишь одна из партий, всего лишь секция III Интернационала.

Коминтерн же — это некая надгосударственная структура. Центр земной будущей коммунистической империи. И решения, директивы Коминтерна должны выполняться правительством СССР. А не наоборот.

Для Лаврентия Павловича тоже только сейчас, когда ему понадобилась помощь этой гигантской структуры в весьма щепетильном деле, начали открываться масштабы и сама деятельность данной организации.

«В Коминтерне штатно работают и получают зарплату почти триста тысяч человек. Для сравнения — у меня в наркомате их меньше на порядок. Оргструктуры этого международного монстра находятся более чем в сорока странах, и получают они там вовсе не продуктовые пайки, как здесь, а настоящую полноценную валюту. Валюту, которую СССР добывает, продавая буржуям все, что может продать, — начиная от леса, пеньки, угля и заканчивая драгоценностями царской семьи. Сотрудники Коминтерна ни перед кем не отчитываются за те большие деньги, которые они получают на проведение своих операций. У них нет проблем с выездом в любые страны.

Какая же основная задача у этой чудесной организации, в которой собрались революционеры со всего света?

А главная их задача — продвигать коммунистические идеи по всему миру и совершать революции везде, где это возможно. Все в соответствии с завещанием великого мыслителя Карла Маркса».

В последние годы он, Лаврентий Берия, конечно, заметил, что мудрый Коба уже не так любит своих бывших соратников. После того как он изгнал из страны самого яркого из «гусаров революции» Бронштейна, продвигает новую идею. Для него теперь важна не «мировая революция» как таковая, а построение социализма в отдельно взятой стране. А он, Лаврентий Берия, конечно, прекрасно чувствует, откуда дует ветер. Чувствует так же, как и миллион номенклатурных коммунистов в СССР. Зачем им мировая смута, в которой еще надо уцелеть? Зачем им перманентная борьба на пределе сил, когда уже есть под руками огромная страна, а под задницей крепкий стул или кресло?

Поэтому многие вслед за Кобой посматривают на III Интернационал искоса. Пока приглядываются. Взвешивают, как говорится, убытки и прибытки от существования этой гигантской организации, которую пока щедро оплачивают советские трудящиеся. Оплачивают всё. Всю систему баз, производств и учебных центров. В Подлипках, например, производят бумагу, из которой можно фабриковать поддельные паспорта и удостоверения. Делают там и специальные чернила для тайнописи. В Ростокине есть радиоцентр для связи со всеми заграничными группами. В Пушкине — школа, где учат тайнописи, шифровальному и радиоделу. Еще несколько школ готовят диверсантов, убийц, похитителей людей.

Но это низший слой. Коминтерн вербует и интеллектуалов. Агентов влияния. Готовят в Коминтерне и будущих вождей освобожденных народов. Для этого созданы высшие учебные заведения, коммунистические университеты, Международная ленинская школа. Из них вышли руководители многих коммунистических партий Запада и Востока…

На все нужны деньги, деньги… Бюджеты братских компартий требуют золота. Точнее, золотых рублей. В двадцать первом году немцам выделили пять с половиной миллионов марок на неудавшуюся революцию 1923 года. В ноябре 1921 года Фрунзе отвез миллион рублей золотом Кемаль-паше на продвижение Турецкой революции…

В двадцать втором, в марте, после ограбления церквей по всей России Коминтерну распределили пять миллионов пятьсот тысяч золотых рублей. Немало перепало революционерам в Корее, Эстонии, Финляндии, Латвии… На деньги России создавались и новые компартии. В Британии, Италии, Соединенных Штатах…

Отчетности не требовали. Ведь дела-то секретные. «Доверенные» люди получали наличные, писали расписки. И… деньги растворялись… Сколько международного жулья попользовалось «деньгами Коминтерна», никто толком не знает. Ходили только слухи. Некий товарищ «Томас», он же «Джеймс», а на самом деле Яков Самуилович Рейх привез в Германию в деньгах и драгоценностях сумму, равную семидесяти миллионам марок. В конце концов его фантастически роскошная жизнь подверглась ревизии. В его квартире проверяющие находили деньги в чемоданах, шкафах, в картонных коробках…

Но была от этой организации и польза. Из нее вербовались шпионы очень высокого класса. Он лично, Лаврентий Павлович, знал таких немало. Например, Зорге — немецкий коммунист. Или еще один немец — Треппер. Конечно, доверять им трудно. Кто из них дает правдивую информацию, а кто гонит дезу — отличить очень сложно. Приходится подстраховываться. Например, жену Зорге на всякий случай посадили. Для обеспечения верности…

Недавно он вызвал в Москву почти всех резидентов из зарубежья. Многих пришлось просто уволить. Кого-то расстрелять. А почему? А потому, что нет стопроцентного доверия этим выкормышам из Коминтерна. Приходится страховаться по каждому поводу. А что делать? Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Но теперь вот они понадобились. Для ликвидации Льва Давидовича придется прибегать к их услугам.

«Ох, скорей бы заработали новые кадры, которые мы набираем в спешном порядке. — Лаврентий Павлович призадумался, снова вспомнив всю эту историю с коминтерновцем Блюмкиным. — Ничего! Скоро мы избавимся от этих мутных кадров. А пока… Пока пусть займутся Бронштейном. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Так и доложу Хозяину. Оттуда подберем нужных людей. И направлю не одну группу, а сразу две. Чтобы наверняка».

V

«У каждого есть свои скелеты в шкафу! Кто мог тогда, в годы революции и Гражданской войны, знать, за кем будет победа? А я, тогда молодой, совсем молодой парень, очень хотел власти. В любой форме. И работал для этого. Одно время даже пришлось служить у тех, кого сегодня все проклинают. Мусаватистов. Недолго. Но когда я стал возвышаться, враги это припомнили.

Мне и в голову тогда не могло прийти, что служба в контрразведке мусаватистов будет компроматом на меня и дамокловым мечом десятилетиями висеть над головою. И враги будут постоянно вытаскивать этот факт, чтобы меня погубить.

Но выкусили! Здесь я их окоротил вовремя! Сообразил, что к чему». Берия довольно усмехнулся. Еще работая в Тбилиси, он подготовился к защите. Вызвал к себе верного Меркулыча и отправил его в Баку. Там, в партийном архиве, Меркулов нашел папки с документами за 1919 год. Это были протоколы Бакинского комитета партии — просто четвертушки бумаги, которые доказывали, что Берия не виноват, а работал в контрразведке по заданию партии. Тогда же он вовремя запасся характеристикой от старого члена партии большевиков Вирапа и эти бумаги до поры до времени хранил в сейфе. И вот они понадобились! Товарищ вождь потребовал объяснение. И хочет, чтобы нарком его дал сейчас же.

В кабинет без доклада вошел Меркулов.

— Вызывали, Лаврентий Павлович? — старорежимно-фамильярно спросил он.

— Вызывал. Ты помнишь те папки из Баку, которые лежали у меня в сейфе. Где они?

— Я, как вы и просили, когда уезжали в Москву, разобрал все ваши бумаги и сложил их в мешки из бязи. Запечатал и отправил сюда фельдсвязью. Так что они здесь, у меня в сейфе, зашиты в мешках…

— Принеси ко мне. Будем писать объяснение товарищу Сталину. Опять враги клевещут на меня…

Меркулыч вышел и вернулся с нужной папочкой, сел к приставному столику в кабинете наркома. А Берия начал комментировать имевшиеся в папке документы.

Так вдвоем они поработали с полчаса. Берия наконец закончил диктовку утверждением, что он никогда в мусаватистской разведке не состоял. Потом взял лист у Меркулова, перечитал текст, внес поправки и собственноручно переписал его.

Пробормотал:

— Ну, вот и все.

Сложил все документы к себе в портфель, отпустил Меркулова и спустился вниз, к машине. Он торопился на Ближнюю дачу. В Кунцево.

Ближняя дача, любимая резиденция вождя, находилась в Подмосковье. Но ехать из центра Москвы до нее было совсем недолго, минут двадцать.

* * *

Машина наркома притормозила у ворот. Часовой глянул в салон, козырнул, и «паккард» мягко покатил по главной аллее к зеленому двухэтажному зданию, похожему то ли на помещичью усадьбу средней руки, то ли на сухопутный пароход с двумя рядами окон.

Лаврентий Павлович уже бывал здесь. Ему, архитектору по специальности, внешний облик дачи вождя активно не нравился. Построена она была в тридцать четвертом году М.И. Мержановым. Кстати говоря, в таком же ключе он воздвиг и остальные шестнадцать дач, на которых мог жить и отдыхать товарищ Сталин. Здания большинства этих «чудных апартаментов» были похожи, как братья.

«Зеленое, шершавое, длинное, но не крокодил — что это?» — скаламбурил про себя Берия, «проплывая» в салоне машины мимо бьющего из каменной чаши фонтанчика.

Лаврентий Павлович курировал строительство таких «гнезд» в Абхазии и Грузии и достаточно ясно представлял, что и как здесь было устроено, потому что принципиально и функционально все эти жилища были сделаны по одному типажу, хотя «сшиты» под человека так же, как шьется у портного хороший костюм.

Кроме собственно главного здания, в Кунцеве находился еще дом для обслуги, бомбоубежище, малый дом, бильярдная, хозяйственный двор.

На даче имелся и огромный зал, стены и потолок которого были обшиты деревянными панелями из карельской березы. Парадный вид ему придавали массивные люстры на потолке, разноцветные ковры и длинный, накрытый белой скатертью стол в самом центре.

Тут вождь пировал с соратниками и устраивал домашние концерты.

В стороне от этого главного стола стоял тоже довольно внушительный круглый стол, на который обслуга приносила и выставляла разнообразные кушания. Гости сами подходили к нему, сами наливали себе суп, сами брали второе и закуски, в общем, угощались по принципу, который впоследствии назовут «шведский стол».

На главном столе всегда стояла выпивка, и выбор был весьма широк. Русская водка, армянский коньяк и, конечно, грузинские вина. Все наилучшего качества. Хозяин сам открывал свою бутылку и пил только из нее. Видимо, опасался отравления.

Сам он пил очень мало. А вот гостей заставлял напиваться, памятуя, видимо, нравы царских пиров Грозного и Петра. Особенно — Петра.

В каждом таком доме имелась бильярдная. Сталин любил эту игру, но из-за того, что левая рука у него была «испорчена», он не мог играть по-настоящему. Он бил только с одной правой, и чтобы это получалось эффективнее, вождю сделали специальный кий, для равновесия залитый изнутри свинцом. Но все равно Хозяин играл плохо и, когда проигрывал, злился. Гости об этом знали и старались поддаваться.

Кроме того, в каждом сталинском убежище-жилище имелись большие шахматы. (Математический ум Хозяина требовал тренировки и загрузки.)

В большом зале стоял и рояль. На нем играл ближайший друг и соратник Кобы Андрей Жданов. Под его аккомпанемент Сталин, Молотов и Ворошилов любили трио петь народные песни.

Вообще, вождь был очень музыкален, и, зная это, зарубежные лидеры частенько дарили ему радиолы и патефоны.

Вождь называл себя «русским грузином». У него хранилось большое собрание грампластинок с русскими народными песнями. Но кроме них, он любил и романсы, и новые песни советских композиторов, а также замечательные мелодии его родины — Кавказа. Любимые пластинки он помечал крестиками: чем больше на ней было крестиков, тем любимей. Откуда была эта страсть? Вестимо откуда. В духовном училище он и сам пел и руководил хором. И сейчас он следил за репертуаром Большого театра, лично решал, что будет исполняться на праздничных концертах в Кремле.

Рядом с большим гостиным залом находилась малая столовая, любимое место вождя. Тут можно было и поесть, и поработать. Стол там стоял поменьше — на восемь персон…

Но это была, так сказать, внешняя, парадная сторона жизни дома в Кунцеве.

Лаврентий Павлович очень много знал и о другой, скрытой, личной жизни Кобы — и по разговорам, и из источников.

Он действовал по поговорке «Назвался груздем — полезай в кузов». Хочешь получить карьеру — ищи возможности. И твердо помни: в доме повешенного не говорят о веревке, хотя держат в уме. Вот и он помнил, что сам Хозяин никогда не спал по ночам в одной и той же постели. Ему стелили несколько в разных местах дома, и никто точно не знал, на какой из них он изволит ночевать сегодня. Но даже если предполагали, где он лег, то не ведали, где встанет. Потому что ночью он мог переходить с одной кровати на другую.

У царей была роскошь. У вождя — комфорт. При строительстве этих дач учитывалась даже высота ступенек на лестницах — не более пятнадцати сантиметров, — чтобы отцу народов не тяжело было поднимать ноги.

Везде на дачах стояли пепельницы. Вождь курил трубку с папиросным табаком «Герцеговина Флор».

А еще в Кунцеве было множество книг. Их доставляли сюда из главной библиотеки страны. Хозяин читал сотни страниц в день.

Жилище многое может рассказать.

Лаврентий Павлович знал и то, что Коба любит поговорить с посетителями за отдельным столиком, на котором стоят три телефонных аппарата связи — внутренней, обычной и спецсвязи с гербом СССР. И еще Берия знал, что у кресла, в котором сидит вождь, ножки длиннее. А у гостя — короче. Это было сделано специально, чтобы Хозяин всегда сидел выше гостя.

Знание привычек Хозяина — не блажь. Это вопрос выживания. Особенно с таким подозрительным человеком, как Иосиф Джугашвили. На дачах, где вождь отдыхал, обычно на полу не было ковров, а у всех охранников на сапогах были набиты металлические подковки. Догадаться зачем было несложно — Сталин должен был слышать, кто идет. И куда.

Вождь не любил раздеваться на людях и купался обычно один и в бассейнах, и в бане, потому что выглядел он далеко не как Аполлон. Сухорукий. Да еще два пальца на ноге сросшиеся. На всех замочных скважинах в дверях стояли специальные заглушки — вдруг кто-то захочет подглядеть?

Такой вот был человек. Полный страхов и подозрений по отношению ко всем и всему.

Все это надо было не только знать, но и учитывать, чтобы миновала подчиненного, как писал Грибоедов, «пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Поэтому Берия не только старался изо всех сил угодить Хозяину — старались все, — он еще и изучал его. Его жизнь, судьбу, характер, окружающих людей, тех, кто так или иначе влиял на решения. А это могли быть самые разные, неожиданные люди.

Еще тогда, когда Сталин ездил в родные края на отдых, Лаврентий познакомился с его семьей — с женой, сыновьями, любимой дочерью. (Ему удалось пристроить свою близкую родственницу воспитательницей к Светлане, и та периодически приносила ему новости о том, что вождь о ком сказал, на кого как посмотрел.)

Он понимал вождя, потому что хорошо представлял себе его жизнь. А жизнь свою Иосиф Джугашвили после смерти жены определил такими словами: «Моя жизнь — безжалостная, как зверь!»

Поэтому многое из того, что Лаврентий Павлович видел, не разглашалось, он хранил это «как могила». Личная жизнь правителя никогда не должна быть поводом для пересудов. Вон, Николай Второй позволил газетчикам, либералам и всякой придворной сволочи обсуждать отношения своей семьи с Распутиным и пропал. Чернь должна не рассуждать о высоком, а молча благоговейно взирать снизу. Иначе все будет идти по русской поговорке: «Посади свинью за стол — она и ноги на стол».

Мало ли что он, Лаврентий Павлович Берия, знал о Кобе и о тех страстях, которые кипели вокруг него. Как говорится, «знай край — да не падай». Тем более что каноническая биография и настоящая жизнь вождей — это две разные вещи. Взять хотя бы отношения Хозяина с женщинами. В каноне он почти святой. А в жизни…

Первая жена Кобы Като Сванидзе умерла. Вторая — тоже. Когда умерла первая, «святой» Иосиф бросился на похоронах в ее могилу с криком: «Похороните меня вместе с ней!» А вторая? То ли застрелилась? То ли он ее сам убил? Многое болтали люди. Но он считал ее предательницей. А жизнь… ведь она была разная. Как говорится, «и на старуху бывает проруха».

Чего стоила одна история с Лидией Перепрыгиной, с которой Коба сошелся в ссылке. Ей, сироте, было четырнадцать лет. От него у нее родился сын Александр. Сосед, некто Петр Иванов, настучал на ссыльного жандармам. Жандармы потребовали от будущего вождя объяснений. Коба пообещал, что, как только девушка достигнет совершеннолетия, он на ней женится. Но обещать — не значит жениться.

Вообще, Кобу, судя по всему, тянуло к малолеткам. Первой жене, рано умершей от чахотки Като, было, кажется, семнадцать, когда он ее обрюхатил. А потом женился. От нее у него был старший сын Яков. Вторую он полюбил, когда ей было шестнадцать. Хотя… Была и другая женщина, на которой он в свое время хотел жениться, — Стефания Леандровна Петровская, дочь дворянина из Херсонской губернии. В 1910 году он познакомился с ней в ссылке. И даже подписывал свои статьи псевдонимом «К. Стефин». Сидя в тюрьме, он тогда подал прошение, чтобы ему разрешили вступить с этой Стефанией в брак. Ему разрешили. И отправили в новую ссылку. А она за ним уже не поехала. Не захотела разделить судьбу любимого. Не то что те жены декабристов. А потом исчезла с горизонта совсем… А жаль. Может, по-другому сложилась бы и судьба самого Джугашвили. Красивая была женщина. Гордая. С такими ему было не по пути. Да и что он собой тогда представлял? Что он мог дать женщинам, состоявшимся с точки зрения обывателя? Кто он был? Бандит. Бродяга. Нищий. Отброс общества. Одно слово — революционер.

Все его прошлое было окутано тайной. Отец Сосо, Виссарион Иванович Джугашвили, был сапожником и пьяницей. Он умер от удара ножом в пьяной драке в кабаке в 1890 году. Но кое-какие записи самого Сталина говорили, что на самом деле папаша скончался 12 августа 1909 года.

Такими же загадками сопровождалось рождение вождя. Во всех своих анкетах начиная с двадцатых годов он писал, что родился 21 декабря 1879 года. Но сам Лаврентий Павлович видел выписку из метрической книги, в которой черным по белому было написано, что Иосиф родился 6 декабря 1878 года. Зачем надо было убавлять себе целый год? И путать не только год, но и день рождения?

Знающие люди объясняли, что, поменяв дату рождения, Хозяин пытался поменять и судьбу. Мол, восточные календари со знаками зодиака обещают совсем разную жизнь людям, родившимся в разные дни и годы. Может, это было связано с мистикой. В молодые годы Коба активно дружил с известным эзотериком Гурджиевым. Теперь, когда вся страна прочно стояла на фундаменте марксизма-ленинизма, за такие воспоминания могло не поздоровиться… Даже ему. Поэтому вопрос о происхождении и родословной Иосифа Виссарионовича лучше было никому не задавать.

Тем более что болтали бог весть что. Якобы он побочный сын. Но чей? Кто говорил — купца, кто — начальника городской полиции… Кто — самого императора Александра III. Ходила версия, что Коба — сын знаменитого путешественника Пржевальского… Н-да! Вот бред-то!

Кто бы ни был его папашей — это было не важно. Коба делал себя сам.

На фотографии группы учащихся Горийского православного духовного училища Сосо Джугашвили стоит в самом центре. В верхнем ряду. Хотя по росту он самый маленький. Уже одно это характеризует его как личность. И в драках он был тоже самый ловкий, хотя у него после того, как он попал в двенадцать лет под фаэтон, развилась атрофия плечевого и локтевого суставов левой руки вследствие ушиба…

А какие стихи писал семинарист Иосиф Джугашвили! Такие, что их печатали и в газетах, и в литературном журнале. Мало того, в 1907 году одно из его стихотворений вошло в «Сборник лучших образцов грузинской словесности». А 1907-й — это вам не 1917-й и уж, конечно, не 1937-й. Тогда все было настоящим. И поэтическое признание тоже.

А дальше — тюрьмы, ссылки. И побеги. В бакинской тюрьме его чуть не убил уголовник, знаменитый киллер Минади Кязым. Спас его соратник Расул-заде.

В эти годы бывший «благочестивый Иосиф» взял себе, если по-благородному, псевдоним, а если по-уголовному, то «погоняло», кликуху. Назвал себя Кобой, именем благородного разбойника-мстителя из романа некоего Казбеги с символическим названием «Отцеубийца».

Тогда Джугашвили стал «боевиком партии». И был, что называется, «и чтец, и жнец, и на дуде игрец» — являлся пропагандистом, организатором забастовок, создателем типографий. Формировал боевые дружины, доставал деньги на партийные нужды, организовывал вооруженные грабежи (экспроприации).

Убивал ли он людей? Кто его знает! Но то, что он никогда не боялся крови, — факт. Эта история с тифлисским «эксом». Темная история. Вроде все организовал друг детства Джугашвили Тер-Петросян. Убили троих конвойных. Ранили более пятидесяти человек прямо в центре Тбилиси. Ограбили на двести пятьдесят тысяч рублей. И хотя не было найдено никаких документальных подтверждений, что Коба участвовал в этом деле, из партии его все-таки исключили. Местный комитет установил его причастность. Правда, ЦК, находившийся за границей, это решение не подтвердил. Что называется, замотал.

Тогда Сталину, который был профессиональным революционером и жил на содержании партии, пришлось туго. И все потому, что он проигнорировал решение Пятого съезда, запретившего грабить и убивать. Где об этом прочитаешь? Уже нигде!..

Да и сама история партии большевиков во многом была искажена. Не поймешь, где правда, где полуправда, а где полная чушь. В сознании масс все отложилось так: Ленин создал партию, размежевался с меньшевиками и повел ее от победы к победе. Ему же, Лаврентию Берии, не понаслышке известна совсем другая версия появления РСДРП(б).

Пару лет тому назад он нащупал тонкое место в душевной организации вождя и воспользовался этим обстоятельством. Проблема была в неудовлетворенном тщеславии. Все эти старые, дореволюционные большевики чрезвычайно гордились своей биографией, своим вкладом в подготовку Октябрьского переворота. И считали, что Джугашвили — это малозначительная фигура на их фоне.

И тогда он, Лаврентий Берия, сделал, что называется, «ход конем», или, лучше сказать, «проход пешки в ферзи».

Он предложил свою трактовку истории большевистских организаций в Закавказье и выступил с нею на собрании Тбилисского партактива в июле 1935 года. Его концепция заключалась в том, что именно молодой двадцатилетний Сталин возглавлял всю грузинскую социал-демократию, руководил ее работой.

И он попал прямо в точку. Изданная им книга понравилась Сталину, имела ошеломляющий успех… Его идея о том, что в мире было два центра большевизма — эмигрантский, возглавляемый Лениным, и внутрироссийский, где главным был Сталин, — получила безоговорочное одобрение. И вошла в «Краткий курс истории ВКП(б)». Берия тут же был признан видным специалистом по истории партии.

Естественно, никаким историком он не был. И доклад этот написали за него другие люди. Но по ходу этой работы они немало рассказали Лаврентию Павловичу о якобы подлинной истории возникновения РСДРП.

По их версии, никакой особой роли ни Ульянова, ни Плеханова в этом не было вовсе. Партию основали совсем другие люди. А если быть точным, то это Борис Львович Эйдельман, Натан Абрамович Видорчик, Абрам Яковлевич Мутник, Шмуел Шнеерович Кац, Павел Лукич Тучанский, Александр Алексеевич Банковский, Адам Казимирович Петрусевич, Аарон Иосифович Кремер. Причем трое из них, Мутник, Тучанский и Кремер, были членами Бунда, Еврейской национальной рабочей партии, куда принимали только своих. Бунд участвовал в организации РСДРП финансово. И вошел в ее состав в качестве коллективного члена. Выходило, что ни одного настоящего пролетария среди основателей ее не было.

Для чего бундовцы ее активно продвигали? Скорее всего, для того, чтобы расширить свою социальную базу. Чтобы можно было говорить массам — у нас не только еврейская основа. Ведь в 1905 году в Бунде было более 35 тысяч членов, а в РСДРП всего восемь.

Потом между членами — соучредителями партии началась борьба за власть. И бундовцы то входили, то выходили из РСДРП, но во всяком случае к семнадцатому году, к моменту Октябрьского переворота, они составляли подавляющее большинство.

А Ленин? Ленину они активно не нравились. И он с ними то боролся, то сливался во взаимных объятиях. Ну а когда грянул судьбоносный семнадцатый год, то тут численный перевес и сказался. В Советском правительстве во главе с Ульяновым русских было всего двое. Во ВЦИК, исполкоме Советов, — шестеро. Из шестидесяти одного человека. В военном комиссариате (глава Троцкий — Лейба Давидович Бронштейн) — ни одного. В ВЧК (поляк Дзержинский) — двое.

Конечно, подлинная история такой партии тщательно скрывалась. Как скрывалось, на чьи деньги была сделана революция и как большевики щедро рассчитались со своими немецкими и американскими спонсорами. (Немцам они отдали территории и репарации. Американцам — золотой запас Российской империи.)

В таких размышлениях пребывал Лаврентий Павлович почти всю дорогу до дачи. «Хотя… — нарком оборвал свои несвоевременные мысли, — ни к чему это. Тем более что у старых коммунистов все шкафы, так сказать, «скелетами» забиты. Сейчас наступают новые времена. И старых большевиков истребляют, как зловредных насекомых. Надо соответствовать новым веяниям…»

* * *

С такими благонамеренными мыслями он и шагнул за порог передней загородного дома вождя. Снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку для гостей и прошел прямо в большой зал.

Здесь его встретил человек и, ни слова не говоря, провел в малую столовую, где Джугашвили любил работать.

Святой Иосиф, одетый в зеленый френч с отложным воротником и в брюки, заправленные в мягкие кавказские сапоги, был уже здесь. Весь такой домашний. Ну прямо усатый кот-мурлыка. Сама любезность. Встретил, поздоровался за руку.

Вот только глаза! Глаза были желтоватые, пронизывающие. Зрачки, как у тигра. Нет, скорее не как у тигра, а как у барса. И не котик это был вовсе, а затаившийся перед прыжком барс.

Он, Лаврентий Берия, в своих круглых очках, за которыми скрывались немигающие змеиные глаза, выглядел эдакой коброй.

— Ну что, Лаврентий? Сочинил записку? — прямо в лоб с некоторой долей издевки в голосе и легким кавказским акцентом спросил Джугашвили.

— Вот! — Лаврентий Павлович положил на стол коричневую папку. — Я хочу отметить, что это клевета…

— Ты не кипятись! Давай я почитаю!

И, взяв в руки красный карандаш, Иосиф Виссарионович начал штудировать скорбный совместный труд Меркулова и Берии, а Лаврентий Павлович в это время сидел как на иголках за другим концом стола и тоскливо смотрел в обитый карельской березой потолок.

Никто не мог бы угадать, о чем в этот момент думал «отец народов», какие мысли и эмоции скрывал этот покатый, закрытый густыми черными жесткими волосами лоб.

Хозяин оторвался от папки и сказал:

— Значит, говоришь, что ты не служил в мусаватистской контрразведке, а только работал по заданию партии в молодежной азербайджанской организации «Гуммет»?

— Да, так! Да!

— Поверим. Папочку-то я оставлю у себя. Пусть полежит. А ты мне вот что скажи, Лаврентий. По поводу «Интуриста». Ты предлагаешь «Интурист» передать из НКВД обратно в Наркомат внешней торговли. Тут ты хорошо мыслишь. Правильно! Ведь если наши противники узнают, что он числится за «внутренними делами», то начнут этот факт использовать. Травить в прессе.

Лаврентий Павлович понял, что гроза миновала. Сталин принял к сведению его объяснение и не хотел больше говорить об этом деле. Облегченно выдохнув, Берия стал добавлять от себя:

— Будут мешать работе. Называть их филиалами НКВД… Затруднят работу…

Потом разговор зашел об обстановке в наркомате. О том, что погранохрану надо ставить по-новому. Что нужна оперативная связь. Люди нужны. Новые кадры. Вооружение…

И пошли вопросы. Вопросы. Детали…

Он уехал с Ближней дачи уже под вечер. И только тогда почувствовал, что напряжение окончательно рассеялось, когда за его машиной захлопнулись зеленые ворота.

«В этот раз пронесло. Но документы остались у него. Значит, в любое время он может достать их из архива и пустить в ход. Впрочем, на таком крючке нахожусь не я один. Наверняка на каждого у Кобы есть немалый компромат. Так людьми проще управлять. А в случае чего и избавляться от них.

Есть у меня еще одна загвоздка, связанная с этой книгой по истории партии. Соавторы мои разболтались о том, что это якобы не я ее написал. И надо с этим делом разобраться немедленно. А то ведь если дойдет до вождя, то он может принять какое-нибудь другое решение. С волками жить — по-волчьи выть!»

* * *

Машина въехала во внутренний двор здания на Лубянке. И, озабоченный новой проблемой, Лаврентий Павлович быстро поднялся к себе в кабинет. Зажег свет, сел в кресло, задумался на минуту. Поднял трубку.

Зашел Людвигов.

— Позови Кобулова! — резко скомандовал он.

Через минуту (как будто ждал) появился грузный Богдан Кобулов.

— Слушай! Надо срочно закрыть это дело!

— Какое?

— То, что касается болтовни, будто это не я написал книгу.

Кобулов схватил на лету:

— Разрешите доложить, как обстоят дела сейчас.

— Докладывай! — недовольно сказал Берия. И, откинувшись в кресле, приготовился слушать своего «вассала».

— Как вы знаете, Лаврентий Павлович, началось все с Фаермарка. Он публиковался всегда под псевдонимом Сеф. Еще в тридцать пятом году, когда ваша книга получила всесоюзную славу и стала основополагающей…

Берия недовольно поморщился, как бы давая понять Богдану, что не надо лить елей в уши, «переходи к делу».

— Семена стало заедать: мол, а где мои награды? Вот он и начал «звонить» об этом направо и налево. В результате нам поступил сигнал от инструктора ЦК ВКП(б) товарища Штернберг. Она написала заявление в Комитет партийного контроля о своих беседах с Сефом и его женою. И также продолжала бить во все колокола, когда приехала в Москву. В результате ее усилий в сентябре 1936 года партколлегия по Закавказью разобралась с болтунами. Их крепко вздули. Казалось бы, дело исчерпано. Но тут Эрик Бедия — директор филиала института Маркса — Энгельса-Ленина в Тбилиси — завелся. Мол, не один Сеф писал, он тоже работал над этой книгой. Опять же в дело вступил и старый большевик Малания Торошидзе и начал требовать и для себя кусочек славы… Ну а дальше вы знаете. В то время открылся заговор, связанный с первым секретарем ЦК Грузии Мамией Орахелашвили. И все заговорщики, а в их числе оказались и эти «писатели-теоретики», были, как говорится, «обнулены».

— Это я знаю! — нетерпеливо заметил Берия. — Но Сеф!

— А с ним другая история. Его Ежов арестовал в апреле тридцать седьмого. Арестовал в Москве. И Сеф подтвердил свои слова о том, что это якобы он написал «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье». Да еще наплел про моего брата Степана. Что он, мол, контрреволюционер…

— Видно, Николай хотел меня подвести под монастырь с этим Сефом. Вот и арестовал и держал его здесь до конца… — произнес свои мысли вслух Лаврентий Павлович.

— Да, его расстреляли только в последнюю минуту. Двадцать девятого августа тридцать восьмого. Перед самым вашим приходом в наркомат…

— Говорят: есть человек — есть проблема. Нет человека — нет проблем… Но это не так. Остаются документы. Осталось дело Сефа. Ты, Богдан, затребуй его из архива. Срочно затребуй. Прямо сейчас. И принеси его ко мне. Прямо ко мне. Лично в руки. Никому не оставляй… Иди!

— Слушаюсь!

«Ах, Николай, Николай! Мастер интриги. А пролетел. Хотел меня застрелить. Даже план разработал. По пьянке и разболтал. Мол, вызовем Берию на конспиративную квартиру для встречи с важным агентом в его, Ежова, присутствии. И пусть под видом «врагов народа» налетят верные чекисты. Берию застрелят, а его легко ранят. Дурак. Договаривался с Дагиным и со своим заместителем Михаилом Фриновским устроить беспорядки во время демонстрации на Красной площади и под шумок убить всю верхушку — Джугашвили и Скрябина-Молотова. Не успел. Не успел. Получит свою пулю в лоб. Или в затылок. Это уж как придется. А мне теперь надо за ним «хвосты подчистить»!

И самое хреновое сейчас в этом деле, что на меня навешивают всех собак. Будто я и Ханджяна, первого секретаря компартии Армении, застрелил… Мерзавцы. Всех, кто вместе с ним, с Ежовым, собирал на меня компромат, надо арестовать. Всех к ногтю».

VI

«Первому зам. наркома

внутренних дел Союза СССР

тов. Меркулову В.Н.

Служебная записка

об экспедиции в Лхасу (Тибет) 1925 года

и об организации новой экспедиции в Тибет

В соответствии с личным распоряжением Пред. ОГПУ тов. Дзержинского, в сентябре 1925 года в Тибет в Лхасу была организована экспедиция в кол-ве 10 чел. под рук. Я. Блюмкина, работавшего в научной лаборатории ОГПУ в Краснове (под рук. Е. Гопиуса). Лаборатория входила в состав спец, отдела ОГПУ (Г. Бокия). Целью экспедиции являлось: уточнение географических маршрутов, поиск «города богов» с целью получения…»

Внимательно читавший представленную ему записку Деканозова Лаврентий Павлович еще раз споткнулся на словах «город богов» и подумал: «Надо будет уточнить, что это», вернулся к началу текста, карандашом подчеркнул, что экспедиция была направлена Дзержинским, а напротив «города богов» поставил вопрос.

Он, как и многие в то время, подражал Иосифу. И тоже делал пометки карандашом.

Затем он продолжил чтение записки начальника пятого отдела Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел Союза Советских Социалистических Республик.

«…технологии ранее неизвестного оружия, а также рев. — агит. пропаганда, что, как следует из докладов Блюмкина, не нашло «соответствующей востребованности» среди властей Тибета.

Первоначально Блюмкин выступал под легендой монгольского ламы, а по прибытии в Леху (столица княжества Ладакх) был разоблачен. От ареста и депортации его спас мандат, выданный ему за подписью товарища Дзержинского с обращением к Далай-ламе, встречи с которым он ожидал в течение трех месяцев.

Из доклада Блюмкина следует, что в январе 1926 года во дворце в Лхасе его принял Далай-лама XIII, который воспринял послание тов. Дзержинского как добрый знак, и далее по приглашению правительства Тибета он, Блюмкин, становится важным гостем…»

Лаврентий Павлович опять остановился, поставил на полях докладной еще один жирный вопросительный знак и, кроме того, написал рядом: «А где этот доклад?» Задумался и обратился прямиком к скромно сидевшему с отсутствующим видом Меркулову:

— Меркулыч, а Деканозов хоть как-то проверял эти признания Блюмкина на предмет вменяемости?

— В том-то и дело, Лаврентий Павлович! В Германию Ягодой в середине тридцатых годов была направлена группа ученых во главе с академиком и руководителем спецлаборатории НКВД «Андроген» Савельевым. Там он встречался с известным немецким ученым Гансом Гюнтером. И тот ему рассказал, что немцы организовали несколько экспедиций в Тибет. Так сказать, по следам Блюмкина. И эти экспедиции привезли массу материалов. Да, вот его докладная. Она подтверждает показания Якова.

Берия недоверчиво глянул на своего боевого заместителя, но ничего не сказал и быстро-быстро пробежал глазами по докладной ученого.

«Первому заместителю народного

комиссара внутренних дел СССР

тов. Меркулову

Докладываю по существу командировки в рейх.

Немецкие специалисты продвинулись в области изучения скрытых возможностей человеческого организма и психики, а также в области так называемой «расовой гигиены, биологии и расовой инженерии»…»

— Ну и немцы! Всерьез хотят вывести новую породу людей! — воскликнул, оторвавшись от бумаги, Берия. — Ну да! В своей работе «Майн кампф» Гитлер, проанализировав, со своей точки зрения, расовые проблемы в Европе, определил, какие народы относятся к арийским, условно говоря, чистым, а какие — нет. Немцев, северные народы Европы он, так сказать, отнес к высшей расе. Кого-то — французов, итальянцев — к слегка подпорченным. О евреях и говорить нечего…

— Ну а русские… — Меркулов не успел продолжить мысль.

— «Унтерменш»… «недочеловеки»! А ведь у нас с ними едва ли не дружба была. Это, конечно, вынужденная дружба. После Первой мировой мы с ними были вынуждены «дружить»… У нас, по-моему, даже есть какой-то договор между конторами?

— Да, есть. Называется «Генеральное соглашение о сотрудничестве, взаимопомощи, совместной деятельности между Главным управлением государственной безопасности НКВД СССР и Главным управлением безопасности Национал-социалистической рабочей партии Германии (гестапо)». Подписано в ноябре 1938 года. Пункт 1 параграфа 6 соглашения гласит: «Стороны будут способствовать расширению и углублению сотрудничества между нашими странами в области сокровенных тайн, теозоологии, теософии, паранормальных и аномальных явлений, влияющих на социальные процессы и внутреннюю жизнь государств».

— Ну и память у тебя, Меркулыч! Тебе бы со сцены выступать, как этому… как его?

— Мессингу?

— Во-во! Чтение мыслей! Предсказания будущего! Кстати говоря, мы с немцами в этом похожи.

— В чем, Лаврентий Павлович?

— Ну, мы тоже куем нового советского человека. Человека коммунистического. И по-моему, у нас неплохо получается. С его воспитанием. Особенно в лагерях… — И Берия засмеялся.

Меркулов тоже несколько раз хмыкнул в унисон шефу, хотя, судя по всему, так и не понял до конца черный юмор наркома.

А тот уже снова, насадив пенсне на нос, слегка щурясь, читал докладную Савельева.

«Известный в этой области ученый рейха Вернер Гирше, с которым я имел несколько продолжительных бесед, представил меня германскому ученому, обретшему мировое имя, — Гансу Гюнтеру. Гюнтер сообщил мне, что самое пристальное внимание большинства «направлений» в исследовательской деятельности ведущих ученых рейха сегодня обращено в Тибет.

Немецким ученым и исследователям, со слов Гюнтера, удалось найти в Тибете ответы на вопросы большинства «направлений», связанных с происхождением «арийской расы», об истории мироздания, получить сведения, которые будут немедленно востребованы в промышленности рейха, в науке и самолетостроении.

Речь идет о неизвестной ранее технологии древних цивилизаций, с помощью которых, например, в 10 тысячелетии до нашей эры применение таких технологий в строительстве позволило разрезать твердые скальные породы и передвигать их на большие расстояния.

В настоящее время, со слов Гюнтера, в Тибете работает партия германских исследователей. Результаты работы одной из групп, направленных в Тибет, позволили снарядить научную экспедицию немцев в Антарктиду в декабре 1936 года. Целью этой экспедиции является обнаружение немцами так называемого «города богов», скрытого подо льдами Антарктиды в районе Земли Королевы Мод.

Гюнтер рассказал мне, что современная наука, в принципе, не имеет достаточных представлений об устройстве Земли…»

Лаврентий Павлович, особенно не заморачиваясь, пробежал страницы, касавшиеся теории полой Земли и того, как надо Германии совместно с СССР организовывать сообщение с Антарктидой. Это все были прожекты. А его интересовали крупицы конкретного знания о мощном оружии. Наконец в конце докладной он нашел то, что искал. Савельев сообщал, что под конец их длинной беседы Гюнтер рассказал ему, что в ближайшие годы в Германии может появиться оружие, «способное уничтожать города в считаные секунды», и что многие вводные данные на это «оружие богов» они получили из Тибета.

Это уже было кое-что. И Берия, покончив с докладной Савельева, снова обернулся к своему заму:

— Вызови-ка ты ко мне Деканозова на завтра. И пусть он подготовит все, что можно, по поводу этого оружия древних. Поставь ему задачу. И возвращайся.

Меркулов вышел. Было слышно, как он в приемной спросил у Людвигова, где сейчас Деканозов.

Лаврентий Павлович тем временем, отложив в сторону савельевскую записку, снова вернулся к докладной начальника пятого отдела.

Дальше в ней речь шла о том, о чем он уже читал в протоколах допросов Блюмкина. Как он побывал в хранилищах, что там видел. Щипцы-ваджару, летающие диски и прочие чудеса древних. Он хотел было пропустить и части, касавшиеся предсказаний будущего, но не удержался и начал читать:

«Под землей монахи хранят секреты всех минувших цивилизаций, которые когда-либо существовали на Земле. По утверждению Блюмкина, их было пять, вместе с той цивилизацией, которая существует сейчас. Согласно тайному учению Ва-джу, неизбежно причиной гибели цивилизаций на Земле является вращение вокруг Солнца еще одной планеты в три раза больше, чем Земля, с большим внутренним запасом тепла и воды по элипсообразной орбите с циклом вращения вокруг Солнца, равным 3600 годам. Эта планета вращается по часовой стрелке, в отличие от Земли и других планет, поэтому, когда она входит в плоскость вращения планет Солнечной системы, из-за мощного электромагнитного вихревого потока каждые 3600 лет на Земле случаются гигантские природные катаклизмы, в результате которых неоднократно происходила гибель человечества и животных. При этом каждый четвертый цикл вхождения этой планеты в солнечную систему грозит неизбежным мировым потопом на Земле и гибелью цивилизации из-за характерной динамики вращения планет, которые естественно выстраиваются своими орбитами в определенной последовательности».

Берия усмехнулся и написал на полях записки карандашом: «Прямо как в Библии». И отчеркнул абзац двумя жирными чертами.

«Так, Земля в этом случае будет обращена к планете-пришельцу не с материковой стороны, а со стороны Тихого океана. Вода, находящаяся на Земле с противоположной стороны от материковой части, из-за сближения с планетой-пришельцем, которая проходит через пояс астероидов, из-за ее гигантских размеров и вращения, будет вытеснена на материки. Высота волны составит до 7 км со скоростью движения до 1000 км/ч. Последний (третий цикл) вращения планеты-пришельца вокруг Солнца был в 1596 году до н. э. Очередное вхождение планеты в Солнечную систему случится в 2009 году следующего столетия и, соответственно, в 2014 году (с учетом поправок за счет разницы между юлианским и григорианским календарями, а также календарем майя и тропическим годом), по утверждению тибетских монахов, произойдет пятый Армагеддон (конец света), гибель нынешней цивилизации и человечества.

По утверждению Блюмкина, по этой же причине все известные доисторические календари: шумерский, вавилонский, майя, отличающиеся особой точностью, оканчиваются примерно такой же датой.

Как следует из отчетов Блюмкина, у тибетских монахов существует определенная регламентированная процедура «священного отбора» избранной части человечества, которую тибетцы должны будут спасти в подземных городах Антарктиды и в Тибете, которые каким-то шлейфом под землей соединены между собой. В результате гибели каждой из цивилизаций ось Земли смещалась против часовой стрелки от остр. Пасхи (первый доисторический сев. полюс Земли во времена так наз. «протогирейской цивилизации») на 6666 км. В результате предстоящего Армагеддона следующим северным полюсом Земли станет Северная Америка.

Для совершения экспедиции Блюмкину были выделены 100 000 зол. рубл. Однако его маршрут был не продуман, использована легенда прикрытия, не соответствующая целям экспедиции, ставшая угрозой ее срыва из-за ареста и возможной депортации.

Как стоит полагать, основным аргументом при ведении переговоров с правительством Тибета является оружие и золото.

Указанная информация о Тибете, известная нам, стала достоянием германской и японской военных разведок в результате нескольких зарубежных поездок Блюмкина за кордон весной и летом 1929 года, после которых Блюмкин пытался осуществить побег из СССР со своей сожительницей.

Информация, которую сообщил в своем рапорте тов. Савельев, возвратившийся из Германии, целиком и полностью совпадает с той, что сообщал Блюмкин в своих отчетах».

«Так, и что же нам предлагает Деканозов ввиду всего происшедшего? Новую экспедицию в Тибет?»

«При планировании новой экспедиции считаю целесообразным предложить придать ей официальный статус, а тов. Савельева снабдить соответствующими полномочиями и верительными грамотами и делегировать ему достаточные полномочия, чтобы он мог от лица Советского правительства обсуждать любые вопросы с властями Тибета, в том числе и вопросы военно-экономического характера».

«Согласен!» — поставил свою резолюцию на полях Берия. И подумал: «Молодец! Сразу берет быка за рога!»

Берия дочитал записку до конца и задумался: «Немцы-то какие молодцы. Сразу поняли, что за ценная информация к ним попала. Зацепились и начали мощно выгребать ее из Тибета. А наши дураки-то. Расстреляли Блюмкина. Боялись, что выплывут их шашни с Троцким. Это первое. А не подставили ли они и Блюмкина? Специально, чтобы устранить в его лице конкурентов из СССР? Спровоцировали дураков. А что, вполне может существовать и такая версия. Но все-таки что же он такое им там передал, за что они заплатили бешеные деньги?»

* * *

На следующий день, как и было приказано, на доклад явились оба — Деканозов, носатый, крепко сбитый, с ходящими желваками и бычьей шеей, и подтянутый интеллигентный Меркулов. С ними зашли еще двое. Один — тихий очкастый человек, наголо обритый, с как бы застывшим лицом. Как представил его Меркулов, бывший буддистский монах, крупный знаток восточных текстов. Второй — носатый, с бегающими глазами. Научный эксперт. Заведующий какой-то лабораторией в одном из секретных НИИ, которые в немалых количествах плодились вокруг НКВД.

Состоялось небольшое странное совещание.

Первым выступил буддист, знаток древних манускриптов и индийских текстов, повествующих об окружении богов. Его выступление изобиловало разными специфическими словечками, и в основном он пересказывал присутствующим отрывки из древних текстов в современном переводе, сопровождая их мантрами.

Берии, судя по всему, этот «шут гороховый» активно не понравился, но он терпеливо слушал «шамана», стараясь в этом длинном словесном речитативе уловить то, зачем позвали этого странного человека. Из того, что тот поведал, запомнилось ему немного. В частности, воздушные суда, похожие на «лазоревые облака в форме яйца или особого светящегося шара», кои приводились в движение эфирной силой, ударявшей в землю при взлете или посредством вибрации, исходящей из неведомой силы». А также «они издавали нежные и мелодичные звуки», излучали «свечение, подобное огню», а их траектория была непрямой, но казалась как бы «длинной волнистой линией», приближающей или удаляющей их от Земли».

Присутствующие было совсем заскучали, когда адепт расписывал качества летательных аппаратов — виман, но слегка оживились, когда бритый перешел к описанию последствий воздействия оружия массового поражения из трактата «Маусалапарва»:

«Это неизвестное оружие, железная молния, гигантский посланец смерти, превратило в пепел все племя вришниев и алдхаков. Обугленные трупы даже невозможно было опознать. Волосы и ногти выпадали, горшки разбивались без видимой причины, птицы становились белыми. Через несколько часов вся пища становилась ядовитой…»

И далее: «Пукара, летая на борту виманы высокой мощности, бросил на тройной город только один снаряд, заряженный силой Вселенной… Раскаленный добела храм, похожий на десять тысяч солнц, поднялся в его сиянии!

…Когда вимана приземлилась, она оказалась сверкающей глыбой сурьмы, опустившейся на землю».

Дослушав выступающего, Лаврентий Павлович не стал даже задавать вопросы. Для него и так было ясно, что в древних текстах речь идет об оружии, которое воссоздать сегодня не представляется возможным. Слишком все это было общо и туманно.

Поэтому он, не тратя времени зря, предложил заслушать следующего докладчика, представителя спецотдела НКВД. (Отдел этот представлял собой на самом деле крупный научно-исследовательский центр с собственными лабораториями и производственной базой.)

Носатый ученый был менее красноречив, но более определенен. Он рассказал о том, что во Франции физиком Жолио-Кюри, а также в Германии учеными Ганом и Штрассманом были сделаны интереснейшие открытия в области деления урана. Оказалось: уран расщепляется. И при этом, несомненно, выделяется энергия. Большая энергия. По этому поводу весь ученый мир сильно возбудился, стало ясно, что цепная реакция возможна… Но, судя по всему, добиться этого на практике удастся только в самом отдаленном будущем… Хотя есть и у нас сотрудники, которые считают, что урановую проблему можно решить в практическом плане.

И далее он сообщил, что в Харькове, в Украинском физико-техническом институте, двое ученых с фамилиями Маслов и Шпинель работают по этой проблеме. И даже готовят заявку на изобретение.

И профессор зачитал отрывок из этой заявки:

— «…Проблема создания взрыва в уране сводится к созданию за короткий промежуток времени массы урана в количестве, значительно большем критического. Осуществить это мы предлагаем путем заполнения ураном сосуда, разделенного непроницаемыми для нейтронов перегородками таким образом, что в каждом отдельном изолированном объеме-секции сможет поместиться количество урана меньше критического. После заполнения такого сосуда стенки при помощи взрыва удаляются, и вследствие этого в наличии оказывается масса урана значительно больше критической. Это приведет к мгновенному возникновению уранового взрыва…»

Берия откликнулся сразу:

— Ну, что-то в этом есть. Все может быть. Но ясности для меня пока никакой нет. А что скажет разведка? Особенно на германском направлении. Ведь какое-то шевеление должно быть. Получив, судя по всему, серьезные материалы, а два с половиной миллиона долларов просто так не дают, немцы должны что-то по ним делать? Деканозов, у тебя есть что сказать?

В ответ начальник Пятого управления развел руками:

— Работаем, товарищ нарком! Собираем сведения. Разослал задания…

В разговор вступил Меркулов:

— Заместитель начальника отделения научно-технической разведки Квасников до тридцать восьмого года у нас занимался наукой, готовился защищать кандидатскую. Так вот он заметил, что почти исчезли публикации по проблемам урана.

— Это тот, с нового партийного набора? — спросил Берия.

— Да, да! Новые ребята, молодые, — ответил Деканозов. — Хорошо себя проявляют…

— Говоришь, закрывать тему стали? Но все это, как говорится, к делу не подошьешь! Я давал задание разыскать всех, кто так или иначе был связан с делом Блюмкина. Почему не докладываете? — В голосе наркома появились угрожающие нотки.

— Лаврентий Павлович! Меры приняли. Ищем. Но, к сожалению, почти никого не осталось.

— Совсем?

— Трилиссера нашли. Но он того… Почти невменяемый.

— Это как?

— После физического воздействия на допросах начал заговариваться.

— И где он?

— Доставили из лагеря. Сейчас находится здесь, на Лубянке. Во внутренней тюрьме.

— Я хочу с ним поговорить!

— Да он… того…

— Ты, Меркулыч, не юли… Совсем плох, что ли?

Меркулов поджал губы и махнул головой, подтверждая слова народного комиссара.

— Давай так, — подытожил Берия, — готовьте приказ на экспедицию в Тибет. Во главе с академиком Савельевым. И надо найти связь с Тибетом. Кого-то, кто вхож к этим ламам. Чтобы не получилось, как с экспедицией Рериха, которую не пустили. Проводник нужен. Ищите — должен быть. — И обратился к собравшимся: — Совещание закончено!

Народ быстро покинул помещение.

Оставшись вдвоем с Меркуловым, Берия задумчиво сказал:

— Пойду схожу к Трилиссеру. Мало ли что говорят эти костоломы! Невменяемый, заговаривается… Я сам проверю, так ли это.

VII

Как и каждая уважающая себя силовая структура, НКВД, преемник ВЧК и ОГПУ, еще со времен Октябрьского переворота имела свою, так сказать, «домовую тюрьму».

Естественно, она находилась на Лубянке, так что наркому внутренних дел, комиссару госбезопасности первого ранга товарищу Берии никуда не пришлось выезжать. Достаточно было пройти по коридорам, спуститься на несколько пролетов по лестницам, и вот он уже в другом мире — мире, где не было просторных, обшитых карельской березой кабинетов, комнат отдыха со всеми удобствами и прочих атрибутов гигантской, ничем не ограниченной, кроме воли Иосифа, власти.

Нарком прошел к воротам внутренней тюрьмы в сопровождении ее начальника и остановился перед тяжелой железной дверью. Бравый начальник нажал кнопку звонка. Изнутри затопали шаги часового. Приоткрылся глазок на двери. Кто-то звякнул засовом, и «сезам открылся».

Нарком шагнул. Часовой, застывший у распахнутой двери, подобострастно затаив дыхание, козырнул.

Лаврентий Павлович небрежно ответил и, переступив через порог, остановился в нерешительности.

— Давайте я провожу вас в один из кабинетов следователя! — проговорил безликий, как окружавшие их стены, начальник тюрьмы.

Типичный кабинет следователя был крошечной комнатой с серыми стенами и зарешеченным окном. На одной из стен висел портрет усатого вождя, как бы внимательно следившего за всем происходящим. В кабинете стоял однотумбовый стол, на нем — тусклая настольная лампа со стеклянным абажуром. Черный телефон. Чернильница. И неизменная пепельница. У стола со стороны допрашивающего был стул со спинкой. Напротив — колченогий табурет. Для обвиняемого. У стены имелась тумбочка, а на ней непременный атрибут любого следователя — пишущая машинка «ундервуд». В углу помещался еще то ли сейф, то ли шкаф, в котором хранились дела. На шкафу стояли графин с водой и стакан.

Увидев графин, Берия подумал: «Упрятал подальше, чтобы подследственный не схватил и не дал по башке… Или сам следователь в пылу допроса не воспользовался этим графином. И не убил…»

За годы работы в ЧК Лаврентий Павлович побывал во многих таких кабинетиках, где «кололи врагов народа». На мгновение и перед его глазами встали давние картины происходившего в его собственном кабинете. Еще там, в Закавказье.

Вспомнилась история с братом Орджоникидзе. Серго тогда был в большом фаворе у Джугашвили. Нарком тяжелой промышленности, старый большевик, личный друг Кобы. Вот его брат и позволял по отношению к нему, Берии, много лишнего. Ругал его постоянно, проклинал.

Однажды, когда Берия уже был знаменитым чекистом и они жили рядом, их отношения окончательно испортились. На вечеринке, где было много гостей, Лаврентий Павлович увлекся одной очень красивой и интересной дамой. Да так увлекся, что стал ее «лапать». Папулия, старший брат Серго, заметил это. Вызвал его в коридор, обругал и дал пощечину.

Такой он был бесстрашный, этот Папулия, пока брат его был в силе. Потом была стычка в бильярдной на первом этаже их дома. Лаврентий хотел помириться, но Папулия назвал его проходимцем и ударил его кием. Да так, что кий переломился.

Берия вынашивал идею мести этому лысому жирному борову много лет. Сначала он его арестовал, это был удар и по младшему Орджоникидзе. А потом, когда Серго после того, как Коба его разнес, застрелился, снова наступил час брата.

В августе тридцать седьмого Берия приказал привезти Папулию из места ссылки в Верхнеуральске в Тбилиси. Его били так, что он выл, как собака. Несколько дней били. Он подписал все. И что был членом контрреволюционной организации и что хотел убить Берию. Все подписал.

Англичане говорят: «Месть — это такое блюдо, которое надо подавать холодным». О, как они ошибаются! Его месть — это наслаждение. Острое, как красный перец, который нарком ест во время обеда. И он, Лаврентий, наконец-то насладился местью. У него в столе лежала резиновая палка. И она была в тот день вся мокрая от крови…

Десятого ноября старший брат Серго Орджиникидзе был расстрелян. А затем «под корень» выкосили всю его семью. Сначала жену Папулии Нину «тройка» приговорила к десяти годам лагерей. Но он добился пересмотра дела — чтобы ее расстреляли. Жену самого Серго — Зинаиду Гавриловну Павлуцкую — приговорили к десяти годам заточения. Тогда же казнили другого брата Орджоникидзе — Ивана. А заодно и его жену Антонину. Остался, правда, в живых третий брат — Константин. И племянник Орджоникидзе Гвахария. Но их время еще придет. Он умеет ждать. И доберется до каждого, кто вставал на его пути к власти. Или хотя бы чем-то оскорбил его… Достанет он всех, даже соседей из деревни, где они жили… Всех.

Коба говорит, усмехаясь: «Сын за отца не отвечает». Лукавый грузин. Еще как отвечают. Оставь в живых кого-нибудь, а потом всю жизнь бойся, что где-нибудь тебя подстерегут из-за угла.

Разделался он и с Нестором Лакобой. Тоже друг вождя… И его друг. Дачи строил, гад, вождю в Абхазии. Подмазывался. И «Холодную речку», и «Рицу», и «Мюссер», и Афонскую дачу… Лучшие места! Сначала Лакобу похоронили по первому разряду, с военными почестями, а через месяц объявили врагом народа. Выкопали и останки вывезли. Могилу пышную снесли. Закопали как преступника в безымянной под номером 3672.

Запомнят все эти горе-друзья его гнев. Его месть.

В этом убедился и подлец Мамия Орахелашвили. Он отдал его тогда в руки своего лучшего следователя Никиты Кримяна. И Кримян показал этому бывшему главному первому секретарю его место в жизни. У параши. Он бил его ременной плетью, бил смертным боем так, что у того все тело было черным от синяков. Мало того что он пытал его во время допросов. Следователь посадил его в камеру, где находился сумасшедший. И тот систематически истязал Орахелашвили. Царапал его, кусал, терзал — да так, что Мамия подолгу скрывался, прятался от него под кроватью. А потом снова на допросы. А там следователь так крепко с ним работал, что тот без конца падал в обморок. Приходилось впрыскивать ему камфару, чтобы не подох.

Но и он заговорил как миленький. Этот скрытый контрреволюционер. В конце, когда уже все почти закончилось, к нему вызвали жену. И в ее присутствии, заставив ее смотреть, выдавили ему глаза и порвали барабанные перепонки. И все равно гад перед казнью, перед расстрелом, кричал: «Да здравствует советская власть!» Было это в декабре 1937 года.

Жена Орахелашвили — эта красавица, фурия, что злобно ругала его, — жаловалась на него вождю… У, сучка! Крепкая была, не то что ее муж. Ей пришлось и руки вывернуть, и ребра переломать, и вообще изуродовать до неузнаваемости, пока она не подписала все, что нужно. Все о заговоре, который они готовили… И их клан он тоже истребил. Дочке дал пятнадцать лет лагерей. Зятя отправил на тот свет в том же тридцать седьмом…

Пришлось почистить республику от этого дерьма. Но сейчас уже другое время. Даже постановление приняли — не пытать. Он, Берия, сам его и готовил. А потом оказалось, что без физического воздействия ничего не добьешься. Враги опять запираются. Пришлось снова говорить с Кобой. Тот снова подтвердил: пытать можно. Но только явных врагов, чтобы без перегибов… Ненависть его, Лаврентия, подпитывало простое классовое чувство. Как он ненавидел их всех, этих бывших, этих вшивых интеллигентов, что кичились своим происхождением, своими революционными заслугами. Наверное, так плебеи ненавидели римских аристократов, так ненавидел Хам своих братьев Сима и Иафета, так ненавидел библейский Каин Авеля… И выход из этой ненависти один — смерть…

Наверное, Коба тоже ненавидит их. Сын сапожника, учившийся на «медные деньги», добытые матерью поденщицей, как должен относиться ко всем этим Бронштейнам, Трилиссерам, Гамарникам, Тухачевским с их знанием иностранных языков, их манерами, родственниками за границей?

Когда-то Ульянов, сын штатского генерала, собрал, сбил их в стаю, чтобы захватить власть, вырвать из рук родовитой аристократии. Профессиональные революционеры, они наконец «дорвались». И тут же забыли все свои лозунги о братстве, кинулись занимать освободившиеся дворцы, особняки, загородные дачи.

Но сына генерала заменил сын пьяницы-сапожника. А за ним шла другая дружина, которой было глубоко начхать на марксизм-ленинизм и прочий бред, с помощью которого шли «грабить награбленное» профессиональные свергатели власти, «гусары революции». Их время прошло. Наступило время таких, как он, Лаврентий Берия, — грозный народный комиссар внутренних дел. И его не обмануть сладкоголосым ленинским сиренам. Он знает, что почем. И знает, кто в доме «хозяин». И кому надо служить со всем пылом и жаром… Уже складывается «новая команда», которая и будет властвовать. И имя ей «номенклатура»…

«Так… ну где же этот Трилиссер? Что-то долго они его ведут!» — Лаврентий Павлович вернулся мыслями из прошлого в настоящее.

И тут загремели отворяемые засовы. Лаврентий Павлович чуть не ахнул, когда в кабинет завели человека.

Он как-то видел Меера Абрамовича Трилиссера, когда сам работал в Закавказском ЧК. Тогда это был еще не старый интеллигентный мужчина с густой шевелюрой, аккуратным пробором над высоким лбом, в модных очках и с ровно подстриженной щеточкой усов под носом. Был он крепкого телосложения, которое не скрывали, а, наоборот, подчеркивали отлично сшитый светло-серый костюм и ослепительно-белая рубашка. А еще запомнился (редкое в те времена дело) хороший иностранный галстук с золотым зажимом.

Сейчас перед Берией появился согбенный глубокий старик — небритый, запаршивевший, с испуганным затравленным взглядом.

«А он ли это на самом деле?» — подумал Лаврентий Павлович.

Но когда равнодушный вертухай, стоявший за спиной у Трилиссера, коротко доложил, что заключенный доставлен, Лаврентий Павлович узнал его и подумал: «Да, укатали сивку крутые горки!»

— Садитесь, Меер Абрамович! — начал разговор Берия. — В ногах правды нет. А где правда? Мы-то знаем. Или узнаем! — скаламбурил он.

И молча наблюдал, как Трилиссер, озираясь по сторонам, на дрожащих ногах прошел в середину кабинета и устроился на табурете перед ним.

— Не ожидали, что снова понадобитесь? — спросил Берия. — Да, вот понадобились по старым делам.

По тому, как дрогнула щека у заключенного, Берия понял, что Трилиссер до смерти напуган. Скорее всего, он рассчитывал, что все беды закончились и теперь его оставят в покое — гнить в тюрьме или лагере. А тут — вытянули снова на Лубянку.

«Что ж, воспользуемся, ошеломим», — подумал нарком.

— Я — Берия Лаврентий Павлович, народный комиссар внутренних дел СССР. Меня интересует история, связанная с Яковом Гершевичем Блюмкиным, поэтому я попрошу вас сосредоточиться и рассказать мне все как было. Все, что вы помните…

Поняв, чем интересуется Берия, старик тяжко вздохнул и заговорил, шамкая ртом, судя по всему, с выбитыми во время допросов зубами.

Он подробно и толково, чуть покачиваясь на табурете взад и вперед, рассказал Лаврентию Павловичу уже известные факты по делу Якова. Закончил на приговоре.

— Коллегия ОГПУ приговорила его к высшей мере. Приговор привели в исполнение немедленно…

— То-то и оно, что немедленно. Поторопились вы, господа хорошие. А ведь Блюмкин мог пригодиться в игре с немецкой и японской разведками. А главное, он не все раскрыл о своих приключениях в Тибете, и теперь нам приходится разгребать ваши помойки. Ну, теперь прошлого не вернуть. Надо думать о будущем. Как вы считаете, мог ли Блюмкин передать документы об «оружии богов» не только немецкой разведке, но и Троцкому?

— Запросто! Это был такой человек, который мог сотворить что угодно, — дернув головой, как лошадь, делающая усилие, пробормотал Трилиссер.

— А может быть так, что Троцкий, учитывая его связи с американскими банкирами, продал или передал эти документы в США?

— Вполне! — коротко ответил Меер Абрамович.

— Хорошо! Ответьте мне еще на один вопрос. — Берия впился своим острым магнетическим взглядом в лицо старика. — Кто из оставшихся участников этой истории мог бы помочь нам наладить отношения с правительством Тибета? Скажем так, кто, кроме Блюмкина, знал все ходы и выходы к тибетским властям? Кому они могут довериться? Вы не торопитесь, подумайте хорошенько.

В кабинете воцарилась тишина. Продолжалась она достаточно долго. И Берия уже думал, что заключенный, судя по его отрешенному виду, впал в какую-то прострацию. Но наконец Трилиссер открыл глаза и произнес:

— Есть такой человек! Это Агван Доржиев. Лама. Настоятель Санкт-Петербургского дацана. Он еще с царских времен участвовал во всех сношениях с Тибетом. У него консультировался и Блюмкин, когда Дзержинский отправлял его туда… Только где он теперь?

— Все! Спасибо. Вы нам очень помогли! — вежливо перебил его Берия, почувствовав, что в ходе допроса в Трилиссере проснулась какая-то надежда. И, не желая давать ей разгореться, а также брать на себя какие-то несбыточные обещания, Берия прервал разговор, кликнул часового, и тот в мгновение ока вырос у двери.

— Уведите! — торопливо-повелительно произнес Лаврентий Павлович, увидев по затравленным глазам Трилиссера, что тот сейчас будет его о чем-то просить. И действительно, уже поднимаясь с табурета, Меер пробормотал:

— Скажите им, пусть они хотя бы не бьют меня…

Берия махнул рукой, показывая жестом: на выход!

Оставшись один, он посидел с минуту, стараясь осмыслить все произошедшее. И наконец, вспомнив Кобу, который в таких случаях говорил: «Лес рубят, щепки летят!», повторил про себя эту поговорку. И добавил еще одну: «Плетью обуха не перешибешь!», таким образом как бы определив дальнейшую судьбу Меера Абрамовича.

VIII

Ситуация, похоже, оказалась нешуточной. После всего, что они узнали в ходе расследования дела Блюмкина, тибетский вопрос встал на повестку дня с новою силою.

Не таким человеком был Лаврентий Берия, чтобы долго рассусоливать. И вот уже застучали пишущие машинки. Зашевелились, забегали люди. На стол к нему легло вполне конкретное, почти проработанное предложение — отправить в Тибет на поиски «оружия богов» новую экспедицию во главе с академиком, главой лаборатории «Андроген» Савельевым.

«При планировании новой экспедиции предлагаю придать ей официальный статус, а Савельева снабдить соответствующими полномочиями, верительными грамотами и делегировать ему достаточные полномочия, чтобы он мог от лица Советского правительства обсуждать любые вопросы с властями Тибета, в том числе и вопросы военно-экономического характера.

В качестве маршрута предлагал бы избрать путь самолетом Москва — Ташкент — Сталинабад. Далее машинами до государственной границы СССР в районе пер. Каши (Китай, что составляет протяженность трассы примерно 760 км); а далее автодорогами и, возможно, объездными путями, которыми соединены населенные пункты вдоль Гималаев до Лхасы, с информированием властей Великобритании, Китая, о продвижении исследовательской партии в Тибет. При этом необходимо Ваше указание о выдаче следующего транспорта: 3 грузовых авто ГАЗ-АА, 3 автомобиля пикап ГАЗ-4 и 3 санитарных автобуса.

По численности экспедиции полагал бы остановиться на следующем составе:

Руководитель эксперт — 1.

Врач — 1.

Зоолог — 1.

Ветеринарный врач — 1.

Фотограф — 1.

Кинооператор — 1.

Носильщики — 3.

Переводчик/проводник — 2.

Водители (сотрудники) — 18, они же специалисты по лошадям, владеющие китайскими единоборствами.

Всего 29 человек.

Финансовая часть. В качестве самой приемлемой валюты для разных расчетов, с учетом специфики местности, предлагаю изыскать золотые царские рубли в сумме 1000 золотых монет.

В качестве подарка от Советского правительства полагал бы подарить регенту Тибета золотую статую молящегося Будды, весом примерно 5 кг чистого золота, которая хранится на реквизиционном складе НКВД (инв. № 72989). Указанная статуя была изъята в 1928 году в Бурятии в ходе реквизиции церковных ценностей и религиозно-культовых предметов.

Начальник 5 отдела

ГУГБ НКВД СССР

Деканозов».

— И что ты предлагаешь? — обратился нарком к Меркулову, который как раз и занес ему докладную Деканозова «по инстанции».

— Надо издать приказ, — ответил тот. — А уже в соответствии с ним я продолжу работу по этой теме.

— И где он? — только спросил Берия, прекрасно зная, что Меркулыч не из тех людей, которые будут тянуть и мямлить. Так оно и вышло. Комиссар государственной безопасности третьего ранга положил перед наркомом не только соответствующий приказ об организации, но и уже готовые к этому приказу дополнительные распоряжения.

Берия вздохнул, прочитал только название приказа: «Об экспедиции в Тибет» от 11.01.1939 года за № 17/1» и подписал, не читая.

— Что еще?

— Завизировать мои дополнительные распоряжения к этому приказу.

— Ну, давай!

Меркулов достал дополнения.

— Это по материальной части. А второй — это список участников экспедиции. Будете смотреть?

— Буду! — почему-то разозлился нарком. — Давай сюда! — взял и принялся читать, медленно водя глазами по тексту.

«В соответствии с распоряжением тов. наркома внутренних дел СССР:

№ 1. Начальнику административно-хозяйственного управления НКВД (тов. Сумбатов) в срок до «…» января 1939 года передать из гаража НКВД в распоряжение тов. Савельева следующий автотранспорт:

3 ед. а/м ГАЗ-АА

3 ед. а/м пикап ГАЗ-4

3 ед. санавтобусов

№ 2. Начальнику рексклада НКВД (тов. Ботт) в срок до «…» января 1939 года передать тов. Савельеву золотую статую молящегося Будды (с инв. № 72989)

№ 3. Начальнику центрального фин. — планового отдела НКВД (тов. Брензон) в срок до «…» января 1939 года выделить тов. Савельеву сумму в размере 10 000 (десять тыс. рублей) для закупки необходимого инвентаря и обмундирования.

Комиссар государственной безопасности 3 ранга.

/Меркулов/».

Берия поставил закорючку в углу и перешел к списку членов экспедиции в Тибет.

«Список членов экспедиции в Тибет осн. пр. НКВД № 17/1 от 11/01.1939 г.

1. Савельев Сергей Анатольевич — нач. экспедиции

2. Турский Енох Моисеевич

3. Стеблов Виктор Кузьмич

4. Тараканов Дмитрий Дмитриевич…»

Уже на пятой фамилии раздражение наркома наконец вылилось в действие. Он принялся черкать список, выбрасывая не понравившихся ему участников. Потом вообще перечеркнул его и наконец заявил раздраженно:

— А где этот лама, которого я приказал найти? — помолчал минуту и добавил, матюкнувшись: — Надо будет идти к Молотову и Калинину, чтобы от них заготовили письма к далай-ламе. Официальные письма. Впрочем, они будут юлить и тянуть. Ты, Меркулыч, сразу подготовь текст. А я уж заставлю их подписать прямо с ходу. И неожиданно проговорил: — Так где лама? Что это за лама? Почему его нет в списке?

— Ищем, Лаврентий Павлович.

— Шевелитесь быстрее! Время не ждет!

IX

Большинство так называемых простых советских людей все годы советской власти никогда даже не представляли себе, кто на самом деле управлял Страной Советов. Если бы их спросили об этом, то некоторые сказали бы, что СССР возглавляется Коммунистической партией. А другие, в простоте душевной, сообщили бы вам, что главными в стране являются советы разных уровней. И конечно, сильно бы ошиблись, потому что назвали бы только надстройку управляющей силы, которая к концу тридцатых годов уже вполне сформировалась. Эта сила носила древнее, но одновременно новое имя — «номенклатура».

Термин этот появился еще во времена Римской империи и происходил от латинского слова «nomenklatura» — список имен. В Союзе этим термином обозначался список должностей, назначение на которые утверждалось вышестоящими органами.

История появления и становления советской номенклатуры неразрывно связана с историей партии, которая взяла в свои руки власть в октябре семнадцатого года, как говорил Ленин, «всерьез и надолго».

Создавая партию профессиональных революционеров, Ульянов-Ленин подразумевал, что каждодневной и основной работой её актива является подготовка переворотов, революций, мятежей. Эти люди не должны работать на производстве, заниматься государственной деятельностью, служить в армии, чтобы зарабатывать на жизнь и семью. Они должны существовать от так называемых «экспроприаций», то есть грабежей во имя революции, пожертвований крупных промышленников и капиталистов, сочувствующих им, а также на деньги иностранных государств, продвигавших свои интересы на территории царской России.

Кроме профессиональных революционеров, существовали, конечно, и рядовые члены партии — люди, которые работают и ведут обычную жизнь, выполняя партийные задания. Именно профессиональные революционеры после семнадцатого года и стали основой нового класса — номенклатуры. Захватив власть в стране, они уже хотели пользоваться ею бесконтрольно и безраздельно, не допуская к «кормушке» никого из «чужих». В двадцатых главным среди них стал Иосиф Джугашвили. Он начал процесс формирования из «эмбриона» полноценного «ребенка» — высшую номенклатуру.

Малочисленная партия профессиональных революционеров не могла управлять огромной страной. Нужна была система подбора и расстановки кадров, а также контроль за этой расстановкой. И мудрый Иосиф создал такую систему в виде перечня руководящих должностей, назначение на которые производил не начальник данного ведомства, а вышестоящий орган. Главным критерием при подборе кадров на высокие должности стала политическая лояльность новой власти, а также готовность и умение работников «осуществить директивы». Нужны были люди, как говорил Хозяин, «могущие понять директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие проводить в жизнь. В противном случае политика теряет смысл, превращается в махание руками». Руководили расстановкой кадров учетно-распределительные отделы. Самый главный из них, Учраспред ЦК, расставлял людей на высшие должности в государственных, хозяйственных органах, в промышленности, кооперации, торговле, на транспорте, в связи, административно-советских наркоматах и так далее.

Сталин по-военному четко обозначил иерархическую систему, которую выстроил к концу тридцатых годов: «В составе нашей партии, если иметь в виду ее руководящие слои, имеется около 3–4 тысяч высших руководителей. Это, я бы сказал, генералитет нашей партии. Далее идут 30–40 тысяч средних руководителей. Это наше партийное офицерство. Дальше идут около 100–150 тысяч низшего партийного командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство». Остальные члены партии были рядовым составом, главная задача которого состояла в выполнении поступающих команд.

Сталинская гвардия, чтобы обеспечить свое безраздельное и прочное господство в захваченной стране, должна была избавиться ото всех, кто мешал строительству системы. В первую очередь от тех, кто рассуждал о «перманентной мировой революции». Данная идея делала нынешних руководителей временщиками, а их будущее неопределенным. Поэтому мудрый Иосиф предложил номенклатуре другую солидно звучавшую идею: построение социализма в одной стране. Те, кто не вписывался в новую номенклатурную рамку, подлежали уничтожению. А на их место должны были встать новые люди. «Старики» пользовались в стране авторитетом, который надо было полностью уничтожить. Растоптать, сделать этих «отцов революции» шпионами и предателями.

Сталин видел, что взращенное им новое номенклатурное поколение с ненавистью смотрит на дряхлеющих ленинцев, у которых еще оставались следы каких-то убеждений. И нужен был только сигнал, чтобы его выкормыши перегрызли глотки слабым и чудаковатым профессиональным революционерам.

И повод появился — убийство Кирова. Человек, возглавивший террор, тоже. Им стал Николай Ежов.

Немногие «старые большевики» пережили тридцать седьмой год. Все происходило точно так же, как в Гражданскую, когда выселяли помещиков, дворян, купцов, а на их место вселялись профессиональные революционеры. Теперь то же самое происходило и с ними самими. Они переселялись в лагеря и тюрьмы, а большая часть — в расстрельные ямы. А новые хозяева бодро и радостно занимали их квартиры и дворцы. Как метко заметил Л.М. Каганович об этом процессе: «Мы снимаем людей слоями».

Первым этапом создания нового правящего класса, номенклатуры, было появление в недрах русского традиционного общества деклассированной организации профессиональных свергателей власти. Вторым этапом стал приход этой организации к власти и появление из нее правящего неоднородного слоя. На третьем этапе сталинская номенклатура ликвидировала «стариков». И наконец, грубо говоря, дорвалась до ничем не ограниченной власти.

Лаврентий Павлович и его соратники как раз и относились к этим новым людям. К тем, которые теперь имели все властные полномочия.

* * *

Каждый член номенклатуры имел свой особый участок властвования. Одни — в идеологии, другие — в производстве, третьи — в культуре. Принцип подбора кадров был таков, что номенклатура пронизывала все сферы жизни страны без исключения — от председателей колхозов, которые являлись номенклатурой бюро райкомов партии, до членов Политбюро.

Как же работала эта система? Как функционировала при принятии любого решения? Инициатива могла исходить как сверху, так и снизу. Ведомство, министерство, предприятие ходатайствуют перед соответствующим партийным комитетом, во власти которого оно находится, с предложением и обоснованием о необходимости какого-то решения и обычно представляет свой вариант. К нему прилагаются справки и необходимые материалы. Секретарь партийного комитета дает указание заведующему отделом подготовить проект решения. Тот спускает указание своим подчиненным. Те начинают подготовку. Проект составлен и отправляется наверх по лесенке — сначала к заведующему сектором, потом заведующему отделом. Тот возвращает его секретарю и партбюро. Секретарь партбюро включает его в повестку заседания бюро парткомитета. На бюро вызывается руководитель того ведомства, которому нужно решение. Проходит короткое обсуждение, и решение принимается к исполнению. Его включают в протокол бюро и с грифом «секретно» направляют в ведомство. Оно становится обязательным для исполнения. На основе решения партийного органа ведомство принимает свое, уже не секретное, а вполне гласное решение. Как и любое ведомство, Совет Министров СССР без разрешения Политбюро П,К КПСС не мог присвоить и ему, Лаврентию Берии, звание комиссара госбезопасности первого ранга. И только когда Лаврентий Павлович получил выписку из протокола заседания Секретариата П,К: «Рекомендовать Совету Министров СССР присвоить Лаврентию Павловичу Берии и т. д. и т. п.», он стал комиссаром.

Конечно, при такой системе власти несметное множество подлежащих решению вопросов проходило через узкое горлышко бюро и секретариатов. И готовил их огромный аппарат, так сказать, на практике показывавший, что такое руководящая и направляющая роль партийной номенклатуры.

* * *

А как формировался этот руководящий класс в СССР? Из кого? По каким принципам?

Казалось бы, все должно быть просто. Добился человек успехов, и его назначают на должность. По Конституции, например, министры СССР должны назначаться Президиумом Верховного Совета. Следовательно, по логике министр — номенклатура Совета? Правильно? Нет, неправильно. Потому что министр — номенклатура Политбюро П,К КПСС. И его, Лаврентия Берию, без соответствующего решения Политбюро никто не назначил бы на должность. Не было бы ни голосования в Верховном Совете, ни указа Президиума, ни постановления Совета Министров.

Потому что во всех сферах имелись такие должности, на которые назначал не начальник данного ведомства, а вышестоящий партийный орган. Например, кто будет заведующим отделом, скажем, партийной жизни в редакции газеты «Правда», решает не главный редактор, а Секретариат ЦК КПСС. И только после того, как оттуда дадут «отмашку», редактор подпишет свой приказ. Кстати говоря, и решение о смещении с должности принимал тот орган, который назначал на должность. Стало быть, не редактор в данном случае, а Секретариат ЦК.

И так было по всей стране. Все мало-мальски значимые должности находились в списке номенклатурных. В любой отрасли. И решения по ним принимал правящий класс.

* * *

Ну а кого же назначали эти инстанции? По каким критериям отбирали этих счастливчиков, попадавших на номенклатурные места? Главный из них — политическая благонадежность и готовность выполнять указания вышестоящих органов без сомнений и колебаний.

Что же должен был сделать начинающий карьерист, дабы попасть в список?

Лаврентий Павлович, например, знал немало разных способов попасть в руководящий класс. Некоторые искали для себя вариант женитьбы на начальственной дочке или заводили успешный роман с номенклатурной дамой. Но это было делом счастливого случая. Не здесь проходила «столбовая дорога», ведущая в управляющий класс.

Первое, что должен был сделать соискатель, — вступить в партию. Членство в ВКП(б) было необходимой предпосылкой к карьере. Вступив в партию, надо было проявлять хотя бы небольшую активность в общественной жизни. Например, стать агитатором, потом, может быть, парторгом группы или цеха. На худой конец возглавить стенгазету. И так шаг за шагом двигаться по партийной лестнице. Кроме того, надо было дружить со всеми, кто мог помочь двигаться вверх. Надо было стремиться попасть в «обойму», постараться стать членом какого-то клана или группы перспективных товарищей.

Наилучшая точка, с которой можно было продвинуться к номенклатурным постам, — место секретаря парткома. Если человек сумеет удержаться на этом месте два-три года и завоюет доверие начальства, то, вполне возможно, номенклатурный начальник порекомендует его на открывшуюся номенклатурную вакансию — в какой-то момент он поговорит «с кем надо», скажет ответственному работнику, который и распоряжается назначениями, что у него есть подходящий кандидат. «Он, правда, еще не в номенклатуре, но наш человек, три года отработал секретарем парткома, растущий специалист, надежный мужик. Не пьет. Посмотри. И если сочтешь возможным, поддержи». И ответственный работник даст отмашку: «Ну что ж. Присылай его личное дело. Я с ним поработаю». Получив дело, ответработник передаст его референту, чтобы тот навел справки о кандидате. Тот начнет с НКВД — нет ли возражений — и будет копать дальше. Соберет мнения, характеристики. Затем, отработав все «узкие места», референт подготовит проект решения и направит его на визирование ответственному работнику, а потом поставит на голосование на решающем уровне. Голосуют по нему члены того партийного аппарата, в номенклатуру которого и зачисляют кандидата. Когда решение готово, то есть «вышло», «состоялось», его печатают на официальном бланке органа и с пометкой «строго секретно» отправляют в то ведомство, которое формально назначает человека на номенклатурную должность. Начальник, получив эту бумагу, передает ее в секретную часть учреждения, где она и будет храниться в сейфе. На основании этого решения «директивных органов», но не упоминая его открыто, он уже сам издает свой приказ о назначении соискателя на номенклатурную должность.

Все. Теперь соискатель вступил в круг властителей Страны Советов. И может больше не беспокоиться о своей судьбе. Почему? Ведь может так получиться, что его уволят. Изгонят, так сказать, из рая. Нет! Нет! И нет! Потому что человек номенклатуры вовсе не чиновник. Он попадает не на должность, а в класс управляющих. Ведь освободить его от должности может только тот орган, который назначил. Это во-первых. А во-вторых, надежными кадрами не бросаются. Если человек просеян через это сито, то у него одна дорога. Наверх. Начальник управления, директор, замминистра, министр. Если так не получается, то его перебрасывают с одной номенклатурной должности на другую, меняя виды деятельности. И вот он уже директор машиностроительного завода, мукомольного комбината или текстильной фабрики. Да чего угодно. Хоть завотделом обкома партии по здравоохранению. Главное — он в обойме. Навсегда.

Бывают, конечно, изредка и случаи изгнания из номенклатурного рая. Но это делается по велению самого Хозяина. Как сейчас, во время чистки рядов. Провинившихся уничтожили. Для оставшихся открылись новые перспективы. И такие, что дух захватывает.

Сколько же их, счастливцев, людей, которые входят в правящий класс Страны Советов, людей, которые дают директивы и распоряжаются судьбами народов, включая все сферы хозяйства и культуры… Наверное, с полмиллиона. Если учесть еще и членов их семей, то таковых наберется пара миллионов. А это около одного процента населения страны.

* * *

В чем-то построенная Джугашвили система напоминала петровскую Табель о рангах, в которой император выстроил дворян в стройную иерархическую лестницу. Только номенклатурная лестница, как бы воссоздавшая новое советское дворянство, новый правящий класс, была более всеобъемлюща, точна и эффективна. Несведущий человек мог подумать, что основой благополучия номенклатуры являлась заработная плата. Но он бы ошибся. Потому что заработная плата, конечно, достаточно была высока, но не настолько, чтобы номенклатурный чин мог вести роскошный и комфортный образ жизни. Главными являлись привилегии, которые были строго дифференцированы в зависимости от должности, которую человек занимал.

Номенклатурный референт или помощник, например, имел доступ только к специальному продовольственному магазину, в котором по дешевой цене мог покупать продукты. А вот его начальник мог покупать не только продукты, но и промышленные товары высокого качества. Нижний номенклатурный чин получал от государства квартиру в одну комнату, а более высокому полагалась уже трехкомнатная. И так во всем.

Разным по сумме был и так называемый «пакет», который ввел недавно Хозяин. Этот «пакет» был получаемой номенклатурными работниками дополнительной выплатой, которая давалась раз в год и не облагалась никакими налогами. Пачку денег помимо зарплаты приносил в кабинет кассир, начальник расписывался в ее получении в другой специальной ведомости. Толщина этой пачки тоже зависела от должности.

И если «пакеты» были тайной, но вполне материальной частью заработной платы, то была еще и ее невидимая часть. Вся жизнь класса управляющих была выстроена так, чтобы они ни в чем не чувствовали дискомфорта. Возьмем питание. Во всех учреждениях для представителей номенклатуры имелись специальные столовые и буфеты, в которых подавалась самая качественная и здоровая пища. Там всегда была зернистая икра, семга, осетрина, белуга, чудесная простокваша, лучший, таявший во рту творог, мясо всех видов.

Сам Лаврентий Павлович туда не ходил, ему доставляли обеды оттуда прямо в кабинет. Но он знал, что и там, в столовой, где в вестибюле стоит охранник в штатском и работают специально подобранные официантки, есть отдельные залы, где он может прекрасно перекусить. И все это стоит буквально копейки.

Ему приносили оттуда меню, и он выбирал блюда по вкусу, не отказываясь ни от салата с крабами, ни от спинки осетра с огурцом, ни от трески по-шведски. Но все равно он больше любил свою родную мегрельскую кухню и пытался, когда это было возможно, научить своих домашних поваров делать ее острые, с перчиком, блюда.

Сейчас Берия являлся обладателем так называемой «кремлевки», то есть высшей формы обслуживания и обеспечения самыми лучшими продуктами. Эту кремлевскую пайку получал в продовольственном, опять же специальном магазине его водитель Надарая и отвозил домой, где ужин из нее готовил его личный повар.

Квартиры номенклатурным работникам предоставлялись совсем на других основаниях, чем обычным людям. И квартирного вопроса, который остро стоял по всей стране, для них не существовало. Почему? Да потому, что жили они в отдельных домах, которые для них воздвигали отдельное СМУ. Это были не типовые дома. Такие здания сразу видно, как в той советской песне: «Я милого узнаю по походке». Это были солидные и одновременно изящные строения. И как человек, получивший архитектурное образование и как просто человек, любящий все красивое и изящное, Лаврентий Павлович, что называется, «знал в них толк». Опытным глазом художника и ценителя он выхватывал эти здания среди других в центральных, но тихих переулках столицы. Он знал, что такие же обители для номенклатуры строятся и в других столицах республик и в областных городах. Эти строения с мягко скользящими бесшумными лифтами, с удобными лестницами и просторными квартирами всегда ласкали его взор.

Прошли времена, когда победившие революционеры селили рабочих и голытьбу в квартиры состоятельных сограждан. Теперь в крупных городах появились аристократические дома и квартиры для новой элиты. И это не ленинский партийный максимум — одна комната на человека. Если человек — представитель высшей номенклатуры, ему могли дать и целый этаж, соединив несколько квартир в одну.

Но члену номенклатурного братства полагалось не только городское жилье. Ему выделялась и государственная дача. Тем, кто стоял пониже, — попроще, поменьше. А для высшего партийного аппарата СССР строились уже не дачи, а дворцы. Он бывал на генеральских и маршальских дачах. Генералы жили метрах на трехстах. Маршалы от тысячи до полутора тысяч квадратных метров. Заместители его, тот же Меркулыч, как и другие замминистра, получили двухэтажные дачи в поселке Дачная Поляна — дачу каменную, с холлом, гостиной, столовой, несколькими спальнями, комнатой для прислуги. Конечно, там были и кухня, и ванная, и отдельный туалет, а также на участке гараж, теплица, хоздвор. Но даже эти двухэтажные каменные дома не шли ни в какое сравнение с теми хоромами, в которых обитали «боги» и «полубоги», то есть члены и кандидаты в члены Политбюро.

Сам он, Лаврентий Павлович, как кандидат в члены Политбюро, получил от великого вождя особняк на Садовом кольце, около площади Восстания. Очень неплохой особнячок, в котором раньше жил знаменитый буржуй. Лаврентий Павлович со свойственным ему вкусом и культурой отремонтировал его и обставил максимально комфортно. Так что его гнездо за высокой темно-серой стеной жило полнокровной, полноценной жизнью.

Кроме этого городского «скворечника» ему была предоставлена и так называемая «дача» в Сокольниках. Тут уж его архитектурный талант развернулся в полный рост. «Дача» выглядела как вполне себе хороший дворец. Белый дом располагался среди соснового леса, был просторен и легок на вид. Внизу — залы для приемов, резное дерево, мрамор, хрусталь, зеркала, люстры. Большие комнаты. Наверху спальни… Все — мебель, обои — было сделано по эскизам архитектора. Не хуже, а может быть, даже богаче был обставлен барский особняк, в котором обитал «пролетарский писатель» Максим Горький. «Буревестник революции» занял дом, который до революции принадлежал одному из богатейших людей России, предпринимателю Рябушинскому.

* * *

А начал «грабить награбленное», естественно, сам Владимир Ильич Ульянов. Уже в 1919 году, когда еще шла Гражданская война, он распределял брошенные под Москвой дачи и помещичьи усадьбы. Сам Владимир Ильич занял в Горках усадьбу бывшего градоначальника Рейнбота. Дом этот, наполненный изысканной мебелью, коврами, люстрами и новинками комфорта, Ильич назвал «нашей дачей».

Так с тех пор и пошло. Все дворцы, коттеджи и палаццо номенклатуры с того времени так скромно и именовались «дачами», а позже «государственными дачами». Кстати говоря, уже у Ильича их было две. Об этом мало кто знал, но в марте 1922 года Ленин секретно переехал в усадьбу Корзинкино, тоже за городом. Здесь был бревенчатый барский дом с балконами, украшенный затейливой резьбой. Внутри большой зал в два этажа, выше — комнаты. В общем, неплохо устроился… Но, конечно, ему было далеко до нынешних замков и палаццо.

С тех пор много воды утекло. Теперь у каждого «бога» и мраморные статуи итальянских мастеров, и старинные французские гобелены, и разноцветные витражи на окнах… Все есть — парки, сады, теннисные площадки, оранжереи, парники, конюшни… Но, конечно, для народа приходилось изображать из себя «пролетариев». Ходить в косоворотках, сапогах, делать вид, что «мы такие же, как и вы». И пример в этом подавал мудрый Иосиф. Простецкая фуражка, серая шинель, мягкие кавказские сапоги, полувоенный сюртук, трубочка в руке… Хотя одних дач-дворцов для него он, Лаврентий Павлович, у себя в Закавказье построил с десяток — и в Цхалтубо, около Сухуми, у Нового Афона, на озере Рица, в Сочи… Только непонятно, зачем ему нужна была дача на Валдае. Были и в Подмосковье — старинная усадьба в Липках, новый дом в Семеновском. Да мало ли где… До иных Иосиф так и не доедет никогда. Впрочем, пару дач он посещал регулярно — усадьбу в Семеновском под названием «Дальняя дача», прямо-таки двухэтажный белый дворец с колоннами и балконами, и «Ближнюю в Кунцеве», которую Лаврентий Павлович про себя называл «крокодилом». Тут Хозяин жил постоянно.

Не отставали от вождя и его верные товарищи. Ворошилов, Молотов, Микоян и прочие и прочие жили в окружении персидских ковров, золотого и серебряного кавказского оружия, дорогого фарфора. Вазы из яшмы, слоновая кость, индийские шелка… Ворошилов, например, любил лошадей, у него была прекрасная конюшня… Если же чего-то не хватало, то можно было и докупить. Каждый высший член дружины имел так называемый «открытый счет», то есть мог в любом банке СССР получить столько денежных знаков, сколько пожелает. Но им и не было надо… Все их хозяйство содержалось за государственный счет. Соответственно, и челядь. Ему, кандидату в члены Политбюро, полагался обслуживающий персонал в составе: три повара, три официантки, горничная, садовник, водители, охранники, адъютанты… «Самого» обслуживало целое управление, которое возглавлял Власик. Все было устроено так, что дома, дачи, быт, прислуга, питание, одежда, обувь оплачивались государством.

Питалось «высшее сословие» рыбой, фазанами, барашками, поставлявшимися из специальных хозяйств. Грузинское вино специального розлива, свежие фрукты доставлялись самолетами с югов.

Конечно, на глазах богател и обслуживающий персонал. Вся челядь и охрана тянули все, что могли.

Если средний класс номенклатуры чувствовал себя так, как будто он жил в особой стране, то высшая прослойка ощущала себя «на иной планете».

* * *

Это касалось и системы здравоохранения, лечения и отдыха номенклатурных работников.

На каждом курорте страны имелись специальные санатории ЦК партии или правительства — либо союзного, либо республики. Если не было санатория, то была дача обкома или горкома партии.

Министерство здравоохранения СССР имело при себе и специальное лечебное управление, в распоряжении которого находились профилактории, отдельные «кремлевские больницы» с роскошными палатами, обставленными хорошей мебелью, украшенными коврами и картинами. Пациенту предоставлялись кабинет и спальня, балкон, ванная комната. Человек номенклатуры частенько не лечился, а просто отдыхал в этих чудесных условиях. И способствовали его отдыху крупнейшие медицинские светила, которых зачастую приглашали из-за границы и оплачивали их труд в валюте.

Началась такая практика тоже с Владимира Ильича. Для него также выписывали докторов из Германии. Правда, это ему не помогло.

* * *

Конечно, и передвигался человек номенклатуры по стране на особом транспорте. За такими, как он, всегда имелся закрепленный автомобиль и персональный водитель. У Лаврентия Павловича это был верный Надарая. А вот машины он менял часто. Сейчас перемещался в пространстве на американском «паккарде». Ничего не скажешь — супермашина со всеми необходимыми наворотами.

У Хозяина был личный гараж с обслуживанием в несколько человек. Опять же основу такой системы заложил Ульянов. При нем был создан гараж особого назначения, и туда забрали те автомобили, на которых до Октябрьского переворота ездил сам император.

Передвигались по стране чиновники номенклатурного ранга, тоже не смешиваясь с простым народом. Во всех поездах, самолетах, гостиницах всегда резервировались места на случай, если человек власти захочет куда-то отправиться. Называлась эта практика «бронью» и распространялась на самые лучшие номера и места. Отъезда «новые дворяне» ожидали не в общих залах, а в специально для них отведенных. Назывались они «комнаты депутатов Верховного Совета». Конечно, в стране не было столько депутатов, чтобы обеспечить заполняемость. Но не в этом дело. Это название было просто маскировкой, так как основными гостями там оказывались не депутаты, а представители номенклатурной элиты. Из «депутатской комнаты» предупредительный персонал провожал своих пассажиров в вагон или на борт самолета заранее, до посадки трудящихся. Так что и в дороге привилегированные путешественники не встречались с простолюдинами.

Для высшего же состава существовали отдельные вагоны и самолеты. А для «самого» и «членов» были и собственные поезда.

* * *

Дети номенклатурных работников не учились с простолюдинами. Для них были созданы специальные школы. Официально они должны были готовить кадры молодых офицеров, но фактически это были привилегированные школы, куда принимали сыновей по преимуществу из высокопоставленных семей.

Девочек же «концентрировали» в так называемых образцовых школах, попасть в которые было очень трудно.

Так что сын Лаврентия Павловича, можно сказать, находился в надежных руках хороших педагогов и получал отличное образование.

* * *

Член правящего класса достаточно высокого ранга мог прожить свою жизнь, никогда не сталкиваясь с простым народом, ради которого он якобы денно и нощно трудился не покладая рук. Конечно, предоставляя такие условия, Хозяин требовал, чтобы члены номенклатуры работали изо всех сил. Но главное, конечно, было не это. Главное — они должны были быть лояльны, беспрекословно выполнять указания и директивы вождя, не допуская не только отклонений в словах, но даже малейшего инакомыслия. Об этом он, сын солнечной Мегрелии, не забывал никогда и даже во сне не позволял себе думать иначе, чем укажет партия в лице Кобы. Он ждал этих указаний в любое время дня и ночи, и для этого у него, как и у всех высокопоставленных людей, было несколько телефонов.

* * *

Телефоны являлись особой гордостью и показателем статуса советской элиты. Они стояли на отдельном столике, похожие на небольших, столпившихся на нем слоников. А слоники, как известно, символ счастья. Телефоны были символом номенклатурного счастья.

Итак, у Лаврентия Павловича было много таких «символов». Два первых, городской и внутренний, соединялись через его секретаря. Еще было два отдельных прямых — городской и внутренний. Разговоры по ним секретарь слушать не мог. И два телефона специальной правительственной связи — «вертушка» и телефон ВЧ (вспомогательная связь). Аппараты помпезные, с прикрепленным на диски гербом СССР. Был еще один заветный аппарат прямой связи, на котором была прикреплена табличка «Сталин».

У Ленина было два телефона. И это он придумал установить в Кремле отдельную автоматическую телефонную станцию, чтобы телефонистки, которые соединяют абонентов, не могли подслушивать вождей. Так появилась АТС Кремля. А с ней и название «Кремлевка».

А вот ВЧ, высокочастотная телефонная линия дальней связи, — плод его усилий. Он, Лаврентий Берия, став наркомом, немало сил приложил, чтобы такая линия связала высшие партийные и правительственные учреждения с периферией. Здесь станция не автоматическая, а через операторов. Поднимаешь трубку и говоришь человеку, с кем тебя надо связать.

Все номера «вертушек» были четырехзначные. Были и неписаные правила разговоров по элитной связи. На звонок по «вертушке» отвечал лично ее владелец, просто называя свою фамилию. Так делали все.

Конечно, разговоры по «вертушке» частенько подслушивались. Бывший секретарь Кобы как-то рассказал Лаврентию, как застал будущего великого вождя в 1923 году за подслушиванием разговоров по «вертушке». Может быть, со временем нравы изменятся, хотя вряд ли. Или, скорее всего, появятся новые средства связи, недоступные и врагам. А пока Лаврентию Павловичу надо было пообщаться с товарищами. И он просто поднял трубку с аппарата, на котором имелась надпись «Молотов».

Конечно, Лаврентий знал, что председатель Совета Народных Комиссаров СССР товарищ Молотов вовсе никакой не Молотов, а бывший скромный работяга, член Петроградского военно-революционного комитета, коммунар Частей особого назначения и так далее Скрябин Вячеслав Михайлович. Как и положено по неписанным правилам, тот взял трубку сам и коротко отозвался:

— Молотов слушает!

— Вячеслав Михайлович, слушай дорогой! Тут есть одно небольшое дело! — И Лаврентий Павлович торопливо-подобострастно изложил суть проблемы, касавшейся экспедиции в Тибет за «оружием богов». При этом он представлял себе скуластую физиономию собеседника с маленькими модными усиками и узкими монгольскими глазами.

Молотов внушительно, как по печатному, дал ответ:

— Засылай документ. Я подпишу, раз такое дело!

После этого разговора окрыленный успехом Берия набрал по «вертушке» Калинина. Простоватый на вид, но хитрый и изворотливый Михаил Иванович долго юлил, всхлипывал в трубку, шуршал бородкой о мембрану трубки, но в конце концов тоже согласился от имени Президиума Верховного Совета подготовить письмецо в Лхасу.

Так что через пару дней на стол Лаврентию Павловичу легло два документа, датированные 16 января 1939 года.

«Регенту государства Тибет,

господину Ретингу Римпоче

Город Лхаса, Тибет

Советское правительство выражает Вам свое почтение и просит принять членов научной экспедиции — посланцев политической воли советского руководства, во главе с товарищем Савельевым С.А.

Советское правительство готово рассмотреть любые предложения и вопросы, связанные с долгосрочным сотрудничеством в различных областях экономики и торговли, а также при необходимости оказать любую возможную помощь, в том числе в военной и политической сфере международных отношений.

Председатель Совета Народных

Комиссаров СССР

В. Молотов».

И второе:

«Президиум Верховного Совета СССР обращается с просьбой ко всем дружественным странам оказывать содействие членам научной экспедиции, направленной в Лхасу, Тибет. И выражает свое почтение властям и их представителям, к которым граждане СССР могут обратиться по мере необходимости.

Председатель Президиума Верховного

Совета Союза ССР

М. Калинин».

* * *

«Ну вот, — с удовлетворением подумал Лаврентий Павлович, — почти все готово. Осталось только найти этого проводника Доржиева. Человека, который проведет наших людей к руководству. А там… Аж дух захватывает от такой перспективы. «Оружие богов» в наших руках. Да с ним можно весь мир принудить строить социализм…» Ну а пока… Надо написать письмо Кобе. Докладную на тему, как идут дела у его сына Василия. Мальчику захотелось стать летчиком — ну что ж, отправили его учиться, устроили на месте. Вот докладная ему, Берии. Теперь на ее основе надо отписать отцу, как живет Василий — с кем дружит, какие его успехи на летном поприще. Поправить начальство, чтобы относились к сыну вождя соответствующим образом, но потачки не давали… Ох, хлопотное это дело — следить, контролировать родственников вождя. А что поделаешь? К Светлане пришлось приставить родственницу Александру Накашидзе. Пристроил через мать Сталина, чтоб контролировала ее связи, компанию. Той новая гувернантка не нравится, злится, жалуется. А что делать, что делать-то… Приходится. В политике мелочей не бывает. Матери Сталина выделили квартиру в Тбилиси, в здании Совнаркома. «Хорошо, что Коба мне безгранично доверяет. Он всем доверяет, пока не обманешь его доверие… Ежову тоже доверял. Ну их, эти мысли… Надо писать. Так. Поехали…»

И только он начал писать, как в голове снова зашебуршилась несвоевременная мысль:

«Сейчас номенклатура и является коллективным собственником всего, что есть в стране. А когда умрет вождь? Вдруг все эти бесчисленные Иван Иванычи захотят стать единоличными собственниками заводов, фабрик, земли? Что будет? Если страх исчезнет вместе с вождем? Нет, не надо так думать. Это крамола. Давай пиши письмо».

А мысли всё лезли дурные.

«Удивительная вещь эта номенклатура, которую создал Коба. И дураки тоже перемещаются по горизонтали и по вертикали. Люди, которые неспособны работать на нужном уровне, застревают сами и не дают работать другим. Такой подбор кадров, такая система приведет к тому, что рано или поздно наверх вырвутся посредственности, жополизы, лизоблюды. И когда-то погубят все дело, которому мы служим. И кто будет виноват? Да тот, кто эту систему выстроил. Он», — подумал Лаврентий Павлович. И даже испугался своих таких вот непростых мыслей. Испугался, потому что впервые в своей жизни усомнился в правильности и праведности мудрого Иосифа.

«Но что я могу сделать? Да ничего! Попробуй скажи кому-нибудь хоть слово, хоть полслова. Тут же донесут. А там глянет на тебя тигровым желтым взглядом Коба. Прищурится. И все… пропал…»

От таких мыслей леденящий душу страх сковал сердце, а потом холодным лезвием опустился в живот. Да так сильно, что живот перехватило судорогой.

Кто-кто, а уж он-то, Лаврентий Берия, знал, что бывает с теми, кому откажет в доверии Джугашвили. В лучшем случае сгниешь в тюрьме…

X

Проходя по коридору Лубянки к себе в кабинет, Берия услышал громкий хохот, который раздавался из приемной заместителя. Похоже, что там собралась «веселая компания» и рассказывают анекдоты. Но Лаврентий Павлович не стал заходить к Меркулычу и грозно «зыркать» на собравшихся сотрудников, а просто тихо прошел к себе и тут же вызвал начальника секретариата Людвигова.

Тот появился на пороге с написанным на лице выражением «полной готовности», как говорится, «в огонь и воду». Берия молча посмотрел на своего верного оруженосца. И неожиданно спросил:

— И чего ржали?

Людвигов помолчал секунду — видимо, не ожидал такого вопроса. Но вспомнил, что нарком любит «черный юмор», улыбнулся уголками рта и ответил:

— Мешик анекдот рассказывал!

— Смешной? Ну-ка расскажи мне!

Борис Александрович начал серьезно:

— В областном НКВД идет чистка. В коридоре сидят ждут очереди мужики. Заводят первого. Начинается допрос. Судья и прокурор стараются изо всех сил. Но не за что зацепиться. И тогда прокурор спрашивает подсудимого:

— А ты с какой стороны от жены спишь?

Тот и говорит:

— С левой!

И прокурор как рубанет:

— Пять лет за левый уклон!

Заводят второго подсудимого. Опять начинается канитель. Не за что сажать! Тогда судья в свою очередь спрашивает:

— А ты с какой стороны с женой спишь?

Мужик помнит, что сказал предыдущий. И отвечает:

— С правой!

Тут судья как рубанет:

— Пять лет за правый партийный уклон!

Приводят третьего. С ним такая же история. И прокурор опять с вопросом. А мужик, не будь дурак, говорит:

— А я, гражданин прокурор, на женский пол такой падкий, что сплю прямо на жене.

А прокурор ему в ответ:

— Десять лет за давление на массы сверху!

Вводят последнего подсудимого. Тот уже все понимает. И на вопрос «как спишь?» отвечает:

— А у меня, гражданин судья, жены нет, так что я действую ручным способом…

Все и остолбенели. Как судить? За что? Но старший следователь нашелся. И как рявкнет:

— За связь с кулаком десять лет! — и добавляет: — А за растрачу семенного фонда еще пять!

Берия смеялся долго, тонким таким, визгливым смехом. Отсмеявшись, вытер выступившие на глаза слезы белым платочком, протер пенсне и наконец произнес:

— Да, наши мастера-умельцы найдут за что. А народ, он все понимает. И тут же показывает нам большую дулю. Но я тебя не за этим вызвал. Читал я вчера дело этих бурят-монгольских лам. Контрреволюционеров и японских шпионов. Дело совсем сырое. Видно, чтобы нагнать контрольные цифры по арестам и выйти в передовики, они арестовали тучу народа. Короче, напортачили там знатно. Надо организовать проверку. Наверняка к тебе в секретариат поступают жалобы и заявления. Ты подбери наиболее вопиющие дела. И человека возьми подходящего. Направим туда особоуполномоченного от НКВД СССР. Пусть проверит эти заявления с выездом на место в Бурят-Монгольскую АССР. Обрати внимание на дело Доржиева Агвана. Давай действуй! Как соберешь все, этого уполномоченного приведи ко мне. Я дам установку.

* * *

А дело было в том, что вчера к нему с виноватым видом, как «побитая поленом собака», явился Меркулов. Долго мялся, а потом доложил. Нашли они этого проводника в Лхасу, Агвана Доржиева. Только он того. Уже не живой! Умер! В тюрьме!

Берию едва не хватил удар. Он орал так, что на его и соседних этажах все слышали страшные угрозы и ругань наркома. Берия бил кулаком по столу, потом запустил в невинного Меркулыча чернильным прибором. И, выкатив глаза, со зверским выражением лица подступался к заместителю с криком, что он задушит его своими руками.

— С-у-ук-и! Вре-ди-и-те-ли! Я вам покажу, где раки зимуют! Все будете у меня баланду жрать! Пойдете вертухаями в лагеря…

Ну и все такое прочее. Сорвался человек!

Прооравшись, красный, как рак, Лаврентий Павлович вытер пот с лица белым платочком и наконец смог говорить. Отпив воды прямо из графина, спросил:

— Докладывай, как это получилось?

Ну, Меркулов и доложил. Положил на стол дело № 2768 по обвинению гражданина Доржиева Агвана в преступлениях по ст. 58—1 «а», 58—2, 58—8, 58—9, 58–11 УК РСФСР.

Нарком долго и тупо смотрел на папку и горестно бормотал:

— Оборвалась ниточка. Рухнула моя надежда. Кто теперь проведет нашу экспедицию в Лхасу? Где мы теперь возьмем материалы по «оружию богов»? Ай-я! А я-то надеялся! Ламы откроют свои закрома. Покажут бомбу. И будет триумф социализма. И немцы утрутся. И… такой облом. Умер в тюрьме. Именно тогда, когда он так нужен…

Он еще долго причитал. Но когда успокоился, то оставил дело Доржиева у себя. А потом прихватил его на дачу в Сокольники, чтобы почитать на досуге. И сделать выводы. Вместе с делом прихватил другие материалы, документы и даже какую-то рукопись.

Ночью читал. И размышлял. Дело это было по тому времени обычное, рядовое. Такие тогда штамповали десятками. А вот мысли наркома были не совсем обычные. Можно сказать, крамольные.

«Вот и допланировались! Собрались дружненько в Политбюро. Покумекали, что к чему. Внесли предложения. И в результате родилась тетрадочка. Простая школьная тетрадка в линейку, на которой аккуратно расчертили рамку. Расписали — чего и сколько. На первый взгляд невинная школьная тетрадка. Но ее содержимое, цифры и графики побоялись даже доверить кому-либо из технического персонала, даже проверенным машинисткам. Все записали от руки. По областям. Контрольные цифры. А как же! Социализм — это контроль и учет. Сколько по первой категории — расстрелять. Сколько по второй — посадить на двадцать пять лет. Короче, все запланировали.

А того не учли, что все будут стараться. Развернется социалистическое соревнование. Кто больше убьет «врагов народа». И понеслись депеши в центр. Просим увеличить контрольную цифру на тысячу человек. На две тысячи. На пять. Каждый район, каждая область стремилась выйти в передовики. Убить больше, чем соседи. И так дальше, дальше, больше, пока вообще не потеряли берега. Не утратили реальность. Свалили все в общую кучу и принялись убивать без разбора. Всех подряд. Не удосужась даже вынести приговор».

Берия оторвался от своих горестных мыслей. Ему не было жалко каких-то безымянных людей, которые попали под каток репрессий. Его расстраивал беспорядок и бардак, с которым проходило такое великое дело, как расчистка, раскорчевка места для новых людей. «И что в результате — был заговор? Или это чистой воды вымысел?» — продолжал обдумывать полученные факты он.

Конечно, какие-то вещи объективно говорят о том, что такое может быть. Японцы еще со времен Гражданской подбираются к нашему Дальнему Востоку и Забайкалью. Это факт.

Считай, только что в прошлом году, июле — августе, у нас с ними было столкновение на озере Хасан. И в результате из-за трусости и нерешительности слетел с должности бывший любимчик народных масс маршал Блюхер. По ходу дознания у него появились такие пробелы в биографии, такие прорехи, которые ничем не прикроешь. Но это дело прошлое. Блюхер умер в ноябре прошлого года. Тут, в тюрьме. А вдруг он тоже был участником заговора? И тоже сговорился с японцами об отторжении Дальнего Востока?

Японцы активничают не только у нас… Они воюют с китайцами с июля 1937-го. И что-то, как сообщают наши шпионы и военные, назревает в Монголии, рядом с нашими границами.

А если они ударят? А у нас был большой заговор в Забайкалье, в Бурятии? Тогда надо награждать всех, кто этот заговор раскрыл. Как звучит! Заговор «Ламской контрреволюционной, панмонгольской, террористической, повстанческо-диверсионно-шпионской организации». Цель — создать единое Великое Панмонгольское государство под протекторатом Японии.

И кто в заговоре участвует? Председатель Совнаркома Бурят-Монгольской АССР, похоже, то ли родственник, то ли однофамилец этого Доржиева — Д.Д. Доржиев, первый секретарь обкома М.Н. Ербанов, второй секретарь Маркизов. Короче, вся верхушка республики. Больше тридцати человек.

Если это так, то честь и хвала соколам Ежова. А если не так? Тогда получается, что они обезглавили всю верхушку республики. То-то японцы в случае нападения порадуются такому «подарку». И Хозяин, узнай он это, по головке не погладит.

Ну, положим, на пустом месте ничего не бывает. Конечно, недовольство было. Все накапливалось еще с Гражданской. И даже раньше. Тут вот в докладной написано, что их ученый некто Ц. Жамцарано еще до революции выдвигал предложение — объединить все монгольские народы, живущие и в Халха-Монголии и во Внутренней Монголии, с Бурятией, Калмыкией, монголами Синьцзяна, Тувы. Это, мол, позволит создать действительно независимое государство. За эту идею тогда уцепились японцы и атаман Семенов. Пытались они в 1919 году собрать делегации от монголов. Провели конференцию. Конференция избрала временное правительство во главе с ламой. Но дело создания «Великой Монголии» не заладилось. Семенов с японцами, а тут еще вмешались американцы, так и не смогли договориться. Ну а потом, как в том анекдоте, «пришел лесник и выгнал всех из леса». Пришла Красная армия и всех вымела с территории Российской империи.

Но японцы свои мечты не оставили. В 30-м году генерал Гиити Танака стал премьер-министром и посулил белоэмигранту атаману Семенову: «Мое правительство не пожалеет сил и средств для того, чтобы отторгнуть от России территорию до Байкала, а если удастся — до Урала…» И обещал Семенову выделить свой улус в виде «буферного государства».

«В общем, причины для беспокойства есть, — продолжал свои печальные размышления нарком. — Но был ли реальный заговор? Ведь они с чего начали раскрутку этого дела? Со старинного письма, написанного аж двадцать лет назад, в восемнадцатом. В нем местные политики рассуждали о том, что хорошо бы создать Панмонгольское государство в тот период, когда в регионах не знали, чья возьмет, и думали жить дальше самостоятельно. За двадцать лет много воды утекло. Буряты получили свою автономию. Все эти люди были при власти. Зачем им надо было рисковать, вступать в заговор? Что-то тут не так!

Вот тут некий Ринчино Элбен-Доржи Ринчинович имел хорошую должность в Москве. Был профессором Коммунистического университета трудящихся Востока. Или этот, Сампилон Даши Сампилович… Тоже вполне себе вписался в советскую жизнь. В заговор обычно вступают люди, не имеющие ничего, для того чтобы получить все. Хотя кто его знает? Этот Агван Доржиев, которого они назвали главным, был большим человеком еще при царе Николае Романове. Дай-ка я посмотрю, что тут есть на него. Так, анкета арестованного. Ну-ка, кто ты есть? Написана собственноручно:

«Фамилия: Доржиев Агван

Дата рождения: 1852 г.

Место рождения: улус Хара-Шибирь, Хоринского аймана БМАССР.

Место жительства: город Ленинград, Буддистский храм.

Профессия: культ, служитель — Хамбо-лама.

Род занятий: культ, служитель, Хамбо-лама от тибетского народа при Буддистском храме в городе Ленинграде СССР.

Паспорт: паспорт не имею, сов. паспорт не имел, был тибетский паспорт, утерян при царе.

Социальное положение: из богатой семьи скотовода-крестьянина…»

Нарком внимательно дочитал протокол до конца. Удостоверился в собственноручной подписи задержанного. Потянулся за справкой, которую подготовили сотрудники НКВД.

«Действительно очень серьезный деятель буддистского духовенства. Учился в Тибете. Получил ученую степень «лхарамба». Был даже наставником и постоянным собеседником юного Далай-ламы XIII. Стал одним из ведущих советников тибетского правительства. Вел линию на сближение Тибета с Россией. Несколько раз встречался с Николаем Романовым, императором всероссийским. Был дипломатическим представителем Тибета в России и убеждал империю в необходимости открыть консульство.

Договорился с царем о строительстве. И построил в Петербурге буддистский храм. Ездил по всей Российской империи с проповедями буддизма. Был знаком и поддерживал отношения со многими государственными чиновниками…»

«Да, такой человек оказался бы нам очень полезен. Он бы точно довел нашу экспедицию до результата».

«В революцию участвовал в работе возникшего в Петрограде бурят-калмыцкого комитета. Был активным членом Бурнацкома…»

Лаврентий Павлович в очередной раз тяжело вздохнул.

«Нужный дядька. Конечно, у него были поползновения и мечты о создании Единого Монгольского государства. То есть страдал он так называемым «панмонголизмом». Но кто ж из нас не мечтал? Мечтать не вредно! В тридцать седьмом подался из Ленинграда к себе в Бурятию. А там его уже ждали. Крутили дело о заговоре лам. Ну-ка, где на него показания? Якобы он является руководителем большого заговора. Кто показывает. Вот протокол допроса председателя Совнаркома Бурят-Монгольской АССР, однофамильца Д.Д. Доржиева. Подтверждает руководящую роль Агвана по созданию «панмонгольской» организации. Так, вот еще…»

Все эти протоколы допросов были сделаны так топорно и однообразно, что вызывали у наркома сомнения. Большие сомнения.

Вот лама-лекарь, некий Шойнор Юмов, на предъявленное в начале допроса обвинение в участии в шпионско-повстанческой организации отвечал: «Признаваться мне не в чем, контрреволюционную работу не проводил». А уже на следующий вопрос ответил: «Да, был! Ездил в Ленинград» — и все такое прочее.

Наверняка его так отделали, что он все подписал.

А вот еще один свидетель. Некто Цыбинов Исай:

«Руководитель Тибетско-Монгольской миссии знает меня лично с 1924 года. В 1930 году он пригласил меня в Ленинград, и я был у него доверенным лицом по связям между ним и другими участниками контрреволюционного формирования. В 1934 году я ездил по поручению Агвана Доржиева в Бурятию под видом проводника лошадей с Ленинградского ипподрома в Улан-Удэ для земельного управления. Я посетил колхоз в дер. Хирик, вел там контрреволюционную агитацию, доказывая, что в колхозах будут голодать, и агитировал за кулацкие хозяйства…»

«Еще один контрреволюционер Бадаржап Бадмаев. Этого допрашивали аж пять раз. Ишь ты! Он, оказывается, брат того Бадмаева, что служил при царе Николашке. Тоже признается, что состоял в контрреволюционной организации этого Агвана Доржиева…

Ну а что сам этот старый хрыч показывает. Ну-ка, ну-ка!»

И Берия открыл протокол единственного допроса хамбо-ламы, так несвоевременно отошедшего в мир иной.

«1937 года ноября 26 дня, я пом. опер. упол. 5 отд. НКВД по БМР Серж. Ив. Николаев допросил в качестве обвиняемого фамилия Доржиев…»

«Так, это пропустим. Что по существу? Вот!»

«Вопрос: расскажите, гр-н Доржиев Агван, когда, откуда Вы приезжали и где останавливались?

Ответ: Число точно не помню, в октябре м-це с/года приезжал из гор. Ленинграда, где пребывал в Буддистском храме. По прибытии в БМАССР остановился в Ацагатском Аршане Заиграевского р-на (б/Хоринский айм).

Вопрос: какая была цель Вашего приезда в БМАССР?

Ответ: Прибыл по своему желанию, для свидания с ламами, проживающими в БМАССР, поинтересоваться их условиями жизни.

Вопрос: С кем Вы приехали из Ленинграда?

Ответ: Из Ленинграда приехал с Жимбеевым Дугаром ламой Ацагатского дацана. У меня работал поваром с 1936 года.

Вопрос: Вы, гр-н Доржиев Агван, изобличаетесь как участник контрреволюционной шпионской организации против Советской власти. Признаете ли себя виновным в предъявленном Вам обвинении по ст. 58—1 «а», 58—2, 58—8, 58—9, 58–11 УК РСФСР?

Ответ: В предъявленном мне обвинении виновным признаю себя полностью, так как являюсь одним из руководителей контрреволюционной террористической повстанческо-шпионской организации.

Вопрос: Расскажите подробнее о цели Вашей контрреволюционной организации?

Ответ: Цель нашей контрреволюционной организации подробно я сегодня обрисовать не смогу. Могу сказать, что конечная цель нашей контрреволюционной организации была свержение Советской власти, т. к. я лично ненавидел Советскую власть за закрытие дацанов и вообще за борьбу с религией. Поэтому я стал членом контрреволюционной организации, имеющей цель свержения Советской власти…

Допрос прерывается ввиду болезни.

Протокол записан с моих слов верно и мне зачитан по-бурятски и по-русски, все правильно к сему расписываюсь: Агван Доржиев».

«Что за черт, — подумал нарком. — Во всем признается. Но и этот протокол, и другие документы либо не имеют дат, либо проставлены они другими чернилами. Почему следователь не выяснил, когда возникла организация? Кем возглавлялась, кто состоял в ней? Какая-то полная хрень. Читаешь все эти протоколы, и не покидает ощущение, что это все большая липа. Ну, да ладно! Что тут дальше? Так, его отправили в тюремную больницу. И там он просто умер». Нарком пролистал свидетельство о смерти № 187 от 1/IL 38 года и заключение врача больницы.

«Начальнику тюрьмы. Доношу, что Доржиев Агван 29 января с.г. умер. Смерть последовала при явлениях упадка сердечной деятельности и общего ослабления организма на почве старческих изменений организма».

«А вот почему дело прекращено за смертью обвиняемого только 10 апреля 1938 года. Непонятно. Что тут еще? А вот акт обыска квартиры этого восьмидесятичетырехлетнего контрреволюционера, руководителя заговора. Так, что они у него там нашли? Может, хоть тут есть зацепки?»

«1. Комиссией в местности «Ацагатский Аршан» Закраевского аймана БМАССР произведена опись имущества Агвана Доржиева в следующем порядке:

а). Парчовые материалы оказались заделанными в 10-ти ящиках и подготовлены к отправке в Тибет (везде надпись «Жоо»). Эти карги комиссией измерены с составлением подробной описи. Опись прилагается при этом. Указанные карги комиссией доставлены в г. Улан-Удэ и сданы на склад НКФ БМР для дальнейшей отправки в Москву — в Госуд. Фонд (через НКФ СССР).

б). Вещи из драгоценного металла, переписка Доржиева с Тибетом, снимки и т. п. Включены в протокол обыска…»

«Так, где тот протокол обыска? Вот он! Что здесь? Парчи для Тибета было почти семьсот метров! Вот идиоты! Дебилы! Вот же она, зацепка! Доставка в Тибет огромной партии тканей. Это предлог. А там этот Доржиев вывел бы нашу экспедицию на тех, кого надо. Вместо того чтобы беречь его, как зеницу ока, они и в больнице продолжали терзать его. И угробили! Оборвали ниточку, которая привела бы нас к «оружию богов». Кретины! Ну, погодите! Я вам покажу высокие показатели! Разоблачение огромной контрреволюционной ламской сети… вы у меня попляшете! Ну почему так? Блюмкина идиоты расстреляли вместо того, чтобы использовать. Доржиева то ли забили, то ли уморили!

Так. Ладно. Что тут еще осталось? А вот его переписка с Тибетом. Интересно. А это что? Рукопись! Да еще с картинками! Хамбо-лама что-то писал на досуге. Хотя подписи нет. Может, это и не его… Но интересное название: «Восточное искусство любви»… Рукопись Лаврентий Павлович решил оставить себе, чтобы почитать на досуге, что они там насочиняли.

* * *

Через пару дней исполнительный Людвигов зашел в кабинет с папочкой и доложил наркому, что он подобрал заявления от бывших партийных советских работников Бурят-Монгольской АССР, в которых они указывали на незаконные аресты.

— Вот, Лаврентий Павлович, жалобы некоего Константинова, Рудницкого, Ребухина, Савельева, Архарова, Мельникова, Прохорова, Борисенко, Ильина, Сиелит… Как вы приказали — подобрал!

— Ладно, хватит перечислять. Кто поедет проверять?

— Особо уполномоченный НКВД СССР старший майор…

— С выездом?

— С выездом!

— Хорошо! Пусть едет. И мне по результатам доложит.

— Слушаюсь!

XI

«Глубокоуважаемый господин король Гитлер, правитель Германии. Да пребудет с вами здоровье, радость покоя и добродетели! Сейчас вы трудитесь над созданием обширного государства на расовой основе. Поэтому прибывший нынче руководитель экспедиции Сахаб Шеффер не имел никаких трудностей в пути по Тибету. Примите, Ваша Светлость, король Гитлер, наши заверения в дальнейшей дружбе! Написано 18 числа первого тибетского месяца, года Земляного Зайца (1939)».

Лаврентий Павлович дочитал до конца это послание и недоуменно уставился из-под пенсне на своего заместителя.

— Это что?! — наконец, выдержав паузу, спросил он.

— Это, товарищ Берия, — официально обратился к нему Меркулов, — письмо тибетского регента Квотухту господину Гитлеру, сообщающее ему, что немецкая экспедиция, организованная «Аненербе», находится в Лхасе и приступила к работе.

— Как они туда попали? — сдерживая гнев, на первый взгляд спокойно спросил нарком.

— Научно-исследовательская экспедиция под руководством Эрнста Шеффера, оказывается, планировалась еще в тридцать седьмом году, но тут началось японское вторжение в Китай. А они намеревались доплыть в Тибет по реке Янцзы… но не получилось. Потом Гитлер с Риббентропом добились разрешения британцев на поход через их владения в Индии. Тронулась экспедиция из Европы, точнее из Генуи. И через остров П, ейлон дошла до Калькутты. А уж оттуда направилась в штат Сикким. Там они и ждали своего часа до конца года. В декабре прошлого, тридцать восьмого тибетцы их впустили. Правда, предупредили — обычаев не нарушать, живность не истреблять, ну и все такое прочее…

Уже в январе, когда мы готовили свою экспедицию с Савельевым, они были в Лхасе. И работали…

— Над чем работали?! — рявкнул нарком, и лицо его побагровело от гнева. — Над чем?! — закричал он так, что в приемной наступила тишина.

— Официально они приехали заниматься культурой Тибета, этнографией, климатом. Но на самом деле, вполне возможно, собирали дополнительные данные к блюмкинским и другим сведениям. Думаю, это вопросы, касающиеся «оружия богов».

— Твою мать! — выругался нарком. — Прозевали свою удачу! Наши где? — Он чувствовал себя так, как будто вот только что его лично обокрали.

— Еще в дороге. Но, похоже, там неспокойно. И вряд ли им удастся пройти. А если и пройдут, кто его знает, будет ли какой-то результат…

— От немцев кто организовал экспедицию? Может, тут можно будет что-то перехватить?

— Организовало СС. Деньги дали представители немецкого бизнеса. И немаленькие. 65 000 рейхсмарок. Это только стоимость снаряжения. Состав такой: Эрнест Шеффер — руководитель, Карл Винерт — геолог, Эрнст Краузе — оператор и фотограф, Бруно Бегер — антрополог, Эдмунд Геер — по технике…

— Хватит перечислять. Давай по существу. Кто? Что?

— В тридцать седьмом их приглашал к себе Гиммлер. Он хотел узнать, есть ли в Тибете голубоглазые светловолосые арийцы… Ну и все такое в соответствии с расовой теорией, принятой в рейхе.

— Подробнее!

— Ну вы же знаете о теории существования высших и низших рас, изложенной в «Майн кампф». Так вот эта теория и легла в основу практики национал-социализма. Якобы немцы — потомки древней мощной цивилизации, которой были доступны многие тайные знания. Цивилизация эта погибла от природного катаклизма, но ее потомки скрестились с ариями и дали толчок появлению расы сверхлюдей — предков германцев. Подтверждение этих расовых теорий нацисты ищут по всему миру.

Они создали некий орден — СС, в который собирают людей расово чистых, соответствующих стандартам. Это, так сказать, новое немецкое дворянство. А уже СС создало такую организацию под названием «Аненербе», что в переводе значит «наследие предков». Эта компания и занимается по всему миру поисками доказательств существования высшей расы, а также тайных знаний, которые помогут им вывести на их базе новых «сверхлюдей», «белокурых бестий». Ищут везде — от Тибета до Африки и Европы.

— Зачем им это нужно?

— Расовая теория, с одной стороны, сплачивает народ. Мы — немцы, мол, высшая раса. Раса господ. С другой — подтверждает их претензии на власть над миром.

— Так просто!

— Не совсем. «Аненербе» имеет десятки отделов, огромный бюджет, который позволяет вести работы по самым разным направлениям. По-видимому, они занимаются и новыми мощными видами оружия…

— Это что? Что-то вроде нашего спецотдела, который возглавлял Бокий? Там тоже чего только не было! И алхимики трудились, и парапсихологи… Один эзотерик Варченко чего стоил со своей Калачакрой. Тоже хотел вывести какого-то особого человека. Скрестить коммунизм с буддизмом и за одну жизнь достичь духовного совершенства. И где этот шарлатан сейчас… на небесах…

— Ну, немцы, они ищут высшую расу по крови. Мол, только у людей с чистой кровью можно открыть сверхспособности.

— И чего их свело с этими тибетскими мудрецами? Что у них общего, что они так полюбили друг друга? — разочарованно спросил народный комиссар внутренних дел.

— Кто его знает? — уклончиво ответил Меркулов. — Отношения у них завязались еще в двадцатых годах. Может, лам увлекла идея создания сверхгосударства. Может, создание сверхчеловека? Во всяком случае, они открыли для Шеффера не только Лхасу, но и позволили им посетить священное место — Ярлинг…

Нарком откинулся в кресле и, помолчав некоторое время, произнес сакраментальную фразу:

— А как вся эта чертовщина, замешанная на эзотерике, совмещается с немецкой церковью. Вряд ли она ей нравится, а, Меркулыч?

— В том-то и дело, что никак. У Шикльгрубера есть сейчас все. Своя расовая теория, свой аппарат, партия, армия, законы. Можно сказать, собственное государство. Ему не хватает только религии. Ведь он ненавидит христианство и считает его ответвлением, можно сказать, побочным сыном иудаизма. С помощью этой религии, как он считает, евреи решили покорить весь мир. Такая церковь, проповедующая такую религию, ему не нужна. Вот он и хочет с нею покончить. А на ее место водрузить истинную, германскую. Ту, которую в свое время христианство раздавило и вытеснило. Но сразу это не получится. Поэтому и решено начать насаждать ее сначала в Национал-социалистической рабочей партии, среди членов СС. Вот он и поставил задачу «Аненербе» создать новую религию. Пока это не очень получается. И они приспосабливают образ Христа к своим нуждам. Мол, Христос был истинным арийцем. И хотел спасти мир от еврейской заразы. Вот за это евреи его и распяли. Но так как он был популярен у народов, то решили присвоить арийского героя себе. И две тысячи лет это успешно делали… Но теперь, мол, пришел новый Мессия Адольф Гитлер. И он завершит дело Христа. Очистит и спасет мир от иудеев.

— И это все? На большее их не хватило?

— Они опираются на идеи Ницше. Мол, христианство защищает слабых, трусливых, мешает естественному отбору… Им чужды прощение, грех, воскрешение, спасение души. Называют сострадание и милосердие слабостями, которые недостойны настоящего воина-арийца… Тут много чего намешано. Притянута даже Блаватская. Потому что она тоже пишет о приходе на Землю новой расы… В общем, работают они в этом направлении. Сильно работают. Как и во всякой религии, создают свои ритуалы.

Во время Мюнхенского путча в ноябре 1923 года их расстреляла полиция. Убили шестнадцать человек. Их кровь пролилась на знамя со свастикой. Теперь это знамя считается главной священной реликвией. Они его торжественно выносят на своих праздниках…

— И чего Гитлера тогда не убили полицейские? Он же был там, на этом шествии…

— Был. Геринга серьезно ранили. На Гитлера свалился убитый Шейбнер Рихтер, придавил к земле. Но он уцелел… Видимо, такая его судьба…

— Во, Меркулыч, и ты уже набрался этой премудрости! — усмехнулся Берия.

— Работа у меня такая, Лаврентий Павлович, — вздохнул Меркулов, — все понимать.

— Работа! А вот скажи мне, Меркулыч, как на духу, могут эти чудики, маги, антропологи, создатели ритуалов и теорий сделать что-нибудь конкретное? Например, решить проблему урана?

— Думаю, могут, Лаврентий Павлович.

— Вот и я думаю. Поэтому нам надо сейчас решать конкретные проблемы. А со всеми этими тайнами наследия предков может как-то потом разберемся…

— Чего уж конкретнее? С первого января нынешнего года эта самая «Аненербе» стала самостоятельной организацией. Ее начали усиленно финансировать. А это говорит о том, что они занимаются не только теорией расового превосходства германцев, но и кое-чем более существенным. Их деятельность переориентируется на военные нужды. Открыты десятки отделов по всем направлениям. И, заметьте, президент у них Генрих Гиммлер. Что-то они затевают.

— Вот это нам и надо знать!

— Кстати говоря, из Тибета в Берлин приехало несколько сот тибетских монахов. Этот Шеффер установил в горах Тибета мощный радиопередатчик — ретранслятор. Наладил прямую связь Берлин — Лхаса. О чем-то они общаются.

— Эх, Меркулыч! — вздохнув, произнес нарком. — Выходит, немцы нас переиграли?

— Ну да!

— Проспали мы свою удачу! Экспедиция без проводника вряд ли что-то серьезное получит. Тем более что, похоже, ламы немцам все и отдали. Выходит, «не играет наша касса». Надо искать концы в Германии. У фашистов. А как все хорошо начиналось! Гад этот Блюмкин. Жулик. Все продал. Думаю, надо ставить новые задачи разведке. Серьезные задачи…

XII

Среди всех своих забот и хлопот Лаврентий чуть не забыл про отложенную рукопись «Восточное искусство любви». Но вот, наконец, она лежала перед ним и очень интриговала.

…«Жизнь — это йога». Так говорили великие мудрецы Востока, подразумевая, что и рядовой человек, и Великий Посвященный идут в этом мире одним и тем же путем от одного воплощения к другому, постепенно совершенствуя свой дух. Разница только в том, что йогин проходит этот путь во много раз быстрее, потому что занимается духовными практиками и специальными упражнениями.

Но и кроме йоги в мире существуют тысячи разнообразных дорог, которые позволяют человеку, ищущему духовного роста, быстро достичь просветления.

Вот история человека, который прошел свой непростой путь по земле и оставил нам в наследство великое искусство любви, помогающее достичь нирваны за одно короткое воплощение на этой планете.

Много в мире существует историй, которые рассказывают о детстве святых, изображая их бесполыми, бестелесными существами, чей дух не смущают ни основной человеческий инстинкт, ни простые житейские страсти. Но это вовсе не говорит о том, что их нет. И каждый человек — монах и мирянин — рано или поздно познает их силу.

Его звали У-сянь. Он родился в Древнем Китае в эпоху императора Хуанди и в детстве был отдан в монастырь. Монастырь, где рос послушником У-сянь, находился в предгорьях Гималаев, там, где течет к морю счастливая река, где заросшие зелеными лесами холмы дарят прохладу в жаркие летние дни, где вдалеке сверкают на солнце покрытые снегом и льдом вершины гор.

В тринадцать лет У-сянь, крепкий, физически здоровый мальчик-послушник, как и все подростки в этом возрасте, почувствовал зов плоти, всю ее силу и мощь. Словно весенние талые воды, поднялась в его юном теле жажда любви.

Как и все в этом возрасте, он искал выход для этой сжигающей его изнутри энергии. Той самой, что движет прогресс, служит продолжению человеческого рода и помогает создавать великие произведения искусства.

Одной жаркой ночью У-сянь плохо спал. Его мучили эротические сны, в которых он занимался любовью с духами. Эти сны посещали его регулярно. И каждое утро он просыпался томимый жаждой женщины. Вот и в этот раз У-сянь «вылетел» из сна в самый приятный, в самый прекрасный момент. И с горечью обнаружил, что, можно сказать, впустую растратил свое семя-«цзин».

Эта потеря расстроила его. Потому что так было всегда. Не только во сне, но и тогда, когда он, как и все юные послушники, тайком «играл с юйхэном». Каждый раз, когда он поднимал свой «нефритовый молот», готовя его к бою, и достигал высшей точки, ему хотелось, чтобы это блаженство продолжалось не несколько секунд, а тянулось если уж не вечно, то хотя бы бесконечно долго. Но увы и ах! Все его попытки заканчивались быстрой потерей «цзин» и общим упадком сил.

В эту жаркую ночь он снова потерпел поражение. Так что, лежа на жесткой подстилке и вслушиваясь в сопение других, он сказал себе: «Жизнь положу, но открою великую тайну бесконечной любви».

В это самое время, когда У-сянь страдал от неудовлетворенной плоти, его позвал к себе настоятель, лама бурятского происхождения Чо-драк, и определил ему новое послушание — помогать в монастырской библиотеке разбирать древние рукописи, написанные на бамбуковых дощечках.

Не нравилась юному послушнику эта работа — ковыряться в старых полуистлевших записях, раскладывать ветхие непонятные, бог весть когда сочиненные гимны и молитвы. Лучше бы он мел двор, как остальные ребята, или помогал на кухне, где всегда можно перехватить между делом кусочек вкусненького. Но у Чо-драка тяжелая рука, а старый противный беззубый монах-библиотекарь любит наушничать. Так что пришлось подчиняться.

И вот как-то раз, разгребая очередной сундук, в котором хранились древние дощечки, и перебирая его содержимое, У-сянь наткнулся на необычный текст, да еще с рисунками. И какими рисунками!

На них были изображены мужчины и женщины, занимающиеся любовью в самых разнообразных позах. И, судя по всему, текст, написанный на древнем языке пали, разъяснял читающему, чем и как они занимаются.

У-сянь немного знал древний язык пали, поэтому напряг все свои способности и перевел название текста. Получилось: «Тайна любовной страсти». Он спрятал заветную рукопись в самый дальний сундук, и теперь, когда старый библиотекарь уходил отдохнуть или мирно дремал в кресле, он принимался за чтение.

Эта находка взбудоражила его воображение, и, дабы осилить трактат, он совершенствовался в изучении древнего языка. Прошло немного времени, и У-сянь уже свободно читал поэтические строки, воспевавшие готовый к бою «нефритовый молот».

Ознакомившись с «Тайной любовной страсти» теоретически, У-сянь возжаждал познать ее на практике. Но как сделать это, живя в монастыре, где каждый обязан вести аскетический образ жизни и дал обет безбрачия?

Однако так уж устроен этот мир, что сильные наши желания рано или поздно разрушают все преграды и сбываются. Правда, не всегда так, как мы этого хотим. Такое случилось и с У-сянем.

* * *

«В книгах, поучающих нас вести праведный образ жизни, много говорится о том, в каких странах и землях появились мудрые учителя, святые, воины и правители. Наставник Шенрап родился в области Олмо. Император родился во дворце в Китае. Нагарджуна, Арьядева, Асанга, Васубандху, Цонкапа вышли из разных мест. В книгах пишется, что каста брахманов вышла из уст Брахмы. В это поверить сложно. Но любой человек, умный или глупый, никогда не станет отрицать, что все люди любой из четырех каст произошли из женского органа. Так почему же наша религия противоречит человеческой природе? Ведь такими нас создали боги. Неужели они сделали это для того, чтобы неудовлетворенные желания днем и ночью преследовали нас, как демоны, прожигали до костей? Как мужчины, так и женщины нуждаются друг в друге, в совместной жизни.

Только те, кто уже постиг тайны бытия, прошел тысячи перерождений и осознал степень страдания при этом, те, кто изжил с возрастом страсти, могут ступить на путь облаченных в шафрановые одежды монахов и монахинь. И искать умиротворение. Для остальных безбрачие — бессмысленное и пустое занятие, в котором они попусту растрачивают свою жизнь. Глупец тот, кто пытается обмануть самого себя и других, выдавая желаемое за действительное, и притворяется бесстрастным. Стремление ввести других в заблуждение насчет своих желаний оборачивается против него самого и подрывает здоровье. А тот, кто сдерживает свои страсти, рано или поздно почувствует их силу, когда они вырвутся на свободу. Как огромная река, встретившая на своем пути хилую плотину, они сокрушат ее и снесут все на своем пути. Поэтому надо отказаться от лицемерия. И не уподобляться нищим, которые хмурятся при виде золота, или голодным, которые якобы не хотят пищи. Все лицемеры отрекаются от любви, но мечтают только о ней.

В индуизме жизнь человека делится на четыре периода: долга, страсти, богатства и освобождения. Поэтому только когда придет пора притупления чувства и умиротворения ума, когда доживешь ты до седых волос, можно и нужно ступать на путь религии в уединенном месте. А пока пьянит крепкое вино страсти, вступай в святилище ее. И кто осудит тебя? Тем более что, как говорят умные люди, примерный во всем человек может достичь освобождения и у себя дома».

Так размышлял юный У-сянь, забыв обо всем на свете и молча уставившись в древнюю рукопись. За этим занятием и застал его седой, как лунь, хранитель монастырской библиотеки.

Застав строптивого челу-ученика размышляющим над запрещенной книгой, да еще и разглядывающим картинки, изображающие способы совокупления, он пришел в неистовство. Схватил У-сяня за ухо и потащил на расправу к настоятелю.

Чо-драк, который был более благочестив и умен, обнаружив такое дело, грозно спросил у У-сяня о том, что он думает о своем поведении.

Видимо, он рассчитывал на то, что послушник испугается и сам осудит свой поступок. Но У-сяню так надоело лицемерить и делать благочестивый вид, что он прямо и ясно изложил Чо-драку не только то, что усвоил из древней книги, но и свои размышления о страсти в жизни монаха. О том, что он видит сплошное лицемерие и притворство не только среди чела, но и среди духовных лиц. Для пущей убедительности привел несколько примеров того, к чему приводят подавляемые страсти… Разразился скандал. И закончился он тем, что У-сянь вылетел за ворота монастыря с узелком в руках и проклятием вслед.

* * *

Обычно мы думаем, что великая жизнь, выбрасывая человека из привычной колеи, наказывает его. Но на самом деле она предоставляет новые возможности.

Гонимый У-сянь поднялся высоко в горы, до самой кромки снегов, и долго-долго сидел на уступе скалы, разглядывая раскинувшиеся перед его взором пейзажи: величественные хребты, ледники, водопады, зеленые джунгли. И везде он видел кипящую вечную жизнь.

Он переночевал в пещере, наблюдая яркие звезды в горах, а утром спустился вниз к людям. Усталый, голодный, он пришел к одинокой убогой хижине, стоявшей на берегу ручья. Рядом с хижиной был огород, на котором росли овощи. У-сянь сорвал несколько плодов и принялся грызть их. За этим занятием хозяйка хижины и застала молодого человека. Она вышла из леса с корзинкой на голове и удивленно уставилась на него красивыми черными глазами. Так они встретились. Будущий великий учитель дао любви и молодая вдова, которую звали Су-нюй.

Она рассказала ему свою историю, которая была проста и понятна. В их племени, в этой части страны, в случае смерти мужа вдова, по обычаю, должна была умереть вместе с ним. Взойти на погребальный костер и сжечь себя заживо.

Если она не сделает этого, то жизнь ее превращается в ад. Вдовы тут были самыми презираемыми людьми. Они ходили в тряпье, ели отбросы, делали самую грязную работу. Над ними все издевались. Считалось, что женщина, не сумевшая сберечь мужа, недостойна уважения и должна умереть, чтобы хотя бы таким образом загладить свою мнимую вину.

Су-нюй отказалась умереть и ушла из деревни, чтобы жить в джунглях в одиночестве.

У-сянь тоже поведал молодой вдове свою коротенькую жизнь и остался в ее хижине. Он не разделял тех предрассудков по отношению к женщинам, а уж тем более к вдовам, которые господствовали тогда. Наоборот, он превозносил женщину как незаменимую помощницу, подругу во всех делах. Считал, что для любых дел, больших и малых, для блага страны, для правления царей и даже для выживания нищих женщина незаменима.

Прошло время, и они познали друг друга. Общая страсть стала их учителем. Так, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом У-сянь и Су-нюй познавали вместе великую науку любви.

Не только познавали, но и творили. Из общего опыта мужчины и женщины постепенно вырастало бессмертное искусство, продлевающее жизнь и дарующее безмерное наслаждение любящим.

* * *

Прошли годы, и У-сянь изложил свои опыты и знания в книге. Первые главы ее посвящались признанию равноправия женщины и тем важным особенностям ее организма, которые требуют нового подхода к стандартной процедуре любовного свидания…

«Ну-ка! Ну-ка! Что он предлагает? — подумал Лаврентий Павлович, читая эту историю, похожую одновременно на легенду и научный трактат. — Что же это за восемь методов разогрева женщины, которые он так научно систематизировал? Посмотрим: «Объятия, поцелуи, щипки и царапины, укусы, движения взад-вперед и прижимания, эротические восклицания, перемена ролей между женщиной и мужчиной и способы совокупления». Надо же, все они описали и зарегламентировали, эти древние индусо-китайце-тибетцы. Что же тут за объятия такие? Экие названия у них: «Обвивающая лиана», «Ветер, сотрясающий пальму-пальмиру», «Вода с молоком». Так. Что же это такое, например, «Обвивающая лиана»? Смотрим объяснение: «Мужчина прижимается животом к животу женщины и поднимает ее». А если она в два раза больше его, тогда как? Ну-ка, что тут о поцелуях? Ишь ты! «Водяное колесо» — поцелуй в губы, при котором целующий прижимается щекой к носу партнера и массирует кончиком языка внутреннюю поверхность его рта».

Так, шаг за шагом, Берия ознакомился со всеми предложенными автором техниками. Углубляясь в чтение оставшегося от старого ламы трактата, нарком как будто погружался в свои юношеские грезы и открывал для себя абсолютно новый мир отношений между мужчинами и женщинами. Мир, в котором половой акт считается частью порядка в природе и никогда не связывался с чувством греха или нарушением общественной морали.

Продвигаясь все дальше и дальше в чтении трактата-легенды, Берия все более отчетливо понимал, что его представления о плотской любви были дикими и примитивными. Но главное — он наконец-таки находил ответы на те вопросы, которые постоянно задавал себе с юных лет. Кроме того, все в этой книге было изложено так ясно, четко и интересно, что он никак не мог оторваться от истории этой пары…

* * *

…Слава великого целителя У-сяня постепенно росла и ширилась. К их скромному жилищу потянулись люди со всех окрестных деревень и городов. Своим искусством любви У-сянь лечил мужчин от импотенции, врачевал женщин от неврозов, скреплял почти распавшиеся семьи, просвещал молодых, и рядом с ним всегда находилась Су-нюй. Некогда несчастная, презираемая всеми вдова превратилась в обольстительную, цветущую женщину, на которую заглядывались и о которой мечтали все мужчины. Потому что и о ней, ее искусстве тоже ходили легенды.

В конце концов весть об искусном дуэте дошла и до дворца самого императора Хуанди. Первой о них узнала Ю-дрок. Дева из Панкалы — любимая наложница императора. Страстная и похотливая, но лишенная главной радости плотской любви, и от этого грозная и свирепая, как тигрица. Причиной такого ее злого нрава был «нефритовый молот» императора Хуанди. Его драгоценный стебель, вялый и сморщенный, давно не посещал «нефритовый грот» Ю-дрок. А разлад в гареме императора сказывался на подданных и управлении империей.

Вместо того чтобы, как водится у добрых людей, пригласить к себе в столицу доктора У-сяня и его жену Су-нюй, хитрая Ю-дрок задумала интригу. Что толку для нее, если У-сянь поможет императору укрепить вялый юйхэн? Какая ей выгода? А вот если сделать так, что это она, Ю-дрок, исцелит императора своими ласками и своим искусством, то вся благодарность и привязанность владыки достанется ей. Но для этого надо узнать секреты дао-любви. И лучше всего напрямую от женщины. То есть от Су-нюй. И хитрая Ю-дрок сговорилась с главным евнухом похитить Су-нюй, тайком привезти ее в столицу, выведать все секреты, а потом убить.

У главного евнуха везде есть свои глаза и уши. Он направил мастеров тайных дел в ту провинцию, откуда пришли вести о чудесном докторе и его жене. Они быстро добрались до монастыря, где когда-то жил У-сянь. Настоятель Чо-драк, который страшно завидовал целительской славе своего бывшего послушника, показал им дорогу к дому У-сяня. Похитители дождались, когда У-сянь, как всегда, уйдет с утра в горы собирать целебные травы, заскочили в усадьбу, схватили Су-нюй и повезли ее, связанную, в столицу.

Но одного они не заметили — того, что рядом с домом У-сяня на речке ловил рыбу юноша из соседней деревни. И он видел, как какие-то люди с закрытыми лицами заскочили в усадьбу, а потом вынесли оттуда что-то закутанное в шелковое покрывало. Когда У-сянь вернулся и не обнаружил дома свою половину, юноша рассказал ему об увиденном.

Долго горевал У-сянь о своей потере. Но рано или поздно всему приходит время. Так и ему пришло — перековать свое горе в новую решимость. В один прекрасный день доктор собрался в дорогу. И не куда-нибудь, а в столицу к императору, потому что перелетная птица, к которой он обратился, рассказала ему о том, что видела Су-нюй, которую везли в крытой повозке по направлению к Сианю.

Началась длинная дорога от одного города к другому. И в каждом из них У-сянь останавливался для того, чтобы практиковать свое дао любви. Слава о творимых им чудесах шла впереди него и кругами расходилась по всей империи. Наконец наступил такой день, когда один из советников великого императора Хуанди счел нужным доложить тому о появлении в столице известного врачевателя. Император велел доставить его во дворец, что и было немедленно исполнено.

Когда У-сянь оказался перед светлым ликом правителя, тот спросил его, может ли он помочь ему вернуть жизненную силу ци и при каких условиях это возможно. У-сянь ответил ему, что познание дао любви и возвращение ци возможно, но только в том случае, если император, впрочем, как и всякий другой человек, будет практиковать его вместе с любимой женщиной. Наложниц у императора Хуанди была тысяча. Но мог ли он назвать хоть одну из них любимой? После долгих раздумий он пришел к выводу, что, пожалуй, в какой-то степени этому званию соответствовала только дева из Панкалы — страстная Ю-дрок.

Пригласили на сеанс лечения и ее. Злая, как тигрица, явилась Ю-дрок пред светлые очи Хуанди. Но прежде чем приступить к сеансу, У-сянь неожиданно сказал ей: «Я научу тебя летать, если ты откроешь мне, где находится моя Су-нюй, которую ты похитила?» Хитрая Ю-дрок сделала вид, что даже не понимает, о чем он говорит. Но У-сянь был настойчив и повторял раз за разом свой вопрос.

В конце концов их диалогом заинтересовался и сам император. Тогда У-сянь объяснил ему суть проблемы. Успешное лечение возможно только в том случае, если удастся достигнуть гармонии Инь и Ян, мужского и женского начала. И только сведущая женщина способна быстро раскрыть другой женщине тайны «золотого клинышка», а также показать, как надо нежно обращаться с «нефритовым молотом», чтобы он был крепок и могуч. Делать нечего. Ю-дрок призналась. Выдала тайну. Император приказал привести Су-нюй. И не было предела радости встретившихся влюбленных.

Трудную задачу — привести к гармонии души и тела великих мира сего — они взялись решать вместе. Начали же с того, что рассказали об анатомии и физиологии органов, которые у разных народов называются по-разному, но предназначены для одного.

Шаг за шагом. День за днем. Осторожно и искусно У-сянь и Су-нюй учили своих пациентов работать с «нефритовым молотом» и «нефритовым гротом». Пробуждали в них чувственность, показывали позы и приемы. «Мягкий ввод» чудодейственным образом помог императору Хуанди вернуть мужскую силу его «нефритовому стеблю». Наконец наступил день, когда Хуанди и Ю-дрок достигли «заоблачных вершин».

Счастливый царь сказал: «Проси любую награду за свои великие заслуги». Довольный результатом, У-сянь обратился с просьбой к императору. Он сказал ему: «Я вернул тебе, солнцеподобный, главную радость жизни. Ты, могучий и великий, можешь отблагодарить нас только одним способом. Отпусти нас с Су-нюй от своего двора. Чтобы мы могли вернуться в наши горы для любви и дружбы. Там мы будем практиковать дао любви и совершенствоваться в этом искусстве…»

Дочитав трактат до этого места, Лаврентий Павлович снял пенсне, вздохнул и подумал: «Нашелся бы такой умелец, который бы заставил мою любимую жену стать хоть чуть раскованней в постели… Но что же было дальше с этим китайско-индийско-тибетским доктором?»

«Императору не хотелось отпускать от себя эту парочку. Он грозно нахмурил брови и сказал:

— Ты научил меня всему, что должен уметь и знать мужчина. Ты объяснил мне, что нужно иметь равноправие женщин. Показал все шестьдесят четыре искусства любви, рассказал о типах мужчин и женщин, о чувственных отношениях. Об объятиях и поцелуях, о щипках и царапинах. Об укусах и усладах. О движениях взад и вперед. Об эротических восклицаниях. О способах совокупления. Но я слышал, что ты знаешь больше! И хранишь для себя секрет вечного наслаждения. Как не теряя цзин, удовлетворить хоть десять женщин и беспрерывно заниматься любовью. Если ты покажешь мне, как действовать, чтобы наслаждение было непрерывным, я дам тебе миллион золотых монет…

— О великий император! — ответил ему У-сянь. — Я готов научить тебя этому. И мне не надо никакой платы. Тем более в миллион золотых монет. Отдай мне Су-нюй и отпусти нас на свободу!

Долго думал о его предложении грозный император. И даже обратился за советом к своей наложнице Ю-дрок. И, конечно, та, чувствуя в Су-Нюй соперницу, посоветовала ему то, что было выгодно ей. Отпустить великого врача и его подругу.

Так они достигли соглашения.

* * *

У-сянь объяснил императору, что оргазм и потеря цзин — абсолютно разные вещи, и научил Хуанди бесконечно наслаждаться любовью, не теряя жизненной силы. Император в знак благодарности отпустил их, наградив по-царски и выдав охранные грамоты.

У-сянь и Су-нюй вернулись в горы. И великая наша мать Вселенная дала им долгие годы совместной счастливой жизни. А после они покинули этот мир вместе и достигли «высокого неба», на котором пребывают и сейчас».

Легенда о чудесном докторе закончилась. Но рукопись имела не только эту часть. Дальше была вторая, которая называлась просто и завлекательно: «Секреты и техники».

Берия полистал ее. Это был вполне научный медицинский трактат с большим количеством анатомических рисунков. Он понял, что на изучение данного труда уйдет немало времени, и отложил рукопись, утешая себя тем, что изучит ее позднее.

А сейчас надо было заниматься не грезами любви и древними техниками, а прозой жизни. Разбираться с многочисленными и требующими внимания делами.

«Потом дочитаю», — подумал нарком, убирая рукопись ламы в сейф…

* * *

С тех самых пор, улучив хоть одну свободную минуту, грозный нарком с мальчишеским интересом изучал наставления древнего восточного доктора. Изучал, чтобы потом попробовать их на практике.

XIII

«Ну, слава Богу! Избавил меня Иосиф от этой грязной работы! Со дня на день подпишем акт о разделении наркомата. И можно будет заняться хозяйственными делами. Что ж, приятно! Правда, Коба умеет подковырнуть. Не преминул и в этот раз, когда я получал маршальское звание, сказать, что, мол, двоих твоих предшественников мы расстреляли. Так что смотри, Лаврентий, как говорится, «мотай на ус». Предупредил. И назначил заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР.

По формальным признакам после раздела НКВД моя власть вроде уменьшилась. Теперь Меркулыч занимается разведкой, контрразведкой, следствием, надзором за армией. У него под руками вся агентура. А я курирую ГУЛАГ, внутренние войска, пограничников, милицию и даже пожарных. Но теперь по линии Совнаркома к ним прибавились лесная промышленность, нефтяная отрасль, цветные металлы, речной флот. И много чего еще!

Но все-таки и тут его подозрительность сказалась. Поставил ко мне заместителем Виктора Абакумова. Чужого человека. Явно надзирать поставил. Ну и хрен с ним! Я теперь вошел в круг избранных, тех, кто все и решает. А с такими, как Жданов, Маленков, Хрущев или этот Вознесенский, надо держать ухо востро! Да и старых товарищей, которых вроде как слегка подвинули, — Кагановича, Молотова, Ворошилова, Микояна — обходить не надо. Поласковей с ними надо…

В общем и целом все идет хорошо. Только что-то слегка саднит на душе. Что-то мне не удалось…»

Берия задумался, вспоминая, что его беспокоит, что сидит где-то в сознании, не дает ему радоваться жизни. Что он затолкал в «дальний ящик».

Осознание пришло через минуту Ну, конечно! Это его вчерашний доклад. Да, да! Он был у вождя, ходатайствовал за наркома боеприпасов Бориса Ванникова, которого арестовали, судя по всему, с подачи Кулика и Жданова. Ну и попутно, аккуратно так, доложил о своих изысканиях по урановым делам. Он не из тех, кто, потерпев неудачу, успокаивается и отступает. Не удалось получить информацию в Тибете, но она, похоже, есть у немцев, а возможно, и у англичан. Надо только ее собирать и просеивать. Для этого нацелили агентуру, и кое-что получилось выяснить. Например, то, что после экспедиций «Аненербе» в Тибет резко активизировались немецкие ученые. Отто Ган и Фриц Штрассман осуществили искусственное расщепление ядра урана. После этого зашевелились, «загудели» и, похоже, заработали в одном направлении и все остальные.

26 сентября 1939 года Управление армейских вооружений собрало специалистов в области ядерной физики. На нем приняли решение засекретить все работы, имеющие отношение к урановой проблеме и осуществлению программы, названной «Урановый проект».

Ученые считали, что могут создать бомбу приблизительно за год. Но они были не одни такие. Гонка началась нешуточная. В августе 1939 года двое физиков Лео Силард и Юджин Вигнер составили письмо президенту Рузвельту и попросили Эйнштейна подписать его. Рузвельт познакомил с этим письмом свой аппарат и назначил своего советника Лаймана Бригна главой уранового комитета. Тот собрал всю команду экспертов вместе. В том числе этих Силарда, Вигнера и добавил к ним Теллера. Они решили, что создать бомбу можно. И Рузвельт велел организовать специальное бюро научных исследований и разработок. Со дня на день это дело должно было быть оформлено официально — приказом президента.

Англичане тоже не дремлют. Еще в июне 1939 года двое их ученых — Отто Фриш и Рудольф Пайерлс — в Букингемском университете рассчитали, сколько надо урана-235, чтобы обеспечить реакцию. Получилось не так уж и много. Порядка десяти кило.

Англичане включились в гонку. Создали так называемый «Комитет Томсона». И начали шуровать. Этот Рудольф Пайерлс обратился к советнику Черчилля, и тот поддержал его. Собрали свою команду под руководством Джорджа П. Томсона: Джеффри Тейлора, Отто Фриша, Клауса Фукса… Теперь предоставили американцам доступ к своей информации по проекту. Похоже, у них намечается какой-то альянс. А нам, конечно, надо за всем этим внимательно наблюдать и нащупывать подходы.

Хотя почему только одни подходы? Недавно у него, наркома, был в гостях интересный парень — молодой да ранний Роберт Оппенгеймер. Жил пару недель в доме. Познакомился с сыном Серго. Они общались. Обедали вместе. Берия этого Роберта водил по институтам. Он приехал сюда со своей идеей создания бомбы колоссальной разрушительной силы…

Да что американцы, англичане, даже япошки и те зашевелились. У немцев все есть, чтобы бомбу создать. А у этих практически ничего. И то какой-то их физик, который работал в Европе, в Кавендише и в Геттингене, подружился с Бором и Эйнштейном. Нахватался от них идей. А вернувшись в Страну восходящего солнца, этот Йосио Нисина начал заниматься исследованиями по расщеплению атома. И уже в 1937 году построил циклотрон. Им заинтересовались японские военные. В частности, генерал-лейтенант Такео Ясуда, возглавляющий научно-исследовательский институт армейской авиации. Они изучили этот вопрос. И тоже пришли к выводу, что создать бомбу можно. И уже военный министр Хидэни Тодзио эту идею одобрил…

Гонка началась. И ее уже не остановить. Уран, который добывают в Чехословакии, больше не экспортируется — весь уходит в Германию. Запасы тяжелой воды они пытались захватить в Норвегии. Там запускается завод по ее производству. Американцы вывезли все запасы урана из Африки. Нельзя дождаться, чтобы Германия получила такое оружие раньше нас…

И вот с этими своими собранными с помощью разведки по крупицам данными он подкатил к Кобе. Но у Кобы и у П,К свои резоны. Война приближается. Надо все силы, все ресурсы вкладывать в подготовку, а тут он со своими прожектами. Финны опять же. В общем, подход, как говорится, не удался. Жаль. Но горевать и сопли жевать некогда. Тут такая махина дел наваливается, что можно под нею и загинуть…

Хорошо, что есть отдушина.

И нарком представил себе сегодняшнюю встречу с очередной барышней. «Она утешит. Скрасит горечь этой неудачи».

* * *

Попав после Грузии в Москву с ее бешеным ритмом работы, Берия почувствовал себя белкой, которая день и ночь бегает в колесе.

Если раньше у себя в Закавказье он мог расслабиться, отдохнуть, поиграть в волейбол и «пошалить» с женщинами, то здесь на отдых и просто «на жизнь» времени не было. Сталин требовал полной отдачи. Мог вызвать или позвонить в любое время дня и ночи.

Как-то сами собой ушли из жизни наркома все занятия, которые позволяли ему чувствовать, что он живет, наслаждается этой жизнью во всех ее проявлениях. Единственным развлечением и отдыхом стал секс. Только эмоции и переживания, связанные с ним, помогали ему поддерживать себя в физическом и эмоциональном тонусе. Лаврентий Павлович был тонко организованной, артистической, творческой натурой, и женщины давали ему разрядку, заставляли хоть на время забыть суровые реалии жизни в золоченой клетке, надзирателем над которой судьба поставила сурового, подозрительного и безжалостного вождя.

Берия чувствовал, что без этой отдушины он окончательно потеряет себя как личность и превратится в часть системы, созданной волей Джугашвили. Станет просто винтиком бездушной, страшной силы под названием «государственный механизм». О том, чтобы противопоставить себя тому механизму, не могло быть и речи, но найти в нем какую-то «форточку» для глотка свежего эмоционального «воздуха» было можно.

Берия нашел его во встречах с женщинами. Сначала он возил их то на дачу, то в какой-нибудь санаторий. А потом, как человек творческий и одновременно деловой, все упростил и сделал максимально комфортным.

Недалеко от работы, в одном из тихих переулков Москвы, где еще сохранилось немалое количество дореволюционных усадеб, он приказал сделать явочную квартиру, обставить ее и передать ключи своему «прикрепленному» для охраны Рафаэлю Саркисову.

Постепенно Саркисов стал набирать «контингент» из красивых и доступных женщин. Тут было несколько красивых девушек из дома моделей, актрисы, студентки и даже проститутки, обслуживавшие иностранцев и связанные с комиссариатом.

Со временем Саркисов составил специальные списки этих женщин. Обычно, с утра, выезжая на работу, нарком прикидывал про себя, с кем бы он хотел сегодня «переведаться». Остановившись на каком-либо «розанчике», Лаврентий Павлович давал указание охраннику: доставить, например, Майю Субботину сегодня к шести часам. И отправлялся по делам. Пока он разгребал свои многотрудные дела, Саркисов созванивался с очередной подругой, а потом, договорившись, ехал с помощником в ресторан — за обедом.

К шести часам на явочной квартире уже был накрыт шикарный стол. Тут было все, о чем можно было мечтать в это трудное время. Шашлычок из осетринки, цыплята табака, филейчики куропаток, фрукты, виноград и, конечно, самое лучшее грузинское вино.

Берия был гурманом и любил все самое изысканное. Кроме того, он, как ни странно, старался выглядеть «рыцарем на белом коне» и хотел, чтобы эти женщины его любили.

Галантный кавалер, он иногда сам заезжал за красоткой. И как только она «впархивала» в салон, тут же вручал заготовленный Саркисовым роскошный букет.

А дальше все шло по установленному порядку. Машина въезжала во двор усадьбы, ворота закрывались, и нарком вместе с очередной красотулей проходил в зал, к накрытому столу. Они обедали. А если быть точнее, ужинали. И, выпив хванчкары, удалялись в спальню.

Если у наркома вечер был свободным, он оставался с дамой на всю ночь. Если нет, то проводил на объекте два-три часа, а затем возвращался в наркомат, чтобы продолжить борьбу с врагами и строительство социализма в отдельно взятой стране.

Утром, забирая даму из гнездышка, Саркисов в обязательном порядке предлагал ей огромный цветочный букет.

Берия вел себя так умело, что многим из этих красавиц начинало казаться, что они неповторимые и единственные. Конечно, он мог бы и не плести такие «кружева». Но он понимал, что женщины хотят верить в свою исключительность. И любовная отдача в таких случаях всегда больше, чем произведенные затраты.

Некоторые из его подруг служили ему долго. И он помогал им в их зачастую нелегкой жизни — получить квартирку, пристроить ребенка, помочь на работе, повысить в должности мужа. И опять же женщины благодарили его как умели. В постели.

Сегодня как раз его и ждала такая утешительница — красотуля, с которой он и хотел отпраздновать свою маршальскую звезду. Что там поздравления коллег и завистников, когда он будет глядеть в восторженные глаза этой женщины. Да, кстати говоря, с этой мастерицей он и попробует сегодня те увлекательные вещи, которые узнал из трактата, изъятого у хамбо-ламы Доржиева.

* * *

Она была прекрасна той редкой северной красотой, что встречается все реже и реже. Отличные, словно налитые округлые формы. Белая, северная, не поддающаяся солнцу, чистая кожа. Зеленовато-голубые глаза. Словом, как в песне, «круглолица, бела, словно тополь, стройна и платочком шелковым покрыта». Густые, светлые с рыжинкой волосы. Крохотный, чуть курносый носик. И пухлые, жаждущие губы.

Они сегодня встречались не впервые. Но все равно наркома волновала эта встреча. Потому что каждый раз перед свиданием он чувствовал себя маленьким мальчиком, стоящим на пороге тайны… И тайна эта — женщина. Каждая. Что там у нее внутри? В голове? Сложится ли их дуэт в постели?

Сегодня все как всегда. Но есть и что-то новое. А новое — это его знание. До того, как он познакомился с рукописью, для Лаврентия все было просто. Главным был он сам. Его ощущения, его восторги. А так как он был, в сущности, просто горячий, нетерпеливый, восточный, а точнее грузинский, мужчина, то его быстрый напористый темперамент требовал быстрой и мощной разрядки. Так что стоило ему оказаться с подругой наедине, на простынях, как он немедленно принимался за дело. Пару минут — и он уже садился на край кровати, опустошенный и разгоряченный.

Проходила четверть часа, и, чуть передохнув, смуглое крепкое тело снова требовало женщину. Берии казалось, что его неутоленное, постоянное желание и готовность нравятся его подругам. Но, оказывается, это было не так.

Восток — дело тонкое, Лаврентий. Ему вспомнились мудрый У-сянь и его наставление о том, что касается важности удовлетворения женщины. Восточный доктор сравнивал мужчину и женщину в постели, как огонь и воду. Огонь горит бурно и ярко, но он легко гасится водой.

У-сянь писал, что мужчине принадлежит Ян. Особенность Ян в том, что он легко возбуждается, но и легко отступает. Женщине принадлежит Инь. Особенность Инь в том, что ее трудно возбудить, но столь же трудно насытить.

Поэтому сегодня Лаврентий решает не торопиться. Медленно, как только это возможно, он переходит к ласкам. Поцелуй и еще поцелуй. Целует грудь, живот. При этом чувствует, как его подруга начинает часто и тяжело дышать, ее тело расслабляется. Наконец он слышит, как она тихо шепчет ему на ухо: «Ну, иди же ко мне».

Его не надо звать дважды. Проходит минута, и его «нефритовый молот» уже в «темных воротах». Теперь главное для него — не «завершить процесс» преждевременно. И тут ему на помощь снова приходит мудрый китаец.

Чувствуя, что дело идет к этому, Лаврентий останавливается буквально у края пропасти, делает глубокий вдох. Желание ослабевает. Теперь он может продолжить. И так повторяется несколько раз.

Он уже не горячий, торопливый, как юнец, любовник. А мужчина, твердо знающий, чего он хочет и добивающийся этого. Он меняет ритм движений и глубину, то ныряя в «долину глубокой камеры», то касаясь «нефритовым стеблем долины зубцов водяного каштана».

Так в этой игре шли минуты за минутами. Лаврентий чувствовал, как постепенно набирает температуру этот прекрасный «самовар», как «закипает» его Татьяна. «Еще чуть-чуть! Еще пару минут!» — повторял он про себя, стараясь изо всех сил удержаться «на краю».

Он видел, что его тяжело дышащая партнерша «горит синим пламенем», и начал, как опытный возничий, поворачивать коня то влево, то вправо.

«Ну, все. Не удержусь! Не могу больше!» — бормотал он про себя, чувствуя, как быстро-быстро приближается к точке невозврата, и уже из последних сил продолжал «бешеную скачку». И в это мгновение каким-то звериным, нечеловеческим, задним умом ощутил, как что-то происходит внутри этого прекрасного женского тела.

— А-а-а! Мама! — яростно закричала его «жертва», содрогаясь в конвульсиях от какой-то блаженной энергии, которая словно взорвалась внутри ее.

Поняв наконец, что его мокрая от напряжения, горячая подруга наконец «улетела», Лаврентий, тоже мокрый, как мышь, наконец финишировал. И через десять секунд медленно и вяло сполз на простыню.

Потом они, обессилевшие, долго лежали на широкой кровати. От избытка ощущений по щекам ее текли слезы, и она благодарно улыбалась сквозь них. А из ее лепетания и сюсюканья он узнал, что такое случилось с ней впервые в жизни. При прощании Лаврентий Павлович был вознагражден долгим благодарственным поцелуем и званием «самого любимого».

Странное дело. Ее прощальная нежность сегодня не вызвала у него раздражения. Он понял, что, подарив этой красивой женщине восторг и наслаждение, он открыл и для себя в сексе что-то большее, чем просто физическую разрядку и ощущение плотского счастья. И с этой встречи у него появился новый интерес, его творческая натура получила новый импульс, новый путь познания. Познания через любовь!

В этом телесно-духовном блаженстве на какое-то время ушла, растворилась в небытии его неудача в разговоре с вождем, его тяжкая необходимость принимать жестокие решения и постоянно давящее чувство ответственности за все. И даже чувство вечного страха тоже ушло.

XIV

— Ну, что ты принес на рассмотрение сегодня? — вопросом встретил Берия своего руководителя секретариата, когда тот с толстенной кожаной папкой с оттиснутым на поверхности «иероглифом» «На подпись» зашел к нему в кабинет.

После удачной «командировки» Берия чувствовал во всем теле звенящую легкость, можно сказать, даже ту самую дзен-пустоту, которой страстно жаждут овладеть многие и многие посвященные и ищущие. Можно сказать и по-другому: Лаврентия Павловича «распирало».

Поэтому, увидев в проеме двери унылую физиономию Людвигова, ему как-то захотелось зарядить того своей озорной энергией. И он, не выдержав серьезного тона, сказал:

— Мне недавно рассказали такой чудный анекдот. Зацени. — И, не дожидаясь подобострастной улыбки секретаря, стал рассказывать юморную штучку: — Как-то в одной деревне решили мужики послать к Сталину ходока, ну как когда-то к Ильичу посылали, с вопросами: «Что такое пятилетка? Чего она нам дает? Чего нам ждать от нее?» Пришел ходок к Сталину. Спросил. А тот и говорит ему:

— Выгляни на улицу! Видишь, авто едет?

Мужик в ответ:

— Вижу!

— Так вот, в конце пятилетки они будут ехать одна за другой, одна за другой!

Потом подвел к другому окну кабинета. Показал на поле. И говорит:

— Видишь, в поле трактор пашет?

— Вижу!

— Ну так вот, к концу пятилетки они будут идти один за другим, один за другим и пахать. Понял?

— Понял! — сказал мужик. И уехал.

Вернулся в деревню. Собрал народ. Разъясняет политику партии. Показывает на улицу:

— Видите, мужики, нищий идет?

— Видим, батюшка!

— Вот, в конце пятилетки они будут идти один за другим, один за другим… Понятно теперь?

И, закончив анекдот, сам нарком, аппетитно показывая слегка кривоватые передние зубы, весело расхохотался. Отсмеялся, глянул на реакцию опасливо подхохатывающего Людвигова. Ему нравилось вот так вот смущать людей. Ставить их в неловкое положение. Это его забавляло. Помолчал. И уже серьезно сказал:

— Докладывай!

И пока молодцеватый секретарь честно, по-военному излагал ему суть принесенных протоколов, решений, записок, докладных, нарком, загадочно улыбаясь, молча сидел в кресле. Вспоминал вчерашние полеты «во сне и наяву».

Но все равно слушал внимательно. И когда в речи промелькнуло словосочетание «бурят-монгольское дело», остановил доклад и спросил:

— Ну что, разобрался наш уполномоченный с тамошней контрой? Что там на самом деле? Доложи подробнее!

Людвигов достал из папки записку, доставленную вчера курьером, и ознакомил наркома с фактами, которые накопал проверяющий.

Нарком прикрыл глаза и как будто уснул в кресле. Но старый товарищ знал, что Берия вовсе не дремлет, а внимательно и сосредоточенно слушает его длинный монолог.

Сначала в докладной, как и положено, описывались успехи органов в борьбе с контриками:

«За два года борьбы было арестовано более 6836 человек. Из них осуждено около пяти тысяч…»

— Точнее! — запросил Берия.

— Четыре тысячи девятьсот семь! Из числа осужденных к первой категории — расстрелу — приговорено 2483 ламы. В их числе было 549 шпионов и диверсантов из 13 государств. Из них 347 японских шпионов. Кроме того, за два неполных года выявлено 626 изменников Родины, диверсантов, вредителей, террористов и контрреволюционных агитаторов. Наибольшую группу из них составили представители дамской панмонгольской контрреволюционной, повстанческо-диверсионной и вредительской организации, по делу которой на февраль 1938 года было арестовано 2026 человек. Из них лам было 1303. Руководителями ее признаны Агван Доржиев и все руководство БМАССР во главе с М.Н. Ербановым… По мнению наркома внутренних дел БМАССР Ткачева, эта вражеская организация была создана еще в период Гражданской войны и столь долго действовала конспиративно…

Берия молча прослушал ту часть доклада, которая касалась «успехов», а вот когда пошла правда о том, как они были достигнуты, встрепенулся и жестко уставился сквозь стекла пенсне на Людвигова. Но тот, не смущаясь, продолжал сыпать фактами и цифрами:

— «На первом этапе разворачивающихся чисток большая часть работников правоохранительных органов считала, что история об антисоветской дамской группе полностью вымышлена. Судя по всему, поэтому в 1937 году внутри НКВД БМАССР была вскрыта и ликвидирована антисоветская, правотроцкистская, националистическая, шпионско-диверсионная группа. В ней состояли сам начальник областного управления НКВД БМАССР Д.Д. Никифоров, офицеры-следователи Л.Е. Помытов, Д.Ц. Чимытов, С.Ч. Чимдун, Г.М. Мытыпов, К.К. Сиелит. Их дело взял на контроль первый заместитель Ежова — Фриновский».

Нарком прокоментировал этот факт просто:

— То есть сначала ликвидировали тех, кто не согласился лепить липовые дела? Так, Людвигов?

— Похоже, так!

— Читай дальше.

— После этого пошли «успехи», о которых я сказал раньше.

— А что теперь?

— Ну, во-первых, чтобы ускорить работу и резво прикрыть дела по массовым арестам, их стали собирать в такие «общаки». То есть «дело десяти», «дело пятнадцати — пятидесяти». А все вместе «слепили» в обширный всереспубликанский заговор, во главе которого поставили Доржиева. Как показывают допросы этих горе-следователей, таких как Будажабэ, Санжицыренов…

— Как-как фамилия первого?

— Будажабэ…

— Язык сломаешь. Ну, ну!

— …Они производили аресты лам не только без санкции прокурора, но даже не имея списков, кого надо арестовать. Они ездили на машинах по всему краю и хватали первых попавшихся лам. Арестовывали, грузили в машины и везли в Улан-Удэ. И только когда привозили, начинали устанавливать их личности.

— Даже так!

— А уже потом, установив, кого арестовали, придумывали им вину. Кто, мол, шпион японский, кто вредитель…

— Лупили небось?

— Еще как! Обычно на первом допросе пойманный не соглашался взять на себя вину. А вот на втором уже подписывал всё. У них была такая практика. Конвейерный допрос в течение нескольких суток, стойка арестованных по нескольку суток на ногах, избиение палками… Били все. И сам новый народный комиссар Василий Алексеевич Ткачев, и зам его Полканов Николай Дмитриевич, и начальник третьего отдела Леонид Иванович Гайновский, и начальник второго отдела НКВД Кочетков Сергей Георгиевич. Особенно зверствовал оперуполномоченный с говорящей фамилией Андрей Митрофанович Трибой. Ну и остальные, глядя на начальство, старались выслужиться. Били палками прямо в кабинете наркома. Люди не выдерживали, давали показания на своих знакомых, друзей, родственников. Дело росло. Старались так, что только за два года в тюрьме умерло от истощения, выпадения кишок, переломов ребер дубинками, кровоизлияний, воспалений мозга больше пятисот человек.

— То есть они забили насмерть полтысячи человек?!

— Ну! — развел руками Людвигов. — План выполняли! Тут вообще доходило до абсурда. «Тройки», которые лепили приговоры, даже не видели обвиняемых, зачастую приговаривали к высшей мере, не имея на руках обвинительных заключений. При приведении приговоров в исполнение людей не проверяли, в результате чего вместо осужденных к ВМН расстреливались неповинные лица. Были случаи избиения людей даже перед казнью. Особенно зверствовали Полканов и Гайновский с участием Леонтьева. Они избивали палками перед расстрелом в кабинете у самого наркома Ткачева, прокурора БМАССР Гросса, заведующего промотделом обкома ВКП(б) Верходубова. Сам нарком Ткачев искалечил в своем кабинете секретаря Кяхтинского райкома ВКП(б) В.С. Иштана, председателя райисполкома В.Е. Ильина. Избил до полусмерти и дал команду своим помощникам продолжать пытать дальше… Читать дальше? — спросил Людвигов. — Тут еще много!

— И как они это все объясняют?

— Да просто! Ссылаются на директивные указания партии и правительства СССР, что, мол, применение физического воздействия в практике допущено с 1937 года с разрешения ЦК, которое «считает, что метод физического воздействия должен применяться и впредь в виде исключения в отношении явных врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод».

Нарком тяжело вздохнул:

— Заставь дураков Богу молиться — они и лоб разобьют. В том-то и дело, что в виде исключения. Чем проверка закончилась?

— Вы же, Лаврентий Павлович, знаете. У нас быстро решают. Дело на истязателей было направлено в военный трибунал Забайкальского военного округа. Он его рассмотрел. И приговорил Ткачева-наркома, Полканова и Гайновского к ВМН. Их тут же расстреляли. Кочетков и Трибой получили десять и восемь лет лагерей.

— Эти трое и допрашивали Доржиева?

— Ну да. Все трое расстрелянных и допрашивали хамбо-ламу Доржиева.

— Засранцы, так им и надо! — произнес надгробное прощальное слово народный комиссар. — Такое дело нам угробили. Одно слово — заставь дураков Богу молиться, они и лоб разобьют! — повторил он. Помолчал. И добавил: — Ну, что там у тебя еще? Давай выкладывай.

— Фотографии!

— Покажи!

И нарком долго смотрел в скуластое, плоское лицо знаменитого ламы. С крепко сжатыми челюстями и как будто погруженным внутрь себя взглядом узких черных глаз.

— Крепкий был мужик! — наконец произнес он. — И в бабах разбирался! — посмотрел на стоящего возле стола Людвигова. Увидел его чуть ироничное выражение лица и спросил: — Что еще?!

— Лаврентий Павлович, тут мне рассказали одну историю, которая приключилась с нашим уполномоченным, который разбирался с делами в Ростовской области.

— Что за история? Смешная?

— Почти анекдот.

— Ну, расскажи! — позволил нарком, понимая, что начальнику секретариата не терпится.

— Так вот, направили мы разбираться с делами туда человека из Воронежа. Толкового полковника, непьющего, делового. Тот приехал. Ему выделили кабинет прямо в здании местного НКВД. Принесли гору дел. Ну и начал он работать. Читать эти дела. Делать заключения. Прошел месяц. Он все читает. Покурит. Поест. И опять за папки.

А однажды вечером, когда все уже ушли с работы, звонит проверяющий дежурному по управлению и просит у того домашний телефон генерала — начальника областного НКВД. Тот сначала не дает. Зачем, мол. Ночь. Дождись до утра. Проверяющий настаивает. Дай. И все. Срочное дело. В конце концов дежурный уступает. Как-никак прикомандирован Москвой. Дает телефон. Представляете? Генерал спит. А тут в три часа ночи звонок. Тот спросонья понять ничего не может. Кто звонит? Зачем? Пока очухался. А полковник ему докладывает. Так и так, товарищ генерал. Сегодня ко мне с целью вербовки осуществляли подход агенты немецкой, английской и японской разведки, которые так и действуют в городе. Но я на их подходы не поддался… Ну и так далее и тому подобное… Генерал послушал, успокоил проверяющего. Лег спать.

Утром руки в ноги и на работу. Сразу вызвал себе замов. Первого по оперативной работе. Второго. Так и так. Вы что-нибудь знаете о том, что тут у нас прямо в управлении вражеские агенты людей вербуют? Те только пожимают плечами. Откуда, мол, такое? Он вызывает дежурного по управлению. Ты телефон давал полковнику-проверяющему? Тот тоже отвечает: никак нет. Ничего подобного! Тут генерал как взревел! Давайте его сюда! Вызвали этого полковника. «Ты звонил ночью?» Он отвечает: никак нет.

Короче, заговор молчания. Никто ничего не знает. У начальника управления начинается истерика. «Вы что, сговорились? Хотите меня сумасшедшим выставить?» И тут зам по оперативной работе говорит: «Так дежурный-то утром сменился. В восемь часов. Надо того, кто ночью дежурил, вызвать!» Сообразили наконец. Пришел дежурный офицер. Доложил. Да, давал телефон прикомандированному. Потому что он настаивал. И был как бы слегка не в себе. В общем, разобрались. В конце концов полковник дочитался до того, что у него «крыша поехала». Глюки начались. И он вообразил все. А утром проспался и то ли забыл все, то ли сделал вид, что забыл… Такая история.

— Да, — вздохнул Берия. — С этими шпионами, вредителями, саботажниками столько наворотили, что теперь и у любого нормального крыша едет. Все ищут, все подозревают. Ну а с этим полковником-то что?

— Отправили в санаторий на лечение.

— Характерная история, — заметил Берия. — Ладно, товарищ Людвигов, иди пока. Надеюсь, к тебе еще не осуществляли вербовочный подход чьи-либо шпионы?

Людвигов понял, что нарком, по своему обычаю, шутит, и ответил в тон:

— Если кто-то будет, я вам позвоню, товарищ нарком, — и, помолчав, добавил: — Ночью!

Оба рассмеялись.

Часть II

Москва — Берлин

Формула победы

I

Черное, пустое небо, в котором сверкали стылые, ледяные звезды, молча взирало на то, как то там, то здесь гасли огоньки жизни. Царь Голод и князь Холод безраздельно правили в умирающем городе.

Петербург — некогда столица и сердце великой империи — еще содрогался в корчах. Единственной артерией, которая поддерживала жизнь в городском организме, была ниточка дороги, протянувшаяся через гигантское ледяное поле. На кончике этой ниточки повисли жизни миллионов живых существ. Стоит перерезать ее — и впереди у них только мучительная смерть.

По этой нитке тянутся в ту и другую сторону темные автомобильные колонны. Словно призраки надежды, скользят полуторки и «доджи» по ладожскому льду мимо пробитых бомбами полыней, спрятанных за снежными валами зениток и дощатых балаганов, в которых можно переждать пургу.

По этой же ниточке надежды, названной «Дорогой жизни», бредут томимые голодом и холодом люди. Солдаты, труженики великой войны. Среди них и он, изможденный, измученный, но несломленный. Тот, чья участь определена давней встречей с крылатым даймоном в начале его пути. И имя его пророк.

«Какие радужные надежды, какие смелые мечты связывали люди с этим новым веком. На сцену истории вышли новые персонажи, которые решили построить новый мир, создать нового человека.

Масоны Временного правительства в России под своим неизменным лозунгом «Свобода, равенство, братство!» вывели народ из оцепенения, казалось бы, шагнули в царство справедливости.

И… рухнули. Не оправдали надежд.

На смену им со своим проектом создания нового человека пришли коммунисты. Но мировая война, а потом катастрофа Гражданской и общее одичание рода человеческого не позволили создать «рай на земле», а только кинули народ в пропасть братоубийства.

Руководители проекта создания нового человека решили сначала расчистить место. Истребить поголовно «старых людей». Тех, кто, по их мнению, уже не может быть использован при строительстве нового мира. И благодетели человечества превратились в его палачей.

Вся история советской власти за четверть века — это история волнами надвигающихся на страну репрессий. Убивали не за преступления. И даже не за образ мысли. А только за то, что в силу происхождения и образования человек в принципе мог мыслить иначе, чем предписывали большевики. Даже преступления средневековой инквизиции меркнут на фоне сталинских репрессий.

В Средние века кто-то писал на человека донос. Его пытали. Что ему оставалось? Оговорить себя. Правда еретик! Значит — на костер!

Теперь даже этим не утруждались. Уничтожали сословиями. Ставят клеймо: дворянин, священник или из купцов. Значит, в принципе может иметь мысли непролетарские. В расход его! И опять же план. Разнарядка, спущенная сверху. Убить столько-то. «Стереть в лагерную пыль» столько-то. Выполнил план — честь и хвала тебе. Ты «передовик по убийствам».

Идет солдат и пророк по Дороге жизни, а мысли текут тягучие и жгучие. Узнай кто из рядом бредущих, донеси — и не миновать тебе общей участи инакомыслящих.

Но как не думать? Вся страна думает. Народ затаился, а все равно мысль, эта самая огромная сила во Вселенной, проникает в человеческие сердца.

«Страхом и ужасом, а еще рознью и ненавистью правят большевики. А человек широк, особенно русский. В нем есть все. И зависть тоже. Вот и настраивают одних против других. Сказали: «Вы крестьяне, бедные, — хорошие. А богатые, кулаки, — плохие. Отберите у них имущество — и будет вам счастье». Позарились. Ограбили соседей. А счастья все нет!

А тут вслед за коммунистическим проектом создания нового человека появился второй — национал-социалистический, немецкий, или арийский. Только если коммунисты хотели счастья для всего мира, а Россию использовали в качестве топлива для разжигания пожара мировой революции, то немцы хотят счастья только для себя. За счет всех других народов. Поэтому, объявив себя «истинными арийцами», принялись убивать всех, кто не соответствует стандартам. Кого-то сразу, как евреев, цыган. А кого-то чуть позже — русских, белорусов, украинцев…

И вот два этих проекта столкнулись на поле битвы. Чем она закончится — не знает пока никто… Потому что за каждым из народов стоят великие небесные силы. И там, на небесах, ведут сражение не только силы света и дьявола, но еще и демоны великодержавия и их помощники…

Одно сейчас видно. Великое одичание всего человечества».

Так, в размышлениях о тяжком пути народов, идущих дорогой вечности к царству света, прошел солдат-пророк эту ледяную дорогу и в ночи вместе со всеми вошел в осажденный темный город.

Они шли по безлюдному Петербургу к месту дислокации. Мимо громад дворцов и соборов, мимо мрачных руин и суровых памятников. И когда наконец добрались до ночлега и улеглись, Даниил вдруг почувствовал всеми фибрами души, что какая-то неведомая сила поднимает его с лежанки и мгновенно перебрасывает куда-то вверх, на смотровую площадку Исаакиевского собора, где на краю ее стоит суровый даймон.

— Вот мы и встретились с тобою, — произносит он, направляя свой огненный взор прямо в глаза Даниила. — Потому что ты должен видеть это своими глазами! Борьбу непримиримейших начал! Предательство того игвы, который получил знание о сверхоружии, не позволило вооружить русский народ так, чтобы оградить его от войны. И теперь он вынужден биться насмерть за свою жизнь. Смотри!

И как будто кто-то распахнул перед Даниилом гигантский занавес. Он узрел сверху охваченную мировой войной планету.

Словно огненной змеей протянулся от Архангельска до Черного моря фронт. Тысячами огоньков отмечена на этой извивающейся по лесам и полям дуге боевая активность. Зарницы от залпов артиллерии, трассирующие огоньки работающих пулеметов, ползущие по земле стальные чудовища, летящие в небе, как саранча, самолеты.

А над всем этим, упираясь головой в небеса, а ногами, похожими на щупальца спрута, присосавшись к земле, царит демон великодержавия, третий уицраор России, великая демоническая сущность под названием Красный Жругр. Но он не просто царит над пространством. Он борется.

Приглядевшись, Даниил различает очертания его врага. Такой же гигантский, словно поднявшийся из жерла вулкана, черно-багровый, покрывший пол-Европы спрут. Это одетый в черные облака уицраор Германии. Его имя Укурмия.

Битва этих непримиримых демонических начал повергла в трепет и ужас сердце пророка. Он видел следствие этой битвы, ее окончательный итог — облака и потоки гавваха (энергии страданий живых существ), поднимающиеся от земли в космос. Туда, где, раскинув крылья-галактики от горизонта до горизонта, ждет свою пищу дьявол — Гаггунгр.

— Но это не конец! — произнес даймон. — Победа придет через великие страдания. И дух — народоводитель твоей Родины рано или поздно восторжествует.

Все исчезло. А солдат-пророк очнулся от видения в темном чреве громадной казармы, в полном страданий, умирающем от холода и голода городе.

II

Мотор взревел. Могучий ширококрылый повелитель неба начал свой разбег по подмосковному аэродрому.

Берия в боковое окошко видел, как от работы винта полегла волнами желтеющая трава, а провожающие, оставшиеся на земле, схватились за форменные фуражки.

«Бросок на Кавказ» начался. Критическая ситуация на фронтах заставила Кобу принять экстраординарное решение — направить в Сталинград и в Тбилиси двух своих самых энергичных помощников — членов Государственного комитета обороны Маленкова и Берию.

Георгий уже улетел в Сталинград. А Лаврентий Павлович чуть подзадержался. Собирал команду. Кроме ближайших помощников и заместителей он взял с собой в транспортные самолеты сто пятьдесят альпинистов, полностью экипированных специалистов по ведению боевых действий в горах. Они вылетали с ним, готовые с ходу выполнять боевое задание. Это специальное подразделение должно было попытаться блокировать горные дороги и остановить продвижение альпийских стрелков в Закавказье.

Лететь далеко и долго. Через Среднюю Азию. Первая посадка в туркменском Красноводске. Потом перелет через Каспий и вторая посадка в Баку. А после заправки еще один перелет — до Тбилиси.

А пока член ГКО всматривался через обрывки облаков в уходящую вниз землю, в эти бесконечные леса, поля, извилистые, проплывающие внизу реки. И пытался по приметам угадать, где они сейчас находятся.

В салоне транспортника, оснащенном рядами кресел с белыми чехлами, сидели его ближайшие помощники, заместители по НКВД: Всеволод Меркулов, Иван Серов, Богдан Кобулов. Дальше группа офицеров Генерального штаба во главе с начальником оперативного управления генерал-лейтенантом Павлом Болдиным.

В окошко нарком видел летящий чуть позади и ниже еще один транспортник. Там тоже его люди…

* * *

«Как же так случилось, — думал Лаврентий Павлович, — что Гитлер и на этот раз обманул нас? Во второй раз?»

Берия даже мысленно не хотел заострять этот вопрос и ставить прямо. Хотя задним умом понимал, что слово «нас» подразумевало в данном случае «великого и непогрешимого вождя».

Но несвоевременные мысли упрямо возвращались в нелицеприятном виде воспоминаний о 1941 годе.

Тогда, год назад, это было так.

Когда донесения разведки, а их в СССР было аж две, начали буквально «вопить» о нападении Германии, святой Иосиф написал Адольфу Гитлеру личное письмо, в котором задал несколько вопросов по поводу сосредоточения немецких войск у наших границ. И Гитлер ответил ему личным письмом 14 мая 1941 года:

«Я пишу это письмо в момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно достичь долговременного мира в Европе — не только для нас, но и для будущих поколений — без окончательного крушения Англии и разрушения ее как государства. Как вы хорошо знаете, я уже давно принял решение осуществить ряд военных мер с целью достичь этой цели. Чем ближе час решающей битвы, тем значительнее число стоящих передо мной проблем. Для массы германского народа ни одна война не является популярной, а особенно война против Англии, потому что германский народ считает англичан братским народом, а войну между нами — трагическим событием. Не скрою от Вас, что я думал подобным же образом и несколько раз предлагал Англии условия мира. Однако оскорбительные ответы на мои предложения и расширяющаяся экспансия англичан в области военных операций — с явным желанием втянуть весь мир в войну, убедили меня в том, что нет пути выхода из этой ситуации, кроме вторжения на Британские острова.

Английская разведка самым хитрым образом начала использовать концепцию «братоубийственной войны» для своих целей, используя ее в своей пропаганде, — и не без успеха. Оппозиция моему решению стала расти во многих элементах германского общества, включая представителей высокопоставленных кругов. Вы наверняка знаете, что один из моих заместителей, герр Гесс, в припадке безумия вылетел в Лондон, чтобы пробудить в англичанах чувство единства. По моей информации, подобные настроения разделяют несколько генералов моей армии, особенно те, у которых в Англии имеются родственники.

Эти обстоятельства требуют особых мер. Чтобы организовать войска вдали от английских глаз и в связи с недавними операциями на Балканах, значительное число моих войск, около 80 дивизий, расположены у границ Советского Союза. Возможно, это порождает слухи о возможности военного конфликта между нами.

Хочу заверить Вас — и даю слово чести, что это неправда…

В этой ситуации невозможно исключить случайные эпизоды военных столкновений. Ввиду значительной концентрации войск эти эпизоды могут достичь значительных размеров, делая трудным определение, кто начал первым.

Я хочу быть с Вами абсолютно честным. Я боюсь, что некоторые из моих генералов могут сознательно начать конфликт, чтобы спасти Англию от ее грядущей судьбы и разрушить мои планы.

Речь идет о времени не более месяца. Начиная примерно с 15–20 июня я планирую начать массовый перевод войск от Ваших границ на Запад. В соответствии с этим я убедительно прошу Вас, насколько возможно, не поддаваться провокациям, которые могут стать делом рук тех из моих генералов, которые забыли о своем долге. И, само собой, не придавать им особого значения. Стало почти невозможно избегать провокации моих генералов. Я прошу о сдержанности, не отвечать на провокации и связываться со мной немедленно по известным Вам каналам. Только таким образом мы можем достичь общих целей, которые, как я полагаю, согласованы…

Ожидаю встречи в июле. Искренне Ваш. Адольф Гитлер».

Да, такое письмо могло обмануть кого угодно. Но только не его, не Кобу. Потому что он и сам мастер притворства и знаток интриги. Человек, много раз обманутый и преданный, он, конечно, не поверил до конца Гитлеру. Но какую-то надежду тот в его душу заронил. Поэтому-то в «Известиях» появилось сообщение ТАСС, общий смысл которого заключался в том, что Германия нападать не собирается.

Не мог же Иосиф тогда знать, что, принимая на вооружение план «Барбаросса», Адольф Шикльгрубер подписал и план по дезинформации русских, который стал немедленно выполняться.

Замысел нападения на Советский Союз впервые был озвучен Адольфом за год до начала войны. В июле 1940 года. И до самого ее начала дорабатывался, доводился до совершенства.

В конце концов было создано три группы армий — «Юг», «Центр» и «Север».

Фюрер подписал директиву № 21 18 декабря 1940 года. Теперь уже ее текст не являлся секретом ни для Иосифа Виссарионовича, ни для него, Лаврентия Павловича. Сколько бы они дали за то, чтобы этот план попал к ним тогда, в сорок первом. Но не получилось. Ни разведка, ни антифашисты до него в полном объеме добраться не смогли. И только теперь, по прошествии времени, им удалось понять вероломное поведение Шикльгрубера.

Берия внезапно решил перечитать текст директивы, которую уже не раз читал и которая путешествовала с ним вместе с другими насущными документами.

«Директива № 21. План «Барбаросса»

Фюрер и Верховный главнокомандующий вермахта.

Ставка фюрера.

18.12.1940.

Верховное командование вермахта

Штаб оперативного руководства

Отдел обороны страны

№ 33408/40 только для командования руководство.

Совершенно секретно!

Только для командования!

Только для руководства!

Передавать только через офицера

9 экз.

Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии (план «Барбаросса»).

Сухопутные силы должны использовать для этой цели все находящиеся в их распоряжении соединения, за исключением тех, которые необходимы для защиты занятых территорий от всяких неожиданностей…»

Лаврентий Павлович дочитал до этого места и подчеркнул строки, которые говорили о том, что Гитлер собирался воевать и на Востоке, и на Западе.

«Вот это и была главная закавыка. Никто не мог поверить, и Коба тоже, что Адольф пойдет на такое, нарушив все законы жанра и установления великих немецких полководцев и политиков. И, конечно, такое решение фюрера, выходящее за рамки здравого смысла, говорит о его как минимум неординарности и как максимум гениальности. Коба не смог тогда разгадать этот ребус, потому что он, человек логики и прагматик, до такого бы никогда не додумался».

Поразмыслив в таком ключе, Берия снова взялся за чтение директивы.

«…Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советской России я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.

Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.05.41 г.

Решающее значение следует придать тому, чтобы никто не разгадал намерения осуществить нападение.

Подготовительные мероприятия высших командных инстанций должны проводиться, исходя из следующих основных положений.

1. Общий замысел…»

«Да, именно так, чтобы никто не разгадал намерения осуществить нападение, — подумал Берия. — И они все сделали правильно! А мы? А я? А Коба? Я развернул мощную разведывательную сеть под руководством Фитина. И она делала все возможное. Но почему же мы не достучались до вождя однозначно? Ладно, почитаю документы еще. Рано делать какие-то выводы!»

«Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной части России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых крыльев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено.

Путем быстрого преследования должна быть достигнута линия, с которой русские военно-воздушные силы будут не в состоянии совершать налеты на территорию Германского рейха. Конечной целью операции является создание заградительного барьера против азиатской части России по общей линии Волга — Архангельск. Таким образом, в случае необходимости последний индустриальный район, остающийся у России на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации…»

Лаврентий Павлович продолжил чтение, несмотря на то что в полете началась дикая болтанка.

Он вообще боялся летать. А тут воздушные ухабы, на которых тяжелая машина стала трястись и подскакивать вверх-вниз, как будто он не в воздухе, а на разбитой русской дороге. Он вцепился в подлокотники своего кресла и осмотрел трясущийся салон. Но у всех сопровождающих лица были непроницаемые. И он тоже решил не реагировать на тряску.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, занялся снова директивой фюрера. Прочитал второй параграф:

«2. Предполагаемые союзники.

1. В войне против Советской России на флангах нашего фронта мы можем рассчитывать на активное участие Румынии и Финляндии.

Верховное главнокомандование вооруженных сил в соответствующее время согласует и установит, в какой форме вооруженные силы обеих стран при их вступлении в войну будут подчинены германскому командованию.

2. Задача Румынии будет заключаться в том, чтобы своими отборными силами поддержать наступление германских войск на южном фланге по крайней мере в начале него, сковать силы…»

Берия дочитал до этого места и неожиданно для самого себя подумал: «А вот тут Адольф ошибся. Не одни румыны и финны пошли с ним. И вообще, какого черта мы рассказываем сказки о том, что воюем с Германией. Мы бьемся со всей Европой! И не хотим этого признать. Наверное, из идеологических соображений. Как же, мол, так! Все европейские страны пришли с фюрером нас грабить и убивать. А где же пролетарская солидарность? Куда она делась у двухсот тысяч итальянцев, что сейчас вместе с немцами идут по приволжским степям? А как объяснить бесчеловечность и жестокость венгров, что топчут Черноземье и рвутся к Воронежу? Франко прислал «Голубую дивизию» из добровольцев. Словаки, хорваты, французы, чехи, поляки — все они тут. А братушки-болгары? Вот уж на кого никогда не подумаешь! Тоже предали. И не в первый раз. Вся европейская рать идет травить русского медведя. А мы все стесняемся признать, что воюем с фашистским интернационалом. И воюем давно.

Это сейчас наши союзнички-англосаксы начали вякать против Гитлера. А когда война только разгоралась, они старательно помогали ему, подкладывали дровишки в костер. Подталкивали Гитлеру добычу, чтобы жрал и жирел.

Мировая война началась не вчера и не в тридцать девятом. Она началась с того момента, когда в Мюнхене англичане и французы сдали своих союзников — чехов. 1 октября 1938 года немцы вступили в Судетскую область. Поляки в этот же день захватили свой кусок. А венгры посмотрели на такое дело и тоже прибрали к рукам южные районы Чехии. Хищники делили добычу, которая почему-то не сопротивлялась.

Но это все равно была война. На ее первом этапе. Ну а на втором этапе уже один из агрессоров, Польша, оказался в положении жертвы. Ее распотрошили немцы. С молчаливого согласия англичан и французов. А мы просто вернули свое. То, что принадлежало еще царской России и на что поляки разинули рот в ходе Гражданской войны.

Да, святой Иосиф злопамятен. Полякам ничего не забыл и не простил. Сдавшихся в тридцать девятом к нам в плен велел отфильтровать. Отобрать тех, кто хотя бы мог участвовать в геноциде по отношению к красноармейцам, попавшим в плен в ходе советско-польской войны 1919–1920 годов. Набралось их немало — польских военных, жандармов, полицаев, охранников лагерей. Тех, кто, по его мнению, мог морить голодом и холодом десятки тысяч русских пленных. И по принципу «око за око, зуб за зуб» велел их расстрелять. А из остальных сейчас пытается создать польское войско. Только ненадежный это народ. Ну, да посмотрим…»

Нарком оторвался от своих невеселых мыслей и стал вглядываться в проплывающий внизу пейзаж. Немцы так глубоко проникли на наши территории на юге страны, дошли до Волги, что ему теперь, чтобы долететь в Закавказье, приходилось делать гигантскую петлю — лететь через Среднюю Азию. И пейзаж об этом наглядно говорил. Если раньше внизу простирались густые леса, частенько были видны крыши домов, дороги, линии электропередачи, то по мере движения на юго-восток все более заметной становилась бурая, выгоревшая степь, постепенно переходившая в полупустыню.

Редко-редко пересекали эти края какие-либо речки, заросшие по берегам кустами и деревьями. А озер и водоемов не было вовсе.

Он перестал смотреть вниз, откинулся в кресле, прикрыл глаза.

«Так что же все-таки произошло тогда, в сорок первом? Кто прозевал? Солдат у нас было на границе почти столько же, что и у немцев. Где-то почти по двести дивизий. Орудий и минометов у нас даже было побольше. Танков и самоходок аж в четыре раза. Почти шестнадцать тысяч против немецких четырех. Самолетов тоже. Вдвое больше. Так почему же отступали? А потому, что просто не умели воевать. Никто! Ни генералы! Ни рядовые!

Немецкий летчик при обучении делал налет в четыреста пятьдесят часов. А наш курсант был в воздухе тридцать. В пятнадцать раз меньше.

И так во всем. Низкий уровень подготовки танковых экипажей. Слабая подготовка артиллеристов. Рыхлая наша армия была. Рыхлая. А немцы отмобилизованы, у них порядок. Вот и ударили под дых так, что замутило…»

Он посидел. Мысль, покрутившись, вернулась к отправной точке.

«А главное, конечно, ударили внезапно. Потому что у немцев с первого дня, как они стали готовиться к войне, начал работать и план по дезинформации, в котором все было учтено. На всех уровнях. И даже лично Адольф был включен в этот план. И письмо это нашему вождю он писал, руководствуясь этим планом. Да что письмо! С августа сорокового немцы стали снабжать дезой резидента нашей разведки в Берлине Амаяка Кобулова. К нему приставили двойного агента латыша Берлинкса по кличке Лицеист. Так вот этого Лицеиста кормил информацией некий «старший лейтенант». И, судя по всему, за «старшего лейтенанта» выдавал себя сам Шикльгрубер. Он и руководил работой Лицеиста, который убеждал резидента, что Германия не собирается нападать на СССР.

Не отставали от фюрера и его соратники. В соответствии с планом они демонстрировали приверженность фюрера советско-германскому пакту. Убеждали наше руководство в том, что у Германии нет территориальных претензий, активизировали советско-германские контакты на высшем уровне. А в это время вовсю разворачивалась операция, направленная на маскировку подготовки Германии к войне с СССР.

Раз за разом фюрер повторял в каждом приказе:

«…Число офицеров, привлекаемых для первоначальных приготовлений, должно быть максимально ограниченным. Остальных сотрудников, участие которых необходимо, следует привлекать к работе как можно позже и знакомить только с частными сторонами подготовки, необходимыми для исполнения служебных обязанностей каждого из них в отдельности».

Но, как говорится, «шила в мешке не утаишь». И постепенно количество сообщений от наших агентов о том, что немцы готовятся к войне, все росло и росло.

Так уж сложилось, что в Советском Союзе после революции возникло две структуры, которые занимались разведывательной деятельностью в иностранных государствах. Это служба внешней разведки при Наркомате внутренних дел, которым руководит сейчас он сам. И Главное разведывательное управление Красной армии.

Работая самостоятельно, эти структуры конкурировали между собой. И поставляли информацию, сравнивая которую руководители государства имели более объективный взгляд на происходящие в мире события. Это как два глаза — вместе дают объемную картинку.

Так вот, в конце 1940 — начале 1941 года не только эти «глаза и уши» Кобы, но и шпионы по линии Коминтерна завалили руководство самыми противоречивыми сообщениями.

Наиболее мощно работали его люди — НКВД. У него, как говорится, на кадры «глаз-алмаз». Он поставил на внешнюю разведку молодого, умного и толкового Фитина. И тот не подвел. Агентурная сеть в Германии была одной из самых мощных, насчитывала множество «источников». Они работали в МИДе, штабах Верховного командования вермахта и люфтваффе, в военно-морской разведке, в государственной тайной полиции, а также в Министерстве экономики, управлении вооружений, в концернах и на заводах. Это была силища. Но особо ценными были агенты, которые можно назвать «бриллиантами» в короне. Брайтенбах — сотрудник гестапо. Старшина, настоящее имя Харро Шульце-Бойзен, — старший лейтенант, аристократ, вхожий в высшие круги рейха, сотрудник в разведотделе Министерства авиации Германии. Корсиканец — Арвид Харнак — доктор юридических наук, старший правительственный советник имперского Министерства экономики. Или еще Старик — тоже фигура масштабная, писатель, режиссер, доктор философии Адам Кукхоф. А за ними целая сеть. Целый, так сказать, «оркестр» из двух сотен людей.

Вообще, разведка из дела одиночек давно превратилась в систему. Поставляют информацию послы как из Германии, так и из других государств. Параллельно с ними строчат донесения резиденты службы внешней разведки. Этим же занимаются и военные атташе, которые чаще всего являются резидентами военной разведки. Ну и, соответственно, работает многочисленная агентура.

Так что разобраться в этом потоке иногда противоречивых сообщений было очень непросто. Ну а если противник специально занимается дезинформацией и подбрасывает в сеть то, что нужно ему, то тут, как говорится, «черт ногу сломит».

Так оно тогда и получилось. От такого потока, куда еще добавили «свою струю» англичане, у вождя, что называется, «ум за разум» зашел. В конце концов он попытался хоть как-то скомпоновать поступающую информацию. Приказал подготовить системные документы, надеясь, наверное, что по общему списку анализ будет точнее. Его аналитик Зоя Рыбкина тогда подготовила так называемый «календарь сообщений агентов берлинской резидентуры НКГБ СССР Корсиканца и Старшины о подготовке Германии к войне с СССР за период с сентября 1940 года по 16 июня 1941 года».

Перечень получился очень емкий. Впечатляющий. Но, к сожалению, это были в основном устные сообщения, а не документы. От Корсиканца поступило двадцать одно такое донесение.

Лаврентий Павлович и сейчас помнил многие из них, в которых Старшина предупреждал о том, что в беседах офицеры штаба немецких ВВС называют срок нападения на СССР, намеченный на июнь 1941 года. Или, уже перед самой войной, Корсиканец рассказал о выступлении Розенберга на закрытом совещании немецких хозяйственников, уже назначенных фюрером для управления оккупированными районами СССР. Разгорячившийся фашист тогда заявил им, что «понятие «Советский Союз» должно быть стерто с географической карты».

Свой «Перечень донесений военной разведки о подготовке Германии к войне против СССР (январь — июнь 1941 года)» подготовила тогда и военная разведка. И этот перечень подтверждал то, что сообщали и Старшина, и Корсиканец, и Брайтенбах, а также другие источники НКГБ. Агенты Наркомата обороны тоже были многочисленны и достаточно информированы.

А данные, поступавшие от Ильзе Штебе (Альта), Курта Велкиша (АВС), Рихарда Зорге (Рамзай), Герхарда Кегеля (ХВЦ), Гарри Робинсона (Гарри), Генриха Марлея (Феникс), Иоганна Венцеля (Паскаль), Леопольда Треппера (Отто), Шандора Радо (Дора), как теперь становится понятно всем, были точны и достоверны. Но тогда, в сорок первом, Коба сильно сомневался во всех. Доходило до того, что на донесении Меркулова от 17 июня 1941 года о том, что немцы вот-вот нападут, Коба своей рукой начертал резолюцию: «Т-щу Меркулову. Может, послать ваш источник из штаба Герм. Авиации к еб-ной матери! Это не источник, а дезинформатор! И. Ст.».

Как говорится, из песни слово не выкинешь. Вождь приглашал в Кремль Павла Фитина для докладов. Выслушивал его. И… поручал вновь и вновь перепроверить поступающие данные.

А разведке Наркомата обороны он не верил вообще. Потому что сам наступил на собственные грабли. Если он, Берия, вернул многих в наркомат после 1937 года и привлек свежие кадры, то военная разведка после репрессий, судя по всему, так и не оправилась. Вождь в мае 1937 года дал указание распустить сеть Разведуправления и создать ее заново. Так и указал: «Сеть Разведупра нужно спустить. Лучше распустить всю». Ну и как «распускали» — известно. Расстреливали. И набирали людей безо всякой подготовки.

Да и после начала войны в поисках виноватых Сталин приказал арестовать бывшего начальника военной разведки, Героя Советского Союза И. Проскурова. А ему, Берии, дал приказ ликвидировать его и других «виноватых» генералов без суда и следствия. Пришлось выполнять указивку Верховного. Тогда, в сорок первом, 28 октября в поселке Барбыш, в Куйбышевской области, их и расстреляли на основании его, Берии, предписания от 18/Х-41 года за № 2756/Б.

Ну а новый начальник разведки Красной армии, назначенный летом 1940-го, генерал-лейтенант Голиков уже старался, как говорится, «попасть в настроение». В Москве никто не хотел воевать с Германией. Хотели получать от разведки добрые вести. Поэтому Голиков, когда его пригласили к руководству страны, в конце марта 1941 года подготовил доклад, в котором хоть и говорилось о поэтапной подготовке нападения на СССР и, в сущности, в основных чертах рассказывалось о плане «Барбаросса», но выводы были сделаны приятные для начальственного слуха. Лаврентий Павлович их прекрасно помнит до сих пор:

«1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».

Хоть стой, хоть падай! Или «вот тебе, бабушка, и Юрьев день!». Когда начальник одной разведки говорит одно, а другой — совсем обратное, тут поневоле задумаешься. Где правда?

Тем более что англичане, заинтересованные в войне между нами и немцами, мастера провокаций и интриг, действительно подливали масла в огонь. И как тогда верить ребятам из «Кембриджской пятерки», которые тогда же перехватили секретную телеграмму МИДа Англии? В ней излагались основные положения плана нападения на СССР.

В общем, Кобе не позавидуешь. А еще больше не позавидуешь Меркулычу, который в тот период был наркомом госбезопасности и носил все эти донесения к руководству. Вот и приходилось ему с утра до вечера проверять и перепроверять своих агентов, направляя письма в берлинскую резидентуру.

Он отлично помнил, как Меркулыч приходил к нему за советом и приносил письма с пометками Джугашвили. И как они вместе готовили указания для резидентов. Такие, как то апрельское письмо № 46 от 1941 года. Память у него дай боже! Называлось оно «О Старшине и Корсиканце»:

«1. За последнее время мы буквально со всех сторон получаем агентурные сообщения о готовящейся германской акции. Эти сведения во многом, даже в сроках, совпадают с данными «Старшины» и «Корсиканца». Причем при сопоставлении их оказалось, что все они идут из германских кругов или с территорий, оккупированных Германией.

Вместе с тем в американской и английской прессе в последнее время настойчиво и упорно предсказывают вторжение германских войск в Советский Союз, оккупацию немцами Украины, «дешевую и молниеносную войну, которая вознаградит всех немцев» и т. д. Такие статьи были помещены в мартовских номерах газет «Чикаго дейли ньюс», «Нью-Йорк геральд трибьюн» и в «Нью-Йорк тайме».

В английской газете «Дейли экспресс» во второй половине марта была опубликована статья, в которой говорится о «секретной подготовке» Германией войны против СССР, о создании «антибольшевистского генштаба» в Кракове, о концентрации военных сил под Краковом, которые предназначаются для нанесения главного удара против СССР, и т. д.

Такое обилие агентурных сведений «о секретной подготовке» Германии к этой акции, оживленная дискуссия по поводу этого вопроса в англо-американской печати наводили на мысль: не имеет ли здесь место широко задуманное предприятие — может, самих немцев — с целью оказать таким образом давление на СССР и получить уступки по какому-либо вопросу, а может, провокация англо-американского блока с целью добиться трещины в советско-германских отношениях и переадресовать германскую агрессию на Советский Союз? Весьма возможно, что здесь переплетались оба явления.

При этом агентура могла являться простым рупором этих слухов, которые специально инспирировались как той, так и другой стороной… Ну и соответствующие указания давали. Проверять, перепроверять, активизировать, уточнять. В общем, эти сведения казались сомнительными. А тот же Рамзай из Токио буквально накануне войны телеграфировал, подвергая сомнению свои предыдущие сообщения:

«17 июня 1941 года

Начальнику Разведуправления Генштаба Красной Армии.

Германский курьер сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает, будет война или нет».

А агент Ещенко из Бухареста, то есть столицы румынских союзников Гитлера, сообщал:

«Много в Берлине говорили о предстоящем выступлении Германии против СССР. В русском отделе немецкого верховного командования интенсивно работают. Однако на ближайшее время немецкое продвижение на восток якобы исключается и что слухи о немецкой войне против СССР распространяются сознательно с целью создать неуверенность в Москве и заставить политику СССР и впредь служить для реализации немецких военных целей. Возможность выступления немецких войск, сконцентрированных в Румынии, против СССР в Берлине решительно исключают».

Такие же весточки шли от Марса из Венгрии, другого союзника фашистов:

«Выступление немцев против СССР в данный момент считают все немыслимым до разгрома Англии…»

Из Италии:

«Итальянский военный атташе сообщил — немцы готовят четыре парашютные дивизии и до 30 пехдивизий (для переброски на быстроходных судах) как авангард для вторжения в Англию».

Короче, в этой какофонии «черт ногу сломит». И уж тем более голова пойдет кругом у кого угодно, а не только у такого подозрительного человека, как Иосиф. В общем, бывший боевик-революционер верил и не верил, а может, очень хотел поверить бывшему ефрейтору. И просчитался.

А фашисты торжествовали. Геббельс как-то проговорился: «Фюрер чрезвычайно доволен тем, что маскировка приготовлений к восточному походу вполне удалась… Весь маневр проведен с невероятной хитростью…»

Мы вчистую проиграли информационную войну. Хотя не бывает худа без добра. И видно, есть какая-то высшая сила, которая нам помогает. Ведь немцы хотели ударить еще весной. Первоначально вторжение было намечено на 15 мая 1941 года. Но тут союзнички подгадали. В Югославии произошел проанглийский переворот. Итальянцы не справились с греками, пришлось отвлекать войска для проведения операций на Балканах. На греческом и югославском театрах военных действий. Двенадцатую армию, которую Шикльгрубер хотел направить на южный фланг, пришлось отвлечь против Греции.

В итоге внесли изменения в директиву от 7 апреля 1941 года. Вторжение отложили на шесть недель. И эта отсрочка повлияла. План молниеносной войны сорвался. А осенью вступили в бой генерал Распутица и маршал Мороз. Вместе с русским солдатом они остановили немцев на окраинах Москвы.

Страшно представить, что бы было, если бы немец ударил, как хотел, в мае. Даже и думать об этом не хочется. Ну и то, что Адольф обманул Иосифа, тоже им вышло боком. Если бы Джугашвили поверил до конца, он войска второго эшелона тоже бы подвинул к границе. И тогда бы их постигла участь тех дивизий, которые были в первом. Их бы не стало. И некому было бы сражаться после страшного разгрома первых дней войны.

Точно есть какая-то великая сила, которая всем тогда управила. Кто-то там на небесах тоже бьется за наше правое дело.

* * *

«Эх, если бы у нас была урановая бомба! — продолжал занимать свои мысли Лаврентий Павлович во время полета. — Разве бы так шла война? Вот тогда бы действительно мы «могучим ударом» вышибли из немцев душу. Не получилось! А жаль. Десяток бы таких «игрушек» — и фюреру пришел бы капут. И война была бы совсем другой…»

Впрочем, о бомбе он не забывал никогда. Ни днем, ни ночью. Ни в мирное время, ни в самые тяжелые дни войны. Нацеленная им на сбор информации по урану еще в 1939-м разведка работала постоянно.

Кто ищет — тот всегда найдет. Немцы перли на всех парах в сторону Москвы. Ленинград уже оказался в кольце блокады. Ставка собирала последние резервы, чтобы удержать фронт. И вот в это самое время в неожиданном месте, в Лондоне, резидент получил от агента, участника так называемой «Кембриджской пятерки» Дональда Маклина, шестьдесят страниц формул, чертежей и расчетов. Анатолий Горский передал их в руки атташе по культуре, а на самом деле лейтенанту госбезопасности Владимиру Барковскому. Потому что только этот человек имел достаточное образование, чтобы понять, о чем идет речь.

А речь шла о проекте создания англичанами урановой бомбы.

Барковский изучил доклад британского уранового комитета, подготовил по нему аналитическую записку. И отправил справку в Москву. Она тогда попала и к Лаврентию вместе с другими документами, которые однозначно говорили, что англичане занялись этой проблемой. Но… если признать, что все это правда, тогда надо идти с нею к Кобе. А тот… посмотрит на тебя своими желтыми тигриными глазами и спросит: чем ты занимаешься? Ты должен давать танки, самолеты, автоматы, а ты с чем пришел? С английской дезинформацией пришел? Чтобы отвлечь наши силы и средства от фронта?

Поэтому он, Берия, поступил по-другому. Велел начальнику отделения научно-технической разведки Леониду Квасникову отправить материалы в четвертый спецотдел НКВД на экспертизу.

А оттуда уклончиво ответили: создать бомбу теоретически возможно. Но не завтра и не послезавтра. А лет так через десять. Ну а с такими выводами идти к Джугашвили в тот момент — это было все равно что направиться в пасть тигра. Нарком дал команду продолжать «копать». И отложил доклад до более спокойного времени.

Где-то через полгодика, когда подкопились новые материалы, это время и настало. В феврале 1942 года фронтовые разведчики нашли у убитого немецкого офицера в полевой сумке тетрадь с не понятными им записями. По команде эта тетрадочка дошла до Наркомата обороны. А оттуда попала уполномоченному по науке Государственного Комитета Обороны. Дальше ученые все расшифровали. Речь шла о планах гитлеровцев по использованию атомной энергии в военных целях.

А тут еще с фронта ученый Флеров начал писать Иосифу, что можно создать такую бомбу, что заменит тысячи обычных.

В общем, все совпало. Пришлось и ему, Лаврентию Берии, готовить пояснительную записку вождю. И тогда же, в марте, он дал указание Квасникову сделать предложение. Создать при Государственном Комитете Обороны научно-консультативный орган для координации действий по созданию собственного атомного оружия. Он, как сейчас, помнил текст этой мартовской записки:

«Сов. секретно.

Государственный Комитет Обороны Союза ССР

товарищу Сталину

С целью получения нового источника энергии в ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей.

В 1939 году во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности.

Из прилагаемых совершенно секретных материалов, полученных НКВД СССР из Англии агентурным путем, следует, что английский военный кабинет, учитывая возможность успешного разрешения этой задачи Германией, уделяет большое внимание проблеме использования урана для военных целей.

В силу того что при военном кабинете создан комитет по изучению проблемы урана, возглавляемый известным английским физиком Дж. П. Томсоном, комитет координирует работу английских ученых, занимающихся вопросами использования атомной энергии урана, нам в отношении…»

В общем, внес он тогда предложение создать при ГКО такую же структуру.

* * *

Берия вспомнил свой тогдашний скептицизм по этому делу. И… обнаружил, что их самолет пошел на снижение. Предстояла посадка для дозаправки.

Внизу замелькали неказистые, приземистые домишки Красноводска, городка, расположенного в полупустыне Туркменистана. Потом они пропали. Их транспортник чиркнул колесами по траве, потом провалился вниз, «дал козла» и покатился по полосе. За окном мелькнуло несколько покосившихся домишек, возле которых застыла пара бипланов У-2. Через пару минут они подрулили к «аэровокзалу» — так нарком про себя окрестил неказистый, похожий на сарай ангар.

Наконец остановились. По спущенной бортмехаником лесенке-стремянке спустились вниз, туда, где навытяжку с бессмысленно-усердными лицами стояли местные начальники и военные тузы, готовые по первому слову члена ГКО бежать, хватать, действовать. Он шагнул к ним, с удовольствием ощущая твердость земли под ногами.

Ох, не любит он летать! Но что тут поделаешь.

Что-то говорили ему. Что-то отвечал он. И пока подъехавший заправщик насыщал баки их транспортника дурно пахнущим топливом, нарком, разминая ноги, прохаживался туда-сюда. Так прошло с полчаса.

Вдруг из ангара выбежал молоденький лейтенант. Подошел к наркому строевым шагом и, отдав, как положено, честь, протянул только что полученную радиограмму. Берия надел пенсне и на вытянутой руке прочитал текст. В шифровке сообщалось, что немцы вышли к Волге в нескольких местах и, таким образом, разорвали на части оборону наших войск в Сталинграде.

«Надо спешить!» — подумал нарком и, подозвав командира экипажа, сказал:

— Ждать остальных не будем! Вылетаем на Баку!

Потом, направившись к ожидавшим местным, передал им свою команду:

— В Красноводске никому не задерживаться ни на минуту. Пусть следом за нами берут курс на Баку!

Уже привычно взревели запускаемые моторы. Волнами легла от воздушного потока трава.

Тяжело загруженная машина медленно покатила по полосе. Набрала скорость. Оторвалась от земли. А затем на бреющем полете ушла в сторону Каспийского моря.

* * *

Нарком прикрыл глаза и попытался задремать. Но беспокойные мысли не оставляли. И как-то сами собою выстроились в простой вывод: «Фюрер тогда, в сорок первом, обманул вождя потому, что у нас не было настоящего аналитического центра, который бы внимательно просеивал все сообщения, всю информацию. Накапливал бы ее и в конце концов профессионально давал оценки. Все мы пытались делать сами, урывками, между огромным количеством других дел. Вот и прозевали. Аналитики — те были бы заточены под одну задачу. Сидели бы в тиши, выводили свои графики, рисовали бы схемы. Глядишь — и докопались бы до правды. Особенно они нужны были в последние недели перед войной, когда информация поперла лавиной — из приграничных районов, от пограничников, перебежчиков, местных жителей. Сообщений было десятки. Всех и не упомнишь. И сейчас, в августе сорок второго, мы опять облажались. Немцы начали наступление совсем не там, где их ждали, и пошли не на Москву, а на Кавказ, на Волгу. За нефтью. Действительно, это гениальный ход. Дьявольский план. Ударить не в сердце страны, а просто перерезать артерию, по которой идет кровь войны — нефть. А теперь мы, как обычно, затыкаем дыры.

А ведь поступали из Лондона сообщения об этом. Не поверили. Не проверили. Итог — немцы в Сталинграде, вышли к Волге. А я несусь в Закавказье, чтобы не допустить прорыва их дивизий к нефтепромыслам Баку. А там, на Кавказе, что творится? Тучи предателей. Кто-то уже перешел к немцам. Кто-то готовится. Эх, чистили мы, да не дочистили. Хорошо, хоть Троцкого ликвидировали. А то бы и с этой стороны на нас навалились. Ведь он, гад такой… Еще в тридцатых встречался с немцами. Дай бог памяти, агент, кажется, Лавров тогда прислал сообщение, которое Лаврентий прекрасно помнил до сих пор:

«Сов. секретно

Только для тов. Иванова.

Сообщение

В декабре 1935 года Троцкий встречался с заместителем Гитлера Гессом.

Было заключено следующее соглашение:

а) Гарантировать общее благоприятное отношение к германскому правительству и необходимое сотрудничество с ним в важнейших вопросах.

б) Согласиться на территориальные уступки.

в) Допустить германских предпринимателей в форме концессий (или каких-либо других формах) к эксплуатации таких предприятий СССР, которые являются необходимым экономическим дополнением к хозяйству Германии (железная руда, марганец, нефть, золото, лес).

г) Создать в СССР условия, благоприятные для деятельности германских частных предприятий.

д) Развернуть во время войны активную диверсионную работу на военных предприятиях и на фронте. Эта диверсионная работа должна проводиться по указаниям Троцкого, согласованным с германским Генштабом.

2 февраля 1936 года».

И Ягода тоже подтверждал на допросах связь с немцами через Троцкого. Ну, ничего! Отобьемся от немцев. Разберемся с теми, кто в это трудное время оказался предателем и перебежчиком. Дайте только срок. Разберемся до конца. Со всеми.

Потому что теперь понятно, что война будет идти насмерть. Впрочем, это стало понятно еще в прошлом году, когда Иосиф еще пытался договориться с немцами о мире. Прощупывал почву через болгарского посла, Молотов с ним встречался. Немцы отказались договариваться. Думали, нам крышка. Сейчас небось тоже так думают. Зря! В тот раз их поперли от Москвы.

Не было, конечно, тогда проявлено никакого тактического или стратегического искусства нашими горе-полководцами. Мы кинули свежие сибирские и дальневосточные дивизии вперед. Начали толкать немцев, которые мерзли в полях и лесах. Враг побежал. А потом мы вообще опростоволосились. Загубили по прихоти маршалов десятки тысяч солдат. Тридцать третью армию. Под Вязьмой. И самого командарма, который застрелился, чтобы не сдаваться в плен. Всего восемьсот человек тогда вышло из окружения. Не красит эта история наших великих полководцев. Не красит. Воюют не умением, а числом.

Поэтому и на Кавказ меня послали. А то Буденный сидит и что-то не особо отличается. Устарел. Да и малограмотный. Опыт у него простой. С Гражданской. Шашки наголо. Уря! Уря! А теперь это уже не работает. Другие времена. Другая война. Чуть не пришлось просить «пардону» у неприятеля. Но сдюжили. Русский мужик сдюжил! Серая, окопная скотина. Двужильный мужик. Он и устоял. А не наши великие полководцы.

* * *

Волны Каспийского озера, над которыми летел самолет с делегацией, нежданно-негаданно начали наскакивать на береговую кромку. И впереди в сумерках показались разбросанные кое-где по берегу огоньки.

«Плохо соблюдают светомаскировку. Надо сделать втык местным», — подумал член Государственного комитета обороны, один из пяти самых влиятельных людей в стране, которому, казалось бы, не могло быть дела до таких мелочей, как светомаскировка в Баку. Но такой уж он человек. Как говорится, «каждой бочке затычка».

Открылась пилотская дверь в салон. Вышел штурман, весь в кожаной экипировке. Подошел, наклонился, доложил:

— Внизу Баку. Идем на посадку.

Самолет накренился и, судя по всему, начал выходить на глиссаду. Внизу через окошко нарком увидел, как вспыхнули в вечернем воздухе огоньки, обозначавшие посадочную полосу. Летчик сделал пару кругов, примериваясь, и с третьего захода точно поставил машину на все колеса. Небольшой пробег, и крылатая машина остановилась недалеко от группы людей и легковых автомобилей. Это встречал его, Лаврентия Берию, партийный и государственный актив Закавказья. В основном те люди, которых он, будучи первым секретарем, а фактически «проконсулом» Закавказья, выдвинул в свое время на высокие должности.

Он спустился по шаткому трапу. Небольшая толпа двинулась ему навстречу, и Лаврентий начал ритуально пожимать протянутые ему руки, узнавая до боли знакомые лица.

Он провел здесь, в Баку, совещание, выслушал доклад и двинулся дальше, в Тбилиси.

III

В кабинете первого секретаря ЦК Грузии собралось немало народу — и гражданского, и военного. Лаврентий Павлович Берия, специальный порученец Верховного Главнокомандующего, облеченный всей полнотой власти, слушал доклад и думал, что можно сделать для исправления ситуации, которая, судя по докладу начальника Кавказского направления оперативного управления Генштаба полковника Штеменко, сложилась аховая. Гитлеровский план «Блау» по захвату Кавказа успешно реализовывался. Немецкая группа армий «А» уже считала, что советские войска на Северном Кавказе утратили боеспособность и не могут оказать значительного сопротивления.

— Судя по всему, — докладывал генштабист, — они перегруппировались и начали наступление в двух направлениях. Семнадцатая армия выступила из района Краснодара и будет продвигаться вдоль Черноморского побережья в сторону Абхазии и далее на Батуми. А 491-й горнострелковый корпус должен из района Черкесска прорваться через перевалы Главного Кавказского хребта, выйти в район Сухуми и помочь семнадцатой армии двигаться на побережье в сторону Грузии…

Из доклада полковника и начавшейся после него дискуссии Лаврентий Павлович сразу понял основную расстановку сил и ошибочную позицию местных «полководцев», которая может привести их к поражению. Все они считали, что перевалы Главного Кавказского хребта неприступны. А потому к их обороне относились весьма беспечно. Соответственно, сосредоточили все основные силы оборонявшейся 46-й армии на побережье.

Размышлять особо было некогда. Да и спорить, убеждать некого. Перед ним были не великие полководцы, а, мягко говоря, растерянные люди, которые никак не могли оправиться от потрясений нынешнего лета. Почему? Да потому, что для них война шла все это время где-то там, далеко на севере. И вдруг разом все переменилось. Немцы нанесли неожиданный удар, разрушивший их более-менее спокойное существование. Теперь они судорожно пытались осмыслить произошедшее и вяло отстаивали свою точку зрения.

Он понимал, что они сейчас находятся в парализующем страхе. Они боятся, что прорвутся немцы. И придется бежать от своих домов. Они боятся гнева «отца народов» за допущенные ошибки. В конце концов, они боятся и его, Берию. Понимают, что он может оказаться не спасителем, а «карающим мечом» в руках вождя. Поэтому он решил дать им энергетический толчок, который преодолеет оцепенение и заставит их работать если не за совесть, то хотя бы за страх. Придать то самое ускорение, в котором жили с начала войны и он сам, и его окружение.

Без раскачки и длинных речей Берия начал распоряжаться:

— Я думаю, первое, что мы должны сделать, — это срочно выдвинуть в сторону перевалов то подразделение альпинистов, которое сформировано и экипировано в Москве. Немедленно! Павел, — обратился он к специалисту по диверсиям, знаменитому Судоплатову, прибывшему в одном самолете с ним, — бери людей! Разбей перевалы на участки обороны. И пусть они блокируют горные дороги, ведущие к перевалам. Надо остановить продвижение альпийских стрелков и держаться до тех пор, пока подойдут формируемые отряды, в которые мы сейчас со всех фронтов собираем альпинистов, специалистов по горной войне.

Привлекайте местных жителей, хороших охотников, пастухов. Много альпинистов среди сванов… Помните, что немецкая горнострелковая дивизия «Эдельвейс» — а это двадцать две тысячи человек — уже вышла на перевал Клухор. И спускается в Закавказье. В Сванетию. Ваша задача — вместе с формируемыми отрядами загнать их обратно, поднять на перевалы! И сбросить обратно на Северный Кавказ! Выдвигайтесь немедленно!

Что ж, не зря Джугашвили направил его сюда, а Маленкова — к Сталинграду.

Берия, как никто другой, знал здешнюю обстановку, знал людей, местные нравы и обычаи и поэтому был способен мгновенно оценить ситуацию, принять решение, преодолеть сопротивление колеблющихся, убрать тех, кто не способен решить поставленные задачи, возвысить способных, предоставив им необходимые полномочия. Он помнил слова вождя о том, что «кадры решают все», и, исходя из этого посыла, действовал.

* * *

Формально за всю свою жизнь Берия как архитектор не построил ни одного мало-мальски приличного общественного здания. Однако же именно он был мотором реконструкции столицы Грузии. Теперь Лаврентий Павлович воочию увидел, как за эти годы запущенная его волей стройка преобразила Тбилиси. Он специально проехал от аэродрома по главным улицам перестроенного города. По пути к дому правительства он то и дело показывал своим московским спутникам прекрасные здания и хвастался:

— Вот этот проспект Руставели я построил! И как вам? Здесь раньше были трущобы да хибары. А теперь смотрите, какой стоквартирный дом получился! А вон цирк! Цирк на горе — видите? К нему еще лестница ведет. Тоже моя инициатива. Это что? Выберем время, я вас подниму на фуникулере на гору. Оттуда такая красота открывается! Вах! Пальчики оближешь! Какой город! И теперь эти олухи царя небесного могут его немцам отдать! Головы им всем снесу.

Штаб вновь прибывших расположился в одном из таких новых зданий — с колоннами и огромными мозаичными фронтонами. На облицованном мрамором фасаде красовались герб Грузинской ССР и соответствующие атрибуты. Внизу перед зданием, с двух сторон от входа, располагались гигантские, в стиле советского классицизма, статуи, изображающие аллегорические фигуры мужчин и женщин.

Разместились с удобствами, почти как в Москве. Не теряя времени, Лаврентий Павлович направил своих уполномоченных на разные участки Закавказского фронта.

Через какое-то время стали поступать сообщения. Неутешительные. Он припоздал. В районе Марухского перевала, который должна была оборонять 46-я армия, горные егеря уже выходили из ущелий в долины Грузии…

* * *

…Берия бушевал. Он орал и бесновался так, что сотрудники на этаже притихли и, склонив головы, в страхе прислушивались к крикам, доносившимся из его кабинета.

Там шел «разбор полетов». А если быть совсем точным, «разбор действий командующего 46-й армией генерал-майора Сергацкова».

Красный, как рак, с трясущимися руками генерал вылетел из кабинета наркома и рысцой помчался по длинному, выстеленному красной дорожкой коридору. Все ждали, что после всего произошедшего его, как часто бывало в таких случаях, арестуют. Но его только понизили в должности. А командармом вместо него стал Константин Николаевич Леселидзе.

Лаврентий Павлович «рубил лес» так, что «щепки летели» во все стороны. Он особо не разбирался в хитросплетениях закавказской оборонительной тактики и политики. И ему некогда было взвешивать все за и против, снимая и назначая людей на должности. Прозевал начальник разведотдела фронта полковник Симаков прорыв немцев через перевалы — слетел с должности. Голодают бойцы на заснеженных перевалах — долой начальника тыла фронта генерал-майора Ищенко. Не стеснялся он давать и характеристики. О начальнике штаба фронта, которого тоже снял с должности, генерал-майоре Субботине писал: «Плохой организатор, рассеянный, имеющий слабую память». О командующем 9-й армией генерале Марцинкевиче: «Командир он весьма ограниченный, безынициативный… безусловно случайно оказавшийся командармом, при докладе явно врал». В общем, «наломал он дров». Но главного добился. Куда только подевалась их важность и вальяжность! Все забегали, зашевелились, ускорились. Что и требовалось.

Все лето отступавший со своим Северо-Кавказским фронтом легендарный герой Гражданской войны маршал Семен Буденный тоже затаил на наркома обиду. Потому что Ставка приняла решение объединить для лучшего управления Северо-Кавказский и Закавказский фронты и назначить нового командующего. Вождь предложил две кандидатуры на выбор — Ивана Тюленева и Семена Буденного. Член ГКО Берия написал Кобе: «Командующим… считаю целесообразным назначить т. Тюленева, который отдает работе все и при всех его недостатках, по моему мнению, более отвечает этому назначению, чем т. Буденный». И к слову добавил, что авторитет Буденного в войсках «значительно пал, не говоря уже о том, что вследствие своей малограмотности он безусловно провалит дело».

Иосиф с ним согласился.

В общем, всем он находил работу.

Изредка выдавались минуты, когда никого в кабинете не было, но и тогда Берия размышлял, анализировал обстановку, сложившуюся в Закавказье:

«Немцы напирают. Ищут место прорыва. То прощупывают оборону на перевалах, то пытаются пробиться под Орджоникидзе в Эльхотовских воротах. Наши укрепились по берегу Терека. Удержатся ли? Прорыв к Баку — конец войне! Без бакинской нефти наша техника встанет. А их силы сразу утроятся. Но немцы не были бы немцами, если бы все не рассчитали досконально. Если, мол, не удастся захватить нефтепромыслы Грозного и Баку, то тогда перережем волжскую артерию, по которой нефть идет на север! И они уже в Сталинграде! Получается! Если Сталинград не выстоит — тоже конец войне! В общем, все решается сейчас в этих двух точках».

Он подождал с минуту. Позвонил в колокольчик. Зашел секретарь. Берия попросил чаю. Дождался. Начал пить горячий грузинский чай. С тех самых плантаций, которые он несколько лет назад насажал по всей Грузии.

«Вот как все повернулось! Теперь немцы рвутся в его страну. На его Родину. Хотят отдыхать, как он. Кушать абхазские мандарины, которые он разводил. Пить вино с его виноградников. Жить в его дачах. Тех, что он строил с такой любовью. Спать с его женщинами. Горячими и страстными! Ну, твари!»

Лаврентий Павлович от таких мыслей приходил в дикое возбуждение. И внутренне кипел от бешенства. И можно даже сказать, слегка сатанел.

«Хотя разве дело только в немцах? Позади него государственная граница с Турцией. И турки тоже точат ятаганы. Помогают гитлеровцам. Поставляют им хромовую руду. И ждут. Ждут! Падет Сталинград! Или немцы прорвутся к Баку! Сразу кинут на Закавказье двадцать шесть дивизий, которые у них стоят наготове. И пойдет резня! В пятнадцатом году, когда шла Первая мировая, они отличились. Резали армян сотнями тысяч. Что? Они сильно изменились с тех пор? Вряд ли!

Опять же рядом Иран. Оттуда по ленд-лизу мы получаем от англичан технику. Легкие танки, самолеты, грузовики. Танки так себе. На уровне наших БТ. А самолеты, особенно бомбардировщики, хороши. Так вот, англичане тоже себе на уме. Собрали в Иране армию в двести тысяч человек. И тоже ждут. Если русские не удержат фронт, они сами пойдут на Баку. На нефтепромыслы. Оккупируют их под предлогом помощи нам. А как там будет на самом деле? Кто его знает.

Значит, надо удержать. Любой ценой. Хорошо, что я в свое время настоял в ГКО, чтобы в Баку поставили мощную зенитную артиллерию. Сотни стомиллиметровых дальнобойных орудий, которые не дадут немецким самолетам прицельно бомбить нефтепромыслы. А в случае чего зенитное орудие может очень эффективно лупить и по танкам».

Мысли наркома прервал вошедший новый зам по тылу:

— Лаврентий Павлович! Нашим войскам в горах надо усилить паек. Люди оголодали. Там мороз. Бешеные энергозатраты!

— Давай, дорогой! Готовь от меня письмо Микояну. Он курирует продовольственное снабжение армий. Не забудь в паек для горных стрелков включить сгущенку и шоколад. И еще вот что. С перевалами проводная связь никудышная. Пусть дадут хотя бы сотню новых радиостанций. Не забудь написать…

Посидел, подумал несколько секунд. И добавил:

— Надо сделать так, чтобы все транспорты сопровождали ответственные работники НКВД. Иначе всю сгущенку и шоколад растащат. Действуй!

* * *

День не тянулся, он летел на крыльях. За окном уже стемнело, а у наркома народу не убывало. Шло очередное совещание, теперь по вооружению. На нем он дал еще один импульс:

— Доставлять оружие и боеприпасы сюда, в Закавказье, приходится окружным путем, потому что все коммуникации нарушены, перехвачены рвущимся сюда врагом. Как говорится в русской пословице: «За морем телушка — полушка, да рупь перевоз». Сидеть и ждать, что кто-то нам поможет, нечего. Надо немедленно объявить в республиках Закавказья военное положение, — говорил он, выступая перед собравшимся активом — директорами предприятий, председателями колхозов, партработниками. — И в соответствии с этим положением предприятия местной промышленности, а их здесь немало, должны начать сами производить боеприпасы, вооружение и снаряжение для нашего фронта. Надо сделать так, чтобы минометы, автоматы, гранаты, патроны, обмундирование, обувь — все производилось здесь, на месте! Только танки, самолеты, орудия должны поставляться из индустриальных центров. Даю вам три дня на то, чтобы подготовить предложения по увеличению плана выпуска военной продукции.

Все помнили Берию 37-го года. И все они знали, что он шутить не будет. Так что притихшее собрание после его речи разошлось безмолвно. Заговорят они потом. У себя, на местах, когда начнут разъяснять политику партии…

А у него в кабинете уже обсуждался другой назревший вопрос. Докладывал уполномоченный комиссариата Меркулов, который приехал сюда, в Закавказье, с Лаврентием Павловичем опять в качестве его заместителя, потому как с началом войны НКГБ был, что называется, «влит» обратно в НКВД. И Берия теперь снова отвечал за все.

Меркулыч подготовил особый доклад. Как ни прискорбно, но к концу этого года сильно активизировались коллаборационисты. У немцев появились так называемые «хиви» — добровольные помощники вермахта из числа кавказских народов. Зашевелились недобитые белоказаки. В станицах на оккупированной территории появились даже органы их самоуправления. Но особенно активизировались националисты. Части, набранные из чеченцев, не доезжали до фронта…

Дошло до того, что восемьдесят членов ВКП(б) в Чечне бросили свою работу и бежали в горы. В их числе шестнадцать руководителей райкомов партии, восемь руководителей райисполкомов и четырнадцать председателей колхозов…

Многие балкарцы спелись с гитлеровцами и стали проводниками для наступающих частей…

Рассудительный и интеллигентный Меркулыч еще долго сыпал фактами и цифрами, а эмоциональный и вспыльчивый сорокатрехлетний член ГКО Берия разгорался гневом и жаждой мести предателям.

— Надо срочно создать управление по охране тыла северной группы войск Кавказского фронта. Оно должно заняться уклонистами, дезертирами, вести борьбу с антисоветскими партизанами и диверсантами. Действовать надо на территории Карачаево-Черкессии, Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушетии. Надо уже сейчас брать их за горло. Эх, недодавили, недочистили мы страну в тридцатых. Ну, подождите, придет время — мы до вас доберемся. За всё ответите. Все ответите…

IV

Днем он работает в дневном штабе. А ночью — в ночном.

Наступил вечер, и мощный закрытый автомобиль с кожаными сиденьями понес его по извилистой горной дороге на одну из многочисленных в этих краях госдач.

Дача, куда он ехал в этот раз, располагалась в тихом горном ущелье. Умелый архитектор удачно вписал ее небольшое уютное здание в окружающий ландшафт. Попетляв по горной дороге, машина подъехала к воротам. Строгий охранник в форме внимательно рассмотрел документы и лица.

Берия прекрасно знал, как выстроена охрана и вообще жизнь на этих дачах и санаториях для советской элиты. Все сделано по единому, утвержденному сверху стандарту. Но здесь, в Грузии, суровая роскошь партноменклатурных апартаментов значительно смягчалась природой и нравами южной окраины советской империи. Все было устроено почти так же, как на дачах самого «отца народов». Только изящнее, изысканнее, с учетом субтропического климата.

Белое, словно приподнятое вверх, здание с колоннадой, огромные окна, балконы и террасы. А вокруг вечнозеленые пальмы, цветочные клумбы, фонтаны и скамеечки. Внутри высоченные потолки с лепниной, статуи античных богов и героев. Просторные спальни с огромными кроватями. Столовые — большие и малые. Баня с бассейном, бильярдная с зеленым полем стола. Ковры, диваны, красные дорожки. Ну и, соответственно, вымуштрованная обслуга. Охранники, повара, дворники, прачки, подавальщицы, горничные. Все как в старые, довоенные времена.

Санатории — те отданы под раненых, а госдачи — ни-ни. Ждут хозяев жизни. И вот они приехали. Избранные.

Нарком со товарищи жил здесь с первого дня прибытия в командировку, и порядок их жизни уже сложился.

Сначала «в номера» — принять душ, переодеться в легкое, цивильное платье.

Как приятно, оставив душные плотные мундиры, галифе и сапоги, переодеться в летние брюки, рубашки с короткими рукавами, надеть на ноги сандалии. И через полчасика собраться за накрытым для вечернего пира столом. Это вождь, который старше Лаврентия на двадцать «с гаком» лет, пусть хлебает супчик и ест творожок. Молодым, полным сил и энергии подаются другие блюда.

Покрытый белой скатертью стол сервирован так, что авторы советской книги «О вкусной и здоровой пище» могут позавидовать. Тут и осетрина с Каспия, и лобио из Кахетии. Роскошные салаты, ароматные шашлыки, огромные красные хвостатые раки. Икра трех сортов. Фрукты, виноград, мандарины. И вино! О, вино, которое нежно щекочет горло, ласкает язык и чуть-чуть туманит голову. «Саперави»! «Хванчкара»! «Мукузани»! «Цинандали»! Названия говорят сами за себя. Но нарком и его самые близкие здесь работники не торопятся. Они выпивают на аперитив по бокалу ядреного душистого вина. Отпускают по домам обслугу. И, сидя на широкой веранде, коротают минуты, вслушиваясь в голоса природы и вечернее пение птиц. Они ждут.

Наконец внизу послышался шум мотора. Это привезли женщин. Как говорится, война войной, а обед, точнее любовь, по расписанию. Для Берии наступал самый волнительный момент вечера. Он с нетерпением молодого любовника ждал — какой она будет, его избранница на эту ночь?

Это уже была как бы сложившаяся за несколько лет система. Местные власти знали, что всесильный член ГКО, нарком внутренних дел любит «клубничку», и старались изо всех сил порадовать дорогого гостя.

Сначала это происходило как бы невзначай. На парадном застолье как-то неожиданно рядом с Лаврентием Павловичем оказывалась молодая красивая женщина. Конечно, он начинал расточать ей комплименты, оказывать знаки внимания, знакомиться. Иногда это были секретари, сотрудницы каких-то отделов, референты, да мало ли кто. И он в простоте душевной думал, что их появление за столом дело случая. А потом понял, что случай тут абсолютно ни при чем. Это «подстава». Или, если быть точнее, «подложка».

То есть хозяева «подкладывали» ему в постель красавиц с расчетом на то, что такой знак гостеприимства поможет более благожелательному отношению наркома. Время шло, и постепенно все упрощалось. Становилось более откровенным. Особенно в этом плане старались угодить женщины-начальницы. Иногда доходило до того, что к нему прямо в гостиницу приходили «с докладом» такие красавицы-«бухгалтерши», что Лаврентий Павлович, даже не дослушав для приличия их «доклад», уже вел их в спальню. Короче говоря, в поездках он, что называется, «отпускал коней попастись». Иногда такие встречи перерастали в короткие романы-отношения. Иногда доходило и до «плодов любви греховной».

На социальный статус пассий Берия вообще не обращал никакого внимания. Ему было все равно, с кем спать — с советским работником высокого ранга, типа секретаря облисполкома, или народной артисткой. Не брезговал он и «лагерницами». Иногда, во время инспекторского визита в какой-нибудь Сиблаг, он обнаруживал в конторе начальника такого «врага народа», что ну никак не мог удержаться. Руководство, конечно, шло навстречу пожеланиям высокопоставленного «трудящегося».

От одной такой связи где-то там, за Уральским хребтом, у него рос сын. Рос, опекаемый матерью с пятьдесят восьмой статьей в деле и лагерным начальством. Начальство это отчетливо осознавало, что будет, если что-то случится с черноголовым мальчишкой, похожим как две капли воды на портрет, висящий в кабинете на парадной стене. В общем, до войны он «как сыр в масле катался». И не оставил своих привычек и в войну.

Пропаганда, литература, кино, рассказывая о происходящем в стране после 22 июня, создавала у народа ощущение, что «все как один», «в едином порыве», «все для фронта». Это, конечно, абсолютно не соответствовало действительности. Миллионы людей просто жили, просто выживали, работали, отдыхали, как могли, а также по мере сил «плодились и размножались». Конечно, это была другая жизнь. Та, над которой нависла тень страха и смерти. Но все равно это была человеческая жизнь с ее страстями и заботами. Просто все стало проще и обнаженнее. И наркому Берии, как никому другому, это было видно по женщинам. По их отношению к таким связям. Конечно, многие из них остались верны своей женской сущности, ждали, надеялись, верили. Но было много и тех, кто, понимая, что надежды на любовь уходят безвозвратно, вместе с гибнущими на фронтах миллионами мужчин, махнули на все рукой и с лозунгом «Война все спишет!» пустились во все тяжкие.

Он никого не судил за это. Просто принимал как объективную реальность. Как должное. И пользовался, даже гордясь, что может дарить «женское счастье» многим и многим.

Знакомство с рукописью Агвана Доржиева «вооружило» его такими техниками, такими навыками любовных игр, которые сделали его «героем» и в глазах знакомых женщин, и во мнении его «друзей-товарищей» по совместным увеселениям.

Сейчас, судя по всему, дамы прихорашивались внизу. Наводили марафет, пудрились и красились, чтобы предстать перед кавалерами. А пока сюда, в залу, к накрытому столу поднялся их «чичероне» — моложавый носатый пронырливый функционер из числа инструкторов обкома. Он фамильярно доложил наркому:

— Прибыло восемь! Подобрал, как просили. Не старше тридцати. Веселые…

Вместе с Лаврентием Павловичем мужчин было всего четверо. Он сам, Мамулыч, Кобулыч и этот парень, так сказать, младший партнер — мастер на все руки. И восемь дам. Не на каждого по две, а просто чтобы был выбор.

Зашуршали парадные «ситчики» на лестнице. И они явились. Такой цветник, что пальчики оближешь! Тут, как говорится, не зевай — выбирай! Из всей восьмерки сегодня Берии глянулась смуглая, слегка похожая на цыганку, гибкая и стройная брюнетка. Ее черные глаза живо перебегали с одного мужского лица на другое. Пока не уперлись в «магический взгляд» члена ГКО. Судя по всему, его узнали. Потому что дамы, до сей поры чуть смущенно стоявшие у входа, начали переглядываться.

Но Лаврентий Павлович, быстро преодолевая неловкую заминку, как радушный хозяин, пошел им навстречу. При этом он широко улыбался плотоядной улыбкой и приподнял кверху в радостном приветствии мускулистые руки.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — говорил он как можно более приветливо. И торопливо «ощупывая глазами» стройные фигуры, прикидывал, какие прелести скрываются за нарядными крепдешиновыми и хлопчатобумажными одеяниями. — Прошу к столу! Прошу! Заждались вас уже!

Такие приглашения два раза повторять не надо. Народ дружненько подвинулся к накрытому столу, где источали чарующий аромат блюда кавказской кухни. И как-то так все незаметно и быстро устроилось. Красивая молодая черноглазая Лола оказалась за столом справа от него.

Лаврентий Павлович, как и все кавказские мужчины, любил долгие застолья. В Центральной России все просто. Раз-раз. Поехали! И вы уже «на кочерге». Или «на рогах». Кому как нравится. На Кавказе, особенно в Грузии, — подход другой. Длинные, витиеватые, красивые тосты помогают создать атмосферу праздника, чрезвычайно приятны для женского уха и дают возможность пить вино долго и много, особенно не напиваясь.

Поэтому сейчас он дал команду наполнить бокалы и начал:

— Здесь, под солнцем прекрасной Грузии, где расцветают все цветы, где родился величайший из людей, наш отец и вождь, мы встречаемся с прекрасными, как наша республика, женщинами, чтобы отметить сегодня…

Речь его, длинная, с заметным акцентом, успокаивала «подруг», показывала им, что никто не собирается притеснять их, требовать чего-то недозволенного, а уж тем более применять насилие. Их привезли сюда к интеллигентным приличным людям, чтобы скрасить досуг, приятно провести время, в конце концов, порадовать подарками и гостеприимством…

Витиевато и тонко он говорил и о нависшей опасности, и о гордом достоинстве. А потом потихоньку спустился на землю и уже начал вещать о суровой мужской работе, о тяжелой доле солдата. О том, что солдату тоже нужна ласка и любовь, чтобы он мог отдохнуть в женских объятиях и набраться сил для новой борьбы. Его глуховатый голос обволакивал какой-то неземной магией, убаюкивал, проникал в женские уши и сердца, растапливал их, сладко звал куда-то, будил давно забытые чувства.

Лаврентий Павлович и сам как бы пьянел от собственной речи, разгорался каким-то внутренним вдохновением и огнем. В нем открылась творческая, давно загнанная в подполье души личность художника, каковым по своей внутренней сути он и являлся.

Теперь-то здесь, за столом, он мог по-настоящему раскрыться, проявиться в своей цветистой речи, показать всем красоту, что бережно хранится в его душе.

Его суровые соратники тоже прониклись духом любви. По их лицам было видно, что они даже изумлены.

Он закончил этот первый тост восклицанием:

— Так выпьем же за самое совершенное создание природы! За женщин! Мужчины стоя! Женщины до дна!

Ну а дальше вечеринка у наркома покатилась как по маслу. Юная черноглазая с алыми губами Лола так и льнула, так и вилась вокруг него. Он подкладывал ей все новые и новые яства, потом перешел к тому, что начал кормить ее с руки. А она, разгоряченная его мужским вниманием, плотоядно принимала ротиком кусочки шашлыка из свежайшей осетринки. У всех дело ладилось. Могучий Кобулыч, крепко обняв двух своих соседок по столу, что-то весело им рассказывал. Мамулыч крутился вокруг статной, крепкой, как пальма, грузинки. Адъютант, допущенный к столу члена ГКО, не забывал о своих обязанностях, но между заботами о горячем и открыванием бутылок ухаживал за юной студенткой. А потом, именно тогда, когда надо, завёл патефон.

Звуки довоенной «Рио-Риты», словно шпоры коней, взбодрили народ. Все бросились танцевать фокстрот. Нарком крепко прижал партнершу к себе и делал замысловатые па, которые могли бы принадлежать хорошему профессиональному танцору.

Когда они вернулись к столу, Лаврентий Павлович налил юной подруге сладкой «Хванчкары» и собирался, выпив на брудершафт, завершить глоток поцелуем. Но в этот момент в их дружный тандем влезла захмелевшая молодая коротко остриженная дама с ухватками «комиссарши». Она попыталась оторвать Лаврентия Павловича от его пассии и привлечь его к танцам. Но волевая «комиссарша» не добилась успеха. Сколько она ни пыталась вытащить Лаврентия из-за стола, сколько ни уговаривала станцевать, тот не поддавался. Видя, что ее приставания начинают мешать ходу дела, Берия глазами подал знак молодому распорядителю: «Займись ею». Тот все понял, мгновенно оказался рядом и увлек «партийного функционера» на танец.

А для Лаврентия наступил, так сказать, час любви. Он закончил процедуру «брудершафта» поцелуем в горячие, ждущие губы, подхватил Лолу, и они устремились в близлежащую спальню. Здесь, задыхаясь от страсти, нарком торопливо сорвал со своей подруги наряд, и они упали на широченную кровать.

Сколько он ни пытается в таких случаях действовать разумно и постепенно, как учил его трактат «Восточное искусство любви», ничего не получалось.

Да и зачем ему это, если они оба горят внутренним огнем и мгновенно сливаются в экстатическом порыве…

Через пару минут они, голые и мокрые от напряжения, лежали на постели…

Лаврентий не то чтобы не любил «первый заезд». Но он обычно вызывал у него какое-то двойственное ощущение. Конечно, эта горячечная страсть, новизна ощущений, обострение всех чувств приятны. Но наслаждение слишком мгновенно. И сразу пропадает. А он хотел иметь его вечно. Поэтому первый раз он за раз не считал, а больше любил «второй заезд». Когда оба действовали с толком, с чувством, с расстановкой.

Поэтому они не стали задерживаться в спальне. Надо было чуть отдохнуть, набраться сил. А уж тогда… Впрочем… Не надо торопиться. Торопиться не надо. Впереди еще вся ночь. А ночью все кошки серы… Или как карта ляжет… Так что, ничего не загадывая, они вернулись к столу.

А в зале уже «стоял дым коромыслом».

Мамулыч устроил потеху на славу. Играли в «бутылочку». Крутили сосуд из-под шампанского на паркете и с эротическими прибаутками целовались. Что ж, это было логично. В таком процессе задействована вся компания. И каждый мог поцеловаться с каждой. Веселье, что называется, было в разгаре и постепенно градус нарастал. А если он у кого-то зашкаливало, то парочка на время исчезала за дверями спальни.

Бутылочка надоела, и неугомонный Берия предложил народу песенный конкурс. Все пели по очереди. Сначала народные, потом благородные. А дальше озорные, преимущественно частушки. Ну а после озорных пошли матерные… Как говорится, «чем дальше в лес, тем ну его на…».

Сам Лаврентий Павлович блеснул лагерной тематикой:

— Сижу я на бульваре, гляжу на пароход!

Как повар повариху… на полный ход!

Кобулыч, увидев, какой успех снискали вокальные упражнения наркома, тоже подпрягся и блеснул военной (куда же без нее) тематикой. Он спел песню немца-оккупанта:

— Я в Париже наловчился,

Я в Берлине отличился

И приехал в русские края.

Захожу я прямо в первый дом,

Там живут старуха со стариком.

В ночи бросилась старуха,

Я ее прикладом в ухо.

Старика прикончил сапогом.

Только стал я избу ограблять,

Где-то рядом начали стрелять…

В общем, досталось этому оккупанту по первое число. И бежал он из страны, только пятки сверкали.

…Госдача гудела. Народ оттягивался и уже ничего не стеснялся. Разошедшийся нарком предложил поиграть в прятки. С одним условием — кто кого найдет, те и становятся парочкой на ночь.

Пара-тройка дам осталась за столом выпивать с адъютантом. А остальные разбежались по комнатам и подвалам. Лаврентий Павлович как хозяин пошел на поиски первым. Он прекрасно чувствовал нерв этой сексуальной игры — когда женщина и боится, и одновременно хочет, чтобы ее нашли. Да и ему этот поиск доставлял неизъяснимое удовольствие именно своей неопределенностью, непредсказуемостью. Кто она? Кто будет через минуту рядом? Новая женщина — это новый букет ощущений. Новый мир запахов. В конце концов, новое тело.

Он стоял в углу, закрыв глаза. Ждал, когда и куда они попрячутся, громко декламируя детскую считалочку:

— Раз, два, три, четыре, пять. Выхожу тебя искать. Кто не спрятался, я не виноват.

Обернулся. В зале никого. Тишина. Только где-то хлопнула дверь да у окна зашевелилась занавеска, за которой, по туфлям это было видно, спряталась Лола. Но он нарочно сделал вид, что не замечает ее и пошел заглядывать то в один угол, то в другой. Пусть попереживает. Ведь она нарочно спряталась так, чтобы он нашел ее первой.

Он долго ходил туда-сюда, потом не выдержал и с криком: «А, попалась, которая кусалась!» — бросился к занавеске. Обнял ее через ткань и увлек в спальню.

«Второй заезд» — это уже совсем другое дело. Потому что тело входит в тело нежно и трепетно. Потому что страсть не выплескивается наружу, а горит внутри, в глубине и перерастает в откровенную нежность.

За эти годы мастерство Лаврентия возросло так, что каждая клеточка его тела ликовала и пела. А женщина, с которой он «сливался», теперь отвечала на его горячие ласки такими же страстными и долгими прикосновениями. Смех и слезы. Восторги познания. И наконец, мощный совместный взлет, от которого горячая молодая кровь только больше разыгрывалась в их обнаженных телах. Любовник был неутомим и изобретателен. То он словно «громадная птица парил над темным морем», держа подругу за тонкую талию, то они словно «соединенные пегие зимородки» летели над кроватью. А то вдруг все менялось в мгновение ока, и она словно «шелковичный червь, запрядающийся в кокон», сплетала ноги за его спиною. А он в это время продолжал «проникать и выходить, двигаться вверх и вниз», при этом направляя орудие «вправо и влево, будто храбрый воин пытается прорвать ряды врагов». А затем, чуть отдохнув, застыв, рвался «подобно орлу, хватающему неуловимого зайца».

Но, как рекомендовала советница императора Су-нюй, он наблюдал желания женщины и в то же время берег свой цзин. Не давал испускаться ему.

Когда точка невозврата приближалась, он приостанавливал бег, переходил на другой темп, пока наконец не устанавливал свой, присущий только ему ритм.

В конце концов он почувствовал, что Лола окончательно впала в транс от наслаждения и приступил к полному растворению друг в друге. Запустил «колесо вихря страсти»…

* * *

…Расслабленные и очумевшие гости и хозяева собрались в зале. За окном еще была ночь. Но впереди их ждал новый день. С предрассветными сумерками ужин закончился.

Берия быстро попрощался с женским десантом, подарил заготовленные букеты цветов и дорогие женскому сердцу безделушки в виде духов «Красная Москва». Он бы еще покуролесил, но надо было поспать перед поездкой в Тбилиси, хотя он не чувствовал утомления. Восточное искусство любви, которое он осваивал шаг за шагом, не поглощало его силу, а только укрепляло ее. Умение сдерживать себя, любить женщин, не теряя жизненной силы, давало ему возможность парить в небесах, «как молодой орел».

«А завтра прибудет «вторая смена», — думал нарком. — А в ней могут оказаться такие экземпляры…»

V

Он вернулся из Закавказья, и здесь его ждал сюрприз. Ученые люди, что называется, «подсуетились» — обратились к Молотову. В результате обращения родилось распоряжение Государственного Комитета Обороны «Об организации работ по урану» № 2352 се от 28 сентября 1942 года.

Лаврентий Павлович, ревностно относившийся к этой теме и внимательно следивший за ситуацией, даже слегка расстроился от того, что попридержал свою записку, которую подготовил его человек Квасников. В ней он указывал на то, что союзники втайне от нас куют ядерное оружие, и предлагал создать при ГКО научно-консультативный орган для проведения исследований и начала практических работ по урану.

Читая препроводительное письмо Вячеслава Михайловича к товарищу Сталину, Лаврентий Павлович обреченно думал: «Ну что ж, как говорится, «померла так померла». Надо подождать следующего поворота колеса фортуны. А оно обязательно будет. Потому что я давно в теме. И об этом надо тоже заявить. Отправлю-ка я записку Квасникова к вождю. Напомню… А там посмотрим. Важно только не повторять пройденное. Дай-ка я еще раз прочту, что тут набуровил Вячеслав! Так…

«Товарищу Сталину И.В.

Вношу на Ваше утверждение проект распоряжения Государственного Комитета Обороны «Об организации работ по урану», внесенный Академией наук СССР (т. Иоффе) и Комитетом по делам высшей школы при Совнаркоме СССР (т. Кафтановым).

В проекте распоряжения предусматривается возобновление работ по исследованию атомной энергии путем расщепления ядра урана.

Академия наук, которой эта работа поручается, обязана к 1 апреля 1943 г. Представить в Государственный Комитет Обороны доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».

Внизу Молотов написал от руки свое соображение:

«Второй проект тт. Иоффе и Кафтанова (о добыче урана) требует дальнейшей проверки и будет внесен на утверждение ГКО особо.

27/IX В. Молотое»

«Посмотрим, что у них получится. Понаблюдаем. А пока надо снова впрягаться в дело. Бомбы нет ни у кого. А воевать приходится здесь и сейчас. И моя забота — танки, пушки, самолеты. За бомбу никто не спросит. А вот за это Коба шкуру спустит. Где там сводка по вооружениям?»

* * *

Осенью 1942-го Берия уже прекрасно понимал, как ведется современная война и что может обеспечить победу в ней. Он не был полководцем, но в общих чертах, а этого было достаточно, представлял себе ход развития военного искусства, которое, по его глубокому убеждению, изменялось по мере появления новых видов оружия.

«В древние времена и Средние века войска выстраивались линия против линии. И надо было прорвать чужой строй в тонком месте, создав преимущество в людях. Или окружить, обойдя с фланга. Так классически действовали римляне против македонцев. Их плотная коробка-черепаха продавливала строй фаланги. Или рыцари протаптывали бронированными лошадьми строй пехоты.

Все изменилось с развитием огнестрела. Бонапарт первым понял, что артиллерия на поле боя решает всё! Пробивает бреши. Сметает картечью наступающих. А дальше — прорыв. Колоннами можно прорвать цепи… Так было, пока не появились пулеметы. Колонны они превратили в цепи. Но и те не удержались. И все закопались в землю. В окопы. Фронты встали. Не прорвать. Вроде тупик. Но мысль не дремлет.

Появились танки. Фюрер первым сообразил, как их использовать для прорыва закопавшихся в землю. Собрать в массу. И вперед!

Прорвали фронт. Обошли. И войска побежали! Осталось только окружить. Согнать, как стадо, в кучу. Убить беспомощных. Или брать в плен. То есть все решает теперь техника. И масса. Кончилась эпоха героизма, рыцарства.

И наша задача обеспечить массы оружием. Танками, пушками, самолетами. Кто больше их сделает и лучшего качества, тот и победит».

Так размышлял самый влиятельный, после Кобы, член Государственного Комитета Обороны. И, исходя из этих соображений, действовал. Взял на себя руководство оборонной промышленностью.

Руководствуясь своим пониманием сути современной войны, открыл для себя так называемую «формулу победы». Она гласила: победит тот, кто сосредоточит всю полноту власти в одних руках.

Кто сумеет мобилизовать неисчерпаемые, гигантские человеческие ресурсы, которыми обладает СССР. Тот, кто переведет экономику на военные рельсы.

И главное, победит тот, кто заставит людей воевать — стоять насмерть.

* * *

Кстати, уже в самом начале войны Берия понял, что надо делать. И первым предложил создать Государственный Комитет Обороны. Было это так.

Когда немцы в первые же недели войны показали нам, как говорится, где раки зимуют, Джугашвили еще какое-то время держался молодцом. Собирал совещания, принимал решения и, как ему самому казалось, руководил войсками. Руководил он до тех пор, пока немцы 28 июня не захватили Минск и окружили полумиллионную группировку Красной армии.

Произошла стычка с маршалом Жуковым, на которого святой Иосиф, как водится, попытался свалить всю вину за катастрофу. (Берия тоже поучаствовал в разговоре, поддерживая в этом конфликте Кобу.)

Кончилось то совещание тем, что Джугашвили резюмировал: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали». Сказал. И уехал на дачу.

Два дня о нем не было ни слуху ни духу. Телефон не отвечал. Великий вождь впал в некую прострацию. Надо было что-то делать. Тем более что события на фронте развивались стремительно. Лаврентий Павлович нашел выход из положения. Предложил товарищам создать Государственный Комитет Обороны, который возьмет в руки всю власть в стране. Молотов поддержал его. Собрали Политбюро. Обсудили предложение. И с ним поехали к вождю.

Тот сидел на даче ошарашенный. Думал, что они приехали его арестовывать. Но Вячеслав Михайлович изложил ему предложение Берии о концентрации власти в стране. Джугашвили только и спросил:

— Кто во главе?

— Ты! — ответил Молотов.

После этого Берия продолжил:

— Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я.

Тут же на даче распределили, кто за что будет отвечать. И по этому первому варианту ему достались не танки, не самолеты, не вооружение и боеприпасы. И даже не продовольствие и горючее — за них взялся Микоян. А самое главное — поддержание порядка в стране и борьба с дезертирством. Это потом, позднее, на него повесят и промышленность, и железные дороги, и много еще чего. А тогда его задача, как он понял, была простой. Надо было заставить людей воевать.

Чтобы добиться этого, нужен был полный контроль над репрессивным аппаратом. И уже в июле в Наркомат внутренних дел вернулся Народный комиссариат государственной безопасности вместе с начальником. Меркулов снова стал замом Лаврентия Павловича. В его распоряжение поступили крупные силы — внутренние войска, лагерная охрана, пограничники, части особого назначения, партизаны, диверсанты, разведчики и гигантская агентурная сеть из сексотов (секретных сотрудников).

Положение было аховое. Надо было на ходу выстраивать систему.

* * *

Немцы ударили, как говорится, под дых. А наши войска воевали по-разному. Берия гордился «своими» пограничниками. Он немало сделал для того, чтобы они были боеспособны, хорошо обучены и, главное, морально стойки. Всего на западном направлении было около семисот застав. На каждой служило сорок — шестьдесят человек. С пятком пулеметов. Немцы не считали заставы чем-то серьезным и отводили двадцать минут на то, чтобы с ними разделаться. Но ошиблись.

Они атаковали сразу почти пятьсот застав. И ни одна застава не отошла без приказа. Двести пятьдесят семь из них держали оборону до суток. Остальные дольше. Сто застав продержались больше двух недель.

Сражались летчики. Те, кто сумел подняться в воздух. За один день — 22 июня — они провели шестнадцать таранов. Отчаянно дрались гарнизоны приграничных крепостей. В том числе Брестской. Но… сила солому ломит. В целом немцы успешно продвигались и реализовывали свой план.

Причин было много. Но в первую очередь общая растерянность и неумение воевать. Растерянность происходила оттого, что год за годом наша пропаганда талдычила о том, что победоносная Красная армия «могучим ударом уничтожит любого врага». Что воевать будем «малой кровью» и на территории своего противника. Ходили байки о том, что «пролетариат» капиталистических стран, как только случится война с СССР, сразу перейдет на нашу сторону.

Весь этот идеологический бред переходил в практическую плоскость при обучении солдат. Их не учили обороне, не учили умению сражаться в окружении. А главное — такая идеология расхолаживала и без того не готовых к войне людей.

Была и еще одна, тщательно скрываемая причина поражений. Если строевые части, попавшие под огонь первых дней, еще сражались, то те, кто подтягивался из тыла по мобилизации, не горели особенным желанием упираться за власть большевиков. В памяти народа все еще не выветрились воспоминания о репрессиях, раскулачивании, о страшных лагерях. Конечно, были добровольцы, особенно в первые дни. Было московское ополчение. Молодежь привычно проявляла себя, желая пойти на фронт. Но огромные многомиллионные массы, которые только и решают исход современных войн, умирать за здорово живешь не жаждали. Все это и проявилось в первые месяцы войны. Никогда еще за всю историю России не было столь массовых сдач в плен.

К середине августа 41-го года в немецком плену уже находилось полтора миллиона советских военнослужащих всех рангов. К концу 41-го года их стало три миллиона восемьсот тысяч.

Войска отступали, бросая технику, амуницию. Некоторые командиры сдавались в плен вместе с вверенными им частями. Так что с первых дней войны надо было искать мотивацию для того, чтобы люди выполняли свой долг.

* * *

Тогда, в сорок первом, они всем ГКО лихорадочно искали способы заставить людей биться насмерть. К этому делу были разные подходы.

В первую очередь взялись за пропаганду. На улицах городов появились плакаты, показывающие, как мощная красная рука пронзает штыком черепушку мерзкого Гитлера. Рифмоплеты тоже откликнулись. Поэт Леонид Равич сообщил о том, что «идет народ-герой». Кого он имел в виду, было не совсем понятно. Но звучало пафосно:

На бой за Родину

Выходит вся страна.

Возник опять

У каждого окопа

Неукротимый дух Бородина

И доблестная слава Перекопа.

И, как всегда,

Победа к нам придет.

Идет народ-герой

Под звездные знамена!

Наш красный воин с Гитлера сорвет

Украденный сюртук Наполеона.

Мехлис принялся выпускать глупые листовки, воспевающие дружбу советского и немецкого народов.

В общем, ударили в погремушки, в тамтамы и пустились в пропагандистский пляс. Но народ, пораженный ужасом, пока безмолствовал. Его реакция будет позже. Когда завоют по убитым бабы, когда обрушатся, сгорят в пожарищах стены домов, когда станет главный вопрос: быть ему, этому народу, или не быть?

* * *

А теперь этот вопрос стоял перед всеми в полный рост. И нынешний июльский приказ № 227 тому свидетельство. Вышел он еще до его отъезда на Кавказ. И получил название «Ни шагу назад!».

Лаврентий Павлович прошелся туда-сюда по кабинету. Снова сел в удобное кожаное кресло. И стал перечитывать чеканные фразы. Он пробежал преамбулу приказа, которая ясно показывала, до чего страна докатилась на втором году войны и что они потеряли к этому моменту. Затем сосредоточился на самой сути. Потому что ему наряду с другими придется воплощать приказ в жизнь.

Железная воля Сталина выражена ясно и четко. И только от исполнения теперь зависит, удержатся ли наши войска под Сталинградом, не сдадут ли они Воронеж, будут ли стоять насмерть у ворот в Закавказье.

«…Можем ли выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов…»

Берия прервал чтение и мысленным взором представил то великое переселение заводов, которое шло тогда, в первый год войны. Как удачно получилось, что перед войной, на всякий пожарный случай, они стали возводить за Уралом заводы-дублеры. Конечно, до их запуска дело не дошло. Но к моменту войны в лесах и степях были возведены фундаменты, к которым были подведены коммуникации и электросети. И когда грянула буря, многие эвакуированные из центра производства, прибывшие за Урал, ставили свои станки на эти фундаменты, подключали электричество и сразу начинали работать, давая продукцию. А строители в это время параллельно возводили стены и крыши.

Это был стремительный бросок, потребовавший полного напряжения сил всей страны. И он удался.

Действительно, производство техники росло как на дрожжах. И он тогда справился. Ему есть чем гордиться. А вот теперь дело не в танках и самолетах. Их хватает. И сколько бы молох войны их ни пожирал — промышленность восполняет убыль. Да еще и наращивает. Так в чем же дело? И он снова взялся штудировать приказ:

«… Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину.

Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.

Паникеры и трусы должны истребляться на месте.

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.

Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины.

Таков призыв нашей Родины. Выполнить этот призыв — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.

После своего зимнего отступления под напором Красной армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости и неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали далее около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникеров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен.

Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?

Я думаю, что следует.

Верховное Главнокомандование Красной армии приказывает:

1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтов:

а) Безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;

б) Безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения военному суду командующих армиями, допустивших самовольных отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта.

в) Сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальона (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости и неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2) Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) Безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду.

б) Сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отряда (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родной;

в) Сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

3) Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) Безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в военные советы фронта для предания военному суду;

б) Оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле упреждения порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин»

Ведь человек, который стоит на линии огня или идет в атаку, находится психологически между долгом и чувством самосохранения. И дисциплина должна помочь ему преодолеть страх, остаться верным долгу.

Да, это сейчас, в сорок втором, пришло окончательное понимание таких вещей. А тогда, летом сорок первого, когда армии целиком попадали в плен вместе с командирами, чего только они не перепробовали, чтобы остановить бегство и сдачу.

* * *

Немцы сбрасывали с самолетов листовки, которые дезориентировали военнослужащих, сеяли идеологическую сумятицу в головах. Берия и сейчас помнил одну из таких, доставленных ему бумаг. Он тогда подивился мастерству их пропагандистов, которые обыгрывали наши реалии, били, что называется, в цель. И все это вперемешку с ложью.

«Товарищи Красноармейцы!

Командиры Красной Армии!

Жидовско-коммунистическое правительство, возглавляемое Джугашвили-Сталиным, нарушило договора, заключенные с Германией.

Дело дошло до войны!

Близорукой и преступной политикой ваших правителей вы доведены до того, что должны проливать кровь за III Интернационал.

Сталин решил, что Германия ослабела от борьбы с капиталистической и империалистической Англией, и потому прибегнул к шантажу; несмотря на наличие советско-германского договора о ненападении, он старался настроить Болгарию против Германии. Он же мобилизовал против нее сербскую чернь. Теперь решено положить конец мошенническим затеям жидовской клики. Германским войскам приказано прогнать коммунистов, которые мучают и эксплуатируют народы СССР. Вооруженные силы Германии являются освободителями всех честных трудящихся сынов своей родины от жестокого деспотизма, от произвола убийц и лгунов.

Когда рухнул продажный царский режим, коммунисты обещали вам землю и свободу.

Но как они вас всех обманули!

Вместо земли они вам дали непосильную работу, вы стали крепостными рабами Сталина и его жидовских комиссаров, которым, конечно, не жалко, что вы надрываетесь в колхозах, гнетесь под тяжестью стахановщины или гибнете в концлагерях».

И дальше они предлагали тем, кто поверит:

«Пропуск.

Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития, добровольно оставляет Красную Армию и переходит к германским властям, будучи уверен, что его ожидает хорошее обращение». На обороте был перевод на немецкий язык.

Кое-кто верил. И сдавался.

Сильнейшим ударом по психике Иосифа было пленение его сына Якова. Тем более что немцы немедленно использовали этот факт, цинично сообщая в своих листовках, что «если уж такой видный советский офицер и красный командир сдался в плен, то это доказывает с очевидностью, что всякое сопротивление Германской армии совершенно бесцельно…».

Уж кто-кто, а он, нарком внутренних дел, знал не понаслышке, а из совершенно секретных спецсообщений о политико-моральном состоянии военнослужащих — уроженцев областей, временно занятых противником, об их упаднических и пораженческих настроениях. По сей день лежат в архиве эти донесения с пометками о сделанных выводах и принятых мерах:

«…Боец 2-й батареи ОЗАД ПО сд. Шувалов В.М., уроженец Гжатского района Смоленской области, в разговоре 22.11 заявил: «Немец очень здорово прет, а у нас нет настоящего оружия. Лучше бы сразу сдаться в плен, все равно он победит».

Шувалов взят в разработку.

«Красноармеец 774 сп.222 сд. Юрченко Г.М., 1915 года рождения, беспартийный, уроженец города Криштовка Могилевского района Винницкой области, 17.11 выстрелом из винтовки совершил саморанение в левую руку. Юрченко настроен антисоветски, систематически выражает недовольство службой в Красной армии. 14.11 в присутствии красноармейца Смирнова Юрченко заявил: «Из нас здесь живых никого не останется. Всех нас все равно перебьют, и домой нам никогда не вернуться».

Юрченко арестован. Ведется следствие…

…Красноармеец 3 сп. 113 сд. Павлов В.П., 1921 года рождения, уроженец села Сычевка Смоленской области, беспартийный, 21.11 в беседе сказал: «Я бежал с родной земли, когда был в окружении, и думал, здесь лучше. В действительности наши обращаются хуже, чем немцы. Жить у немцев гораздо лучше, легче, чем у нас при советской власти. Как получу валенки, уйду домой на родину, там я проживу, так как есть мясо, картошка и другие продукты».

Особдиву дано указание провести расследование и при подтверждении привлечь Павлова к уголовной ответственности…

«…Адъютант начальника артиллерии 1 гмсл красноармеец Коваль Ф.И., 1914 года рождения, по национальности украинец, член ВЛКСМ, 23.11 с.г. явившись в зенитный дивизион, где он раньше служил, в разговоре с парторгом этого дивизиона Кулац М.К., красноармейцем Невмывако В.И. клеветал на вождя партии и Верховное командование Красной армии, причем заявлял: «Немцы на нашем участке вывесили объявление, в котором обещают всех, кто перейдет в плен, демобилизовать из армии и распустить по домам. Наши командиры и генералы не годятся, они не умеют воевать. Наша пехота как пойдет в наступление, так и сдается в плен. Если наши сдадут Москву, я первым также сдамся в плен».

Особдиву дано указание арестовать Коваля.

«Красноармеец 479 сп. 222 сд. Ткачев В.И., 1912 года рождения, беспартийный…»

Да что рядовые солдаты!

«…19 июня с.г. командир 1-го стрелкового полка 2-й стрелковой дивизии Ленинградской армии народного ополчения Добряков во время рекогносцировки отстал от своей группы и выстрелом из револьвера ранил себя в ногу…»

И таких донесений в том году они получили тысячи.

Обнаружив, что сдаются не только рядовые, но и командиры, команда Берии начала с того опыта, который был наработан еще в Гражданскую войну… Мехлис подготовил, а Государственный Комитет Обороны принял постановление о введении института комиссаров, которые должны были контролировать деятельность командиров воинских подразделений. Для этого их наделили теми же контрольными функциями, что и в 1918 году. Они подчинялись Главному политическому управлению РККА. Но этого было недостаточно. Нужны были новые и новые меры.

* * *

Тогда ему, Лаврентию Берии, пришлось всерьез поизучать исторический опыт ведения войн. Он даже ознакомился с тем, как решали такого рода вопросы древние. Тогда он многое понял из психологии войны и не удивился тому, что в Риме за дезертирство и трусость в бою сначала секли розгами, а затем отрубали голову. А если трусость проявляли целые подразделения, то проводили децимации, вицемации и центизимации. То есть по жребию казнили каждого десятого, или двадцатого, или сотого легионера в зависимости от тяжести случившегося. Кроме того, у дезертиров отнимали имущество. А трусов кормили не пшеницей, как людей, а овсом, как скот. В общем, на войне как на войне. Суровые были нравы.

Кое-кто предлагал тогда ввести систему децимации и в Красной армии. Вспоминали Троцкого, который проделывал такое в Гражданскую. Но не рискнули. Раздавались голоса и в пользу монгольского опыта. Он держался на круговой поруке и коллективной ответственности родственников. Если во время боя из десятки поддавался панике один — казнили всех. Если из сотни побежала десятка — казнили всю сотню. Ну и соответствующе — за дезертирство — смерть. За несанкционированный грабеж — смерть. Да, Чингисхану было проще.

Хотя и в более поздние времена, уже в российской армии, тоже особо не церемонились и воинские преступления карали беспощадно. Вплоть до того, что пропускали «сквозь строй», забивая насмерть палками.

Один из помощников наркома тогда нашел в архивах приказ командующего войсками 8-й армии генерал-лейтенанта Брусилова. Того самого, осуществлявшего в Первую мировую знаменитый прорыв. Так вот 5 июня 1915 года Брусилов приказывал своим войскам:

«…второе — для малодушных, сдающихся в плен или оставляющих строй не должно быть пощады; на сдающихся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный, и орудийный огонь, хотя бы даже с прекращением огня по неприятелю; на отходящих или бегущих действовать таким же способом, а при нужде не останавливаться также и перед поголовным расстрелом; третье — дисциплину всегда и везде, а тем более в строю поддерживать строжайшую, забыть на время судебные порядки…»

* * *

Еще одной причиной упадка и разболтанности войск по дисциплине было неумение воевать. Самому верховному главнокомандующему приходилось подсказывать горе-полководцам, как надо атаковать, использовать технику. Он читал переписку Кобы со Ждановым и Хозиным по поводу ситуации под Ленинградом. Жданов жаловался, что пехота залегает под огнем немцев. А Иосиф ему объяснял, как ее надо использовать:

«Из Ленинграда 8.XI. 41 г.

У аппарата Сталин. Нас очень тревожит Ваша медлительность в деле проведения известной операции. Вам дан срок в несколько дней. Если в течение нескольких дней не прорветесь на восток, вы загубите Ленинградский фронт и население Ленинграда. Нам говорят, что после артиллерийской подготовки пехота не решается идти вперед, но вы должны знать, что пехота без танков не пойдет. После артиллерийской подготовки нужно пустить танки и только после танков и за ними можно пустить пехоту, дав артиллерии задачу бить по противнику километра на 3–4 к востоку от линии фронта впереди наших танков, чтобы танки и пехота могли продвигаться свободно…

…Без танков пехота не пойдет. Примите меры к переброске танков КВ на левый берег. Если эти танки слишком тяжелы, пусть облегчат их бронь тонн на 10–20, если есть другие танки, поменьше весом — переправьте…

8. XI. 41. 6—00 И. Сталин».

Маршал Тимошенко, оправдывая свои неудачи на фронте, в сентябре 1941-го пытался свалить ответственность на «недостаточную боевую сплоченность гвардейской дивизии». В ответ Джугашвили объяснил ему ошибки командования. Дал, так сказать, маршалу «наставление в азах»:

«Тимошенко, Хрущеву, Покровскому

Ваше сообщение о причинах неудачных боев первой гвардейской дивизии получил. Ваши выводы считаю неправильными. Неудачи первой гвардейской дивизии объясняются тем, что командование фронта неправильно ввело дивизию в бой. Вы поступили неправильно, бросив в бой небольшие части дивизии без артиллерии до выгрузки и развертывания всей дивизии. Неправильно было также, что после стокилометрового перехода не дали бойцам передохнуть и оправиться и бросили их в бой с ходу. Кроме того, фронт имел возможность поддержать части дивизии танками, чего, однако, не сделал почему-то. При таком неправильном методе ввода частей в бой можно провалить любую первоклассную дивизию.

№ 1974/Ш

5. Х. 1941 г. Сталин».

Неудивительно, что Лаврентий, который был в курсе всех этих перипетий на фронтах, питал глубокое недоверие к военному искусству наших доморощенных полководцев. И, приехав в командировку в Закавказье, так круто и жестко поступал с ними, смещая с должностей и лишая званий. Соответственно, и они платили ему тщательно скрываемой ненавистью. Но что они могли сделать ему, пока он был соратником Кобы и членом ГКО? Ничего!

Видели бездарность некоторых советских военачальников и младшие командиры и даже рядовые красноармейцы. И делали свои выводы.

* * *

Со временем люди поняли, что их ждет впереди. И соответственно реагировали. В частности, создав своеобразный, во многом реальный, но иногда и мифологический календарь выживания. Среди бойцов ходили разговоры о том, что пехотинец в наступлении живет в среднем две атаки. Командир взвода живет на фронте две недели. Летчик делает в среднем пять боевых вылетов. Танкист…

В общем, при таких представлениях, которые отложились в сознании, было очень сложно переломить настрой бойцов.

Но надо было выстроить систему так, чтобы они, несмотря ни на что, сражались. Так, шаг за шагом, ощупью, наугад дело и двигалось.

Попробовали возобновить выдачу водки в войсках. Наркомовские сто грамм перед боем по замыслу начальников должны были помочь людям преодолеть ужас смерти. Вспомнили, кстати, что и в царской армии, как говорится, «наливали».

Водку развозили по фронтам в железнодорожных цистернах. На месте разливали по бочкам и бидонам и отправляли в части. Немецкая пропаганда сразу откликнулась на эту инициативу. В листовках, обращенных к матерям и женам, геббельсовские бумагомараки писали: «Не подлость ли — напоить человека водкой, чтобы он, одурманенный ею, не отдавая себе ни в чем отчета, лез в бой, в котором ему предстоит Верная Смерть».

Водку, ясное дело, пришлось со временем ограничить. А потом и вовсе почти прекратить выдачу.

Тогда же, после налета нашей дальней авиации на Берлин, родилась идея — платить за боевую работу. Уже 8 августа 1941 года Сталин подписал приказ о поощрении участников акции премиями по две тысячи рублей каждому. Первыми получившими ее стали полковник Е.Н. Преображенский и капитан П.И. Хохлов. Опыт оплаты был быстро распространен на всю авиацию. 19 августа был подписан приказ «О порядке вознаграждения летного состава Военно-воздушных сил Красной армии и мерах борьбы со скрытым дезертирством среди отдельных летчиков». Расценки и порядок вознаграждения, как всегда у Кобы, сложились в систему.

За сбитый вражеский самолет — премия одна тысяча рублей. Через год премию дифференцировали. За бомбардировщик платили больше — две тысячи рублей. Транспортник — полторы. Истребитель остался по той же цене — одна тысяча. Также системой стало награждение орденами и медалями. За пятнадцать боевых вылетов летчик представлялся к правительственной награде и получал две тысячи рублей. За двадцать пять боевых вылетов он представлялся ко второй правительственной награде и получал три тысячи рублей. За сорок… Впрочем, за сорок Звезду Героя не давали, хотя сначала думали сделать так. Оказалось, что героев будет слишком много. Поэтому установили другой критерий — сбитые самолеты. За восемь сбитых машин врага представляли к званию Героя Советского Союза…

Свои расценки появились за успешные ночные и дневные вылеты, за штурмовку вражеских аэродромов и железных дорог. За полеты без аварий, ремонт поврежденных самолетов и так далее, далее, далее. Самыми дорогими были морские цели. За потопление миноносца или подлодки — 10 тысяч рублей.

С бухгалтерской точностью Джугашвили просчитал все возможные варианты поощрений. И не только в авиации. Премировали и сухопутные войска. И не только за боевые заслуги. Так как Красная армия бросала на поле боя и на марше огромное количество техники по причине неисправности, то решили премировать «за быстрый и качественный ремонт танков». За тяжелый ИС — от 350 до 800 рублей, за Т-34 — от 250 до 500. А за легкие — от 100 до 200. В мае 1942 года решили платить за эвакуацию подбитых машин с поля боя: КВ — 5 тысяч, Т-34 — 2 тысячи, Т-60 и Т-70 — 500 рублей.

С 1 июля 1942 года приказом № 0528 вводилась премия за уничтожение танков противника. Платили танкистам, артиллеристам и пехоте. Отдельная такса устанавливалась для каждого специалиста. Артиллеристам по 500 рублей. А вот солдатам за подожженный танк врага с помощью гранаты или бутылки с зажигательной смесью — тысячу.

Впрочем, где было солдату тратить деньги на фронте? Негде! Поэтому большую часть жалованья и премиальных начисляли, но не выдавали, рассчитывая сделать это после войны.

Лаврентий Павлович уже тогда скептически относился к этой бухгалтерии. Во-первых, потому, что во время войны все, что нужно было для жизни, в основном распределялось по карточкам. И деньги, которые и так в СССР особой роли не играли, теперь стали еще менее важным фактором. Кроме того, они еще и обесценились из-за инфляции. Это Иосифу казалось, что тысяча двести рублей зарплаты, которые он получал и не знал, куда израсходовать, — серьезная сумма. На самом деле все было по-другому. Бутылка водки стоила 400–800 рублей, буханка хлеба от 200 до 500, килограмм сала — полторы тысячи, пачка папирос «Казбек» — 75 рублей. Государственные цены выросли в 3,8 раза. А на рынках — в тринадцать.

И выплаты эти были разовые. Не каждый же день подбиваются танки и сбиваются самолеты. Так что героизм людей, которые сражались с врагом, оценить в рублях не получалось.

Более стимулирующими казались меры продовольственного снабжения армии. Оно осуществлялось по четырем категориям. Лучше всех кормили тех, кто непосредственно находился в окопах, а также летчиков, подводников и еще некоторые категории военнослужащих.

Но, по мнению Берии, и эти меры вряд ли могли мотивировать людей на подвиги. Он бывал на заводах, залезал в танки, самолеты, пробовал представить себе, что чувствует человек в этой железной коробке, зажатый в маленьком пространстве, когда движется навстречу врагу, фактически навстречу смерти. Летчики в его понимании вообще все были героями. Взлететь в небо на этой фанерно-дюралевой хлипкой конструкции, проделывать там головокружительные пируэты и при этом еще и воевать — для него это было уму непостижимо. А что могло заставить людей в пехоте идти навстречу смертельному свинцу, зная, что в любую секунду ты можешь умереть?

Поэтому своим внутренним чутьем Берия ясно понимал, что поднять человека навстречу смерти, преодолеть ее страх можно только не менее сильным чувством. И таковым может быть только другой страх смерти. Человек должен знать, что впереди его ждет возможная гибель, но если он струсит, то позади его точно ждет расстрел. Поэтому-то Лаврентий Павлович тяготел к простым решениям, которые затрагивали самые сокровенные струны человеческой души.

И когда уже в июле 1941 года все руководство ясно увидело, что огромные массы не желают сражаться до конца и предпочитают сдаваться в плен, то приняло знакомые еще по Гражданской войне репрессивные меры.

* * *

Так в лихорадке поиска мотиваций для бойцов появился приказ Ставки Верховного Главного Командования Красной армии «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия». За номером 270 от 16 августа 1941 года.

В преамбуле приказа рассказывалось, как мужественно сражались в окружении части Западного фронта под командованием генерал-лейтенанта Болдина, а также комиссара Попеля и полковника Новикова. Ставились в пример генерал-лейтенант Кузнецов и комиссар Бирюков. Ставились в пример дивизии и части, вырвавшиеся в августе 1941 года из окружения. Но не это было главным в приказе. А то, что в ходе боев выяснилась моральная неустойчивость и трусость не только среди красноармейцев, но и командиров.

«…Позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу свидетельствуют о том, что в рядах Красной армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти трусливые элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образцы смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя… Трусов и дезертиров надо уничтожать…

Приказываю:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров.

Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть, как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен, — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи.

3. Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или из рядов отличившихся красноармейцев.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах. Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин».

Этот приказ, по большому счету, ставил с ног на голову все понятия о субординации. Рядовые могли обвинить командира! И не только обвинить, но и расстрелять. Немыслимое дело! Но приходилось идти и на такое, лишь бы устоять под натиском немцев.

Но надо было отдать должное вождю. Он всегда начинал с себя. Когда выяснилось, что старший лейтенант Джугашвили попал в плен, то в исполнение своего же решения отдал приказ арестовать жену сына, свою невестку Юлию. Сознание того, что в случае сдачи пострадает твоя семья стало мощным сдерживающим фактором для тех, кто не хотел или не мог сражаться так, как того требовала обстановка.

Лаврентий Павлович, конечно, осознавал, что Иосиф Виссарионович не изобрел ничего нового, а просто применил на практике те методы и приемы, которые использовались красными во время Гражданской войны. Его злейший враг Троцкий еще в июне 1919 года заявлял по этому поводу: «Красноармеец должен быть поставлен в условия выбора между возможной почетной смертью в бою, если он идет вперед, и неизбежной позорной смертью расстреляния, если бросит позицию и побежит назад…» Тогда же Бронштейном были воплощены в жизнь идеи о создании штрафных частей и заградительных отрядов.

Что ж, Берия хорошо помнил лето и осень 1941 года. Потому что именно ему и его людям пришлось воплощать в жизнь эти решения. Уже 17 июля им было образовано Управление особых отделов Народного комиссариата внутренних дел СССР. Оно непосредственно и надзирало за армией и флотом. А с 19 июля при этих особых отделах начали формироваться отдельные стрелковые взводы, роты, батальоны — для силовой поддержки.

Вот им-то и пришлось заниматься фильтрацией сотен тысяч выходящих из окружения. На ходу разбираться, кто прав, кто виноват. Иногда карать, но чаще все-таки ставить их в строй. Направлять во вновь формирующиеся части…

* * *

Открылась дверь. И, прервав воспоминания наркома, в кабинет зашел Борис Людвигов. С папочкой. Он принес свежую сводку о боевых действиях, а также тщательно выверенный отчет.

Лаврентий Павлович положил папку перед собой и подумал: «Тоненькая, содержит пару листочков. А сколько за этими цифрами и словами крови, страха и слез!»

Суровый и беспощадный нарком не был эмоционально глух и слеп. Он всегда осознавал, что кроется за простыми и конкретными цифрами. А как человек творческий, с воображением — ярко представлял, какие душераздирающие картины стоят за казенными словами приговоров. Осознавал, представлял, но делал. Так было надо.

Справка была сухая, крутая. О деятельности военных прокуратур.

«…С 22 июня сорок первого по 31 декабря они возбудили 85 тысяч 876 дел. Расследовались они в среднем денъ-два. Судили тоже быстро.

По этим делам приговорили к расстрелу 31 327 человек, а почти шестьдесят тысяч, точнее 58 995 — к тюрьме…»

Лаврентий Павлович, не дочитав бумагу до конца, отложил в сторону. Вспомнил август 1941-го. Он тогда тоже, как говорится, «руку приложил». В дополнение к тому приказу предложил свой — по самострелам. Сначала перечислил, сколько их было в частях Западного фронта. Цифру он хорошо запомнил: за 10 дней — 103 случая саморанений… Кое-какие, наиболее вопиющие случаи упомянул конкретно. И в конце коротко, как в лоб, выстрелил:

«НКВД СССР считает необходимым разрешить Особым отделам лиц, наносящих себе умышленное ранение, арестовывать и в необходимых случаях расстреливать на месте так же, как и дезертиров».

Все тогда подписались: за — Молотов, за — Маленков, за — Сталин. Время было такое. А теперь вот снова был август. И снова приказ…

Тогда в сорок первом пошел вал. Военные трибуналы Красной армии применяли «высшую меру» на фронте часто без надобности, без достаточных оснований. Просто как метод устрашения людей. Ну и, соответственно, командиры всех рангов считали, что имеют право без суда и следствия расстреливать перед строем бойцов и офицеров за любые провинности. Сколько народу положили! Только по приговорам — не меньше десяти дивизий. А если точно, то 157 593. А сколько «на месте» — не знал никто! Даже он.

Иногда Лаврентию, когда он задумывался обо всем происходящем, становилось жутко. Хоть он не верил во всякие мистические штуки, но чувствовал — за эти реки крови с кого-то спросится. Кем? Кто знает! Кобой? Вряд ли! С него самого спросится! Когда? Тоже вопрос. Сейчас хоть появились другие меры. Штрафные роты и батальоны. А тогда. Лучше не вспоминать… Ну а что там под Сталинградом? Вот свежие данные. Кто-то дерется до последней возможности. А кто-то бежит. Справочка. Еще одна справочка: «Заградотряды задержали сто сорок тысяч человек, покинувших позиции. Сто тридцать тысяч вернули обратно. Одна тысяча сто десять расстреляли…» Получается почти целый полк.

* * *

Коба добивался от Мехлиса, чтобы агитация наша наконец перестроилась. Кое-что уже начали делать.

Да, собственно говоря, он сам и начал. Еще тогда, в сорок первом. В своей знаменитой речи, когда отошел от согласованного текста. Сначала сказал: «Товарищи!» — потом осекся и начал сначала. По-человечески: «Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои…»

И работа закипела. Объявили войну Отечественной. И соответствующий орден создали — Отечественной войны двух степеней.

Сталин решил напомнить русским, что они великий народ. Об этом он заговорил уже в ноябре сорок первого на том параде, когда полки прямо с Красной площади шли на передовую. И вот наконец дозрели.

В июле к нему как члену ГКО на стол лег проект постановления Политбюро ЦК ВКП(б). Можно ли было такое представить лет десять назад? Резолюция, написанная рукою вождя, гласила:

«Об учреждении новых орденов: Суворова, Кутузова и Александра Невского.

Пункт первый: Одобрить проекты орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского.

Второй: Поручить товарищам Берия, Маленкову и Хрущеву окончательно отредактировать проекты статусов и представить на утверждение.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин»

Лаврентий Павлович как человек, получивший архитектурное образование и не чуждый прекрасного, кое-что поправил в эскизах. Но конечные изменения, важные с политической точки зрения, внес сам вождь.

В боях под Ельней родилась гвардия. Появились Суворовские и Нахимовские училища, устроенные по типу кадетских корпусов дореволюционной России. А теперь на очереди введение погон, почти полностью повторяющих погоны царской армии. И бывших комиссаров и командиров будут теперь называть офицерами. Не долго осталось. Вот разобьем немца под Сталинградом. И объявим. Кстати, Иосиф говорит, надо нам и гимн поменять. Какой тут к черту Интернационал! Другой нужен.

Но, конечно, и этими мерами настроение в войсках сразу не переломить. Идеология идеологией. Пропаганда пропагандой. А народ верит только фактам.

* * *

В войсках воспрянули духом, когда наконец заработали эвакуированные заводы. И на фронт пошли танки, самолеты, оружие, боеприпасы. В сорок втором Урал дал, по сравнению с сороковым, рост более чем в пять раз. Поволжье — в девять. А Западная Сибирь выросла в двадцать семь раз!

Улучшилось и продовольственное снабжение. В сорок первом установили нормы суточного довольствия красноармейцев и начальствующего состава боевых частей действующей армии по первой категории. Но в неразберихе и при бегстве было, как говорится, «не до жиру, быть бы живу». Сейчас же дело устаканилось. Научились кормить в полевых условиях. Все как положено: «Хлеба из ржаной и обойной муки: зимой — 900 граммов, летом — 800. Муки пшеничной 2-го сорта — 20, крупы разной — 140, макарон-вермишели — 30, мяса — 150, рыбы — 100, сала — 30, сахара — 35, картофеля — 500, капусты свежей — 170…» И так далее.

Солдат в окопах, глядишь, поел и повеселел.

* * *

Упорядочилась и репрессивная практика. Он, Лаврентий Павлович, человек систематический. И ему абсолютно не нравилось, когда огульно репрессировались все родственники бойцов и командиров, попавших в плен. (Может, человек был тяжело ранен или кончились боеприпасы.)

Надо было срочно отделять зерна от плевел. Иначе пришлось бы заниматься высылкой миллионов людей, нужных производству и, собственно говоря, ни в чем не виноватых.

«Если в плен в первый год попало почти четыре миллиона. И у каждого, скажем, по четыре родственника. То сколько будет четыре умножить на четыре? То-то же!» — говорил по этому поводу нарком.

Так через год после начала войны, 24 июня 1942 года, родилось постановление ГКО № 1926 се с красноречивым названием: «О членах семей изменников родине».

Оно ввело новый порядок высылки. Только после судов.

«Государственный Комитет Обороны постановляет:

1. Установить, что совершеннолетние члены семей лиц (военнослужащих и гражданских), осужденных судебными органами или Особым совещанием при НКВД СССР к высшей мере наказания по ст. 58—1а УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик за шпионаж в пользу Германии и других воюющих с нами стран, за переход на сторону врага, предательство или содействие немецким оккупантам, службу в карательных или административных органах немецких оккупантов на захваченной ими территории и за попытку к измене Родины и изменнические намерения — подлежат аресту и ссылке в отдаленные местности СССР на срок в пять лет.

2. Установить, что аресту и ссылке в отдаленные местности СССР на срок пять лет подлежат также семьи лиц, заочно осужденных к высшей мере наказания судебными органами или Особым совещанием при НКВД СССР за добровольный уход с оккупационными войсками при освобождении захваченной противником территории.

3. Применение репрессий в отношении членов семей перечисленных в п.п.1 и 2 лиц производится органами НКВД на основании приговоров судебных органов или решений Особого совещания при НКВД СССР.

Членами семьи изменника Родины считаются отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с изменником Родины или находились на его иждивении к моменту совершения преступления или к моменту мобилизации в армию в связи с началом войны.

4. Не подлежат аресту и ссылке семьи тех изменников Родины, в составе которых после должной проверки будет установлено наличие военнослужащих Красной армии, партизан, лиц, оказавших в период оккупации содействие Красной армии и партизанам, а также награжденных орденами и медалями Советского Союза.

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин».

Многое, очень многое хотелось изменить. И ему, Лаврентию Берии, приходилось думать и решать даже те вопросы, которые уже никак не входили в его компетенцию. Например, людей на фронте катастрофически не хватало, несмотря на все новые и новые мобилизации. А те, кто побывал в плену и окружении, в армию не возвращались — не доверял им Джугашвили. А почему бы их не поставить снова в строй? Вместо этого они прозябают в лагерях и на фильтрационных пунктах.

Вот он и решил предложить вождю изменить к ним отношение. Так же как и к заключенным. Пусть искупают свою вину перед Родиной в бою, кровью. Он уже отправил на фронт 420 тысяч зэков. И ничего — воюют не хуже других. «Надо подготовить постановление ГКО. И направить его Кобе на подпись», — подумал нарком. Он нажал на кнопку звонка. На пороге кабинета появился начальник секретариата.

— Я просил подготовить постановление и письмо по бывшим окруженцам и пленным! Почему не вижу его в папке с документами?

Смущенный Людвигов растерянно захлопал глазами:

— Товарищ нарком! Оно там!

— Покажи!

Людвигов быстро прошел к столу, порылся в папке и, облегченно вздохнув, доложил:

— Вот. Попало между страницами докладной записки. А вы до нее еще не дошли.

— Ладно! Иди!

Берия снова сел за стол. Надел пенсне. Прочитал сопроводительное письмо:

«Товарищу Сталину И.В.

В соответствии с Вашими указаниями, представляю этот проект постановления ГКО о предоставлении права командующим фронтом использовать военнослужащих, бывших в плену и в окружении противника, для пополнения частей действующей Красной Армии.

Прошу Вашего решения.

Приложение: проект постановления ГКО,

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Л. Берия».

Он аккуратно поставил подпись. И задумался:

«Система выстроена. Человеческий материал пущен в дело. Никто не укроется теперь, не ускользнет, не спрячется за чужие спины. Вроде бы все учтено и сделано для того, чтобы войска сражались. Остальное дошлифуют, домотивируют немцы и пропагандисты. Те, кто в сорок первом сдавались в плен, думали, что все будет как в Первую мировую. Тогда в германском плену была лафа. Отсидевшись по фольваркам да под подолами у немецких девок и вдовушек, возвращались оттуда сытые и здоровые. Теперь другое время, другие немцы. Почти всех, кто сдался, постигла страшная участь. Их загоняли за изгородь и держали в голых полях, как скот. А когда начались дожди, от холода, голода и болезней большинство просто погибло. Умирали сотнями тысяч. Слухи о хорошей жизни у немцев в плену сразу прекратились. Ведь правду не скроешь. Хотя были еще рецидивы, но уже не в таком масштабе. Да и случались они чаще всего по вине наших доморощенных полководцев. Никита Хрущев вон тоже отличился. Хотел взять Харьков, да попал в котел. А вместе с ним и армия. В апреле это было. Двести тысяч оказались в окружении и плену. Такая вот арифметика.

Постепенно народ дозревает. Недавно приносили любопытное письмо. Цензура выловила. Молодой солдатик пишет из-под Сталинграда. Детдомовец. Сообщает, что пока жив. И делает вывод: «Так и так все равно впереди нас ждет смерть. Но я для себя решил. Прежде чем умереть, надо постараться побольше немцев убить!»

Что ж, это хороший сигнал. Не зря наши пропагандисты внушают, что солдат бьется не за Сталина, а за Родину. За свою семью, за детей, за дом. И немцы активно помогают нам. Карательные отряды сжигают деревни, расстреливают народ. Поэтому войскам уже не нужны погонялы в виде комиссаров. Вождь хочет их немедленно отменить. Хотя всего год прошел, как их ввели. Понимает, что они только путаются под ногами.

Ну и пропаганда — новая началась. Теперь уже не поминают «пролетарскую солидарность». Теперь другие песни запели наши «соловьи». Эренбург вон что публикует в «Красной звезде» от 24 июля 1942 года. Статья так и называется «Убей!»:

«Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятие… Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это кричит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля…»

И плакат берет за душу — горящая деревня, убитая мать на земле. И ребенок, который просит: «Папа, убей немца!» Вот такое ожесточение.

В общем, пробирает, как песня Лебедева-Кумача на музыку Александра Александрова «Священная война». И нарком, встав из-за стола, прошелся по кабинету, напевая вполголоса:

Вставай страна огромная,

Вставай на смертный бой,

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная

Священная война…

Хорошая песня! Мобилизующая! Значит, устоим и под Сталинградом!

VI

«Главное, чтоб носился хорошо!» — подумал Лаврентий Павлович и усмехнулся. Новый, 1944 год он встретил в новом одеянии. Форму с золотыми погонами ввели после победы под Сталинградом. Но ему все некогда было заняться своим обликом, съездить к портным.

Парадный генеральский мундир он надел во второй раз. На прием в Кремле.

Прошлый год дался ему нелегко. Переломный, можно сказать, год. И не только в войне. В личной жизни тоже. Где-то в своих бесконечных поездках, командировках подцепил он сифилис. Что ж, как говорится, «лепя, лепя, да и облепишься». Пришлось обращаться в поликлинику МВД. Конечно, на условиях полной секретности.

Хорошо, что Юрий Борисович — врач толковый, знающий. Как-то он даже пошутил о «сифоне» как «болезни вождей», тонко намекнув, что и Ульянов тоже был их пациентом. Практики у него немало. Потому что в стране сотни тысяч товарищей, которые не понаслышке знают, что такое «твердый шанкр» и специфическая сыпь на коже.

Но ничего. Пролечили. Курс прошел. И, как говорится, снова в бой. Одно плохо — Нина Теймуразовна узнала. Закатила истерику. Заявила, что больше свои супружеские обязанности исполнять не будет. И съехала из дома. Перебралась на подмосковную дачу. Неприятно, конечно. Но, может, оно и к лучшему. Как говорится, «баба с возу — кобыле легче». Приелась она ему. И старая уже. Запах появился. А запах в этом деле много значит.

Он всегда предпочитал свеженьких, молоденьких. Таких ему подбирали его дорогие помощницы.

Жена съехала. А «свято место пусто не бывает». Был бы дом, а женщины — они, как мыши, сами заведутся! Две подруги Дина Субботина и Рита Максимова по его просьбе подыскивают ему партнерш для ночных увеселений. Работают не за страх, а за… За что же они работают? Из интереса! И не только сексуального, но и материального. Всемогущий нарком всегда готов пойти навстречу — помочь. И это так — в порядке любезности. По принципу вы мне — я вам.

Ах, какой «персик» они привели ему вчера на дом! И, вспомнив юную, нежную, похожую на ангелочка, беленькую девочку-москвичку, с которой он провел эту ночь, Лаврентий Павлович непроизвольно чмокнул губами, изображая нежный воздушный поцелуй.

Как она стеснялась! И как она старалась. Будила в нем желание близости! Небось и Саркисов, и Надарая удивляются, откуда у него столько сил? Ночи напролет проводить с пассиями, а днем работать. А того они, дураки, не знают, что с хорошей женщиной силы не расходуются, а, наоборот, прибавляются.

Опять же — дело техники. За эти годы он досконально, до последней строчки, изучил трактат Доржиева об искусстве восточной любви и практикует секс без потери драгоценного «цзин — жизненной силы». Так что за ночь любви он не теряет, а, наоборот, подкачивает энергию. И встает с постели свежий, как зеленый огурец. Встает. И за дело!

Одно плохо. Начал набирать вес…

Неспешные приятные мысли члена ГКО, наркома и прочее прервал своим вопросом адъютант:

— Лаврентий Павлович, вы просили напомнить, чтобы мы заехали в дом моделей к Рите. Она хотела вам показать…

— Саркисов, я помню! Не мешай думать о государственных делах. Кстати, ты этой девочке, сегодняшней, не забыл подарить то, что я просил? И цветы вручить?! А? Когда отвозил ее?..

— Как такое может быть?! Чтобы я… Обижаете, товарищ народный комиссар.

— Зови меня «товарищ маршал»! Скоро мне такое звание присвоят. Надо привыкать!

— Слушаюсь, товарищ маршал!

— Вот так вот. А в дом моделей завтра заедем. Напомнишь! Завтра!

* * *

Дел было много. В приемной толкался народ. Два генерала, три директора завода, один профессор. Пока Борис Александрович Людвигов, седой, вышколенный и дотошный начальник секретариата, докладывал, Берия прикидывал, с кого начать прием. Получалось, что все посетители были важные, срочные. И вопросы, с которыми они пришли, безотлагательные. Поняв, что сам он очередность не установит, Лаврентий мысленно махнул рукой и отдался на милость помощника.

Первым зашел грузный, тяжелый, как танк, Амаяк Кобулов. Принес материалы по крымским татарам.

За годы советской власти был накоплен немалый опыт расправ не только с социальными группами населения, но и целыми народами. «Отец всех народов» не стеснял себя в поисках решений. На Кавказе одна за другою шли спецоперации. В этом помогал и международный опыт. Правда, вождь не пошел по пути американцев, которые отправили своих граждан японского происхождения в концлагеря. А двинулся, так сказать, проторенной дорогой. По которой в тридцать пятом первыми пошли ингерманландцы. (Их тогда выселили из приграничных районов.) В тридцать седьмом опыт закрепили на 170 тысячах корейцев. (С Дальнего Востока они попали в Казахстан.) В тридцать девятом — на поляках. И наконец, в августе сорок первого — на так называемых «русских немцах». (Их депортировали из Поволжья в Сибирь и Казахстан. Всего 367 тысяч.)

За годы войны количество «народов-предателей» возросло. Особенно за счет кавказцев. После освобождения региона начали решать вопрос с ними окончательно. И, как говорится, «запели» поезда, застучали по рельсам колеса «телячьих» вагонов. К сорок четвертому коллаборационисты проявили себя вовсю. Кавказские дивизии вермахта, русская освободительная армия предателя генерала Власова, сотни и сотни тысяч казаков из Краснодарского и Ставропольского краев, ушедшие с немцами после оккупации. Бывшие белогвардейцы, поддержавшие атамана Краснова. Перебежчики, дезертиры. Всего больше миллиона человек.

Получается чистили перед войной, чистили, а все равно от «пятой колонны» так и не избавились. Причина-то простая. Советская власть так достала народ, что некоторые решили: лучше с немцами, чем со Сталиным. А зря. Фюреру они тоже нужны были исключительно как расходный материал.

Правда, казаков и кавказцев он до поры до времени жаловал. Считал их потомками то ли готов, то ли каких-то гуннов. Но это пока. Пока не победят.

А вот русские, такие как Власов, они-то на что надеются? Все равно национальное всегда будет выше социального. А стало быть, шансов у них занять хоть какое-то положение в Третьем рейхе нет никаких…

Ну, да ладно. Его задача вырывать бурьян с корнем. Вот он и действовал. Начал с карачаевцев. Еще в 1943 году их угнали в Казахстан и Киргизию. Семьдесят тысяч подняли в одну ночь.

Следом за ними покатили калмыки. В Сибирь и на Алтай отправили сорок шесть эшелонов. Девяносто три тысячи их было.

Ничего, управились. И людей много не понадобилось. В операции «Улусы» участвовало всего три тысячи офицеров НКВД да один мотострелковый полк.

Сложнее было решиться на выселение чеченцев и ингушей. Пришлось самому лично участвовать в этом «кавказском походе». Проявить хитрость. Дезориентировать противника. Мол, будем проводить «учения в горной местности». А когда они сообразили, какие будут учения, — было поздно. Но повозиться пришлось. Дошло даже до объяснений с руководством Чечено-Ингушской АССР.

Берия лично поведал Моллаеву, за что их выселяют.

В январе сорокового их местный поэт и журналист Хи-сан Исраилов поднял восстание против советской власти в Шатое, а позже создал «Особую партию кавказских братьев». Хотел построить Горскую республику народов Кавказа по мандату Германской империи.

Другой «народный вождь» чеченцев, некто Майрбек Шерипов, открыл уже в ноябре сорок первого, когда немцы стояли у ворот Москвы, «Чечено-горскую национал-социалистическую подпольную организацию». И в самые тяжелые дни, в августе сорок второго, поднял восстание в Итум-Калинском и Шатоевском районах.

Немецкий диверсант Реккерт, заброшенный в республику вместе с группой, создал батальон в 400 человек и в октябре сорок второго организовал восстание в Веденском и Чеберлоевском районах.

А что же делали советские власти? Пресекали мятежи? Сражались?! Они бросили работу и бежали в горы! Шестнадцать руководителей районных комитетов партии, восемь руководителей райисполкомов, четырнадцать председателей колхозов трусливо прятались в ущельях.

А народ массово уклонялся от мобилизации в армию именно в тот момент, когда фашисты уже почти прорвались в Закавказье.

Но пришел час расплаты, и сам грозный нарком утвердил «Инструкцию о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей». С ним в Грозный прибыли верные соратники Мамулов, Кобулов и Серов. А для подкрепления была переброшена армия в 100 тысяч человек.

Сто восемьдесят эшелонов. В них 500 тысяч человек отбыли к новому месту жительства в считаные дни. Есть чем гордиться!

За эту операцию он получил полководческий орден Суворова первой степени.

Потом по накатанной схеме пошли балкарцы… И вот теперь настала очередь очистить освобожденный Крым. И не только от татар, но и от болгар, греков, армян. А заодно надо будет и Грузию почистить. От турок, курдов, хемшинов.

Но сначала крымские татары. А для такого дела требуется основательная подготовка. Вот люди Кобулова и собрали, так сказать, документальную базу.

— Ну что, Кобулыч, тряхнем татар? Есть за что? Пошлешь привет своему брату в Узбекистан!

— Так точно, Лаврентий Павлович! Вот подробная записка. Можете прочесть!

— Ты оставь. Я прочту. И вот что… Ты пока никому ни слова! Но знай, дело это решенное. Я так решил. Но надо соблюсти все формальности. И пока я этим буду заниматься, ты готовь практические меры. Чтобы все было к тому моменту готово, «комар носа не подточил». Люди! Техника! Куда грузить! Маршруты! Ты знаешь. Я строго спрошу. Давай, иди работай! А я вопросы порешаю. Бумаги-то оставь. Вдруг понадобятся самому. Захочет посмотреть, прежде чем подписывать…

* * *

Уже вечером, после приема в Кремле, слегка возбужденный и разгоряченный, Берия вернулся в свой особняк и принялся за чтение записки по крымским татарам. Так, на всякий случай. Любит Джугашвили задавать неожиданные вопросы. Показать, что он досконально знает тему. Тогда, с чеченцами, он, Лаврентий, чуть не попал впросак. Это когда Коба неожиданно многозначительно заявил: «Я этот народ знаю… Так что надо быть готовым».

Ну, что они здесь пишут? Так…

«Донесение об уничтожении группы десантников.

9 января 1942 года в районе г. Старый Крым отдельным парашютным батальоном Крымского фронта была выброшена спецгруппа парашютистов под командой сержанта КП. Юргенсона. Грузовые парашюты унесло за г. Агармыш, а группа осталась без радиостанции, продовольствия и боеприпасов. 10 суток 12 парашютистов пытались найти партизан или перейти линию фронта, но выполнить это не удалось. «НЗ» закончился, и Юргенсон решил спуститься к морю, достать продуктов. Зашли (мокрые, голодные, измученные) в крайний от гор дом в дер. Ворон и попросили продать еду. Хозяин пригласил в дом обогреться, а дочерей отправил за полицией. Дом был окружен самооборонцами из села. Послали в Кутлак за немцами, но те ехать отказались: «Делайте с ними, что хотите!»

К вечеру в Вороне собрались до 200 татар из Ай-Середа, Шелени. Десантники отстреливались. Тогда татары решили сжечь их живьем. К татарам прибыла подмога из Кансихора. Общиной решили собрать хозяину дома деньги на строительство нового дома, собрали в селах керосин, мазут, солому и дом сожгли. Все десантники сгорели или задохнулись в дыму, отстреливаясь до последнего патрона. Погибли младший сержант К.П. Юргенсон, рядовые красноармейцы А. В. Зайцев, Н.П. Демнин, М.Г. Кохаберия, Л.И. Нетронопин, Н.Х. Трегулов, А.В. Богомолов, В. С. Быков, А.К. Борисов, В.Д. Адижезалов, К.А. Полясников и Г.Г. Казаръян».

Вот как! Среди погибших и грузины, и кавказцы были. Что тут еще?

«К февралю 1942 года число вооруженных коллаборационистов из числа крымских татар достигло 19 тысяч человек, части 11-й армии и роты СД (около 10 тысяч человек, участники отрядов самообороны около 4 тысяч человек) и около 5000 резервистов.

Со второй половины января по июль 1942 года крымскотатарские подразделения были главной антипартизанской силой в Крыму.

Коллаборационисты из числа крымских татар также использовались немецкими властями в качестве охранников различных военных и гражданских объектов, включая концлагерь, устроенный на территории совхоза «Красный» близ Симферополя, где путем истязаний, расстрелов, отравления газом в специально оборудованных автомобилях (душегубках), сжигания на кострах, сбрасывания в колодец живыми замучено несколько тысяч человек.

Служащие 152-го добровольческого крымско-татарского батальона (шуйманскафта) не только выполняли функции охраны концлагеря «Красный», но также занимались пытками и массовыми убийствами заключенных.

Согласно докладам партизан, крымско-татарские коллаборационисты также проводили карательные операции против селений, поддерживавших партизан. В ходе этих акций они сжигали постройки и убивали жителей. Служащие 147-го и 154-го добровольческих крымско-татарских батальонов устраивали облавы и поиск советского и партийного актива в городе Симферополь. 148, 149, 151-й и другие крымско-татарские батальоны участвовали в поиске партизан в лесах, а также в уничтожении людей, чьи близкие были партизанами.

24 мая 1942 года Гитлер в своем выступлении в рейхстаге заявил: «В частях германской армии, наряду с литовскими, латышскими, эстонскими легионами принимают участие в боях с большевиками также татарские вспомогательные войска… Крымские татары всегда отличались своей военной доблестью и готовностью сражаться…»

«Даже Адольф их отметил».

Лаврентий Павлович отложил в сторону докладную записку, где и дальше в подробностях расписывались «подвиги» коллаборационистов, их работа на немцев, их мечты создать собственное государство.

«И что с ними делать? Если посчитать, то получается, что все годные к военной службе мужчины так или иначе работали и служили оккупантам. Да еще как служили! Не служили, а выслуживались перед новыми хозяевами. Только того они не знали, что немцы и их не собирались оставлять в Крыму. Они хотели создать там свою страну — Готенланд. Страну готов. И заселить ее баварцами. Сделать Крым имперским курортом. И судьба татар при любой власти была бы незавидной. Ну, значит, мы исполним планы Гитлера в отношении коллаборационистов!

Первый вопрос: куда их высылать? В Казахстан? Киргизию? Но там и так уже полно ссыльных. Может образоваться взрывоопасная смесь народов. И рвануть так, что мало не покажется. А если в Сибирь? Вообще-то они теплолюбивые. А тут из Крыма и в Сибирь. Не сдюжат, перемрут. А нам рабочая сила нужна. Вон какая убыль населения за годы войны. Их надо к узбекам определить. Опять же — мусульмане. Пусть хлопок для армии собирают. На плантациях людей много нужно. А кстати говоря, сколько их на самом деле?»

Нарком полистал папку с бумагами. Достал листок с итогами переписи населения в Крыму в 1939 году.

«…Итого 218 тысяч 179 человек. Немало… Так, это что еще? Служебная записка Кобулова Б.З. и зам. наркома внутренних дел СССР И.А. Серова от 22 апреля 1944 года на мое имя».

Прочитал:

«…Все призванные в Красную армию составляли 90 тыс. человек, в том числе 20 тыс. крымских татар… 20 тысяч крымских татар дезертировали в 1941 году из 51-й армии при отступлении ее из Крыма…»

Практически поголовно.

«Хотя не может так быть, чтобы все дезертировали и сотрудничали с фашистами. Наверняка есть такие, кто честно воюет в Красной армии или в партизанах. Думается, надо в этом тонком деле разобраться. И освободить от «спецпереселения» участников крымского подполья. Да и к просьбам крымских татар-фронтовиков отнестись по-человечески. Оставить их на месте. Есть среди них вообще люди героические — этот летчик, как же его зовут? Запамятовал. Кажется, Ахмет-Хан Султан».

Нарком подумал-подумал и произнес наконец вслух:

— Но это распоряжение мы потом директивой закрытой оформим. И еще надо баб оставить, которые вышли за русских. А то совсем хреново получится. Что касается остальных, то пощады не будет. Буду готовить обращение к Джугашвили…

* * *

И полетели докладные и распоряжения одно за другим. Судьба крымских татар решалась быстро и однозначно.

«Государственный Комитет Обороны

товарищу Сталину И.В. 10 мая 1944 года

Органами НКВД в Крыму проводится работа по выявлению и изъятию агентуры противника, изменников Родины, пособников немецко-фашистских оккупантов и другого антисоветского элемента.

По состоянию на 7 мая с.г. арестовано таких лиц 5381 человек.

Изъято незаконно хранящегося населением оружия 5995 винтовок, 337 пулеметов, 250 автоматов, 31 миномет и большое количество гранат и винтовочных патронов…

Из частей Красной Армии к 1944 году дезертировали свыше 20 тысяч татар, которые изменили Родине, перешли на службу к немцам и с оружием в руках боролись против Красной Армии…

Учитывая предательские действия крымских татар против советского народа и исходя из нежелательности дальнейшего проживания крымских татар на пограничной окраине Советского Союза, НКВД СССР вносит на ваше рассмотрение проект решения Государственного Комитета Обороны о выселении всех татар с территории Крыма.

Считаем целесообразным расселить крымских татар в качестве спецпоселенцев в районах Узбекской ССР для использования на работах как в сельском хозяйстве — колхозах, совхозах, так и в промышленности, и на строительстве.

Вопрос о расселении татар в Узбекской ССР согласован с секретарем ЦК КП(б) Узбекистана г. Юсуповым. По предварительным данным, в настоящее время в Крыму насчитывается 140–160 тысяч татарского населения. Операция по выселению будет начата 20–21 мая и закончена 1 июня. Представляю при этом проект постановления Государственного Комитета Обороны. Прошу Вашего решения.

Народный комиссар внутренних дел Союза СССР Л. Берия».

Не заставило себя долго ждать и Постановление Государственного Комитета Обороны.

«Май 1944 г.

ГКО постановляет:

1. Всех татар выселить с территории Крыма и поселить их на постоянное жительство в качестве спецпоселенцев в районах Узбекской ССР. Выселение возложить на НКВД СССР. Обязать НКВД СССР (тов. Берию) выселение крымских татар закончить до 1 июня 1944 г.

2. Установить следующий порядок и условия выселения:

а) Разрешить спецпоселенцам взять с собой личные вещи, одежду, бытовой инвентарь, посуду и продовольствие в количестве до 500 кг на семью.

Остающиеся на месте имущество, здания, надворные постройки, мебель и приусадебные земли принимаются местными органами власти; весь продуктивный и молочный скот, а также домашняя птица принимаются Наркоммясомолпромом; вся сельхозпродукция — Наркомзагом СССР; лошади и другой рабочий скот — Наркоммясом СССР; племенной скот — Наркомсовхозом СССР.

Прием скота, зерна, овощей и других видов сельхозпродукции производить с выпиской обменных квитанций на каждый населенный пункт и каждое хозяйство.

Поручить НКВД СССР, Наркомзему, Наркоммясомолпрому, Наркомсовхозу и Наркомзагу СССР с 1 июля с.г. представить в С НК предложения о порядке возврата по обменным квитанциям спецпереселенцам принятого от них скота, домашней птицы, сельскохозяйственной продукции…

б) Обязать НКПС (тов. Кагановича) организовать перевозку спецпереселенцев из Крыма в Узбекскую ССР специально сформированными эшелонами по графику, составленному совместно с НКВД СССР. Количество эшелонов, станции погрузки и станции назначения по заявке НКВД СССР. Расчеты за перевозки произвести по тарифу перевозок заключенных.

в) Наркомздраву СССР (тов. Митереву) выделить на каждый эшелон со спецпереселенцами, в сроки по согласованию с НКВД СССР, одного врача и двух медсестер с соответствующим запасом медикаментов и обеспечить медицинское и санитарное обслуживание спецпереселенцев в пути.

г) Наркомторгу СССР (тов. Любимову) обеспечить все эшелоны со спецпереселенцами ежедневно горячим питанием и кипятком. Для организации питания спецпереселенцев в пути выделить Наркомторгу продукты…

3. Обязать секретаря ЦК КП(б) Узбекистана тов. Юсупова, председателя СНК УзССР тов. Абдурахманова и народного комиссара внутренних дел Узбекской ССР тов. Кобу лова до 1 июля с.г. провести следующие мероприятия по приему и расселению спецпоселенцев:

а) Принять и расселить в пределах Узбекской ССР 140–160 тыс. человек спецпереселенцев татар, направленных НКВД СССР из Крымской АССР.

Расселение спецпереселенцев произвести в совхозных поселках, существующих колхозах, подсобных сельских хозяйствах предприятий и заводских поселках и для использования в сельском хозяйстве и промышленности.

б) В областях расселения спецпереселенцев создать комиссии в составе председателя облисполкома, секретаря обкома и начальника УНКВД, возложив на эти комиссии проведение всех мероприятий, связанных с прямым размещением прибывающих спецпереселенцев.

в) Подготовить гужавтотранспорт для перевозки спецпоселенцев, мобилизовав для этого транспорт любых предприятий и учреждений.

г) Обеспечить наделение прибывающих спецпоселенцев приусадебными участками и оказать помощь в строительстве домов местными стройматериалами.

д) Организовать в районах расселения спецпереселенцев спецкомендатуры НКВД, отнеся содержание их за счет сметы НКВД СССР.

е) ЦК и С НК УзССР к 20 мая с.г. представить в НКВД СССР тов. Берии проект расселения спецпереселенцев по областям и районам с указанием станций разгрузки эшелонов.

4. Обязать Сельхозбанк (тов. Кравцова) выдавать спец-переселенцам, направляемым в Узбекскую ССР, в местах их расселения ссуду на строительство домов и на хозяйственное обзаведение до 5000 рублей на семью с рассрочкой до 7 лет.

5. Обязать Наркомзаг СССР (тов. Субботина) выделить в распоряжение СНК Узбекской ССР муки, крупы и овощей для выдачи спецпереселенцам в течение июня — августа с.г. ежемесячно равными количествами… Выдачу спецпереселенцам муки, крупы и овощей в течение июня — августа с.г. производить бесплатно, в расчет за принятую у них в местах выселения сельхозпродукцию и скот… Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин»

Вопрос решился за считаные дни, о чем говорилось в телеграмме, высланной на имя народного комиссара внутренних дел СССР Л.П. Берии буквально через 10 дней после докладной записки вождю:

«20 мая 1944 г.

Настоящим докладываем, что начатая в соответствии с Вашими указаниями 18 мая с.г. операция по выселению крымских татар закончена сегодня, 20 мая, в 16 часов. Выселено всего 180 014 чел., погружено в 67 эшелона численностью 173 287 чел., отправлены к местам назначения, остальные 4 эшелона будут также отправлены сегодня.

Кроме того, райвоенкомы Крыма мобилизовали 6000 татар призывного возраста, которые по нарядам Главупраформа Красной Армии направлены в города Гурьев, Рыбинск и Куйбышев. Из числа направляемых по Вашему указанию в распоряжение треста «Московуголь» 8000 человек спецконтингента 5000 чел. также составляют татары.

Таким образом, из Крымской АССР вывезено 191 044 лица татарской национальности.

В ходе выселения татар арестовано антисоветских элементов 1137 чел., а всего за время операции — 5989 чел.

Изъято оружия в ходе выселения: минометов — 10, пулеметов — 173, автоматов — 192, винтовок — 2650, боеприпасов — 46 603 шт.

Всего за время операции изъято: минометов — 49, пулеметов — 622, автоматов — 724, винтовок — 9888 и боепатронов — 326 887 шт.

При проведении операции никаких эксцессов не имело места.

Серов

Кобулов».

Берия доложил об окончании спецпереселения Хозяину, и на этом дело было закрыто.

«Государственный Комитет Обороны

товарищу Сталину И.В. 5 июля 1944 г.

Во исполнение Вашего указания НКВД-НКГБ СССР в период с апреля по июль 1944 г. была проведена очистка территории Крыма от антисоветского шпионского элемента, а также выселены в восточные районы Советского Союза крымские татары, болгары, греки, армяне и лица иностранного подданства. В результате мер изъяты антисоветские элементы 7883 чел., шпионов — 998 чел., выселено спецконтингента — 225 009 чел., изъято нелегально хранящегося оружия у населения 15 990 единиц, в том числе 716 пулеметов, боеприпасов — 5 млн. штук.

В операциях по Крыму участвовали 23 000 бойцов и офицеров войск НКВД и до 9000 человек оперативного состава органов НКВД-НКГБ.

Л. Берия».

VII

Кончался 1944 год, бесспорно переломный в войне. Наша армия вышла на заграничные походы. И союзники зашевелились. Наконец-таки открыли свой второй фронт в Европе.

После заседания в Кремле Хозяин пригласил их к себе на дачу «отметить удачу».

Были все свои. Сам, Вячеслав Молотов, Георгий Маленков, Никита Хрущев, Клим Ворошилов, Андрей Жданов и он, Лаврентий Берия. Так сказать, привычный состав — великолепная семерка.

Что ж, как говорится, отдыхали душой ветераны. Отдыхали как умели!

«Эта тайная вечеря совсем не похожа на ту, что описана в Библии. Как не похож Коба на Христа, а мы на учеников. Скорее это пир Валтасара, языческого царя, или Ирода, иудейского правителя. А точнее всего — это пир Ивана Грозного с ближайшими опричниками», — неожиданно даже для самого себя ударился в ходе ужина в философию Лаврентий Павлович.

В большом зале, обшитом по стенам деревянными в теплых тонах панелями, лежал на паркетном полу огромный разноцветный ковер. Посередине ковра стоял крытый белой скатертью большой стол. На столе — море разливанное! Водка, коньяк, грузинские вина. Тут вам и «Хванчкара», и «Мукузани», и «Цинандали», и «Ахашени», и даже «Ркацители».

Лаврентий аккуратно перепробовал весь букет и остановился на сухом белом холодном «Цинандали». Белое не такое тяжелое для печени, а пить придется много. Хозяин сам употребляет мало, но строго следит, чтобы гости пили от души. Видимо, он, как и Иван Грозный, считает, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

И если есть у кого темные мысли, то по пьяни выскажутся. А ты только слушай да на ус мотай.

Но Берия «стреляный воробей». И поэтому в самом начале он решил как следует поесть, чтобы не развезло от спиртного.

Обслуга уже принесла суп в больших фарфоровых супницах с половниками. Выставили и второе в закрытых блюдах. На первое в этот раз подали ароматнейшую уху из севрюги. А вторых два — из рыбы и мяса.

Гости сами набирали еду на большие белые фарфоровые тарелки. Лаврентий первым подошел к «раздаточному» столу у окна, положил себе острое мясное блюдо и возвратился к большому столу, за которым уже шел хмельной разговор.

Здесь были все свои, ближний круг. Поэтому обсуждали вопросы не таясь. Да и шутки приправляли крепкими словечками. Никита, который тут играл роль придворного шута, принялся рассказывать «соленые» анекдоты, в том числе и об армейской верхушке. При этом его простецкая круглая рожица так и светилась лукавством. Дружный хохот соратников был ему наградой. Смеялись до слез. Лаврентий тоже смеялся, но не упустил шанс подсесть поближе к вождю, чтобы сейчас, в удобный момент, влить в уши Кобы немного «яда». В данном случае речь шла о Жукове. Лаврентий Павлович не любил полководцев, а этого в особенности. Поэтому не пользовался любым случаем, чтобы «подбросить дровишек» в постоянно тлеющую, подозрительную душу Кобы.

— Да, смешно! — наполняя бокал, сказал он. — Но за этими анекдотами о наших героях-полководцах есть и серьезные основания, и проступки. Я, например, недавно узнал, что Жуков на фронте давно живет с одной красавицей-доктором. И это имея законную семью, жену и детей.

И, показывая свою озабоченность, обратился к «святому Иосифу» с вопросом:

— Что делать будем, товарищ Сталин?

Джугашвили все еще, похоже, не отошел от анекдотов и поэтому ответил в том же духе:

— Что делать? Что делать? Завидовать будем, товарищ Берия!

* * *

Иосиф включил проигрыватель. Поставил бравурную музыку. «Марш танкистов». Все принялись нестройно, но бодро подпевать:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны,

Вперед идут советские танкисты…

Под эту мелодию выпили еще раз за удачное завершение операции «Багратион», в результате которой окончательно «переломили хребет» вермахту и полностью освободили Белоруссию.

Пришло время серьезных разговоров. И Лаврентий Павлович оказался тут как тут, рядом с Иосифом Виссарионовичем. Он всегда старался показать, что постоянно помнит о делах. А сейчас тем более. Потому что дело, с которым он обращался, было делом чрезвычайной важности, но и требовало тонкого подхода. Тут важно было никого не обидеть. Это с одной стороны. С другой — Берия давно наблюдал за этой работой и давно хотел ее возглавить. Речь шла об урановой бомбе.

Зашел он аккуратно и издалека. Сначала вспомнил 1941 год, то чувство ужаса, беспомощности и бессилия, которое владело всеми ими, когда германская авиация безнаказанно бомбила города, эшелоны, войска, а люди яростно искали тех, кто был виновен в этом чудовищном унижении, в этой беспомощности перед лицом врага. А потом, завершив свою преамбулу, перешел к сути:

— Мы не можем еще раз допустить такое. Народ не простит. Но ситуация может повториться, если мы не создадим свою урановую бомбу вовремя… А похоже, что работа над нею идет ни шатко ни валко. А проще говоря, никак не идет! Ко мне обратился академик Курчатов, которому, как вы знаете, поручено это дело. С письмом. Но я, прежде чем заводить разговор, поручил своему помощнику генералу Василию Махневу разобраться, как там идут дела. Он подготовил 17 ноября записку на мое имя о работе лаборатории номер два. Я позволил себе из нее сделать выписки. И изложил свое мнение. Вот оно.

Коба взял листок. Быстро пробежал своими рысьими глазами по тексту. И хотя ни один мускул не дрогнул на его лице, судя по тому, как резко обозначились оспины на зарозовевших щеках, взволновался. Берия дословно знал, что там написано:

«В настоящее время работы, порученные лаборатории № 2, несмотря на особую их важность, организованы крайне кустарно. Научные работники, коим поручено заниматься проблемами урана, разбросаны в Москве, Ленинграде, Свердловске, Казани…

Жилья для научных работников, служащих и рабочих нет. Для исследовательских работ нет лабораторного оборудования, материалов и литературы, для конструкторских работ нет никакой механической базы…

…За месяц работы над вопросами, связанными с лабораторией № 2, я убедился, что академик Курчатов более 50 % своего времени тратит на разрешение всяких хозяйственных, в том числе мелких, вопросов и мало занимается научной работой…

Желательно было назначить заместителем академика Курчатова по административно-хозяйственным вопросам одного из работников НКВД — опытного и энергичного человека».

Ну и так далее по тексту.

Теперь надо ковать железо, пока горячо. Но аккуратно, чтобы не обидеть Вячеслава, который курировал этот проект.

— Что ты предлагаешь? — прямо спросил Сталин.

— Усилить работу! Принять новое постановление!

— Ты не виляй. С Вячеславом я поговорю сам. А ты возглавишь это дело. Но и ответишь за все!

Лаврентий Павлович еще раз подивился тому, как быстро Коба схватывает суть проблемы. Только и смог просто сказать:

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

А тот уже обращался к Молотову:

— Вячеслав, пойди сюда! Подсядь к нам!

Молотов, стоявший у рояля, за которым уже Жданов наигрывал «Калинушку», отставил бокал и подошел к ним.

— Садись! Тут есть одно дело… Надо обсудить.

Коба потихоньку, разгоняя табачный дым ладонью, раскурил любимую трубку, а они, молча переглянувшись, смотрели на вождя в ожидании того, что же он скажет.

* * *

3 декабря 1944 года было принято новое постановление ГКО № 7069 се «О неотложных мерах по обеспечению развертывания работ, проводимых лабораторий № 2 Академии наук СССР».

Ну что ж, это дело, начатое письмами Первухина в мае сорок четвертого, а потом подкрепленное предложением Игоря Курчатова, который понимал, с кем связывается, но все же обратился к нему с предложением, где писал: «…Зная Вашу исключительно большую занятость, я все же ввиду исторического значения проблемы урана решился побеспокоить Вас и просить Вас дать указания о такой организации работ, которая соответствовала бы возможностям и значению нашего Великого Государства в мировой культуре…» — это его дело завершилось.

И завершилось оно постановлением, которое наряду с указаниями усилить, увеличить, улучшить, содержало последний, но самый главный пункт, который гласил: «Возложить на т. Берия Л.П. наблюдение за развитием работ по урану».

Что ж, Лаврентию было не впервой решать самые сложные задачи. Для этого у него имелось все — желание, силы, опыт, люди. Сейчас, в соответствии с постановлением, он организовал перевод в Москву Ленинградского филиала лаборатории № 2, а также еще одной лаборатории из Свердловска.

Но главное — надо было досконально разобраться с проблемой, понять, на каком этапе находятся работы, какими силами располагает государство и что надо делать в первую очередь. Говоря бюрократическим языком, провести инвентаризацию подведомственного хозяйства. Этим Лаврентий Павлович и занялся.

* * *

И первое, что нарком решил «инвентаризировать», были сведения разведки о том, на каком этапе работы над ядерным оружием находились враги и союзники.

В военные годы Лаврентий Павлович был занят обороной, но, понимая, что рано или поздно Сталин привлечет его к урановой проблеме, он кое-что предусмотрел. И этим «кое-чем» была густая разведывательная сеть, покрывшая весь мир и непрерывно поставляющая информацию в центр.

Готовясь к совещанию с разведчиками, Лаврентий Павлович с удовольствием достал свою докладную записку, на которой стояла карандашная виза Кобы «Согласовано. За».

Записка была наградная и гласила:

«В период Великой Отечественной войны сотрудники 1-го (разведывательного) управления НКВД/НКГБ проделали значительную работу по организации разведывательной сети за рубежом и получению политической, экономической и военной информации. За этот период за границу были направлены 566 офицеров на нелегальную работу, было завербовано 1240 агентов и информаторов, разведкой было получено 41 718 различных материалов, включая значительное число документальных. Из 1167 документов, полученных по линии научно-технической разведки, 616 были использованы нашей промышленностью.

Прилагая при этом проект указа Президиума Верховного Совета СССР, просим о награждении наиболее отличившихся сотрудников 1-го (разведывательного) управления НКВД/ НКГБ СССР, большинство из которых служили и продолжают службу за рубежом, орденами Советского Союза…»

Еще раз ознакомившись с данными на разведчиков, которые работали по программе «Энормоз» («Немыслимое»), Берия сформулировал для себя цели, с которыми он ехал сейчас в свою «альма-матер» на Лубянку.

* * *

Щегольский автомобиль члена ГКО, наркома, заместителя председателя и прочее и прочее, как обычно, въехал во внутренний двор. Адъютант открыл дверь. Встречающий офицер козырнул и повел его давно знакомым и привычным путем. По дороге Лаврентий Павлович поинтересовался у сопровождающего:

— Все приехали?

— Так точно! — ответил тот. — Все пять участников на месте. Генерал-лейтенант Ильичев прибыл несколько минут назад. Перед вами!

— Хорошо! — с заметным грузинским акцентом кинул Берия и, толкнув тяжелую дубовую дверь, прошел в просторный кабинет, где ждали его прибытия коллеги.

— Товарищи офицеры! — подал команду начальник Первого главного управления Павел Фитин.

Все встали. Лаврентий Павлович с удовлетворением оглядел одетых в мундиры разведчиков. Отметил про себя новые генеральские погоны Фитина. «Надо же, еще несколько лет назад был вполне себе штатским, а уже генерал! Что ж, война быстро выдвигает новых людей. Особенно умных».

Прошел в кабинет. Вежливо за руку поздоровался со всеми участниками совещания. Сел во главе стола. Поправил пенсне. Достал из папки необходимые документы. Мгновенно вспомнил суть дела и уже через несколько секунд сформулировал тему. Но разговор начал не с нее. А с ответственности.

— Товарищи, все вы прекрасно знаете, какое чрезвычайно ответственное дело поручено нам товарищем Сталиным. И в этом деле — в разведке — ошибки стоят очень дорого. Порою они ставят на грань существования целые государства. У нас тоже были ошибки. Вспомните 1941 год. Тогда мы не сумели до конца разобраться в замыслах Гитлера. И это привело к трагическим последствиям, о которых вы знаете. Нам пришлось исправлять эти ошибки огромной ценой. В то же время достижения разведки могут переломить ход великих событий. Вспомните 1943 год. Тогда наша разведка сумела через Британию получить план германского наступления на Курской дуге. Итог — «Цитадель» рухнула и погребла под собой надежды Гитлера переломить ход военной кампании.

Сейчас мы стоим перед новым вызовом. И немцы, и наши союзники ударным порядком работают над созданием нового оружия. Наша разведка тоже давно работает в этом направлении. Имеет значительные успехи. Вы, товарищи, знаете о них.

Но сейчас надо усилить работу и так скоординировать ее, так сосредоточить усилия, чтобы мы знали об этой работе все. И могли воспользоваться ее плодами для развития собственной программы, обеспечив таким образом безопасность СССР как в военное, так и в послевоенное время. Слово для доклада предоставляю товарищу Фитину. У вас десять минут.

Все участники совещания — а здесь был начальник Главного разведывательного управления Красной армии генерал-лейтенант Ильичев, заместитель начальника 1-го управления ГРУ полковник Мильштейн и двое ответственных работников внешней разведки Народного комиссариата государственной безопасности Овакимян и Судоплатов — взялись за карандаши. Но Лаврентий Павлович остановил их:

— Ничего не записывать! Только запоминать!

Фитин коротко обрисовал состояние дел по урану в мире.

— Уже начиная с 1941 года наше первое управление работает в направлении урана. Этой операции, которая получила кодовое название «Энормоз», уделено огромное внимание. Так, за период ведения агентурной разработки, то есть с конца 1941-го до настоящего времени, достигнуты довольно значительные результаты. За это время была создана агентура, систематически снабжающая нас ценной информацией, позволившей следить за развертыванием научных работ по странам, а также ценными техническими материалами по существу проблемы…

Пока Фитин коротко обрисовывал ситуацию, Лаврентий Павлович вспоминал, как один из его сотрудников, Леонид Квасников, работавший в научно-технической разведке, пришел к нему с сообщением о том, что в западной печати исчезли упоминания о работах по урану. Тогда был тяжелый период. И Берии было не до урана. А теперь вот как все повернулось…

Он вслушался в доклад.

— Результаты операции «Энормоз» дают представление о том, что США являются наиболее важным центром как по масштабам работ, так и по достигнутым результатам. Работы продолжают развиваться весьма успешно. Результаты исследовательских работ, проводимых в ведущих университетах страны, быстро реализуются на практике: одновременно с работами в лабораториях ведутся проектные работы, строятся полупроизводственные установки и осуществляется заводское строительство больших масштабов.

Состояние работ по каждому из трех основных направлений таково:

а) Выделение активного урана-235 из природного урана. По разработанному научными работниками методу выделения диффузно-электромагнитным способом…

И пока Фитин перечислял технические моменты, Лаврентий Павлович, оторвавшись на это время от его речи, вспомнил свою вчерашнюю подругу — жену одного военного атташе…

Но быстро отогнал видение ангела и вновь погрузился в тему.

А Фитин закончил обзор по США коротким, как выстрел, сообщением:

— По имеющимся данным, первая экспериментальная бомба должна быть готова нынешней осенью…

Затем перешел к английским делам:

— Основная часть работ англичан по урану ведется в Канаде, куда они были перенесены из соображений большей безопасности от вражеских налетов с воздуха и в целях сближения с американцами…

Да, куда уж точнее. Ведь он, Берия, уже давно знал, что еще в 1943 году в городе Квебеке состоялась встреча лидеров США и Англии, на которой Рузвельт и Черчилль не только «перетирали» вопрос об открытии второго фронта, о чем публично объявили, но и вели секретные разговоры о «Манхэттенском проекте». Так они называют проект создания атомной бомбы. И тогда же они договорились, что американцы будут в этом деле «закопёрщиками», то есть главными. Но и англичан не кинут. Наши разведчики в переписке назвали эту их конференцию кодовым словом «Сектант». Очень точное слово. Ведь ни США, ни Англия ни слова не сказали об этом своему союзнику СССР. Поступили, как сектанты. Та конференция еще не закончилась, а «дядюшка Джо» уже все знал. Все пять пунктов текста Квебекского соглашения, которое делало «атомный клуб» закрытым для СССР.

По этому соглашению для работы в США выехала группа английских ученых. Среди них оказался и наш человек. Клаус Фукс. Член Компартии Германии, физик, добровольно сотрудничавший с Советами…

Фитин тем временем перешел к положению дел во Франции. На оккупированной немцами территории известный французский физик Жолио-Кюри продолжает трудиться в этом направлении…

Берия внимательно дослушал фразу Фитина о том, что Жолио-Кюри, несмотря на старания англичан и американцев, скорее всего, останется на родине и Франция будет еще одним центром работы по урану.

— А что немцы? — задал он вопрос на тему, которая больше всего интересовала руководство страны. — Они-то смогут создать бомбу? Гитлер и Геббельс все время талдычат о каком-то чудо-оружии, которое вот-вот появится у них и поможет сокрушить Красную армию.

В разговор вступил начальник ГРУ генерал-лейтенант Ильичев:

— Точных данных о состоянии разработки проблемы в этой стране у нас не имеется. А доступные сведения противоречивы. По одним из них, немцы добились значительных результатов, по другим — Германия при ее экономическом и военном положении не может вести сколько-нибудь серьезных научных работ в области урана. По этой теме активно работает в Швейцарии наш человек.

— Думается, — продолжил после Ильичева свою речь Фитин, — причин этому несколько. В 1939 году немцы имели все необходимое для создания атомного оружия. Необходимый научный потенциал, производственные мощности в химической, электротехнической, машиностроительной промышленности. Но со временем немцы растеряли эти преимущества. Они не смогли сконцентрировать все силы под единым руководством. Еще одна причина — отъезд многих ученых из страны. Руководители рейха не смогли разглядеть перспективу в атомном оружии. Они сосредоточили все усилия на проектах, которые должны были дать быструю отдачу. Создание ракет Фау-2, бомбардировщиков дальнего действия. А теперь они пытаются наверстать упущенное…

— Кроме того, наши союзники, внимательно наблюдавшие за ними, — заметил Судоплатов, — не давали им развернуться. В феврале 1943 года норвежским диверсантам, засланным из Великобритании, удалось уничтожить завод по производству тяжелой воды в Норвегии. Кроме того, частые бомбардировки вынуждают немцев постоянно перемещать свои лаборатории…

— Значит, у них не складывается, — заметил Берия. — Это хорошо. Но важно все, что касается урановой проблемы. Скоро Красная армия вступит на территорию Германии. И мы должны внимательнейшим образом разобраться с их программой…

Он помолчал. Обвел сидящих ястребиным взглядом.

— Но сегодня мы собрались по другому поводу. Нам надо определиться с тем, какая служба будет полностью отвечать за проект. Ваши предложения. Я слушаю!

Слово взял генерал-лейтенант Ильичев. Он коротко обрисовал ситуацию по «Энормозу», сложившуюся на данный момент:

— Наш резидент в Нью-Йорке, действующий под псевдонимом Ахилл, провел встречу со своим источником Эскулапом. Тот вывел его на американского ученого, работающего в области урана. Назовем его Мартином Кэмпом. По существующим правилам мы запросили Первое главное управление НКГБ в лице комиссара госбезопасности третьего ранга товарища Фитина о том, какие данные имеются на него у наших коллег. И получил ответ: «Интересующий вас американский гражданин Мартин Кэмп является объектом нашей разработки. В связи с этим просим сообщить имеющиеся у вас данные о нем, а также чем вызван ваш запрос». Налицо пересечение интересов наших спецслужб, которое может повредить общему делу. Кроме того, еще в 1941 году наш сотрудник полковник Кремер установил контакт с британским физиком, немцем по национальности Клаусом Фуксом. От него мы получали данные по британскому проекту. Фукс оказался ценным источником. С ним работала агент Соня. Он предоставил ей 474 листа секретных материалов. А также три образца мембран для очищения урана. Фукс сейчас перебрался в США и продолжает оттуда поставлять материалы.

С места кинул реплику Судоплатов:

— Мы тоже не лаптем щи хлебаем!

— Пожалуйста, не перебивайте меня! — обиделся Ильичев. — Кроме Фукса на нас работает Аллан Нанн Мэй. Начинал он в Британии. Сейчас перевезен в Канаду. Он предоставил нам образцы ружейного урана. И подробные материалы по разработке бомбы в США…

Берия остановил докладчика:

— Мы все это знаем. Первое главное управление тоже глубоко копает. Сколько вы получили материалов? — обратился он к Судоплатову.

— Наши источники информации и агентура в Англии и США добыли 286 секретных научных документов и закрытых публикаций по атомной энергии…

— Вот-вот! Мы знаем, что англичане и американцы объединили усилия. И наша задача сегодня ликвидировать параллелизм в работе. И определить, кто будет координировать всю деятельность как с агентами за рубежом, так и с нашими учеными. То, что ваши интересы, интересы ГРУ Красной армии и Первого управления столкнулись — это случайность. Но, как известно, случайность — это часть еще не познанной закономерности, которая может привести к катастрофе. Поэтому по поручению товарища Сталина я и собрал вас, чтобы принять соответствующее решение. А оно будет таким. У ГРУ полно текущей работы. Война продолжается, и надо сосредоточиться на ней. А вот НКГБ должны быть переданы все нити, все агенты по атомному проекту.

Увидев, что представители военной разведки переглянулись, Берия с нажимом добавил:

— Повторяю, все источники, все агенты, в том числе и Фукс, должны быть переданы Первому главному управлению. Второе. Товарищ Судоплатов назначен руководителем группы «С», предназначенной для координации усилий в области добывания и использования секретных документов по атомной проблеме. Он будет поддерживать связь между разведчиками и физиками. Нашими физиками, которые работают по проблеме… Так что прошу любить и жаловать…

* * *

Участники совещания ушли. Лаврентий Павлович остался один в пустом кабинете. Ему надо было поразмыслить над принятыми решениями. И до конца понять, насколько серьезными являются позиции нашей разведки на данном направлении. И что можно сделать еще, чтобы атомные секреты американцев перестали быть секретами.

Он посидел несколько минут, раздумывая об этом, а потом нажал на кнопку звонка. Зашел бравый офицер. Козырнул.

— Вот что, голубчик, догони Судоплатова. Пусть вернется.

Ждать пришлось недолго. Генерал Судоплатов, улыбчивый красавец-мужчина с шапкой густых черных волос, появился словно из ниоткуда в дверях кабинета.

— Садись! — велел Берия. — И доложи мне пофамильно, кто у нас в разведке конкретно занимается «Энормозом». Чтобы было понятно, с кого и за что будем спрашивать!

Судоплатов аккуратно присел на стул. Достал из папки листок. И начал по ходу доклада выписывать на нем фамилии.

— Ты мне по полочкам разложи, кто в центре, кто на местах, как налажена связь! Давай! Времени не теряй.

— Итак! Что мы имеем в наличии. О Клаусе Фуксе здесь уже говорили.

— С центра начни! — перебил его Лаврентий Павлович.

— В центре к операции допущено ограниченное число людей. Это наш руководитель Фитин, его заместитель Овакимян, руководитель подразделения научно-технической разведки Леонид Квасников и переводчик с английского языка Потапова. Пожалуй, на данный момент и все.

— Ты же знаешь, что Квасникова я отправил в Нью-Йорк на усиление!

— Ну да! Теперь он там. В нью-йоркской резидентуре. Решает вопросы. Кроме него там резидент В.М. Зарубин и оперативники С.М. Семенов, А.С. Феклисов и А.А. Яцков.

— Ты мне не по фамилиям, а дай характеристики!

— Толковые ребята! Александр Феклисов молодой. Работает там с 1941 года. На связи у него Розенберги. Анатолий Яцков тоже молодой, но опытный, тоже с 1941 года там. Получил чертежи…

— А в Лондоне у нас что?

— Руководит резидентурой Горский! Вы его знаете. И помощником у него Барковский. Направлен туда на работу в 1940 году. На должность атташе посольства. Завербовал в Лондоне ряд ценных источников, в том числе и среди англичан…

— Помню! Такой круглолицый, с залысинами… толковый парень.

Помолчали. Наконец Берия задал, видно, мучивший его вопрос:

— А как ты думаешь, они там не питаются дезой? Не разводят нас англичане и американцы? Они ведь великие мастера.

— Вряд ли, Лаврентий Павлович. Ведь информация начала поступать еще от «Кембриджской пятерки». Еще в сорок первом.

— Да, это правда. Эти агенты нам сильно помогали. Это ведь от них мы получили в сорок втором данные, что немцы будут наступать на Кавказ и Сталинград. Только тогда не поверили им. А почему не поверили тогда? А, Павел?

— А потому, что они передали такой подробный немецкий план, что в нем были расписаны все их действия вплоть до действий каждого батальона.

— Да, это правда! Не было у нас настоящего аналитического центра… Но зато потом, в сорок третьем, они нам сильно помогли. Джон Кернкросс был в группе, которая расшифровывала сообщения немцев, передаваемые через «Энигму». И в результате все их планы попадали к нам.

Берия постучал пальцами по крышке стола, словно играя на пианино:

— «Энигма» — это что значит на русском? — поинтересовался он.

— «Загадка». Немецкие инженеры думают, что взломать шифры этой чудо-машины невозможно. А англичане смогли. И всю войну расшифровывают немецкие радиограммы. А наш Лист, он же Кернкросс, все, что важно для нас, отправляет сюда. Помните, накануне Курской битвы он передал, что немцы получили подробную схему построения нашей обороны на Курской дуге? Наши получили тогда предупреждение вовремя. И произвели скрытую передислокацию войск.

— Да, я помню и то, что накануне он передал координаты семнадцати немецких аэродромов. И они были разбомблены нашими самолетами. Много тогда немецких самолетов повредили и уничтожили на земле. Много.

— Я думаю, что таким людям, как Стенли — Ким Филби, Пауль — Гай Берджес, Гомер — Дональд Маклин, Джонсон — Энтони Блайт и Лист — Джон Кернкросс, можно доверять, — заметил Судоплатов.

— Ну хорошо. Эти в Лондоне. С них взятки гладки, — заметил Берия. — А в США насколько надежная агентура?

Что за люди? Сам понимаешь, если нас водят за нос, Коба нам не простит.

— Ну, о Фуксе мы уже говорили. Надежнейший источник. Работает с нами много лет. Член Компартии Германии. Сам вышел на связь. Второй номер — очень сильный агент Алекс.

— Это еще кто?

— Английский физик Аллан Нанн Мэй. Начал с нами сотрудничать в конце 1942 года. Потом связь с ним прервалась. Но сейчас она восстановлена. Он работает в Канаде. И является одним из ведущих сотрудников Монреальской лаборатории. Алекс передает доклады о ходе работ по атомной бомбе, об урановом котле со схемой котла Энрико Ферми и другие ценные данные. Кроме того, он направил нам образцы урана-235 и урана-233. Такой вот отчаянный парень.

— Это крепкие ребята? Что ими движет?

— Они, Лаврентий Павлович, идейные. Считают, что таким оружием не может владеть одна страна. Поэтому работают с нами, понимая, какой соблазн может появиться у американцев и англичан, если они получат бомбу в свои руки. Ну и соответственно, работают против Гитлера. Против нацизма. Это, кстати говоря, очень распространенная среди их ученых позиция. Недавно на нашу разведку вышел еще один физик-ядерщик. Совсем пацан. Девятнадцать лет. Зовут его Теодор Холл. Мы ему присвоили псевдоним Млад. Говорит, что сочувствует Советам. И что мы тоже должны владеть ядерной бомбой. Чтобы защититься…

— Сам вышел?! — недоверчиво спросил Берия. — На наше консульство в Нью-Йорке? А не подстава ли это?

— Так в том-то и дело, что он принес с собой чертежи бомбы… Настоящие…

— Вот как! — удивился Берия. — Тогда это серьезно.

— Есть еще супруги Розенберг. Много людей нам помогают. У Ахилла, то есть Адамса из ГРУ, тоже есть серьезные источники… Очень высокой квалификации люди… и не только среди ученых. Есть один специалист — техник, который имеет доступ почти на все объекты «Манхэттенского проекта». И наш агент Дельмар, настоящее имя Жорж Коваль, ценный агент.

— А как вы с ними поддерживаете связь? Ведь они все находятся под наблюдением?

— Система такая «один связник — один источник». То есть никто, кроме одного связника, не имеет информации об агентах. Связники — люди надежнейшие. Есть супружеская пара — Морис и Леонтина Коэн. Есть и одиночки вроде Гарри Голда, который является агентом-связником у Клауса Фукса…

— Ну, это хорошо, что работает такая система. Но опять же тут надо проверять и проверять… Предателей много еще и у нас.

* * *

«Почему Джугашвили выбрал именно этого человека для руководства учеными? Что в нем такого особенного?» — Лаврентий Павлович читал личное дело Курчатова.

«Молодой, энергичный, слегка экстравагантный. С этой своей бородой на почти юном лице. Ну что ж, это лица не-общее выражение выдает натуру творческую, такую же, как и я сам.

Почему предложил его кандидатуру сам академик Иоффе? А Абрам Федорович — это величина. Глыба. Патриарх. Выдающийся ученый, создатель большой школы советских физиков… Сам не взялся. Уран не его специализация. Да и возраст уже не тот, чтобы браться за столь великое дело.

Так, посмотрим биографию этого выдвиженца — Игоря Васильевича Курчатова. Происхождение простое. Дед по отцу крепостной. По матери — священник. Родился в Сибири. Сибиряк — это хорошо. Значит, мужик крепкий…»

Берия внимательнейшим образом изучал нюансы. С отличием окончил гимназию. Поступил в университет в Крыму. На физико-математический факультет. В то время там обретались выдающиеся физики, математики Иоффе, Франк, Тамм, Крылов. Курс в Симферополе закончен. Поехал в Петроград. Начал работать в Петроградском политехе. «О, был год в Баку! Почти земляк!» — заметил про себя нарком.

Затем Иоффе позвал его снова в Питер. Там в физтехе он и прижился. Стал завлабом. Остепенился. Уже в 1935-м Курчатов, оказывается, провел уникальные эксперименты, подтвердившие класс новых ядер-изомеров. С началом войны направил в правительство доклад по проблеме урана…

«Настоящий творческий человек. А что с деловыми качествами? Характер-то есть? А то эти ученые люди, бывает, действуют по принципу «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». Так, вот характеристика от наших от НКГБ:

«Курчатов Игорь Васильевич — директор Лаборатории № 2 Академии наук СССР, 1903 года рождения, русский, беспартийный, академик с 1943 года, профессор МГУ, лауреат Сталинской премии. Орденоносец.

По специальности — физик-ядерщик. Работает в области исследований радиоактивных явлений. Основная работа по новому виду радиоактивного распада урана и использования его энергии.

В области атомной физики Курчатов в настоящее время является ведущим ученым СССР.

Обладает большими организаторскими способностями, энергичен. По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат».

Ну что ж, это неплохой набор качеств. Но они не учли, что он еще и храбрый человек. Не боится говорить то, что думает. Спорит. Имеет чувство собственного достоинства. Чего не отнимешь. Главное — не боится высказывать прямо свое мнение. Когда наша разведка начала представлять ему поступающие по урану материалы, он дал прямой отзыв. Другой, может, и побоялся бы, начал бы юлить. Постольку-поскольку… С одной стороны… С другой стороны… А этот искренен. А искренность и прямота — свойства великих людей.

А вот, кстати, его отзывы на материалы, предоставленные разведкой еще в сорок третьем году».

«Совершенно секретно. 7 марта 1943 года.

Произведенное мной рассмотрение материала показало, что получение его имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки.

С одной стороны, материал показал серьезность и напряженность научно-исследовательской работы в Англии по проблеме урана, с другой — дал возможность получить важные ориентиры для нашего научного исследования, миновать многие, весьма трудоемкие фазы разработки проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения».

Берия быстро пробежал глазами несколько страниц отзыва и, чтобы сэкономить драгоценное время, перешел к итогам и заключению.

«Естественно, возникает вопрос о том, отражают ли полученные материалы действительный ход научно-исследовательской работы в Англии, а не являются вымыслом, задачей которого явилось дезоринтация нашей науки.

Этот вопрос для нас имеет особенно большое значение потому, что по многим важным разделам работы (из-за отсутствия технической базы) мы пока не в состоянии произвести проверку данных, изложенных в материале.

На основании внимательного ознакомления с материалом у меня осталось впечатление, что он отражает истинное положение вещей. Некоторые выводы, даже по весьма важным разделам работы, мне кажутся сомнительными, некоторые из них — мало обоснованными, но ответственными за это являются английские ученые, а не доброкачественность информации».

«Так, что здесь еще имеется в наличии? А, вот ему дали почитать материалы, поступившие из Штатов. Ну что ж, и их он оценивает как достоверные и важные!»

«Рассмотренный материал содержит исключительной важности сообщение о пуске в Америке первого уран-графитового котла — сообщения о событии, которое нельзя оценить иначе, как крупнейшее явление в мировой науке и технике».

«Можно считать, что Курчатов на своем месте. Действительно, серьезный и ответственный ученый. И правильно ориентируется в ситуации, сложившейся в ГКО. Обратился к тому, кому надо. Знает, что только я могу решать проблемы такого масштаба. Приятно, черт возьми!

Так, ну а кто здесь еще на первых ролях в этом проекте? Посмотрим!»

Второй важной фигурой был Юлий Борисович Харитон. Академик. Худой, очень худой, маленького роста, невзрачный, остроносый, на вид простоватый. Еще в 1939-м производил расчеты цепной реакции для урана.

Худой, очень худой, маленького роста, невзрачный, остроносый, на вид простоватый.

Биография — хуже некуда. Отец — редактор кадетской газеты «Речь». В 1922-м был выслан из страны, обосновался в Риге, издавал газетенку под названием «Сегодня». В 1940 году, когда Латвия вошла в состав СССР, был арестован и приговорен — естественно, к высшей мере. Мать — актриса. Бросила семью. Уехала в Германию. Учился сам. Два года проработал в Англии, в Кембридже, подготовил докторскую диссертацию под руководством нобелевских лауреатов…

Характеризовался как человек мягкий, интеллигентный, вежливый… Но в работе зверь. Ответственный, въедливый, досконально знавший дело, с феноменальной памятью — любой чертеж мог воспроизвести… Работал, собственно, над конструкцией бомбы.

«Ну что ж, такие люди нужны, — удовлетворенный прочитанной характеристикой подумал Лаврентий Павлович. — А родственники… Как там вождь говорит? «Сын за отца не отвечает!» Лукаво, конечно, но бывает и так. И по-другому…»

Берия отложил папку с личным делом Харитона в сейф. Так, на всякий случай.

Кто там следующий из руководящего состава?

Исаак Константинович Кикоин. Родился в Литве в 1908 году. Физик. Работает в Институте атомной энергии с 1943 года… Руководитель ведущего направления. Занимается внутренней начинкой бомбы. Для этого разрабатывает разделение изотопов урана диффузионным методом…

«Ну хорошо! Этот практик. А вот теоретик чистой воды, — развернул новое дело Берия. — Яков Борисович Зельдович… Странный типаж. Не старый, а уже лысеющий. Не имеет высшего образования? Ни математического, ни физического? Вообще никакого? Родился в Минске в 1914 году. С 1931-го начал трудиться в Институте химической физики АН СССР. Работает в области физической химии, теории горения, физики ядра и элементарных частиц… Это, значит, самоучка, в семнадцать лет… Крутой перец!..

Так, еще один. Некто Е.П. Славский…»

Берия отложил стопку папок в сторону и взял в руки общий список ученых и научных сотрудников атомного проекта. Пробежал его сверху вниз.

«Много евреев. Это все оттого, что после революции они волною хлынули в высшее образование. И их стало непропорционально много к численности населения в науке, искусстве, культуре. Впрочем, это не беда. Они трудолюбивы, упорны, талантливы, дисциплинированны. А главное, хорошо работают под чьим-то руководством. У американцев под руководством Лесли Гровса, у нас — русского Курчатова и грузина Берии. Хотя, судя по всему, есть и русские самородки — вот какой-то аспирант Андрей Сахаров. Говорят, талантлив на грани гениальности… Но молодой еще. Все у него впереди».

* * *

Сегодня он один дома. Никого. Ни жены. Ни обслуги. Берия побродил по комнатам своего особнячка на Никитской. Выглянул в окошко. Агент наружной охраны — «топтун», стоявший на улице, вздрогнул. И сразу, как ему и положено, зашагал вдоль по тротуару до ворот и далее по заранее обозначенному маршруту.

«Ему хорошо. Он знает, куда ему надо идти и куда возвращаться. А моя задача — пойди туда, не знаю куда! Найди то — не знаю что! И попробуй не выполни».

Лаврентий Павлович вздохнул. Посмотрел в зеркало на свое округлившееся, обрюзгшее лицо. Где его спортивный вид? Где молодость? А ведь он не старый еще. Все сожрала эта работа, эта вечная погоня. И нездоровый, ночной образ жизни, который установил Джугашвили.

Он опять вздохнул, присел к столу под абажур настольной лампы. И принялся читать служебную записку по Японии, составленную военным разведчиком майором Алексеем Косицыным. Из записки следовало, что работы в Японии ведутся под руководством профессора Иосио Нисины. У него в распоряжении находились лаборатории Института физико-технических исследований и Исследовательского института авиационной техники. В них ударно трудилось около сотни молодых физиков. Но планы японцев по созданию урановой бомбы явно не соответствовали реальным возможностям страны. Кроме того, американцы крушили японскую инфраструктуру авиабомбами. Доставалось и лабораториям Нисины. Так что перспектив создать бомбу у них не было никаких.

Берия небрежно бросил записку на стол. Потянулся. И пошел спать. Засыпал с хорошей мыслью: «Ну хоть с этой стороны, со стороны японцев, можно не ждать атомных сюрпризов. И то уже неплохо». И уснул, как в воду упал…

VIII

Обстановка менялась быстро. Наши армии уже вышли на территорию Западной Европы, достигли, так сказать, логова фашистского зверя. Вождь, понимая текущий момент, уже сменил риторику.

Казалось бы, еще недавно, буквально вчера, «Красная звезда» вещала устами Ильи Эренбурга в статье «Убей!»: «Мы поняли — немцы — не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятие… Если оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого…»

А теперь настрой изменился. В январе 1945 года командование уже провозглашало милосердие к врагу: «Офицеры и красноармейцы! Мы идем в страну противника. Каждый должен хранить самообладание, каждый должен быть храбрым… Оставшееся население на завоеванных областях, независимо от того, немец ли, чех ли, поляк ли, не должно подвергаться насилию. Виновные будут наказаны по законам военного времени. На завоеванной территории не позволяются половые связи с женским полом. За насилие и изнасилования виновные будут расстреляны».

Но как развести в сознании солдат и офицеров понятия «фашист» и «немец»? Конечно, можно поменять призыв на знаменах «Смерть немецким захватчикам» на «За нашу Советскую Родину!». Но человек не машина, и в один миг его не перестроишь. Тем более если этот человек видел столько смертей, столько крови и жестокости, которая буквально искорежила и смяла душу. И очнутся эти люди не скоро.

Конечно, Иосиф все это тоже понимал. Иначе в своем выступлении 28 марта на приеме в честь президента ЧехоСловакии Бенеша он не извинялся бы за Красную армию. Он тогда сказал: «Все хвалят нашу Красную армию. Да, она это заслужила. Но я хотел бы, чтобы наши гости, будучи очарованы Красной армией, не разочаровались бы потом.

Дело в том, что сейчас в Красной армии находится около 12 миллионов человек. Эти люди далеко не ангелы. Эти люди огрубели во время войны. Многие из них прошли в боях 2000 километров от Сталинграда до середины Чехословакии. Они видели на своем пути много горя и зверств. Поэтому не удивляйтесь, если некоторые наши люди в вашей стране будут держать себя не так, как нужно. Мы знаем, что некоторые малосознательные солдаты пристают и оскорбляют девушек и женщин, безобразничают».

Дальше, как рассказывал секретарь Молотова, вождь сказал, что он хочет, чтобы Чехословаки поняли психологию, поняли душу рядового бойца Красной армии, чтобы они поняли его переживания, что он, рискуя все время жизнью, прошел большой и тяжелый путь. И поднял тост за то, чтобы чехословаки извинили бойцов Красной армии.

Потом что-то подобное проскользнуло в разговорах с австрийцами.

Непросто было совершить переворот в сознании. Но надо. Потому что наступала другая эпоха, эпоха сотрудничества. И ему, члену ГКО, тоже надо было меняться. Ему — особенно. Потому что перед ним, Лаврентием Берией, стояла грандиозная задача. И, судя по всему, для ее решения придется привлекать к работе вчерашних врагов и сделать так, чтобы работали они не за страх, а за совесть.

* * *

Началось, как всегда, с разведки. Это она доложила о подозрительной активности наших союзников. Только англосаксы вступили на территорию рейха, как следом за наступающей армией покатили их разведчики и ученые. И не просто так. А с заданием. Допрашивали народ, делали зачистки — разыскивали следы немецкого атома. Из-под нашего носа вывезли немецких спецов, оборудование и урановое сырье. И ладно бы для себя, для дела. Уничтожили лаборатории, снесли заводы. А ученых содержат на базе возле столицы Англии. Понятное дело. Бомбу они уже почти сделали сами. И теперь главное, чтобы русские или, не дай бог, французы не воспользовались услугами знаменитых немецких физиков, таких как Гейзенберг.

«Ищут в дерьме конфетки, — думал Берия, собираясь на совещание в Кремль. — И до чего дотошные. На днях эти ядерные диверсанты оказались в Эхингене, где обитал главный немецкий знаток ядерных дел Гейзенберг. Но того дома не оказалось. Он сел на велосипед и укатил в баварские Альпы. Спрятался от этих назойливых ребят из секретной миссии «Алсос». Так они на этом не успокоились. Догадались, что важные документы спрятаны где-то здесь. И нашли. В прямом смысле нашли в дерьме. Немец упаковал их в бидон из-под молока. И спустил его в яму с дерьмом рядом с домом. Американцы два дня рылись в отхожем месте. Только что не ныряли в говно. И достали секреты оттуда».

Поэтому ждать у моря погоды уже некогда. Он еще 23 марта нынешнего года на совещании у «отца народов» предложил: «Надо собрать специальные отряды, чтобы они отправились в Германию на поиски новинок немецкой научной технологии и ее создателей».

И вот идея реализовалась на практике. В Берлине еще не закончились последние бои, а сегодня, 2 мая 1945 года, с подмосковного аэродрома в Берлин вылетела делегация под руководством его заместителя А.П. Завенягина.

* * *

…Когда он увидел их на летном поле, то поначалу даже растерялся. Вместо знакомых интеллигентных лиц перед ним предстала «масса зеленого цвета», в которой обнаружить, кто есть кто, было весьма затруднительно. Сорок переодетых в военную полковничью форму ученых показались ему буквально на одно лицо. Кто-то из них выглядел браво, а многие, мягко говоря, странно.

Но в конце концов он разглядел знакомые лица Харитона, Зельдовича, Кикоина, Арцимовича, Флерова и других. И успокоился. На прощание даже сказал речь, в которой присутствовал и его знаменитый «черный юмор».

— Вот вы все говорили о том, что вам надо общаться с учеными других стран, с заграницей. Мы пошли дальше. Для того чтобы вы могли общаться, мы завоевываем для вас целые страны…

Да, как-то вот так. Они улетели. Но должны были вернуться с добычей в виде технологий, ученых, материалов. А он остался ждать. И работать. Главное — работать. Потому что кроме атомного проекта на нем висел гигантский груз ответственности и по другим направлениям.

Но все-таки главные события происходили там, в Берлине, где наши войска шаг за шагом прорывались к бункеру Гитлера. И где со дня на день закончится великая война.

Действительно, казалось, еще вчера немцы были под Москвою. И время тогда словно остановилось. Все висело на волоске. Судьба страны. Судьба Кобы. Да что говорить — и его, Лаврентия Берии, судьба тоже. А интересно, в столице рейха сейчас такая же обстановка, как была тогда в Москве? Хотя вряд ли! Там хуже!

* * *

Тогда в случае падения судьба Москвы и России были незавидны. Генерал-полковник Франц Гальдер писал в своем дневнике летом 1941 года: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки. Это будет «народное бедствие», которое лишит центров не только большевизма, но и московитов (русских) вообще».

Поэтому, исходя из воли Шикльгрубера, принимались и соответствующие директивы Верховного командования сухопутных войск, в частности за № 157/41 «О порядке захвата Москвы и обращения с населением группы армий «Центр»:

«…Всякий, кто попытается оставить город и пройти через наши позиции, должен быть обстрелян и отогнан обратно. Небольшие закрытые проходы, предоставляющие возможность для массового ухода населения во внутреннюю Россию, можно лишь приветствовать. И для других городов должно действовать правило, что до захвата их следует громить артиллерийским обстрелом и воздушными налетами, а население обращать в бегство.

Совершенно безответственным было бы рисковать жизнью немецких солдат для спасения русских городов от пожаров или кормить их население за счет Германии…»

И планы фюрера выполнялись неукоснительно. Первый авианалет на Москву состоялся ровно через месяц после начала войны — 22 июля 1941 года. Темной ночью 220 самолетов люфтваффе с высоты 2000 метров начали бомбить столицу СССР. Пять часов немцы сыпали бомбы на крыши домов и улицы притихшего города. Но ничего не давалось в этой войне гитлеровцам даром. Силы противовоздушной обороны, ночной истребительской авиации оказали мощное сопротивление. Два десятка самолетов было сбито. Лаврентий Павлович помнил ту ночь. Помнил, как шарили по облакам прожектора, как нащупывали они «серебряные» самолетики на фоне облаков, от которых отделялись, сыпались вниз металлические комочки. А потом внизу, на земле, показались пожарища. Сначала на востоке, а затем запылало и на западе.

На крышах окружающих зданий он видел горящие, словно электрические лампочки, зажигательные бомбы. И то, как подбегали к ним люди с лопатами и, словно навоз, сбрасывали их во дворы.

Он помнил и второй налет — 25 июля. Тогда немцы применяли тяжелые фугасные бомбы. И от их взрывов разлетались в прах, в труху казавшиеся незыблемыми здания.

Тогда просто на глазах менялась Москва. Вечером в ее небо, лениво раскачиваясь и медленно набирая высоту, со всех концов поднимались неповоротливые серые чудовища — аэростаты заграждения. На улицах росли баррикады из мешков с песком. Окна заклеивались крест-накрест бумажными полосками. А самые заметные, главные здания города — Большой театр, Мавзолей, Моссовет — декорировали размалеванными холстами, чтобы сбить с толку немецких летчиков.

До войны в Москве проживало 4 335 000 человек. С началом войны сразу приступили к эвакуации. Уже в «первую волну» город покинуло более миллиона жителей.

Вообще, эти первые шесть месяцев до того момента, как немцев отбросили от столицы, он, и как житель города, и как член ГКО, и как народный комиссар внутренних дел, наблюдал разные состояния и фазы жизни великого города.

Первой ведущей была подготовка к обороне. В ту осень он читал и слыхал многое. Особенно цепляли его женские истории. Иногда их рассказывали его случайные юные знакомые:

«…На следующий день нам раздали лопаты и повели в поле, где надо было копать рвы. Весь день мы копали, и весь день валил снег, сначала густой, липкий, потом сухой и мелкий; дул пронизывающий ветер… Вернулись мы в наш барак усталые и промокшие. К вечеру снег прекратился, и небо прояснилось; было морозно.

Мы сидели в темноте на полу и переговаривались…Тут послышался гул самолетов, и мы все укрылись с головой одеялами. Где-то заговорили зенитки, но далеко, а рокот моторов все не прекращался. Вдруг раздался знакомый свист — высокий, все ниже, и потом — оглушительный удар. Пол под нами дрогнул, и с потолка на нас кусками посыпалась штукатурка. Где-то совсем рядом упала бомба. «Девочки, все живы?» — спросил кто-то шепотом…»

Люди с талантом, журналисты, писатели, такие как Алексей Сурков, подбавляли пафоса к этим бесхитростным историям:

«По всем дорогам на запад, на юг, на север, на восток шли многотысячные отряды москвичей и москвичек с лопатами, кирками, мотыгами — строить кольцо оборонительных сооружений.

Увязая в раскисшей от осенних дождей глине, они рыли окопы, глубокие противотанковые рвы, вкапывали в землю бетонные колпаки дотов, ставили непроходимые линии надолб и «ежей» и опутывали колючей проволокой широкие просторы подмосковных полей, куда они приезжали в мирное время погулять в выходной день, где они жили в пионерских лагерях и домах отдыха. Их мочил пронизывающий осенний дождь. На них налетали «мессершмитты», сбрасывали бомбы, поливая свинцом пулеметных очередей, а они рыли неподатливую глину, упрямо, исступленно, и сердце в груди каждого билось часто горячо, как бы торопя: скорее, скорее, скорее! Когда они заканчивали свой труд, в окопы приходили солдаты и девушки в стоптанных, облепленных грязью городских туфлях, говорили им:

— Смотрите, ребята, не уходите отсюда!

И солдаты, прилаживая пулеметы к бойницам, кричали им вслед:

— Уж будьте спокойны! Маленькие мы, что ли, не понимаем, что там — Москва».

Но нарком, как человек прагматичный, предпочитал верить не словам поэтов, а простым сводкам:

«С августа по декабрь 1941 г. жители Москвы вырыли 875 километров противотанковых рвов, более 16 тыс. окопов, построили свыше 27 тыс. огневых точек, около 10 км баррикад, установили 24 тыс. противотанковых ежей и 46 км проволочных заграждений… За это время на строительстве укреплений работали 600 тыс. жителей города. Оно продолжалось почти до весны 1942 года…»

Но это та страница, о которой все знали. Ему же пришлось заниматься и другой, тайной деятельностью — готовить столицу на случай прихода фашистов. Если в 1812 году, сразу после прихода Наполеона в Москву, жители подожгли ее, то в 1941-м решено было в случае захвата фашистами взорвать главные объекты инфраструктуры города. И ему вместе с другими предстояло выполнить секретное постановление Государственного Комитета Обороны СССР «О проведении специальных мероприятий по предприятиям г. Москвы и Московской области».

А оно гласило:

«8 октября 1941 г. совершенно секретно.

В связи с создавшейся военной обстановкой Государственный Комитет Обороны постановляет:

1. Для проведения специальных мероприятий по предприятиям города Москвы и Московской области организовать пятерку в составе:

1) заместителя наркома внутренних дел СССР т. Серова (руководитель);

2) начальника Московского управления НКВД т. Журавлева;

3) секретаря МГК ВКП(б) т. Попова;

4) секретаря МК ВКП(б) т. Черноусова;

5) начальника Главного военно-инженерного управления Наркомата обороны т. Котляра.

2. Создать в районах г. Москвы и Московской области тройки в составе: первого секретаря райкома ВКП(б) (руководитель), начальника райотдела НКВД и представителей инженерных частей Красной Армии.

3. Обязать комиссию в однодневный срок определить и представить Государственному Комитету Обороны список предприятий, на которых должны быть проведены специальные мероприятия.

Разработать порядок, обеспечивающий выполнение этих мероприятий, выделить исполнителей и обеспечить предприятия необходимыми материалами.

4. Поручить пятерке тщательно проверять исполнителей и организовать их соответствующую техническую подготовку…»

«Специальные мероприятия» — так были зашифрованы минирование и подготовка к уничтожению самых важных предприятий и зданий столицы.

Заместитель Лаврентия Павловича Иван Серов утром

9 октября принес список. В нем было 1119 заводов и фабрик, которые предстояло взорвать, сжечь, снести, чтобы немцы не смогли их использовать для военных нужд, производства боеприпасов, амуниции, оружия. Уже 11 октября был готов проект инструкции по уничтожению, где все было расписано, кем, когда, по какой команде начнется подрыв.

Минировали не только предприятия, но и здания, в которых могли разместиться оккупационные власти. Дом союзов, гостиницы «Москва», «Националь», «Метрополь», Большой театр, особняк НКВД на Спиридоновке. Опыт уже был накоплен. Взрывали оккупантов в Киеве, Одессе, Харькове. Взрывали по радио.

Начали минирование Московского метро. Не избежал этой участи и Кремль. Некоторые его здания тоже готовили к проведению «специальных мероприятий». Судя по докладной записке коменданта Московского Кремля от

10 октября 1941 года, на это требовалось четыре тонны взрывчатки, пятьсот штук детонаторов и три тысячи штук детонирующего шнура.

На случай захвата Москвы они тогда готовили не только мины и взрывчатку, но и подпольщиков-диверсантов. Их задачей были сбор информации и диверсионно-террористические акты.

Память у Лаврентия Павловича отменная. Так что он и сегодня помнил названия групп, которые должны были остаться в городе и ждать своего часа. Да и справка об организации диверсионно-террористических групп в рамках реализации «Московского плана», которую представил ему 14 октября 1941 года Кобулов, лежала в сейфе. Теперь-то она уж точно для дела не пригодится. А вот для истории в самый раз. Он мог на память процитировать кое-что из этой бумаги.

«2-я группа «Рыбаки» — диверсионно-террористическая группа в составе 4 человек, имеющих опыт боевой работы. Руководитель группы — «Доктор» — чекист запаса, переведен на нелегальное положение. Члены группы будут прикрывать свою работу слесарно-технической мастерской, имеющейся у агента «Талошин» (изобретатель). Группа имеет рацию; в качестве радистов подобраны муж и жена, прошедшие соответствующее обучение. Рация будет храниться и работать на загородной даче в Лосиноостровской. Для совершения диверсионно-террористических актов группе выделены оружие и взрывчатка, которые будут храниться в специальном тайнике.

3-я группа «Белорусы» — террористическая группа под руководством «Лена» — бывш. чекиста, участника Гражданской войны. Группа состоит из 4 работников 3-го спецотдела НКВД СССР, изъявивших желание работать в тылу противника, и 3 девушек агентов, прошедших боевую подготовку…»

И таких групп тогда было создано восемь — «Дальневосточники», «Старики», «Преданные», «Лихие», «Семейка». В них собрались разные, но безусловно надежные люди. Кроме групп должны были остаться и одиночные агенты. Как ни странно, большинство из бывших дворян, белогвардейцев, офицеров царской армии. Все эти агенты «Лекал», «Тиски», «Уралов», «Строитель», «Кавказский», «Железный», «Шорох», «Сазонов», «Семенов» — люди опытные и несомненно сыграли бы свои роли.

К 3 ноября 1941 года его люди сплели целую сеть. И, судя по справке замначальника УНКВД Москвы майора госбезопасности А.В. Петрова, сеть была прочной и мелкоячеистой.

«Для проведения разведывательной и диверсионно-террористической деятельности в тылу противника переведено на нелегальное положение: по г. Москве — 28 оперработников; по Московской области —11 оперработников.

Оперработники осуществляют руководство над 86 резидентурами, охватывающими 269 человек агентурно-осведомительной сети.

Каждый оперработник имеет на связи 2–3 резидентов, которые в свою очередь имеют на связи по 2–4 агента или осведомителя.

Для самостоятельного действия созданы 22 резидентуры с охватом 73 человек агентурно-осведомительной сети.

Таким образом, всего на 3.XI.41 г. подготовлено агентурно-осведомительной сети для деятельности в тылу противника 676 человек, из них:

по г. Москве — 353 человека;

по Московской области 123 человека…»

Далее в справке майор расписывал всех по профпри-надлежности — кто будет собирать разведданные, кто совершать диверсии, кто теракты, а кто просто распространять слухи и листовки.

Надо было делать все и сразу. Готовиться к обороне, создавать агентуру, закладывать взрывчатку и эвакуировать, вывозить то, что можно и нужно.

Одним из первых двинулся в эвакуацию труп Ульянова. 2 июля 1941 года, когда еще не было создано даже ГКО, Совет Народных Комиссаров постановлением № 1813—808сс «О сохранении тела В.И. Ленина» отправил его в глубь страны, в Тюмень. А уже позднее — 11 июля 1941 года — взялись за промышленность.

До Москвы очередь дошла позднее, в октябре, когда одно за другим стали выходить распоряжения об эвакуации — сначала детей школ-интернатов, потом о дополнительной эвакуации женщин и детей, с 10 октября — московских предприятий. А дальше всего подряд. Начиная с эвакуации документов коммунистических властей и личных дел коммунистов. 15 октября было решено эвакуировать театры, вузы, НИИ, иностранные дипломатические миссии. И наконец, Президиум Верховного Совета СССР, аппарат ЦК ВКП(б), Совнаркомов СССР. То есть верховную власть.

И вот с этого момента «что-то пошло не так».

Положение на фронте стремительно ухудшалось. Немцы подошли к Москве в некоторых местах на 20–30 километров. Сначала поползли слухи, что они вот-вот появятся на улицах города. А потом началась паника.

Что ж, Лаврентий Павлович тоже в какой-то момент, что называется, струхнул тогда. Когда к нему в кабинет пришел первый секретарь Московского горкома партии Щербаков и другие. Стали говорить, что немецкие танки уже в Одинцове, в 25 километрах от Кремля.

Потом разобрались — танков не было. Но слова назад не воротишь. И он с горечью наблюдал за тем, как первыми побежали большие и малые начальники. Они грузили свое барахло, жен, детей и на служебных машинах «рвали когти» из города.

На улицах Москвы появились толпы беженцев из прифронтовых сел и городов. Они рассказывали ужасы. И москвичи тоже массово ринулись из города по шоссе Энтузиастов.

Он тогда выехал в город и увидел, что по трамвайным путям идут перегруженные, набитые до отказа людьми и баулами трамваи.

Через ревущие улицы пробиваются машины со скарбом и беженцами в кузовах. Навстречу им течет разгоряченная, несмотря на холод, толпа. Все тащат на себе черт знает что. То первое, за что в отчаянии хватается человек. У магазинов гигантские очереди… Все орут, толкаются, ругаются. И людское море движется на восток — к вокзалам, к дороге.

У магазинов гигантские очереди из баб…

Метро не работало, заводы закрылись, рабочие в недоумении получали зарплату за месяц вперед… Начались погромы и грабежи…

Конечно, воочию он не мог увидеть всего происходившего. Но некоторое представление о событиях тех дней дала справка начальника УНКВД г. Москвы и Московской области о реагировании населения на приближение врага к столице.

«18 октября 1941 г.

Совершенно секретно.

За 16 и17 октября 1941 года на ряде промышленных предприятий г Москвы и Московской области со стороны отдельной части рабочих зафиксированы анархистские проявления.

16 октября 1941 г. во дворе завода «Точизмеритель» им. Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников Наркомата авиационной промышленности, толпа окружила их и стала растаскивать вещи. Раздались выкрики, в которых отдельная часть рабочих требовала объяснения, почему не выданы деньги и почему, несмотря на решение правительства о выдаче месячного заработка, некоторым работникам выписали только за две недели. Разъяснения находившегося на заводе оперработника Молотовского райотдела НКВД Ныркова рабочих не удовлетворили. Ныркову и директору завода Гольдбергу рабочие угрожали расправой…

…Группа лиц из числа рабочих завода № 219 (Балашихинский район) 16.Х с.г. напала на проезжавшие по шоссе Энтузиастов автомашины с эвакуированными из г. Москвы и начали захватывать вещи эвакуированных. Группой было свалено в овраг шесть легковых автомашин…

…В рабочем поселке этого завода имеют место беспорядки, вызванные неправильными действиями администрации и нехваткой денежных запасов для выплаты зарплаты. Пом. директора завода по найму и увольнению Рыгни 16.Х, нагрузив автомашину большим количеством продуктов питания, пытался уехать с заводской территории. Однако по пути был задержан и избит рабочими завода. Бойцы вахтерской охраны завода напились пьяными. После произведенного предварительного расследования пом. директора завода по найму и увольнению Рыгни был арестован…

…16.Х с.г. в 7 часов утра рабочие колбасного завода Московского мясокомбината им. Микояна, уходя из цехов в отпуск, растащили до 5 т колбасных изделий…

17 октября на Ногинском заводе № 12 группа рабочих в количестве 100 человек настойчиво требовала от дирекции завода выдачи хранившихся на складе 30 тонн спирта. Опасаясь серьезных последствий, директор завода Невструев вынес решение спустить спирт в канализацию.

Ночная смена вахтерской охраны завода оставила пост и разграбила склад столовой с продовольствием, вследствие чего питание рабочих сорвано.

Группа рабочих этого же завода днем напала на ответственных работников одного из главков Наркомата боеприпасов, ехавших из города Москвы по эвакуации, избила их и разграбила вещи…

…С завода № 156 Наркомата авиационной промышленности в ночь на 17 октября сбежали директор завода Иванов, пом. директора по найму и увольнению Шаповалов и начальник отдела кадров Калинин. Так как Шаповалова с машиной с территории завода охрана не пропустила, он угрожал вахтеру оружием…

…16 октября группа грузчиков и шоферов, оставленных для сбора остатков имущества эвакуированного завода № 230, взломала замки складов и похитила спирт. Силами оперсостава грабеж был остановлен. Однако 17 октября утром та же группа людей во главе с диспетчером гаража и присоединившейся к ним толпой снова стала грабить склад. В грабеже принимали участие зам. директора завода Петров и председатель месткома. При попытке воспрепятствовать расхищению склада избиты секретарь парткома завода и представитель райкома ВКП(б)…

…17 октября на заводе № 69 Наркомата вооружения во время погрузки технического спирта для отправки в г. Свердловск группа рабочих силой изъяла бочку со спиртом и организовала пьянку. Директор завода и уполномоченный НКВД были вынуждены выставить вооруженную охрану, которая первоначально ничего не могла сделать и применила оружие, открыв стрельбу вверх. Парторг ЦК ВКП(б) Маляренко с завода сбежал и выехал в Свердловск. Рабочие два дня не получают хлеба и ходят за ним пешком в Москву. Принятыми мерами обстановка на заводе разряжена…

…16 октября в связи с тем, что на заводе № 58 не была выдана зарплата, рабочие ходили толпами, требуя денег. Со стороны отдельных рабочих имели место выкрики «Бей коммунистов!» и др. Группа рабочих подделала ключ к складу химикатов, похитила спирт и организовала пьянку…

…Группа рабочих совхоза «Коммунарка» (23 километр Калужского шоссе) пыталась разграбить имущество, принадлежавшее поселку 2-го спецотдела НКВД. 4 участника грабежа задержаны…

…17 октября в Мытищинском районе толпой задержаны автомашины с эвакуированными семьями членов горкома партии. Остановлены 9 машин. Вещи с машин сняты. Выслана рота истребительного батальона. По городу расставлены патрули…

…17 октября в Бронницком районе в дер. Никулино и Торопова на некоторых домах колхозников в 14 часов были вывешены белые флаги. Как стало известно, организатором вывешивания белых флагов является некая Боярская. На место послан оперативный работник…

Начальник управления НКВД МО старший майор государственной безопасности

Журавлев».

Да ладно, что взять с простого люда? Они точно такие, какими были и сто, и двести лет назад. Вспомнить хотя бы историю войны 1812 года. В 1941-м панике поддались и верхи. Высшие эшелоны власти. Вместо того чтобы организовать работу, они просто бежали из столицы, да так, что только «пятки засверкали». Он направлял своих людей в здание ЦК ВКП(б), откуда должны были эвакуироваться его работники. Они застали там хаос и бардак.

«Рапорт о результатах осмотра здания ЦК ВКП(б)

20 октября 1941 года

Сое. секретно

Зам наркома внутренних дел Союза ССР комиссару госбезопасности третьего ранга тов. Меркулову.

После эвакуации аппарата ЦК ВКП(б) охрана 1-го отдела НКВД произвела осмотр всего здания ЦК. В результате осмотра помещений обнаружено:

1. Ни одного работника ЦК ВКП(б), который мог бы привести все помещение в порядок и сжечь имеющуюся секретную переписку, оставлено не было…

…5. В кабинетах аппарата ЦК царил полный хаос. Многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе и секретная, директивы ЦК ВКП(б) и другие документы.

6. Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сжигания оставлен кучами, не сожжен.

7. Оставлено больше сотни пишущих машинок разных систем, 128 пар валенок, тулупы, 22 мешка с обувью и носильными вещами, несколько тонн мяса, картофеля, несколько бочек сельдей и других продуктов.

8. В кабинете тов. Жданова обнаружены пять совершенно секретных пакетов.

В настоящее время помещение приводится в порядок.

Докладываю на ваше распоряжение.

Зам. нач. 1-го отдела НКВД СССР ст. майор госбезопасности Шадрин».

Некоторые коммунисты показали в панике свое истинное лицо. И ему как главе наркомата приходилось разбираться и в этом, так как информация, поступавшая с мест, требовала немедленных действий и оценок. Он до сих пор помнил то чувство разочарования и озлобления, которое охватило его, когда он получал информацию из оргинструкторского отдела МГК ВКП(б), поданную в МК ВКП(б). Заголовок ее был простой, казенный: «Об уничтожении партийных документов в ряде парторганизаций предприятий Москвы 16–17 октября 1941 г.».

Текст гласил:

«За 16–17 октября 1941 г. в некоторых парторганизациях г. Москвы имели место факты уничтожения партийных билетов и кандидатских карточек отдельными коммунистами.

Так, например, в Сталинском районе уничтожил свои партдокументы 141 коммунист. В Ленинском районе в 14 парторганизациях уничтожили партдокументы 102 коммуниста, в Пролетарском районе в 11 парторганизациях уничтожено 76 документов, в Кировском 67, во Фрунзенском 50.

В парторганизации фабрики «Красный Октябрь» Ленинского района из 230 коммунистов, состоящих на учете, 54 уничтожили свои партдокументы, в том числе 2 секретаря цеховых парторганизаций (Р. и С.) и партгруппорг т. К.

…В парторганизации Устинской шелкокрутильной фабрики Пролетарского района председатель фабкома К, сжигая документы фабкома, сожгла и комсомольские билеты у тт. Л. и О., после чего поручила передать коммунистам и комсомольцам, проживающим при фабрике, чтобы они уничтожили свои партийные и комсомольские документы. В этой парторганизации 19 коммунистов из 42 уничтожили свои документы.

В парторганизации «Швейремонтодежда» Джержинского района 8 коммунистов (из 12) уничтожили свои партдокументы.

Всего в Московской парторганизации, по предварительным данным, уничтожено за 16–17 октября свыше 1000 партийных и кандидатских карточек.

О большинстве коммунистов, уничтоживших партдокументы, вопрос обсужден в первичных парторганизациях.

Зав. оргинструкторским отделом МПК

ВКП(б) Наголкин».

Да, народ тогда распоясался… Шоссе Энтузиастов вообще стало местом апокалипсиса. Памятная сцена: навстречу бегущим людям и машинам гонят огромное стадо животных на мясокомбинат. Все сталкиваются. Крики, ругань, визг свиней, мычание коров. Какие-то люди то там, то здесь останавливают направляющиеся к шоссе машины. Стаскивают едущих, бьют их, сбрасывают вещи, швыряют их по земле. Раздаются возгласы «Бей евреев!»…

Пришлось прекращать панику чисто репрессивными мерами. За период с 20 октября по 2 ноября 1941 года, как доложил ему комендант гарнизона Москвы генерал-майор Синилов, было расстреляно: на месте — 7 человек, по приговорам военных трибуналов — 98. И осуждено к тюремному заключению — 602 человека.

С 27 октября начал действовать созданный на базе городского и районных судов военный трибунал. К 1 декабря он рассмотрел дела 3528 обвиняемых, 3338 из них были осуждены.

Ну и коммунистам пришлось разбираться со своими трусами и паникерами. При Московском горкоме они создали специальную комиссию, которая выявляла недостойных. 950 человек исключили из партии за трусость, мародерство, бегство и уничтожение партийных документов. Исключали, а потом предавали суду, как, например, директора 1-го ордена Ленина Московского медицинского института В.В. Парина. Он бежал из города, изъяв из кассы 78 тысяч рублей и оставив без руководства сам институт и госпиталь с двумястами ранеными…

* * *

Ну, так вот. В тот день, несмотря на все происходившее, Лаврентий все-таки добрался к Хозяину на дачу. Тут, конечно, не все было как всегда. Первым, кого он встретил во дворе, был командир 81-й дальнебомбардировочной авиационной дивизии Голованов. Сухощавый, молодцеватый тридцатишестилетний генерал только что вышел из дверей. И направился к своей машине. Берия знал, что Голованов, предложивший в свое время бомбить Берлин, был ныне любимцем Иосифа Виссарионовича. Он окликнул генерала, чтобы расспросить о настроении Кобы. Тот подошел, они перекинулись несколькими фразами.

— Ну как? — спросил Берия.

— За эти дни он страшно осунулся, — сказал Голованов. — Таким Сталина мне видеть не доводилось еще никогда. Он мне сегодня сказал: «У нас большая беда! Большое горе! Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий. Что будем делать? Что будем делать?» И так посмотрел на меня. А на лице у него в глазах такая душевная мука… Потом пришел Шапошников. И он справился. Сильно переживает. Сильно…

К ним подошел офицер охраны Орлов. Рассказал:

— Иосиф Виссарионович приехал ночью. А у нас тут было уже все заминировали. Представляете! Ворота на запоре! Отопление выключено, шторы сняты. Я доложил ему обстановку. Он так и крякнул от досады. И велел: «Сейчас же все разминируйте!» В общем, отпер я ворота. Растопил печь в маленьком домике. И пока Хозяин разговаривал оттуда по вертушке с командованием армий, прибывшие саперы разминировали основной дом. Вот такие вот дела…

— Что, все собрались уже? — спросил слегка тогда струхнувший от таких вестей Лаврентий Павлович.

— Вас ждут!

Берия вздохнул. И вошел в переднюю. Разделся. Прошел в большой зал, где за столом увидел знакомые лица. Поздоровался. Скромно сел рядом с первым секретарем Московского горкома ВКП(б) Щербаковым. Только недавно он с ним решал вопрос о минировании всех крупных предприятий. И вот, как говорится, «друзья встречаются вновь». Но уже в другой обстановке.

Откуда-то сбоку вышел Коба. Уставился на собравшееся совещание своими желтыми, тигриными немигающими глазами. И спросил таким тоном, что у всех по телу прошла дрожь:

— Кто допустил в городе беспорядки?!

Все собравшиеся молчали.

Лаврентий Павлович прикрыл от ужаса глаза.

Долгое молчание наконец прервал нарком авиационной промышленности Шахурин. Он встал и стал кратко докладывать обстановку. Все вздохнули с облегчением.

Потом слово взял Джугашвили. И пока он говорил о том, что Щербакову надо выступить по радио, ободрить народ, вселить уверенность в победе над немцами, пока он требовал восстановить в городе нормальную жизнь, ввести в строй все предприятия, открыть магазины, пустить метро, Берия думал: «Что же произошло с ним за эту ночь? Откуда появилась эта уверенность в том, что немцы Москву не возьмут? Где он почерпнул силы?»

Оставалось только строить догадки.

«Может, ему был голос? Или видение?» Как человек наблюдательный, а главное, хитрый и осведомленный, Берия знал, что в ящике стола у вождя всегда лежала иконка Николая Чудотворца. Такая маленькая и потертая донельзя. И каждый вечер святой Иосиф доставал эту иконку из ящика, быстро молился, а потом прятал ее обратно. Обслуга шептала, что эта икона прошла с ним все тюрьмы и ссылки. И он с ней никогда не расставался. Может, от нее пришла эта сила и уверенность? Хотя какое это имеет значение?! Главное, что Коба снова стал Сталиным. И снова «натягивает вожжи» управления страной.

— Лаврентий! — обратился тогда к нему Сталин. — Стягивай в Москву войска НКВД! Наводи порядок! Немедленно!

И, повернувшись к собравшимся, произнес:

— Надо срочно переводить столицу на осадное положение!

Затем энергичным шагом вышел из зала. Вернулся через пару минут. Но не один. Следом за ним шла сестра-хозяйка Валентина Истомина.

Через несколько лет после самоубийства второй жены святого Иосифа она появилась на Ближней даче. И с тех пор вела его домашнее хозяйство. О ней ходили разные слухи. Говорили, что эта молодая, симпатичная, статная женщина с простым русским лицом была больше, чем просто экономка, что Сталина связывали с ней близкие отношения. Но тут, как говорится, никто «свечку не держал».

Тогда Хозяин вывел ее «на авансцену истории» и спросил:

— Валентина Васильевна, вы собираетесь из Москвы эвакуироваться?

Она четко заявила собравшимся:

— Товарищ Сталин, Москва — наш родной дом, ее надо защищать!

— Слышите, что думают москвичи? — как-то по-особому, взволнованным тоном обратился Коба к собравшимся.

Все согласно молчали.

* * *

Еще некоторое время на улицах Москвы тогда ходили разнообразные слухи. Еще пошаливали на шоссе Энтузиастов. Были пьяные сцены и паника. Но атмосфера неуловимо изменилась. Уже через пару дней появились патрули в полушубках и валенках (несмотря на то что зимы еще не было). Начали работать предприятия, пошел транспорт, открылись магазины.

Окончательно все улеглось сразу после выхода постановления ГКО СССР № 813 от 19 октября 1941 года «О введении в Москве осадного положения»:

«Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–200 км западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона г. Москвы генерала-лейтенанта т. Артемьева возложена оборона Москвы на подступах. В целях обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 года в г. Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.

2. Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы…»

Ну а дальше с неизбежными мерами: «провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

* * *

Да, к счастью, сейчас не 1941-й, а май 1945-го. После той переломной ночи было все. Парад в ноябре. Наступление наших войск. Кавказ. Сталинград. Курск. И то, что они пережили тогда, немцы переживают сегодня. Но с другим финалом. Жуков таки прошел от Москвы до Берлина. И его войска уже в центре. Интересно, как там теперь фюрер? Хватает у него сил, чтобы еще и шутить тем особенным «черным юмором», который так любит наш вождь?

И Лаврентий Павлович, встав из-за стола, сладко потянулся, разминая тело. А потом неожиданно даже для самого себя расхохотался, вспомнив сталинскую шутку того времени, которую рассказал ему еще в 1941-м Голованов. А дело было так.

Ставка послала в штаб Западного фронта, находившегося в Перхушкове, армейского комиссара Степанова, чтобы тот выяснил, как идут дела. Тот звонит Сталину и докладывает. Я, мол, посоветовался с местным руководством. И местное руководство считает, что штаб фронта надо уводить на восток. Далеко за Москву.

Сталин долго молчал. А потом задал неожиданный вопрос: «Товарищ Степанов, узнайте у товарищей, есть ли у них лопаты?» Ошеломленный Степанов переспрашивает: «Что, товарищ Сталин?» — «Лопаты есть у товарищей?» — повторяет тот. «Они спрашивают: а какие лопаты? Простые или саперные?» Сталин уточняет: «Все равно какие!» Местные радостно передают через Степанова: «Есть, товарищ Сталин! Есть лопаты! Только что с ними делать?»

И Верховный им отвечает так тихо и спокойно: «Товарищ Степанов, передайте вашим товарищам: пусть берут лопаты… И роют себе могилы. Мы из Москвы не уйдем. Ставка останется здесь. А они никуда не уйдут из Перхушкова».

Отсмеявшись недобрым смехом, Лаврентий Павлович, который сам любил и ценил «черный юмор», вспомнил уже серьезно: «У нас тогда наготове было четыре самолета. И личный поезд стоял под парами. Но Коба не побежал. Выстоял! А вместе с ним выстояла и столица».

Походил. И снова вспомнил про Гитлера: «А интересно, фюрер, Шикльгрубер, что сейчас поделывает? Тогда он выдавал все новые директивы. Договорился до того, что приказывал в случае захвата затопить Москву. Вспоминает ли он теперь свои бредовые идеи? Думал, что Бог с ним. «Гот мит Уне!» — как они пишут на пряжках ремней.

Но оказалось, что Бог не с ними, а с Иосифом. Не иначе как ему помогли тогда небесные силы. Может, поэтому он сегодня не мстит немцам, не унижает их. А пытается спасти, помочь. Кто знает? В Берлине только затихло, а он уже приказал кормить немцев. Да не только устно приказал, но и подготовил это постановление, которое мне, как члену ГКО, принесли для резолюции.

И Лаврентий Павлович, надев пенсне, снова присел к столу, на котором лежало, как всегда, четкое сталинское решение.

«Государственный Комитет Обороны

Постановление № 8450с.

8 мая 1945 г. Москва. Кремль.

Вопросы Берлина

В целях организации снабжения населения и налаживания городского хозяйства г. Берлина Государственный Комитет Обороны постановляет:

1. Командировать члена Государственного Комитета Обороны т. Микояна и начальника тыла Красной Армии т. Хрулева в г. Берлин, сроком на 10–15 дней, поручив им оказать Военному Совету 1-го Белорусского фронта помощь в организации снабжения г. Берлина и образовании до 15 июня с.г. запасов продовольствия для передачи городскому самоуправлению г. Берлина на нужды снабжения населения города, за счет проведения заготовок на территории Германии и за счет трофейных ресурсов, имеющихся на 1-м Украинском, 1-м Белорусском и 2-м Белорусском фронтах.

Вместе с т. Микояном командировать также т.т. Пронина (зам. Председателя СНК РСФСР), Денисова (зам. Наркомторга СССР) и Макарова (Нарколхоз РСФСР).

2. При образовании запасов исходить ориентировочно из 2 миллионов человек населения на 5 месяцев снабжения по следующим нормам:

хлеба — 400–450 гр. в день на человека

крупы — 50 гр.-

мяса — 60 гр.-

жиров — 15 гр.-

сахара — 20 гр.-

Нормы снабжения города Берлина картофелем, овощами, молочными продуктами, солью и другими продовольственными товарами установить на месте в зависимости от наличия местных ресурсов.

Ориентировочно определить количество продовольствия, подлежащего передаче для населения г Берлина:

зерна для выработки крупы и муки — 106 тыс. тонн

мясопродуктов — 18 тыс. тонн

жиров — 4,5 тыс. тонн

сахара — 6 тыс. тонн.

3. Для снабжения населения города Берлина чаем и кофе завезти до 15 июня с.г. в Берлин из отечественных ресурсов 500 тонн кофе и 200 тонн чая, в том числе половину этого количества до 25 мая, из расчета обеспечить на 5 месяцев по норме 50 граммов натурального кофе и 20 граммов чая в месяц в среднем на человека…»

Берия читал дальше постановление, в котором говорилось об открытии продовольственных магазинов, ресторанов, о разрешении частной свободной торговли всеми товарами. О необходимости компенсирования поставок промышленными товарами, о помощи транспортом местному городскому самоуправлению, а перед его глазами стоял умирающий от голода Ленинград, Бабий Яр в Киеве и сотни сожженных деревень. Он пытался отмахнуться от этих видений. И никак не мог.

В конце концов он пробежал глазами сделанную красным карандашом подпись Кобы на документе: «Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин».

И молча поставил свою визу «За. Берия».

IX

Бронированный вагон у него точно такой же, как у самого вождя. Разделен на две половины. Одна для обслуги. В ней котельная, кухня с двумя плитками, купе проводника, купе на двоих охранников. Вторая — его личные, так сказать, апартаменты. Ванная комната с туалетом, купе для секретаря, генеральское купе. И самое большое помещение — кабинет для экстренных совещаний.

Мебель соответствующая — красное дерево, кожаные диваны, зеркала, на окнах бархатные занавески, чтобы снаружи ничего не было видно.

Но есть и некоторые отличия. В его маршальском помещении широченная, двухспальная кровать — настоящий «траходром», так как новоиспеченный маршал большой любитель «покувыркаться». А в купе, предназначенном для секретаря, у него обязательно едет какая-нибудь очаровательная «секретарша». Если же там мужчина-помощник, то в таком случае контингент для утех подбирается «на местах». Местные «вожди» знают о маленьких слабостях товарища наркома и в обязательном порядке «проявляют заботу» о его здоровье и, главное, настроении.

Вот и сегодня утром, когда его литерный поезд стоит на полустанке посреди хвойного леса, Лаврентий Павлович «отдыхает». Не один.

Это уже третья его встреча с замечательной женщиной, балериной. Она попала в жернова машины под названием «ГУЛАГ» как «жена изменника Родины». Конечно, такой ценный кадр никто никогда не отправит валить лес. Ее определили, если сказать деликатно, в «гетеры» для обслуживания самого высокого начальства. Ну а когда в эти края заглянул и сам нарком, то представили и ему.

Аглая Берии понравилась сразу, потому что выглядела как тоненькая, беленькая тростиночка. А еще потому, что она блистательно, просто замечательно умела делать «минет по-французски».

Ему было все равно — работает она от любви к искусству или старается по вековечному женскому расчету получить облегчение своей участи, а может, даже свободу. Главное не «почему», а «как» она это делала. И когда ее нежный розовый язычок медленно, снизу вверх, облизывал ствол, а потом от уздечки устремлялся к головке, нарком почти что терял сознание и дар речи от наслаждения. С ней он забывал наставления «Восточного искусства любви», которое рекомендует не расходовать жизненную силу попусту и испускать «цзин» строго по графику. Куда-то исчезала его рассудительность в постели. Все растапливала эта маленькая бестия, тоненькая, беленькая, с маленькими крепкими, как у девочки-подростка, грудями, атласной кожей и жесткими тренированными мышцами.

Утром он отправит ее обратно в лагерь. Литерный поезд, подав гудок, медленно, но неуклонно двинется в сторону столицы, где его ждут новые, великие дела. А в памяти навсегда останется этот тихий полустанок, розовеющее небо на востоке, неровная гребенка темного рассветного леса на горизонте. И эта умелая женщина, похожая на подростка.

Впрочем, кто знает, может, он с ней еще встретится. В Горьковскую область его привела необходимость. Одна война заканчивается, а вторая только начинается. И он подыскивает место, где будет коваться новое оружие, сверхоружие — атомная бомба.

Аглая наконец угомонилась и уснула. А Берия, откинувшись на белую подушку, задумался. Наши взяли Берлин. И не нашли там настоящего Гитлера.

* * *

3 мая пленный адмирал Фосс показал в саду имперской канцелярии лежащий в бетонированном котловане труп и сказал, что это Гитлер. Тело достали. То был мужичок с усиками в сером кителе и… заштопанных драных носках.

Засомневался и сам Фосс. Нет, это не он.

Стали искать дальше. Обследовали сад Рейхсканцелярии. И рядом с выходом из фюрербункера в воронке нашли зарытые, обгоревшие трупы мужчины и женщины. Останки извлекли из земли. Составили акт.

«1945 года мая месяца «5» дня.

Мной, гв. старшим лейтенантом Панасовым Алексеем Александровичем, и рядовыми Чурасовым Иваном Дмитриевичем, Олейник Евгением Степановичем и Сероух Ильей Ефремовичем в г. Берлине в районе Рейхсканцелярии Гитлера, вблизи места обнаружения трупов Геббельса и его жены, около личного бомбоубежища Гитлера были обнаружены и изъяты два сожженных труппа, один женский, второй мужской.

Труппы сильно обгорели и без каких-либо дополнительных данных опознать невозможно.

Труппы находились в воронке от бомбы, в 3 метрах от входа в гитлеровское бомбоубежище и засыпаны слоем земли.

Труппы хранятся при отделе контрразведки «Смерш» 79 стрелкового корпуса…»

И соответствующие подписи Панасова, Чуракова, Олейника, Сероуха.

Как водится, началось расследование. Нашли свидетелей, которые показали, что Гитлер застрелился, а Ева Браун отравилась. Казалось бы, можно было ставить точку. Но появились нестыковки. У найденного трупа во рту обнаружили стекла и остатки яда на зубах. А вот следов самострела не было. И хотя ассистент зубного техника, который делал фюреру зубные протезы, узнал свою работу, сомнения оставались. И они еще больше усилились, когда западная пресса начала одно за другим публиковать сообщения о том, что Гитлера видели то в одном, то в другом конце света.

Сначала 15 июня 1945 года появилась заметка в «Дейли мейл»:

«Согласно сообщению нашего каирского корреспондента, Гитлер, переодетый в женское платье, высадился в Дублине».

Откликнулось агентство «Юнайтед пресс» из Буэнос-Айреса 18 июня 1945 года:

«Министр иностранных дел Амегино заявил, что правительство Аргентины уведомлено о возможности высадки Гитлера в Аргентине и расследует обстоятельства».

Ему вторила газета «Дейли экспресс» от 21 июня 1945 года:

«1 мая на аэродроме в Реусе (80 км юго-западнее Барселоны) приземлился германский самолет, в котором находились высокопоставленные нацисты. Один из пассажиров тщательно закрывал лицо. Позднее прибыл испанский самолет, и высокопоставленные нацисты вылетели на нем в неизвестном направлении».

Свою «утку» запустили и французы. Газета «Пари пресс» Париж, 24 июня 1945 года:

«29 апреля Гитлер прибыл в Ла-Паллис (база подводных лодок на западном побережье Франции) на самолете и через несколько часов отбыл инкогнито на подводной лодке, нагруженной громадным количеством продовольствия и оружия».

Чем дальше в лес, тем больше дров. Сообщения множились и становились все интереснее и фантастичнее. Появлялись все новые свидетели и новые версии, от которых кружилось в голове: «Неужели бежал? Всех обхитрил и живет себе где-нибудь в Латинской Америке, насмехаясь над миром?»

Лаврентий Павлович прекрасно знал, что вождь был глубоко уязвлен тем, что фюрер в свое время обманул его, обвел вокруг пальца, как лоха, в политической игре, в которой Сталин считал себя гением. И конечно, в глубине души он мечтал взять его в плен — судить и повесить, как собаку.

И когда ему сообщили, что Шикльгрубер покончил жизнь самоубийством, был разочарован тем, что фюрер «ушел от его мести».

Сталин, конечно, принял равнодушный вид, когда ему доложили первые результаты расследования. Но Берия хорошо изучил душу Хозяина. И читал в ней самые сокровенные желания.

Правда, не он один такой. Другие тоже умели угодить. Взять хотя бы историю со взятием Рейхстага. Когда наши войска ворвались в него и загнали защитников в подвал, все рванули устанавливать свои красные флаги и флажки на крыше. Первой установила Красное Знамя группа капитана Макова. Случилось это в 22 часа 40 минут 30 апреля. Следом за ними рядом поставила свое знамя группа майора Бондаря.

Флаг же Военного совета 3-й ударной армии под № 5, который установили Егоров и Кантария, появился там только через два-три часа. Однако он и стал Знаменем Победы. А грузин Мелитон Варламович Кантария — Героем Советского Союза. Вместе с русским Михаилом Алексеевичем Егоровым. И в наградных листах было указано время 30 апреля 1945 года в 22.00. На сорок минут раньше других. Чтоб никто больше не рыпался.

Чувствуя желания Кобы так же, как верный пес чувствует своего хозяина, Лаврентий решил на свой страх и риск продолжить расследование. А вдруг! Если новое расследование покажет, что Гитлер сбежал, то он доложит: «Вот, я разобрался. Теперь надо его только найти и схватить». И таким образом унизит Абакумова и его «Смерш». И поднимет себя в глазах Иосифа. Но надо все сделать тонко. Если Гитлера больше нет и поиски его бессмысленны, то он, Лаврентий Павлович, здесь ни при чем.

Какой из этого надо сделать вывод? Отдать распоряжение о проверке дела устно. Чтоб в случае чего, свалить все на других. Например, на Кобулова или Мешика.

Он так и сделал. Направил своего заместителя Мешика в Берлин. Проверить на месте, что да как было на самом деле. Мешик вернулся. Привез пакет документов. А заодно много чего понарассказывал о происходящем там, в Германии. В частности, о том, как чувствуют себя победители.

— Человек слаб, — ответил ему тогда Павел Яковлевич Мешик на вопрос о Жукове. — И не только Георгий Константинович, все мы слабы. Маршал авиации, любимец нашего вождя Голованов вывез частями на своих самолетах виллу Геббельса… Генерал-лейтенант Крюков вместе со своей женой Лидией Руслановой сосредоточился на антиквариате. Вывез 132 картины и огромное количество драгоценностей. Генералы грузят в вагоны машины, мебель, тряпки. А наши доблестные подчиненные им помогают, чем могут. Угодничают. Взломали сейф в ювелирном магазине в Лодзи, изъяли все ценности. И поднесли Жукову. А там кулоны, кольца с драгоценными камнями, часы, серьги с бриллиантами, браслеты, броши. А еще столовое серебро, серебряная посуда, картины, ткани, меха…

— Да, в мехах он толк знает. Когда-то работал скорняком, — усмехнулся Берия. — Откуда сведения?

— Работаем, — ответил зам.

А маршал продолжил рассуждения:

— И толк он понимает не только в мехах. Любит роскошную жизнь. Всегда бабы при нем. Докторша эта, Лидия Захарова, — ничего! Красивая! И выпить и погулять не дурак! Тут мне Молотов прислал служебную записку начальника тыла Красной армии генерала армии А. Хрулева. Любопытнейшая, я скажу тебе, бумага. Ощущение такое, что наши генералы совсем «потеряли берега». На почитай!

«Секретно. 20 октября 1945 года. № 13807 ч/с

тов. Молотову В.М.

В ноябре с/г заседание Союзного Контрольного Совета в Германии будет проходить под председательством Маршала Советского Союза тов. Жукова.

По установившемуся порядку, обслуживание питанием участников заседания производит председательствующий.

Заместитель тов. Жукова генерал армии тов. Соколовский для этой цели просит выделить продовольственные товары обязательно отечественного производства.

Об отпуске отечественных деликатесных продуктов также поступило ходатайство от маршала тов. Конева.

Прошу Вас предложить Наркоммясомолпрому, Наркомпищепрому и Наркомрыбпрому СССР выделить для просимой цели на 4-й квартал с/г за счет переходящих остатков промышленности:

колбасы в ассортименте и копченостей — 4 тонны.

икры разной — 3

рыбных изделий, сельдей и рыбных деликатесов — 8 шпрот и сардин и других консервов — 12 тыс. банок кондитерских изделий в ассортименте — 3 тонны водки — 10 тыс. литров

вин разных и коньяков — 70 тыс. литров

папирос высшего сорта — 700 тыс. штук.

Генерал армии (А. Хрулев)».

Мешик дочитал. И крякнул:

— Чтоб я так жил!

— Вячеслав тоже так сказал! — заметил Берия. И положил резолюцию, которая должна была слегка привести в чувство наших национальных героев:

«Нельзя «угощенье» превращать в пиршество неадекватных размеров. Если раз в сто и больше сократить некоторые продукты (икра, вина и другие) и вычеркнуть все роскошества, тогда я не возражаю».

— Да они уже не вполне понимают, что происходит. У них, похоже, началась мания величия, — заметил Павел Яковлевич.

— Я думаю, Кобе еще предстоит их лечить от этой мании. И не по одному, а всех скопом. Народ с хлеба на квас перебивается, в стране голодуха, а эти как с ума сошли. Подавай им все на блюдечке с голубой каемочкой. Они, видишь, герои, победители! А того не понимают, что герои те миллионами в земле лежат. И пашут не разгибая спины на заводах, в совхозах… Впрочем, как говорится, Бог с ними. Придет время — разберемся. Ты мне доложи, что там с Гитлером? Куда он делся?

* * *

— Я беременна! — заявила ему Аглая перед тем, как отправиться восвояси.

Каким бы циником ни был мужчина, какие бы высокие должности ни занимал — будь ты маршал или даже император, — такое открытие не оставит равнодушным. Лаврентий Павлович, хотя и не впервой оказался в такой ситуации, все-таки был шокирован. Пришлось приостановить отбытие Аглаи в казенное учреждение и с полчаса утрясать вновь открывшееся обстоятельство. Сошлись на том, что «ребенка она оставит». А он «позаботится о них».

Так что, отправив ее обратно, Берия позвонил начальнику управления лагерей и долго толковал ему об условиях содержания своей такой вот ласковой и нежной пассии. Он был уверен: все будет выполнено. И отдельный домик. И спецпитание. Все будет предоставлено и матери, и будущему мальчугану (он почему-то твердо был уверен, что родится мальчик). Одного он не хотел предоставлять ей — свободы. Освободить ее — значит дать толчок разговорам, слухам. А впоследствии новым проблемам, так как, выйдя на волю, такая «дэвушка-цветочек» непременно появится где-нибудь в Москве и начнет доставать его, домогаться, шантажировать, требовать материальной помощи. (И не дай Бог дойдет до жены, с которой у него и так не все ладно после той истории.)

Война кардинально изменила демографическую ситуацию в стране. Как-то так незаметно, но быстро изменилась и психология женщин. Образовавшаяся нехватка мужского пола навсегда наложила отпечаток на их мышление. Теперь им приходилось жестоко бороться за свое, так сказать, семейное благополучие. Как цинично говорил Берия, конкурировать за самцов. Если раньше женщины делились на «дам и не дам», то теперь многие благородные «не дам» пустились во все тяжкие, чтобы «сбыть свой товар» на рынке невест. И иметь хотя бы половинку или четвертинку мужика. Оставшиеся мужички чувствовали себя королями. Как в тылу, так и на фронте.

Положение усугублялось еще и тем, что вождь не разрешал военнослужащим давать отпуска в тыл во время войны и люди, как могли, устраивали личную жизнь здесь и сейчас.

Немцы в этом отношении вели себя разумнее. Пока обстановка позволяла, давали своим солдатам съездить в тыл. Была у них и еще одна отдушина. Еще в 1935 году Гиммлер основал организацию «Лебенсборн» («Источник жизни»). Она давала матерям-одиночкам возможность рожать детей в приютах, где государство брало на себя уход за ними.

Кроме того, каждый эсэсовец, уезжавший с фронта в отпуск, получал в дорогу детскую кроватку. И мог с этой кроваткой остановиться у любой, приглянувшейся ему женщины. Уезжая, он оставлял кроватку ей в надежде, что она станет гнездышком для общего ребенка, который также попадет под опеку государства. Кроме того, «Лебенсборн» отбирала «расово полноценных детей» в оккупированных странах, отнимала их у родителей и увозила на воспитание в Германию. Там им давали новые имена и «онемечивали».

Конечно, в ситуации «на безрыбье и рак рыба» еще далеко не старый, энергичный член ГКО нигде не знал отказа. И ряды его подруг росли и множились. Да так, что его адъютантам понадобилось вести списки с фамилиями, именами, адресами. И как-то так, сам того не замечая, Берия постепенно выстраивал их по гаремному принципу. Конечно, он бы страшно удивился, если бы кто-то «раскрыл ему глаза» на то, что происходит. Но таковых не находилось. А жизнь — штука, которая всегда стремится идти по закономерности и целесообразности. А закономерность — по вечным правилам.

Он вел себя точно так, как какой-нибудь восточный владыка, и точно знал, какая из женщин является его первой «кадиной» — любимой женой, какая второй, третьей, четвертой и так далее. Кроме них у него еще имелись некоторые временные фаворитки, называемые в восточном гареме «икбал». Их тоже было порядочное число. Была и третья категория — девицы, которых он просто имел в виду. В настоящем гареме таких зовут «гезде», что в переводе значит «вздыхающие», то есть ожидающие внимания и того, когда наступит и для них подходящий момент…

Особое положение занимали как на Востоке, так и в его «гареме» женщины, от которых он имел детей. Таких кадин-эфенди было немного. Но они были.

Вот теперь та самая лагерница Аглая, которая числилась у него пятой фавориткой, могла перейти в их состав, если родит сына.

Кроме штатных подруг-наложниц Берия имел еще и огромное количество разных случайных подруг, которые попадались на его жизненном пути. Врачи, поварихи, чужие жены, студентки, манекенщицы, валютные проститутки, просто красивые девушки — все причудливо тасовались в его любовной колоде, которая непрерывно меняла конфигурацию в зависимости от прихоти новоиспеченного маршала.

Как у него на всех хватало сил? Об этом знал только он сам. В нем играла и звала на подвиги та самая энергия, та самая мужская сила, которая является основой творчества великих художников, поэтов, писателей, та самая мощь, которая проявляется в деяниях полководцев, великих реформаторов, революционеров и святых. Только вся эта сила, ищущая, распирающая изнутри, высвечивается, реализуется по-разному. В истории Лаврентия Берии она была зажата жесткой ненасытностью, жаждой познать новое через такое существо, как женщина. Живя в другом обществе и занимаясь, например, своей любимой архитектурой, Берия, может быть, создавал бы гениальные сооружения и проекты. Но поставленный в рамки системы на отведенное ему место организатора и карателя, он стал великим руководителем и палачом.

Близко видевшие его сотоварищи и подчиненные никак не могли понять, откуда у него берется такая энергия. Ах, если б они знали! Каждая любовная игра, каждая новая женщина давала ему новые силы. И когда они, кряхтя и постанывая, опустошенные и обессиленные, сползали с ложа, он, умело пользуясь своими техниками, тут же взлетал, как «горный орел из гнезда». И немигающим взором уже начинал искать новую добычу.

Многие женщины чувствовали эту силу. Пользовались ею и мечтали снова и снова оказаться в его «гареме». Потому что это была та самая сила жизни, которая у Пушкина вылилась в гениальные стихи, у Микеланджело — в скульптуры, у Наполеона — в военные и гражданские деяния, а у Лаврентия Павловича приняла формы решений, постановлений, депортаций, организации систем и поддержания жесточайших порядков.

Она, эта сила, может быть и благом и злом. В войну его энергия была в основном направлена на производство орудий убийства. И чтобы компенсировать это, поддерживать в душе равновесие, Лаврентий Павлович инстинктивно собирал вокруг себя, коллекционировал все прекрасное. Ну а что может быть прекраснее женщины?

Помогали ему в этом его верные «евнухи». Адъютанты, водители и еще молодые красивые сводницы, что частенько завлекали в его «гарем» подруг, знакомых, сослуживиц, студенток.

Со временем вокруг наркома и маршала складывались мифы и легенды. Для одних он стал страшным чудовищем, похитителем, развратником. Для других желанной добычей, крепким орешком, «мужиком на все сто», привлекающим своей страшной славой. Многие летели в его объятия, как легкомысленные бабочки на свет свечи. И, бывало, обжигались. Если желанные женщины были для него утехой и радостью, то те, что ухитрялись разгневать наркома, могли почувствовать его жесткую карающую руку.

Впрочем, в настоящих гаремах все было точно так же. Неугодившая султану женщина могла в любую минуту лишиться его милостей и даже оказаться зашитой в мешке на дне Босфора.

У Берии не было обычая топить неугодных в морских водах. Но кое-кто мог запросто очутиться в «Алжире» — лагерях под Акмолинском, где томились «жены изменников Родины».

* * *

Подзарядившись энергией от своей «наложницы», Лаврентий Павлович, чтобы попусту не терять драгоценного времени в пути-дороге, устроился за большим столом в походном зале для совещаний и открыл наконец доставленную Мешиком папку с документами.

Первое, что ему бросилось в глаза, был портрет фюрера всего немецкого народа Адольфа Шикльгрубера, взявшего псевдоним Гитлер. На фото бывший ефрейтор, бывший художник, сын рядовых австрийских обывателей из провинциального городка, близорукий носатый истерик со щеточкой усов и косой челкой на лбу производил впечатление человека неуравновешенного, склонного к эксцентричным эскападам и меланхолии.

Берия углубился в чтение досье. Особенно он отмечал те его места, которые касались отношений Гитлера с женщинами. Судя по стилю изложения и знанию вопроса изнутри, досье в этой части несомненно писала женщина. Берия знал, что в окружении Шикльгрубера был наш сверхсекретный агент — женщина-актриса. И теперь с интересом вникал в подробности интимной жизни немецкого чудовища — наблюдения, слухи и сплети, которые, как это всегда бывает, окружают такие личности.

«Похоже, первой женщиной фюрера была дочка соседа-мясника Шарлотта Лобжуа», — прочитал Лаврентий Павлович в досье. И перевел взгляд на рисунок Гитлера-художника. На полотне тот изобразил обнаженный женский торс с большими, крепкими грудями.

«Да, она вдохновляла его творчество, эта австрийская Брунгильда из маленького городка. Но все-таки его первой и единственной любовью, считается, была не она. А его племянница, юная Гели Раубаль. Тихая, светловолосая, нежная. Так что же с ней случилось в итоге? Ведь фюрер ее бешено ревновал ко всем! Она покончила жизнь самоубийством на квартире самого Гитлера, то ли когда узнала о новой пассии, то ли когда Гитлер собрался жениться на другой! Да, судьба женщин вождей очень схожа. Аллилуева ушла из жизни таким же образом. И так же, как в истории с этой Раубаль, все до сих пор гадают. Сама покончила? Или он помог?»

Вообще, похоже, женщины Гитлера боготворили. Особенно молодые. И чем он их только брал? Вон, кинемато-графистка Лени Рифеншталь, талантливая, красивая, сняла фильм — символ фашизма «Триумф воли». Или жена Геббельса Магда: «Я люблю и своего супруга, но моя любовь к Гитлеру сильнее, для него я была бы готова уйти из жизни».

«И ушла ведь, сволочь такая! И не только сама ушла. Отравила шестерых детей. Действительно, странная история», — думал нарком, листая страницы досье.

Фюрер был галантным кавалером. Никогда не садился первым в присутствии дам. Дарил цветы. Свой дамский персонал называл «Моя красавица», «Прекрасное дитя».

И тем не менее… Зигфрид фон Лафферт пыталась повеситься. Юнити Валькирия Митфорд — английская нацистка — стрелялась, две пули в голову. Мария Рейтер пыталась повеситься.

Или вот эта, которая толковала о себе: «Я возлюбленная самого великого мужчины Германии и мира». Эта Ева Браун. Много лет подряд была его тайной любовницей. Дважды пыталась покончить жизнь самоубийством из-за фюрера.

Интересная история! Любовь к чудовищу!

Женщины, женщины — вечные предательницы, готовые в любую минуту спрыгнуть с тонущего корабля. А тут пожалуйста! 26 апреля, когда наши войска уже почти взяли Берлин, лучшая летчица Германии Ханна Райч, фанатично преданная Гитлеру, сажает поврежденный самолет на автомагистраль близ Рейхсканцелярии. Хочет вывезти его… и это когда мужчины бежали.

27 апреля группенфюрер СС, офицер связи Гиммлера с Гитлером, муж сестры Евы Браун Фегелайн сбежал из фюрербункера. Переоделся в гражданское и пытался скрыться. Его нашли, поймали и расстреляли по приказу Гиммлера. А Гиммлер сам уже вел переговоры с американцами…

В это время Гитлер сам принимает решение о самоубийстве. И что же? Ева Браун, которую он, судя по всему, особо не жаловал, готовится умереть вместе с ним. Но ставит условие. П,елью ее жизни было стать женой фюрера, и теперь она требовала — бери меня замуж! Наконец он согласился. На пороге смерти. Непостижимая женская логика! Если что-то задумает, то наизнанку вывернется, а своего в конце концов добьется. Получается, добилась своего ценой жизни. М-да!

И Берия заново проиграл ситуацию в своем воображении:

«Итак, любовница Ева Браун, миловидная молодая женщина, на 23 года младше Адольфа, встретилась с ним в 1929 году, когда ей было всего 17 лет. Завязался романчик. Будущий фюрер осыпал девушку комплиментами, дарил пустяковые подарки, возил на пикники за город, водил в кино и оперу.

Шестнадцать лет она находилась в тени. Жила с ним в резиденциях и на квартирах. И как водится, мечтала выйти замуж, чтобы стать полноправной первой дамой Третьего рейха.

Но Шикльгрубер говорил, что «его невеста — Германия» и он не может уподобиться бюргерам, заводя семью.

Но когда все пошло к концу, Ева Браун, вопреки приказу Гитлера оставаться в Альпах в замке, приехала к нему. Было это 7 марта 1945 года. Она поселилась в комнате рядом с ним. И в конце концов добилась своего. Вот свидетельство о браке:

«Обербургомистр столицы империи

Перед штатратом Вальтером Вагнером, являющимся чиновником столицы по актам гражданского состояния, уполномоченным обербургомистром, — с целью немедленного заключения брака предстали

1. Адольф Гитлер, род. 20 апреля 1889 г. (неразборчиво), проживает: Берлин, имперская канцелярия.

Отец…

Мать (неразборчиво)…

Личность удостоверяется: известен по занимаемой должности.

2. Девица Ева Браун, род. 6.2.1912 г. в Мюнхене.

Вассербургерштрассе… проживает…

Отец: Фридрих Браун.

Мать: Франциска Браун, урожденная Кронбургер.

Личность удостоверяется: особым удостоверением, выданным 4.4.39 г. начальником германской полиции.

В качестве свидетеля: 3. рейхсминистр д-р Геббельс Йозеф, род. 29 октября 1887 г. в г. Рейдт, проживает: Берлин, Герман Геринг штр. 20. Личность удостоверяется: известен по занимаемой должности.

В качестве свидетеля: 4. рейхсляйтер Мартин Борман, род. 17.6.00 в Хальберштадте, проживает: Оберзальцберг.

Личность удостоверяется: известен по занимаемой должности.

Явившиеся 1 и 2 заявляют, что они чисто арийского происхождения и не страдают никакими наследственными болезнями, препятствующими браку. Они просят, учитывая военные события, ввиду чрезвычайных обстоятельств венчание соответственно военному времени, далее они просят принять оглашение в устном виде и отказаться от всех положенных сроков.

Просьба удовлетворяется. Данное в устном виде оглашение проверено и найдено соответствующим установленному порядку. Перехожу к торжественному акту бракосочетания. В присутствии вышеназванных свидетелей 3 и 4 я спрашиваю Вас: «Мой фюрер Адольф Гитлер, хотите ли Вы заключить брак с девицей Евой Браун? В таком случае прошу вас ответить «да».

После того как оба обрученные заявили о согласии вступить в брак, я объявляю брак заключенным по закону.

Берлин, 29 апреля 1945 г. Прочитано и подписано:

Супруг: А. Гитлер

Супруга: Ева Гитлер, урожд. Браун

Свидетель от 1: д-р Йозеф Геббельс

Свидетель от 2: М. Борман».

Чтобы понять дальнейшее, надо проследить ход событий, которые происходили в бункере. Итак, Гитлер вызвал свою секретаршу фрау Юнге и продиктовал ей политическое завещание.

«А вот и фото этой Гертруды Юнге. Симпатичная молодая девушка, похожая на Еву Браун. Видимо, Гитлеру нравился такой тип. И что же она нам поведала? Протокол допроса…»

Берия быстро пробежал глазами несущественные подробности жизни Гертруды, остановился где-то на середине протокола:

«Вопрос: Расскажите подробно о Вашей работе в качестве секретаря Гитлера?

Ответ: У Гитлера было три личных секретаря, все являлись женщинами. Первый секретарь Вольф Иоганна, 45 лет, вела личную переписку Гитлера с его родственниками и старыми партийными товарищами…»

Лаврентий Павлович надел пенсне. Внимательно посмотрел на фото этой Вольф («Волк» в переводе на русский). Действительно, грубая, мужеподобная женщина, работавшая с фюрером с 1929 года. Она ему не понравилась. А вот фото двух других — Герды Кристиан и Кристы Шрёдер, сидящих у корзин для перевозки вещей, вполне его порадовали. Настоящие арийки. «Ну да, почитаем протокольчик дальше».

«…2 секретарь — Шрёдер Криста, 36 лет, но она была больна, почти не работала.

3-м секретарем была я — Юнге Гертруда, выполняла следующую работу:

а) стенографировала все произносимые речи Гитлером,

б) записывала под его диктовку все обращения и прокламации,

в) перепечатывала на машинке крупным шрифтом все поступающие на имя Гитлера документы — государственного, партийного и частного характера,

г) сопровождала Гитлера при всех его поездках из Берлина».

«Да, у фюрера была губа не дура», — подумал Берия.

«Вопрос: Где Вы находились во время взятия Берлина войсками Красной Армии?

Ответ: До момента падения Берлина я все время находилась при Гитлере, в Рейхсканцелярии было построено убежище, куда была перенесена вся канцелярия Гитлера. Там работал сам Гитлер и работавшие с ним лица.

Вопрос: Когда Вы последний раз видели Гитлера?

Ответ: Последний раз я видела Гитлера 30 апреля 1945 года между 15–16 часами по берлинскому времени…»

Берия отодвинул протокол в сторону и попытался еще раз восстановить почасовой ход событий.

«Двадцать девятого он женился. И продиктовал этой самой Юнге свое политическое завещание. А где оно? А вот оно! Ну-ка, ну-ка, что Шикльгрубер тут пишет?»

«С того времени, когда в 1914 году я в качестве добровольца вложил свои скромные силы в первую навязанную империи мировую войну, прошло уже более тридцати лет.

На протяжении этих трех десятилетий во всех моих помыслах, действиях и в жизни много руководили только любовь и верность моему народу. Они придавали мне силы в принятии тяжелейших решений, которые никогда доселе не вставали ни перед кем из смертных.

За три десятилетия я израсходовал мое время, мою работоспособность и мое здоровье.

Неправда, что я или кто-либо другой в Германии хотел войны в 1939 году. Ее хотели и затеяли те международные государственные политики, которые или сами были еврейского происхождения, или поставили себя на службу еврейским интересам. Я сделал слишком много предложений по сокращению и ограничению вооружений, так что последующие поколения не смогут вечно отрицать этого с той целью, чтобы ответственность за возникновение этой войны лежала на мне…»

Лаврентий Павлович читал политическое завещание Гитлера и морщился. Потому что даже на пороге смерти этот человек ни на мгновение, ни на полмиллиметра не изменился. Все такой же звериный антисемитизм, ненависть и ложь пронизывали эти строки.

«Во всем виноваты евреи. Он даже не пытается проанализировать свои ошибки, покаяться перед своим народом и человечеством за совершенное. От первой строки до последней фюрер диктует свою волю. Проклинает своих соратников Геринга и Гиммлера, назначает президентом и главнокомандующим Дёница, нахваливает патологического лгуна Геббельса и требует от немцев верности и послушания «до самой смерти». Чем начал, тем и заканчивает», — подумал Берия, дочитав последние строки. Которые гласили:

«Прежде всего я обязываю руководство нации и подчиненных пунктуально соблюдать расовые законы и оказывать ожесточенное сопротивление мировым отравителям всех народов, международному еврейству».

А вот частное завещание Гитлера, где он сообщил, что женится на Еве и передает свое имущество партии, заинтересовало Берию больше. Потому что в нем, в самом конце, Гитлер упоминает о своем решении уйти из жизни:

«Я сам и моя супруга, чтобы избежать позора низложения или капитуляции, избрали смерть. Нашей волей является, чтобы мы сразу же были сожжены на том месте, где я совершил большую часть моей повседневной работы на протяжении двенадцатилетней службы моему народу».

«Тут, как говорится, из песни слова не выкинешь. Мало ли, что все допрошенные люди из его окружения говорят о его решении совершить самоубийство, может, они просто сговорились. А тут документ. Но посмотрим, что там происходило дальше. Где эта летчица, Райч, что хотела его вывезти из-под огня? Он послал ее в ставку Дёница, чтобы она передала его приказ — прийти на помощь обороняющейся армии Венка. Райч и Грейма доставили в бронированной машине к Бранденбургским воротам, где был спрятан последний маленький самолет. И они улетели, несмотря на то что наши обстреливали взлетную полосу и несколько осколков попали в фюзеляж.

А что же Гитлер и Ева? Об этом в досье можно было узнать из показаний начальника личной охраны группен-фюрера СС Ганса Раттенхубера. Он сообщал, что вечером в 22 часа 29 апреля Гитлер приказал всему личному составу ставки, оставшемуся в Берлине, явиться к нему и простился с ними, сказав при этом: «Я покидаю жизнь. Я благодарю вас за Вашу службу. Попытайтесь прорваться с боевыми группами». После этих слов он пожал каждому руку и все разошлись.

«Итак, наступило 30 апреля. Утром, — в досье подробно описывался этот день, — Гитлер устраивает прощальный обед. — Прилагались показания личного повара. — Затем, судя по имеющимся фото, выходит из бункера подышать свежим воздухом. Ева Браун, как показывает охранник, тоже выходит в сад «посмотреть в последний раз на солнце». В это время начинается решающий штурм Рейхстага, который находится в километре от фюрербункера. Гитлер узнает, что армия Венка, на которую он так надеялся, разгромлена. В 14.30 Гитлер и Ева Браун в последний раз появляются на публике. Они идут по бункеру, прощаясь и пожимая руки всем секретарям и помощникам».

«Ну, прямо как герои опер Вагнера, — подумал Лаврентий Павлович. — Любил он все театральное. Напоминает финал «Гибели богов» или «Риенци». Там тоже Риенци и Ирена погибают, преданные своим народом, и тела их пожирает пламя. Фюрер верен себе».

Но сомнения у наркома оставались. Может, все это одна большая мистификация? И опять же эта неувязка… Все свидетели показывают, что он застрелился. А во рту обгоревшего трупа остатки яда и осколки стекла от ампулы. Надо разобраться до конца.

X

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как закончилась война, но тайна смерти Гитлера все еще не была до конца раскрыта. Большинство людей, которые окружали фюрера в последние дни, были арестованы либо советскими войсками, либо союзниками. Все арестованные в один голос утверждали, что фюрер застрелился. Но их показания и найденные улики до конца не убеждали Берию в том, что это действительно так, поэтому он назначил новое расследование и поставил во главе генерал-лейтенанта Амаяка Кобулова, брата своего ближайшего сотрудника Богдана Кобулова. Целью расследования было окончательно прояснить это дело.

И вот чуть менее чем через год на столе у Берии появляется «Агентурно-розыскное дело на Адольфа Гитлера. Арх. № 300919. Количество томов 1 том». А также открытое новое дело по проверке под названием «Миф». Дело № 1-Г-23 о Гитлере и его окружении.

— Ну что, Амаяк? Докопались, наконец, где тут собака зарыта? — встретил прибывшего на доклад старого знакомца Лаврентий Павлович.

— Вы прямо в точку попали! — ответил круглолицый, полный, черноволосый, похожий на брата Амаяк. И протянул увесистый том. — Перед смертью Гитлер убил свою любимую собаку, овчарку Блонди, и ее щенка Вольфа. Мы их нашли. Провели, так сказать, эксгумацию. Впрочем, тут в деле все есть. Все задокументировано.

— Докладывай! Суть. Коротко! А дело оставь. Я потом сам посмотрю.

— Помучились мы со свидетелями немало! Все как один будто сговорились. Застрелился, сожгли. Поэтому пришлось провести все расследование заново. Мы собрали свидетелей, а это больше тридцати арестованных человек. Восемь из них этапировали в Берлин. И там уже на месте провели необходимые следственные действия. Чтобы они показали прямо в Рейхсканцелярии, в фюрербункере, что, как и где происходило.

— Покажи-ка мне список арестованных.

— Да вот, пожалуйста! Читайте.

Берия взял расчерченный от руки на квадратики список:

— Э! Да у нас тут целый зверинец собрался. Я вижу личный адъютант Гитлера штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше, вице-адмирал Ганс Фосс, начальник личной охраны Гитлера группенфюрер СС Ганс Раттенхубер, начальник охраны и обороны имперской канцелярии бригадефюрер СС Вильгельм Монке, офицеры охранной команды СС оберштурмфюрер Харри Менгесхаузен, Ганс Бергмюллер, криминальный секретарь Ганс Ховбек, камердинер Гитлера Гейнц Линге, шеф-повар Гитлера Вильгельм Ланге, а также второй сопровождающий врач госпиталя имперской канцелярии штурмбаннфюрер СС Гельмут Кунц, начальник авторемонтной мастерской имперской канцелярии Карл Шнайдер, электромонтер бункера Гитлера Йоханнес Хентшель, канализатор бункера Гитлера Вернике…

— Это еще не все! — заметил генерал-лейтенант. — Кроме этих пришлось разбираться и вот с этой публикой!

— Так, кого привлекал дополнительно? Эге, вот это правильно! Гейнц Линге, старший камердинер Гитлера, штурмбаннфюрер СС Ганс Баур — шеф-пилот, генерал-лейтенант Гертруда Юнге — личный секретарь Гитлера, Иоганн Хофбек — офицер личной охраны, Геншель Йозеф из охраны, Вильгельм Энкольд, начальник личной охраны Геббельса, комиссар криминальной полиции Рохус Миш, телефонист из канцелярии Эрах Ринге, телеграфист имперской канцелярии. Тут и целая группа медиков. Гойзерман Кете — медицинский работник зубоврачебного кабинета профессора Блашке, обслуживавшего членов гитлеровского правительства, Фриц Эхтман, дантист, техник зубоврачебного кабинета профессора Блашке, Вернер Хазе, профессор медицины, 1-й сопровождающий врач Гитлера. А кроме того, вы собрали водопроводчиков, садовников, медсестер, шоферов и ремонтников автомашин. Они-то что могут сказать?

— По детальке, по крохам восстановили мы всю картину. Начали с того, что разобрались с несостыковками в показаниях свидетелей. Первая — вы знаете — все говорят, что он застрелился, а у трупа яд и осколки ампул на зубах, следов огнестрела нет. Второе — Ева Браун, как все утверждают, отравилась, а на трупе обнаружены следы тяжелого осколочного ранения грудной клетки с повреждением легкого и сердца… Дальше непонятное. Кто его выносил на самом деле. Одни говорят, что камердинер и Борман, другие — что были Геббельс, Борман, Бургдорф, Кребс, Аксман. Расходятся и показания о том, как уничтожали трупы. Где закапывали. Потом вызывает подозрение небрежность и неряшливость в выполнении последней воли Гитлера. Врача, чтобы зафиксировать смерть, не вызывали, кремировали не до конца. Кое-как закопали в воронке и занялись другими делами. Как-то это не вяжется. Такая непочтительность. А где же честь немецкого офицера? А может, эта непочтительность связана с тем, что хоронили вовсе не его, не Гитлера?

— Ну вот, вы и разбирались. Так это или не так? — хмыкнул Берия. — Так подставной был труп или нет? Вывод-то какой?

— Окончательного вывода мы так и не сделали. Потому что нам не предоставили тела для эксгумации, а личный врач Гитлера профессор Морелль находится у союзников, а второй, Хазе, — в распоряжении МГБ СССР, но нам не представлен. Кроме того, Юнге, секретарь, заболела и допросить ее заново не удалось.

— Амаяк, то, что ваша группа написала в официальном заключении, я понимаю. Люди боятся брать ответственность на себя. А по сути? Ты мне скажи, как на духу…

Кобулов замялся, полные губы его задергались так, что щегольская ниточка усов над ними казалась ломаной. Наконец он пробормотал виновато:

— Работу провели огромную. Сами посмотрите…

— А я и посмотрю. Давай документы!

— Вот акт судебно-медицинского исследования обгоревшего трупа мужчины — предположительно трупа Гитлера.

«Комиссия в составе Главного судебно-медицинского эксперта 1. Белорусского фронта — подполковника медицинской службы Кшаравского. Главного патологоанатома Красной Армии — подполковника медицинской службы Краевского А.Н…»

Дальше Берия пропустил имена и звания экспертов и начал сразу читать текст.

«А. Наружный осмотр.

В деревянном ящике длиной 163 см шириной 55 см и вышиной 55 см доставлены остатки обгоревшего трупа мужчины. На трупе был обгоревший по краям кусок трикотажной материи размером 25 на 8 см желтоватого цвета, похожий на трикотажную рубашку.

Ввиду того что труп обгорел, судить о возрасте трудно, можно предположить, что возраст был около 50–60 лет, рост его 165 см (измерение неточное вследствие обугливания тканей). Длина правой большеберцовой кости — 39 см. Труп в значительной степени обугленный, от него ощущается запах горелого мяса».

Берия дошел до этого места, представил себе этот ящик и его содержимое и подумал: «Вот она цена величия и славы. Вчера Адольф думал о господстве над миром, а теперь его кости и горелое мясо в деревянном ящике».

Он взглянул на фото, и ему слегка поплохело. К горлу подступила тошнота. Но Лаврентий Павлович преодолел себя и продолжил чтение протокола.

«Крышка черепа частично отсутствует, сохранились части затылочной кости, левой височной, нижняя часть скуловых и носовых костей, а также верхняя и нижняя челюсти. Правая сторона черепа обгорела больше, чем левая. Внутри черепной коробки заметны части обгорелого мозга и твердой мозговой оболочки. На лице и туловище кожа отсутствует, сохранились лишь остатки обугленных мышц. Имеются множественные мелкие трещины носовых костей и костей верхней челюсти. Язык обуглен, кончик его плотно сжат между зубами верхней и нижней челюсти. Зубы верхней челюсти в количестве 9 представляют собой единый желто-металлический (золотой) мостик, который держится на штифтах 2-го левого и 2-го правого резцов. В этом мосту…»

Дальше шло профессиональное описание зубов трупа, изобилующее деталями и подробностями, которое он просто пробежал глазами и продолжил чтение в тот момент, когда его взгляд нащупал существо вопроса.

«…Во рту обнаружены кусочки стекла, составляющие часть стенок и дна тонкостенной ампулы. Мышцы шеи обуглены, ребра справа отсутствуют, выгорели. Правая боковая часть грудной клетки и живота выгорела, через образовавшиеся отверстия видно правое легкое, печень и кишечник. Половой член обуглен, в обожженной, но сохранившейся мошонке обнаружено только правое яичко. По ходу пахового канала — левое яичко не обнаружено…»

«Вот она правда жизни, — мелькнуло в голове Лаврентия Павловича. — А был ли фюрер полноценным мужиком? Может, поэтому и строил из себя недотрогу? Кто его знает? И свою неполноценность компенсировал… Так бывает тоже. Это действительно интересная особенность. Хотя по ней его трудно идентифицировать. Наверняка об этом не знал никто. Разве что его личный доктор. Этот, как его Морелль, что пичкал Гитлера лекарствами. Это ж надо! В день принимать 82 таблетки! С ума сойти!»

Он принялся за заключение докторов.

«Заключение

…г) Основной анатомической находкой, которая может быть использована для идентификации личности, являются челюсти с большим количеством искусственных мостиков, зубов, коронок и пломб (смотри акт)».

— Ясно! А подруга его? — оторвавшись от чтения, спросил Кобулова Лаврентий Павлович. — На нее тоже имеются документы?

— Да! Такой же акт. Только за номером тринадцать. И причина смерти указана такая же. Отравление цианистыми соединениями. Но вот дальше… — Кобулов замялся и уже хотел что-то сказать, но Берия его перебил:

— М-да! Не сошлись концы с концами у нас. Что дальше?

— Не совсем так. Но лучше обо всем по порядку. Так вот, начали идентифицировать трупы по зубам. И тут взялись за помощницу личного зубного врача Гитлера Кете Гойзерман. И зубного техника, который делал зубные протезы как Гитлеру, так и Еве Браун. Нашли стоматологические карты, рентгеновские снимки зубов и изготовленные для него золотые коронки, которые доктор не успел ему надеть.

— И что показали они?

— Допрашивали их, конечно, раздельно. И Кете и Фриц сначала по памяти описали состояние клыков этого «зверя». Их рисунки и рассказы точно совпали с картами и рентгеновскими снимками. И только после этого им показали то, что сняли с трупа.

— И они подтвердили, что челюсти принадлежат фюреру? — с иронией спросил нарком.

— Ну да!

— А тебе не кажется, что как-то все легко сходится? А, Амаяк? А не подстава ли это все?

— Лаврентий Павлович! — взмолился тот. — Вот протокол допроса Гойзерман. Все тут. Комар носа не подточит.

— Дай я сам почитаю! — сказал начальник и, надев на нос свои круглые «фары», уткнулся носом в бумаги.

«Протокол допроса

свидетельницы Гойзерман Кете

1945 года, мая, 10 дня гор. Берлин

Гойзерман Кете, 1909 г.р., уроженка гор. Лигнитц (Силезия), немка, образование среднее, беспартийная, из служащих, замужняя, муж Гозерман Ульрих, унтер-офицер немецкой армии, находится в действующей армии в Словакии.

До занятия гор. Берлин частями Красной Армии работала в зубоврачебном кабинете рейхсканцелярии Германии в качестве помощницы профессора Блашке, проживает: Берлин, Паризерштрассе, дом 39–40, кв. 1.

За дачу ложных показаний свидетельница Гойзерман предупреждена о строгой ответственности.

Вопрос: С какого времени Вы работали в зубоврачебном кабинете рейхсканцелярии?

Ответ: Я работала с апреля 1937 года помощницей профессора Блашке, который с 1932 года являлся личным зубным врачом Гитлера. У профессора Блашке было два зубоврачебных кабинета: один при рейхсканцелярии, другой — частный по ул. Курфюрстендам, 213. Я сначала работала в его частном кабинете, а затем в течение последних двух лет я периодически помогала профессору Блашке в его работе в зубоврачебном кабинете рейхсканцелярии и с декабря 1944 года по 20 апреля 1945 года работала постоянно в зубоврачебном кабинете в рейхсканцелярии, в той же должности. Кроме того, я трижды выезжала с профессором в замок Гитлера в Баварию.

Вопрос: Почему Вы свою работу в зубоврачебном кабинете рейхсканцелярии прекратили 20 апреля с.г.

Ответ: Работу в зубоврачебном кабинете я вынуждена была прекратить, потому что профессор Блашке бежал из Берлина на самолете в ночь на 21 апреля 1945 года в Баварию в замок Гитлера, который находится в горах.

Вопрос: Кому из руководителей германского правительства оказывалась медицинская помощь профессором Блашке с Вашим участием?

Ответ: Я помогала профессору Блашке при оказании им медицинской помощи рейхсканцлеру Гитлеру и его любовнице Еве Браун, рейхсминистру Геббельсу, его жене Магде Геббельс и всем шестерым детям, СС-рейхсфюреру Гимлеру, рейх-сляйтеру доктору Лею, рейхсшефу прессы доктору Дитриху и ряду других ответственных руководителей правительства.

Вопрос: Какого рода зубоврачебная помощь оказывалась Гитлеру за последние годы?

Ответ: У Гитлера большинство зубов было искусственных, значительная часть которых была вставлена профессором Блашке в 1932 году. С тех пор, с 1932 года, профессор Блашке постоянно следил за состоянием зубов Гитлера и за ними ухаживал.

Я же лично шесть раз помогала профессору Блашке при осмотре состояния зубов Гитлера, при этом снимали камень и смазывали медикаментами десны.

Вопрос: Опишите, что представляли собой верхняя и нижняя челюсти Гитлера.

Ответ: Верхняя челюсть Гитлера представляла собой золотой мост, который опирался на несколько собственных зубов, а именно: вверху слева на первый и второй зуб/резцы Ll,2. И справа вверху кажется, на два собственных зуба. В золотых коронках. Вся верхняя челюсть насчитывала влево четыре зуба и вправо пять. Искусственные зубы с фасада…»

И чем дальше Берия читал описание зубов Гитлера, тем больше понимал, что выдумать и заучить все это и не запутаться, судя по всему, невозможно. И скорее всего, Кете говорит правду.

«Вопрос: Можете ли Вы по зубным мостам установить, принадлежат ли они Гитлеру?

Ответ: Да, безусловно.

Вопрос: Вам предъявляется зубной мост верхней челюсти и нижняя челюсть с зубами. Неизвестно ли Вам, кому принадлежат эти зубы.

Ответ: Предъявленные мне зубы принадлежат рейхсканцлеру Германии Адольфу Гитлеру. В верхней челюсти и слева за четвертым зубом имеется явный след, оставшийся от распиливания бормашиной золотого моста для удаления шестого зуба, которое было произведено профессором Блашке с моим участием осенью 1944 года, что описано мной выше. Все остальные признаки принадлежности этих зубных мостов Гитлеру тождественны с приведенными мною ранее по памяти, за исключением четвертого зуба внизу справа, который, как мне казалось, был искусственным, изготовленным из фарфора, а по представленным мне зубам фактически оказывается, что этот зуб является собственным.

Вопрос: Вы утверждаете, что предъявленные Вам зубы принадлежат Гитлеру?

Ответ: Да, я утверждаю, что предъявленные мне зубы принадлежат Адольфу Гитлеру».

Лаврентий Павлович дочитал до конца протокол. Внимательно ознакомился со всеми подписями и даже осмотрел печать, скреплявшую их. Все выглядело убедительным, но он на всякий случай спросил:

— А профессор этот Блашке где сейчас?

— Его взяли в плен американцы.

— Понятно! У них мы его запрашивать не будем. Иначе они догадаются. Ну а кроме этой Кете, кто еще подтвердит?

— Зубной техник Эхтман тоже подтвердил, что предъявленные ему челюсти принадлежат фюреру. Кроме того, он, когда опознавал зубной протез Евы Браун, указал на свое собственное изобретение — новое крепление мостика. Гордится. Никто, мол, из протезистов этого не делал.

— Ну-ну! Будем считать, что трупы опознаны! Но этого мало. Тут я смотрю куча протоколов допросов. И тех, кто бензин приносил в канистрах, и тех, кто что-то слышал. Якобы. Ты мне, Амаяк, конкретно скажи, кто сам видел труп, кто сжигал?..

Кобулов взял папку и, листая ее толстыми пальцами, наконец нашел то, что нужно шефу:

— Вот что показал адъютант Гитлера Отто Гюнше. Прочитать вам? Я его сам допрашивал. Лично.

— Ну, давай!

— Опустим, так сказать, преамбулу. Начну с того, кто он такой этот Гюнше.

«…Я родился 24 сентября 1917 года в гор. Иена. Мой отец Герман Гюнше был обер-лейтенантом наружной полиции. В 1931 году я вступил в организацию гитлеровской молодежи. В 1934 году вступил добровольцем в отряд С С «Лейбштандарт Адольф Гитлер» под командованием Зепп Дитриха. В 1936 году переведен в отряд С С личной охраны Гитлера.

Во время войны участвовал в походах на Грецию, Францию, Россию в частях СС.

С 1 марта 1943 года я был переведен в ставку на должность адъютанта Гитлера от войск СС. Я состоял адъютантом по 30 апреля 1945 года — дня смерти Гитлера.

В роли адъютанта я должен был:

участвовать на всех военных совещаниях для записи и последующего контроля исполнения указаний Гитлера;

вести расписание и регулировать прием посетителей, подготовлять поездки Гитлера в специальных поездах и авто, сносясь по этому поводу с соответствующими инстанциями;

наблюдать за дисциплиной сотрудников из СС, личной охраны СС и налагать дисциплинарные взыскания, контролировать работу офицерского клуба при ставке.

30 апреля около полудня, между 11.30 и 12.00, я шел в убежище Гитлера. В передней мне встретились генерал Бургдорф, генерал Кребс, Геббельс и Борман, которые обсуждали создавшуюся обстановку в Берлине. Постояв около них некоторое время, я прошел в другую комнату. Когда я снова вернулся в переднюю через небольшой промежуток времени, я заметил, что они чем-то были очень взволнованы. Из разговоров я узнал, что только что Гитлер попрощался с ними. Мне стало ясно, что Гитлер в ближайшие часы намерен покончить с собой.

Находившиеся в передней лица ушли. Вскоре пришли генералы Раттенхубер и Раух. В это время вышел Гитлер, посмотрел на нас и сказал: «Я распорядился, чтобы мой труп после смерти был сожжен. Я не хочу, чтобы потом меня выставляли в каком-нибудь паноптикуме».

После этого он еще раз пристально посмотрел на каждого из нас, попрощался и вернулся в свои комнаты.

Я сразу сообщил об этом генерал-майору Монке, затем вернулся вновь в убежище Гитлера, где встретил в конференц-зале Бормана, Геббельса, генералов Кребса и Бурдорфа и имперского руководителя молодежи Аксмана.

Все присутствующие были очень взволнованы. В соседней комнате я встретил шофера Гитлера СС оберштурмбаннфюрера Кемпка и начальника личной охраны СС штурмбаннфюрера Шедле. Я рассказал им, что два часа тому назад Гитлер сказал мне, что он распорядился о сожжении своего трупа, что указывает на твердое решение Гитлера покончить жизнь самоубийством. Через некоторое время дверь в приемную слегка приоткрылась, и я услышал голос штурмбаннфюрера Линге, который сказал: «Фюрер умер!»

Я немедленно прошел в конференц-зал и сообщил находящимся там лицам о том, что Гитлер умер. Все вышли вместе со мной из зала, и мы увидели, что из комнаты Гитлера вынесли два трупа, завернутые в покрывала. Их пронесли через приемную, затем по лестнице к запасному выходу из убежища. Трупы несли СС штурмбаннфюрер Линге, СС гауптшарфюрер Крюгер, С С оберштурмфюрер Линдлофф и еще один человек, которого я не узнал. Помогали нести трупы СС штурмбаннфюрер Кемпка и штурмбаннфюрер Шедле.

Первый труп был совершенно закрыт покрывалом и лишь по ногам я узнал, что это был Гитлер. Я узнал его по ботинкам и носкам, которые он носил. Второй труп являлся трупом жены Гитлера. Ее ноги и лицо не были покрыты. Трупы вынесли из убежища наверх и положили во дворе на землю в 3–4 метрах от входа.

Я помогал выносить тело жены Гитлера. Затем оба трупа были сильно облиты бензином и подожжены. Это происходило около 16 часов».

— Такая вот картина маслом, товарищ нарком! — продолжил Амаяк, вытирая обильный пот, выступивший на лбу.

— Неубедительно. Выстрела он не слышал, трупа не видел. Может, тот завернутый вовсе и не Адольф Шикльгрубер был. — Берия нарочно назвал Гитлера его настоящей фамилией, чтобы принизить.

— Ну, если бы этот был один, то, конечно, я бы тоже не поверил. Попадают в его показания и другие. Вот, в частности, один из охранников, Харри Менгесхаузен. Что интересно, он дежурил в бункере уже после смерти Гитлера и вдвоем со своим товарищем ради любопытства зашел в личные апартаменты Гитлера. В комнате отдыха фюрера они увидели одежду. И сняли с нее знаки отличия. Взяли, как он говорит, на память. Этот Харри присвоил золотой партийный значок Гитлера.

— Ты мне зубы не заговаривай! Значок. Железный крест. Мундир. Френч. Труп он видел?

— Да, конечно! Вот его показания. Читайте с этого места.

«Вопрос: Впоследствии Вы видели трупы Гитлера и Браун? Ответ: Да, видел.

Вопрос: При каких обстоятельствах?

Ответ: После осмотра тлевших трупов Гитлера и Евы Браун мы все вернулись в прихожую нового бункера, куда вошел Гюнше и, обратившись к нам, строгим тоном сказал: «Об этом вы должны молчать, вас это не касается».

Сохраняя прежний график постов, поскольку не поступило других указаний, я и Глянцер поднялись наверх и стали на пост у выхода из нового бункера в сад, оказавшись таким образом возле трупов Гитлера и Браун.

Вопрос: Какие изменения произошли с трупами Гитлера и Браун к тому моменту, когда Вы вновь заступили на пост?

Ответ: Подойдя вплотную к трупам Гитлера и Евы Браун, мы увидели, что они еще продолжали тлеть и сильно почернели. При тщательном осмотре трупов я увидел, что в правом виске Гитлера было почерневшее круглое отверстие, образовавшееся в результате пулевого прострела. Других следов повреждений на трупах Гитлера и Евы Браун я не заметил.

Вопрос: Чем объяснить, что труп Вашего «фюрера» не был похоронен?

Ответ: Видимо, было не до него. Обстановка была настолько тяжелой, что каждый думал только о себе. Однако мы с Глянцером все же немного убрали трупы, так как они издавали тяжелый запах и мешали нам. Для этого Глянцер взял лопату, валявшуюся в саду, и стал углублять воронку от снаряда, образовавшуюся у самого бункера во время обстрела.

Подготовив воронку, Глянцер положил на дно ее несколько досок и с помощью лопаты поочередно скатил туда трупы Гитлера и Евы Браун, а затем засыпал их землей…»

Берия закончил чтение. Отложил в сторону этот протокол. И вопросительно глянул из-под пенсне на Кобулова: «Ну, что еще предложишь?»

Тот торопливо добавил:

— Вот еще один протокол допроса этого Харри Менгесхаузена. Он показывает, что видел, как выносили трупы, как сжигали, кто поливал бензином. А главное, у нас есть показания личного камердинера Гитлера Гейнца Линге. Это самый приближенный к нему человек. Он показывает, что еще 25 апреля Гитлер сказал ему, что застрелится, если Берлин падет. И велел ему сжечь труп. То же самое он услышал и от Евы Браун. Он подробно описал все произошедшее как очевидец и участник событий. Потом, на месте, мы много раз передопросили его. И, судя по всему, он с самого начала говорил правду.

— Дай я гляну! — недовольно заметил Берия. И быстро побежал глазами по бумаге.

«Совершенно секретно

Собственноручные показания

военнопленного С С штурмбаннфюрера

камердинера Гитлера

Линге Гейнц».

Берия пропустил несколько строк, касавшихся предыстории самоубийства. Хмыкнул, прочитав строки биографии фашиста.

«Меня зовут Гейнц Линге. Я был личным камердинером Гитлера.

Я родился 22 мая 1913 г. в Бремене. Мой отец Генрих Линге содержал в Бремене, Утбремерштрассе, 136 ресторан. В конце 1932 г. я вступил в НСДАП и в СС. В марте 1933 года я был переведен бременским СС в Берлин в полк войск СС «Адольф Гитлер». В январе 1935 г. я был переведен из полка в имперскую канцелярию в качестве личного слуги Гитлера. В мои обязанности входило подавать Гитлеру на стол, держать в порядке его платье и квартиру. Кроме того, я сопровождал его в его поездках. В середине 1944 г. я был назначен начальником личной прислуги и ординарцев Гитлера. Я должен был наблюдать за работой этих людей. Личными слугами были:

1. Гауптшарфюрер Вилли Арндт

2. Гауптшарфюрер Ганс Фере

Когда в январе 1945 г. Ганс Фере заболел венерической болезнью (триппер) и был отправлен в больницу в Зальцбург, гауптшарфюрер Гейн Крюгер был назначен 3-м личным слугой Гитлера.

Ординарцами были:

1. Унтершарфюрер Вилли Швизель

2. Унтершарфюрер Мартин Банер

3. Ротенфюрер Карл Бенкер

4. Ротенфюрер Шлее…»

«И чего это у него в услужении были одни молодые мужики? — подумал Лаврентий Павлович. — Странный был человек этот Шикльгрубер! Со своим одним яйцом и таким набором прислуги». Но Берия не стал развивать этой мысли. И, пропустив сразу несколько кусков допроса, где Линге рассказывал, как фюрер жил последние недели, куда делся его доктор и что фюрер сделал с документами, мельком глянув в показаниях на то, что происходило 25 апреля, когда Гитлер и Ева приказали ему в случае самоубийства сжечь трупы, Берия сосредоточился на 30 апреля.

«…без четверти четыре Гитлер пришел в кабинет Геббельса, чтобы проститься с ним. Я был как раз в приемной. Геббельс хотел пригласить Гитлера в свою комнату, но Гитлер отказался, заметив, что решение его неизменно. Он простился с г-жей Геббельс и д-ром Геббельсом и ушел обратно в свой кабинет.

Я и гауптшарфюрер Крюгер последовали за ним. В кабинете Гитлера я попросил разрешения проститься с ним. Гитлер сказал, что мы должны попытаться прорваться на запад, чтобы попасть в руки союзников. Он мне еще раз напомнил о моем задании и о портрете Фридриха Великого. Я выразил ему свою преданность и обещал оставаться верным ему и в мыслях. Затем я и Крюгер вышли из кабинета. Куда отправился Крюгер, я не знаю.

Я подождал в приемной Гитлера за ширмой, чтобы не видеть больше Евы Браун, если она пройдет в комнату Гитлера через приемную. Но она через приемную не проходила: прошла она, видимо, из своей ванной, откуда вела дверь в комнаты Гитлера.

Минут через пять раздался выстрел. О происшедшем я тут же известил Бормана, находившегося в зале ожидания (помещение через комнаты Гитлера). Вместе с рейхсляйтером Борманом я вошел в кабинет Гитлера. Там я увидел следующую картину.

В левой стороне дивана сидел Гитлер. Он был мертв. На правом виске было ясно видно кровавое пятно — место, куда попала пуля. На полу лежали оба его пистолета (калибра 6.35 и 7.65). Правая рука свисала со спинки дивана. На стене, на краю дивана и на ковре были брызги крови. Рядом с Гитлером сидела, поджав ноги, его жена. Она тоже была мертва. На полу стояли ее ботинки. На ее трупе не видно было раны. Коробочки или сумочки, в которой она могла бы хранить цианистый калий, тоже не было видно.

Пока рейхсляйтер ходил позвать 2–3 человека из конвоя, я разложил на полу в кабинете Гитлера одеяло из верблюжьей шерсти, которое я приготовил в передней под сервировочным столом. Вместе с Борманом я положил труп на одеяло, взяв его за ноги. Мы завернули труп в одеяло, так что его не было видно. Я взял труп за ноги, а Борман за голову, и мы вынесли его через задний вход бомбоубежища в парк. Там мы положили его у входа. За нами конвойные вынесли труп жены Гитлера, который также был завернут в одеяло и не был виден. Его положили рядом с трупом Гитлера. Борман указал на три бидона с бензином, стоявшие на верхней ступеньке лестницы. Мы с Борманом и одним из конвойных взяли по одному из них и облили трупы бензином. Парк находился под сильным артиллерийским и минометным обстрелом русских. Мы пытались, укрываясь в подъезде бомбоубежища, зажечь спичками бензин, но это нам не удавалось, так как ветер гасил спички. Я вынул из кармана лист бумаги, протянул его Борману, который зажег его под прикрытием стены. Я бросил этот горящий лист бумаги на трупы, и они воспламенились. Через 3–4 минуты огонь погас. Трупы были еще ясно видны. Волосы обгорели, а кожа съежилась и приобрела темно-коричневый цвет. Мы отдали трупам честь и вернулись в бомбоубежище. При этом никого, кроме Бормана и 3 конвойных, не было…»

Берия откинулся в кресле после утомительного чтения, глянул на схему, на которой были изображены апартаменты Гитлера, и наконец произнес:

— Слова! Слова! Слова! А где вещественные доказательства?

Амаяк, как фокусник, показывающий номер, выхватил из папки несколько черно-белых фотографий бункера как снаружи, так и изнутри. Точно так же предъявил он и акт осмотра фюрербункера. В протоколе осмотра со скрупулезной точностью описано было движение следственной группы по территории объекта. Шаг за шагом. Вплоть до квартиры самого Гитлера. И наконец — до рабочего кабинета, о котором было сказано:

«Рабочий кабинет Гитлера, 3 м 37 см х 3 м 17 см, имеет три двери, ведущие в переднюю, спальню и туалетную комнаты. Прямо против двери на передней у стены стоит диван, над которым на стене отчетливо выделяется след от висевшей картины, имевшей вид четырехугольника».

— На этом диване все и произошло, — пояснил Кобулов. — Группа его осмотрела. И сделала выпилы в виде кусков дерева, на которых остались следы крови. Анализ показал, что кровь это человеческая. К сожалению, группу установить не удалось. Вот акт исследования четырех кусков дивана и обивочной материи. Пожалуйста! А вот заключение, сделанное после осмотра нашими исследователями:

«Заключение

На основании вышеизложенного мы приходим к следующему заключению:

Локализация, вид и характер распределения потеков и брызг крови на диване в бывшей рабочей комнате Гитлера указывают, что потеки брызги крови эти образовались в результате ранения человека.

Судя по очень большому количеству брызг и потеков на диване, следует признать, что ранение это сопровождалось обильным излиянием крови наружу и потому его должно отнести к разряду, по меньшей мере, опасных для жизни.

Потерпевший в момент ранения сидел в правом углу дивана, около ручки, о чем свидетельствует наличие потеков и брызг крови только у правого бокового края дивана (на правой ручке, на правой поперечной перекладине рамы, на правой задней ножке, на грубой матерчатой обивке нижней поверхности дивана, около правой поперечной перекладины рамы и на передней продольной перекладине рамы, на расстоянии 36 см от правой передней ножки.

Такое расположение брызг и потеков крови на диване, а также характерный вид их говорят о том, что ранение локализовалось на голове, а не в области грудной клетки или живота…

…Повреждение головы произошло от выстрела в голову, а не от удара по голове каким-либо тяжелым твердым, тупогранным предметом, что доказывается отсутствием брызг крови на стене над диваном и на раме спинки дивана.

После повреждения головы раненый потерял сознание и некоторое время оставался неподвижным с наклоненной в сторону правой ручки головой, чем и объясняется расположение по одной линии потеков крови на наружной поверхности правой поперечной перекладины раны…»

Берия дочитал до конца выводы трех «п»: подполковника, полковника и профессора из состава комиссии. И снова задал сакраментальный вопрос:

— Это все хорошо. Кто-то застрелился. Но у Гитлера нашли только яд на зубах. А где дырка? Где пуля прошла?

Амаяк обиженно:

— Я хотел вам сразу сказать. Но вы не дали. Мы провели повторный осмотр места захоронения Шикльгрубера. И там нашли недостающее звено. Раскопали, так сказать, новые доказательства. Вот протокол.

«Согласно указанию Заместителя Министра Внутренних Дел СССР тов. Серова И.А., мы, нижеподписавшиеся, Помощник начальника отдела Оперативного управления Главного Управления по делам военнопленных МВД СССР — подполковник Клаусен, инспектор для особых поручений при начальнике Главного управления милиции Министерства Внутренних Дел Союза ССР — полковник милиции Осипов и консультант Московской Городской судебно-медицинской экспертизы судмедэксперт профессор Семеновский, произвели раскопку ямы около бомбоубежища в саду б. Имперской канцелярии с целью возможного обнаружения каких-либо предметов, имеющих отношение к выяснению обстоятельств исчезновения Гитлера. По данным следствия, в этой яме были найдены обгоревшие трупы мужчины и женщины (предположительно Гитлера и Е. Браун).

Яма размером 4 х 5 метров располагается приблизительно в 3 метрах от запасного выхода из бомбоубежища и представляет из себя воронку от взрыва авиабомбы или артснаряда. В яме находится большое количество разного рода железного лома. По удалению этого лома оказалось, что глубина ямы достигает примерно 1 метра и дно ее представляет плотно слежавшуюся массу крупно и мелко-зернистого песка.

При разрытии дна ямы, почти посередине, на глубине около 50–60 см были обнаружены на небольшом расстоянии друг от друга:

а) два частично обуглившихся куска костей черепа, на одном из которых отмечается выходное пулевое отверстие;

б) несколько небольших, легко разрываемых частей темного цвета тонкой материи от одежды;

в) сильно обугленная подошвенная часть обуви с каблуком…»

Дочитав до этого места, Берия остановился и вернулся к началу перечисления. И еще раз прочел: «…два частично обуглившихся куска частей черепа, на одном из которых отмечается выходное пулевое отверстие…» Он перевел вопросительный взгляд на Кобулова. Тот не отвел взгляда, а просто покивал.

— Его? — спросил Лаврентий Павлович.

— Почитайте заключение экспертов.

Берия снова вернулся к бумагам:

«Заключение

На основании изложенного, в соответствии с поставленными мне вопросами, я прихожу к следующему заключению:

1. Два частично обуглившихся куска черепа, изъятые 30 мая 1946 года из ямы около бомбоубежища, являются частями теменных костей и чешуи затылочной кости черепа взрослого человека, что доказывается наличием стреловидного и ламбдовидного швов, размерами кусков и резко выраженной дугообразной выпуклостью этих кусков на всем их протяжении…

2. Дефект на левой теменной кости, около стреловидного шва, имеет воронкообразную форму со скошенными наружу краями и более значительными размерами на наружной пластинке, чем на внутренней. Из этого следует, что дефект этот является выходным пулевым отверстием…

Исследованием двух крупных костных отломков установлено, что на них отчетливо заметны наружная и внутренняя пластинки и что толщина отломков равняется 0,1 см, 0,15 см и 0,35 см. Это обстоятельство, в связи с локализацией, формой и размерами выходного пулевого отверстия, дает право признать, что выстрел произведен или в рот, или в височную область справа (кости черепа в этих областях имеют сравнительно небольшую толщину).

Таким образом, следует полагать, что выстрел произведен в направлении снизу вверх, справа налево, сзади…

…выстрел произведен на очень близком расстоянии, пределах действия пороховых газов, т. е. в упор или почти в упор…»

— Так это что же получается… — сказал Берия. — Он все-таки застрелился? А почему сразу не нашли?

— Судя по всему, когда трупы горели, эта часть черепа обгорела больше всего. А когда их закапывали, а потом откапывали, кости эти отпали. Да и остались в яме. А теперь нашлись. Вот, кстати, мы сделали фотоснимки. Можете посмотреть.

— Да, жаль, что нам его не изловить. Но как же так может быть? Во рту ампула, а в затылке дырка? Получается все-таки он ушел достойно, как солдат, а не как трусливая баба?

— Тут есть одни показания начальника личной охраны Гитлера группенфюрера СС Ганса Раттенхубера. Он вот что показывает:

«Мне было известно от доктора Штумпфэгер о том, что последний должен был дать Гитлеру «цианкалий», поэтому меня поразило наличие этих пятен крови. Линге сообщил мне, что ему сегодня Гитлер приказал выйти из комнаты и, если через 10 минут он ничего не услышит, снова войти в комнату и выполнить его приказ. Так как в это время он положил пистолет Гитлера в передней, то мне стало понятным, что он подразумевал под самым тяжелым приказанием фюрера и откуда возникло пятно крови на ковре. На основании изложенного я пришел к выводу, что по истечении десяти минут после отравления Гитлера Линге застрелил его…»

— Вот этой версии и будем придерживаться для прессы. Пусть люди считают, что он отравился. И его добили, как собаку. Дело сдайте в архив вместе с вещдоками. Свободен!

* * *

Кобулов ушел. Лаврентий Павлович несколько минут ходил по кабинету, размышляя. Но не о Шикльгрубере, а о его спутнице:

«Эта Ева Браун! А есть ли у меня, среди всех этих женщин, хоть одна такая, как она? Преданная до конца. Которая пойдет за мною хоть в ад? Пока ты в силе и славе, все они вьются вокруг, как назойливые мухи. А случись что? Наверное, разбегутся. И не только разбегутся, но еще и проклянут. И оболгут. И обосрут с головы до ног. Да, неутешительные мысли. Впрочем, жизнь покажет. Это только на Востоке, в Индии, вдовы всходят на костер. Современные передовые женщины ценят жизнь. Хотя кто знает? Кто знает… Время покажет!»

XI

Сегодня Берия был предельно вежлив и корректен:

— Ну что, Авраамий Павлович, удалось нам разжиться немецкими спецами?

Лысеющий, курносый человек со щеточкой усов в ладном мундире генерал-лейтенанта только согласно кивнул своей огромной головой. И положил папку на стол.

Но Лаврентию Павловичу было жутко интересно, как шел сам процесс сбора немецких ученых для работы в атомном проекте Советского Союза, и он, не удовлетворенный кивком, продолжил задавать вопросы:

— И как вам это удалось? Пришлось их уговаривать?

— По-разному, Лаврентий Павлович. Кто-то сам пришел, кого-то нашли, — пробасил Завенягин.

— Как находили-то?

— Большинство немцев хотело сбежать на Запад к американцам, в их зону оккупации. Но были и такие, что решили остаться в нашей зоне и сознательно работать на русских. Они договорились, кто первым выйдет на контакт с Красной армией, потом найдет и других.

— Ну и кто был первым?

— Петер Адольф Тиссен, директор Института физической химии и электрохимии Общества Кайзера Вильгельма — ведущий научной организации атомного проекта Германии.

А дальше по цепочке. Наш известный физик-химик и этот Тиссен сели на танк и поехали в Лихтерфельде к Манфреду фон Арденне.

— Прямо на танке?! Ай, молодцы! — Маршал Берия засмеялся и хлопнул руками по столу в кабинете.

— Дальше было еще смешнее. Когда они прибывают к лаборатории фон Арденне, то видят вывешенный плакат на русском: «Добро пожаловать в Берлин!»

— Н-да! Неожиданно!

— А потом зачелночили от одного к другому. Густав Герц, Фольмер, Бриль, Доппель, Риль и многие другие.

— И никого не пришлось искать? Все сами пришли?

— Отчего же! Проводили и оргмероприятия. Через комендатуры объявили: «Все мужчины должны явиться на разборку разрушенных домов и захоронение трупов. Освобождение получают только те, у кого есть ученые степени и кто зарегистрировался в комендатуре». Немцы — люди дисциплинированные. Ученые пришли в комендатуры, зарегистрировались. И оказались в наших руках. Кое-кого пришлось отправить к нам и насильно.

— Молодцы! — одобрительно хмыкнул Берия.

— А дальше дело техники. Грузили вместе с семьями на «дугласы» и в полет, в Москву. Тут размещение в санаториях, в частности в Опалихе. Хорошее питание…

— Матка, яйки, млеко, масльо! — пошутил Берия, вспомнив, с какими словами немецкие мародеры заходили в дома во время войны.

— И не только, — подхватил Завенягин, — шоколад, сыр, колбаса.

— И это все?

— Нет! Начали искать среди пленных немцев. И оказалось, что там тоже есть тысячи специалистов своего дела.

— Ну вы действовали прямо как монголы на Руси. Всех к делу пристроили.

— Монголы не монголы, но химики, оптики, радиотехники, физики, математики, инженеры, конструкторы немецкие в нашем распоряжении есть. И высококвалифицированные рабочие тоже.

— Ну, я так понимаю, что и на чем работать им тоже есть?

— А как же! Из лабораторий вывозили все до последнего винтика и болтика. Приборы, станки, провода. Все!

— Ты, Авраамий Павлович, прекрасно знаешь, что я внес Хозяину предложение: не возвращать обратно из эвакуации с Урала и Сибири наши заводы. А оснастить в центре европейской части оставшиеся цеха трофейным оборудованием. Мы демонтировали и вывезли из Германии, Австрии, Венгрии 4389 предприятий. Да больше тысячи из Маньчжурии и Кореи. Если в штуках, то это получается, — Берия взял со стола листок отчета, — 348 тысяч станков. А это в два раза больше, чем наши потери. Да и не только дело в станках, — прихвастнул Лаврентий Павлович, — теперь у нас прибавилось 96 электростанций, 200 тысяч электромоторов, 9340 силовых трансформаторов. Это силища!

— Получается, мы за счет репараций дали толчок техническому прогрессу в нашей промышленности!

— Получается, так! Теперь нам надо, чтобы все это заработало, поспособствовало и созданию бомбы тоже. Нужны люди, которые могут работать на этой технике…

— Люди есть. Вот список. На мой взгляд, самым ценным нашим приобретением может быть доктор Николаус Риль. Он у них в Германии занимался ураном, который доставлялся из Бельгийского Конго. Восстанавливал уран из солей с помощью чистого кальция. Получал металлический порошок.

— То есть занимался главным — начинкой бомбы?

— Так точно. Он из наших немцев. Российских. Родился в Ленинграде, то есть Питере. В Германию уехал после революции. Хорошо говорит по-русски. Так что даже и не догадаешься, что немец. Оборудование для него мы тоже взяли в Германии. Мощная установка. Все направлено в подмосковный Ногинск, на завод № 12. Одно плохо. Американцы вывезли из нашей зоны все имевшееся там сырье. Может, потребовать у них — пусть возвратят?

— Ни в коем случае! Не вздумайте! Если мы потребуем, они сразу догадаются, что мы делаем свою бомбу! — резко заметил Берия. — Пусть думают, что нам еще до нее как до морковкина заговения. Кстати говоря, надо поручить ему, этому Рилю, еще одну задачу — начать разработку процесса получения чистых плутония и урана-235. Ты подумай, потому что скоро будем пускать «котел».

Берия вспомнил свою встречу с фон Арденне, которая состоялась по прибытии первой партии специалистов из Берлина. Тогда он предложил немецким ученым три места для размещения: Москву, Крым или Абхазию. Немцы выбрали Абхазию. Он решил отдать им два прекрасных санатория, расположенные в огромных парках с мандариновыми деревьями, виноградными лозами, пальмами и цветами. Настоящее райское место. Поэтому поинтересовался:

— Они уже начали работы?

— Как вы приказали, мы направили профессора фон Арденне в Сухуми. Его институт под кодовым названием «А» расположился в бывшем санатории «Синоп». Корпуса переоборудуем в лаборатории. Их задача — электромагнитный метод разделения изотопов урана. Доктор Стейнбек конструирует для этого так называемые центрифуги. Он убежден, что этот метод деления изотопов урана гораздо эффективнее, чем метод диффузии…

— Поживем — увидим, потому что профессор Тиссен доказывает обратное, да и американцы на своих заводах тоже заняты газовой диффузией, — щегольнул своей осведомленностью Берия.

— Институт «Г», возглавляемый нобелевским лауреатом профессором Герцем, тоже занимается газовой диффузией. Они расположились в санатории «Агудзеры». Готовят научные обоснования и должны экспериментально подтвердить работу каскада диффузионных машин. Она очень нужна будет, когда мы начнем строить заводы, то есть переходить к практическому воплощению проекта.

— А профессор Позе чем пробивается? — спросил Берия.

— Он возглавил лабораторию «В». Разрабатывают «котел» с обогащенным ураном…

— То есть всем находим применение?

— Похоже, так. Профессор Фольмер работает в направлении технологий получения чистого урана, плутония и урана-235. Проектирует завод для производства тяжелой воды. Профессор Доппель, который еще в Германии участвовал в конструировании «котла» «уран — тяжелая вода» у сбежавшего к союзникам Гейзенберга, предложил создать аппаратуру и приборы для измерения кинетической силы атомной бомбы.

— Значит, разворачиваемся в разных направлениях? Подходим к проблеме со всех сторон. А как у нас с секретностью этого дела?

— Высшая степень везде. Даже машинистки, что печатают бумаги, не все видят. Часть текста сами ученые вписывают от руки. Лаборатории огорожены, охраняются. Подписку берем со всех строжайшую.

— Ты вот что, Авраамий Павлович, разреши тем, кто находится в Сухуми, переписываться с Германией. Пусть письма пишут и родным и знакомым.

— Так по письмам можно же вычислить, где они находятся! — напрягся Завенягин.

— Вот и пусть американцы вычислят. Главный центр у русских в Сухуми. Работы идут лабораторно. То есть ничего серьезного нет. Понял?

— Понял! — сказал тихо Завенягин. — А мы в это время будем разворачиваться в других краях! Ясно.

— Ничего еще до конца не ясно, товарищ Завенягин, — сухо заявил маршал. — Ясно будет, когда бомбу взорвем. Но «социализм — это учет и контроль» — как учил нас товарищ Ленин. Поэтому подготовьте мне отчет в одном экземпляре о состоянии дел. И отразите в нем, где, сколько и каких немецких специалистов мы привлекли. И вот что еще. Боюсь я, что некоторые будут тянуть волынку, работать спустя рукава. Поэтому надо сделать четкое распоряжение такого свойства.

И Берия, вызвав тут же секретаря, продиктовал:

— Иметь в виду необходимость установления регулярного контроля за выполнением немцами заданий (как по качеству, так и по срокам). Лица, успешно выполняющие задания, должны представляться к премиям, а лица неработающие, манкирующие работой, должны быть изъяты из институтов и направлены в лагеря.

Когда записавший указание Берии секретарь вышел из кабинета, Лаврентий Павлович заметил уже поднявшемуся со стула генерал-лейтенанту:

— Знаешь, какое у нас положение сейчас в стране? Неурожай, голод. Голодные люди работать не могут. Они будут думать только о хлебе. Ты подготовь повышенные нормы питания для тех, кто занят в проекте. И пришли мне. Я утвержу у Сталина. — Он прокашлялся и добавил: — С отчетом принеси. Сделай, пожалуйста, быстро.

* * *

Через неделю он нес Хозяину на утверждение «Нормы питания работников объекта № 550 на один день (в граммах)».

«Сов. секретно

Хлеб из ржаной и обойной муки — 400, хлеб пшеничный из муки 2-го сорта — 49, крупа разная — 90, рис — 50, макароны — 50, овощи, картофель — 500, капуста свежая или квашеная — 200, свекла — 40, морковь — 55, лук репчатый — 40, коренья, зелень, огурцы — 45, томат-паста — 8, мясо — 350, птица — 40, рыба — 90, творог — 20, сметана — 10, молоко свежее — 200, молоко сгущенное или кофе, какао с молоком сгущенным — 20, яйца (штук) — 0,5, масло сливочное — 90, масло растительное — 5, сахар — 80, чай (в месяц) — 40, перец — 0,3, соль — 30, мука картофельная — 5, фрукты сушеные — 20, компот — 200, сыр — 20, экстракт фруктовый — 3, папиросы 2-го сорта (штук) — 25 для курящих или табак — 25, спички (коробок в месяц) — 10, мыло туалетное (в месяц) — 300.

Примечание: продукты питания в сухом виде на руки не выдаются.

И. Сталин».

А еще Берия помнил слова вождя о том, что на науке экономить нельзя. И в случае чего готов был напомнить Иосифу Виссарионовичу обещание «обеспечить, чтобы несколько тысяч человек жило на славу, а несколько тысяч человек жило еще лучше, со своими дачами, чтоб человек мог отдохнуть, чтобы была машина».

Дабы подстегнуть рвение ученого люда, было подготовлено постановление «О премиях за научные открытия и технические достижения в области использования атомной энергии и за работы в области космического излучения, способствующие решению этой проблемы».

И в нем речь уже шла совсем не о повышенном пайке, а о других вещах. Решено было установить следующие премии:

«1. Первая премия присуждается за решение одной из поименнованых ниже задач:

а) за разработку проверенного и принятого к промышленному применению метода получения плутония;

б) за разработку-⁄-метода выделения урана-23 5…

г) за разработку-⁄-метода использования внутриатомной энергии в энергетических целях и в транспорте…

д) за создание проверенной конструкции атомной бомбы;

е) за разработку проверенного способа защиты от атомных бомб…

2. Установить, что руководитель работы удостоенной первой премии:

а) получает денежную премию в размере одного миллиона рублей;

б) представляется Советом Министров Союза ССР к высшей степени отличия в области хозяйственного и культурного строительства — званию Героя Социалистического Труда;

в) получает звание лауреат Сталинской премии первой степени;

г) получает за счет государства в собственность в любом районе Советского Союза дом-особняк и дачу с обстановкой, а также легковую автомашину;

д) получает право на заграничные научные командировки за счет государства через каждые три года сроком от 3 до 6 месяцев;

е) получает двойной оклад жалованья на все время работы в данной области;

ж) получает право (пожизненно для себя, жены (мужа) и до совершеннолетия детей) бесплатного проезда в пределах СССР железнодорожным и воздушным транспортом…»

Естественно, в меньшей степени, но для советских людей все равно выражавшихся в гигантских цифрах были предусмотрены премии для всех, кто принимал непосредственное участие в работах, удостоенных первой премии.

Ну и конечно, партия и вождь не пожалеют орденов и медалей Союза ССР.

Кстати говоря, получить все эти «премии» от отца народов могли и те немецкие специалисты, которых они привлекли. Здесь не было деления по национальной или партийной принадлежности. В таком деле важна не идеология, а только результат.

Любой из тех, кто работает в лабораториях и на заводах, мог быть премирован. А их очень немало. Об этом рассказывал еще один документ, который Лаврентий Павлович нес в своем черном портфеле. Это отчет, сделанный в одном экземпляре для товарища Сталина. Написали его Курчатов, Ванников и Первухин. В нем они, в частности, отразили и роль немецких спецов, привлеченных к общему делу.

«Всего в 9-м управлении МВД СССР и Первом главном управлении при Совете Министров работает 257 немецких специалистов, из них научных сотрудников — 64, инженеров — 48, научно-вспомогательного персонала — 53 и квалифицированных мастеров и рабочих — 92.

Из числа немцев приглашены из Германии 122 и отобраны из лагерей для военнопленных 135 человек.

Немецкие специалисты размещены в следующих учреждениях и предприятиях:

в Институте «А» (директор Арденне) в Сухуми 106 специалистов, в т. ч. 51 научный работник и инженер;

в Институте «Г» (директор профессор Герц) в Сухуми 96 специалистов, в т. ч. 26 научных работников и инженеров;

в Лаборатории «В» (научный руководитель профессор Позе) в ПО км от Москвы по Варшавскому шоссе — 30 специалистов, в т. ч. 13 научных работников и инженеров;

в научно-исследовательском институте № 9 Первого главного управления при Совете Министров — 5 научных работников немцев;

на заводе № 12 в Ногинске размещена и работает группа доктора Риля в составе 14 человек, из них 12 научных работников и инженеров; в Московском институте азота Министерства химической промышленности работают доктор Бевилогуа и доктор Хейландт».

И трудились эти люди от души. Особенно отличилась группа Риля, которая ближе всех стояла к главным тайнам атомного дела. Лаврентий Берия знал это и понаслышке и по докладным, в которых говорилось: «…производство урана через четырехфтористую соль быстро увеличивается, и в настоящее время цеха основного завода переходят на работу полностью по этому методу».

Речь шла как раз о заводе № 12 в Ногинске.

Теперь, с появлением немцев, он собрал ту самую команду ученых, которая могла решить проблему атомной бомбы в кратчайшие сроки.

И он этим гордился.

Часть III

Москва — Семипалатинск

Изделие РДС-1

I

Это его мир. Мир Гагтунгра. В этом мире нет любви. И нет пощады.

Бунтующий лиловый океан, раскинутый от горизонта до горизонта. А над ним владыка мрака и ночи. Черные крылья стремятся охватить весь ближний космос, в котором то вспыхивают, то гаснут звезды, проплывают газовые туманности, пульсируют черные дыры, сверхновые звезды выбрасывают триллионы кубометров вещества протуберанцев.

Лицо его серое. Взор дьявола из тьмы обращен на маленькую хрупкую голубую планету, где идет вечная битва за жизнь.

Оттуда он черпает гаввах — энергию, излучаемую человеческими страданиями. И ждет того часа, когда на планете вспыхнет огонь новой, последней битвы.

Но пока он ждет напрасно. Светлые силы, воплощение мировой Сальватэрры, стоят на страже, не давая огненным ударом уничтожить колыбель разума, воплощенную в Гее.

И сейчас, после великого побоища, инспирированного слугами дьявола игвами и рарругами, они подвели человечество к страшному выбору — дали ему в руки «оружие богов».

* * *

…Из глубины Вселенной для него, для пророка Даниила, зазвучали голоса Владык:

— Оружие, которое мы дали человечеству, создано и испытано. Оно не поспело к тому сроку, который мы обозначили в свое время. Более того, слуги Гагтунгра развязали мировую бойню невиданных масштабов раньше, чем оно воплотилось на Гее. Но в мировом процессе эволюции все закономерно и целесообразно. Нет ничего случайного. События следуют своей внутренней логике.

Боль, страдания, отчаяние, смерть миллионов, как бы ни было это ужасно для отдельного человека, для человечества просто еще один урок на пути совершенствования. И даже получив в свои руки «оружие богов», люди, как беспечные дети, продолжают резвиться и играть с огнем, не понимая, с чем имеют дело…

— И они, — вписался в голос Вселенной еще один могучий трубный глас, — должны получить еще один такой урок, который бы запомнился на века! Это говорю я, махатма Мория.

— Они уже получили этот урок дважды! Две мировых войны! Больше сотни миллионов погибших! Разрушение прекрасных городов. Океан страдания. Неужели нужно еще что-то? Зачем давать Гагтунгру новую энергию, новый гаввах? Так считаю я, Кут Хуми, махатма.

— Они ничего не поняли. Их вожди снова готовы убивать и воевать за землю, за власть! Если будет хоть малейшая возможность уцелеть и победить, эти люди снова развяжут бойню. Только страх смерти и конца цивилизации могут их остановить. Остановить одичание…

— Значит, мы должны допустить это?! Допустить немыслимое?! Пусть великий Логос планеты скажет свое слово.

Космос зазвенел и содрогнулся, когда сталью заговорил Владыка Кармы:

— Не мы решаем, что должно случиться с человечеством! Великий закон кармы довлеет над всеми. И невозможно разогнуть его железное кольцо. Они сами, накапливая грехи мысленные и немысленные, подводят себя к последней черте. Их карма напряжена. И она свершится. Каждый человек и каждый народ подвержены ей. И каждый из них является и орудием кармы, и объектом ее воздействия. Кто что заработал, тот то и получит. Пусть свершится закон!

— Да будет так! — подобно грому раздался голос члена великой иерархии сил Логоса планеты Земля. — Властью, данной мне матерью Вселенной, разрешаю применить «оружие богов» для того, чтобы наглядно показать человечеству пагубность выбранного им пути. Дать урок, который оно воспримет раз и навсегда. Урок, который обеспечит долгий и стабильный мир.

Но так как сверхоружие в одних руках, тем более в руках Стэбинга, демона великодержавности Америки, несет смертельную опасность для всего человечества, мы должны, не медля ни секунды, обеспечить равновесие страха на планете. Для этого я предлагаю вам, великие души, обеспечить процесс передачи секрета атомной бомбы второй стороне. Пусть ученые, которых мы вели все эти годы, под вашим влиянием, немедля осознают, что произошло и добровольно передадут секрет в ответственные руки…

* * *

«Какие ответственные руки? — думал пророк Даниил. — В руки таких людей, как Сталин или Берия? Неужели Белое братство, те, кто управляет эволюцией на планете, не понимают, что делают. Ведь это же кровопийцы, убийцы! У них эти самые руки по локоть в крови… Разве они могут…»

Но даймон, который все эти годы смотрел на пророка из-за плеча, охранял и спасал его, прошептал:

— Великим силам все равно, кто вершит великие дела, способствующие эволюции. Вам, людям, кажется, что только чистые души, святые должны участвовать в этом процессе. Но это совсем не так. Все люди без исключения вольно или невольно торят путь. История не делается в белых перчатках. В этом движении главное — наличие в человеке энергии, способной изменить и ускорить ход эволюции и истории. Ибо на кону стоит выживание и развитие мира людей.

II

Был ясный солнечный день. Голубое небо отражалось в воде. Солнечные блики играли на окнах домов, согревали яркие разноцветные цветы. Травка зеленела на школьной лужайке. И маленькие смешные узкоглазые и черноголовые детишки бегали по двору. Их гомон был слышен на мирной улице.

Вот кто-то из них, подняв лицо и приложив ладонь к глазам, уставился в высокое небо. И показал тоненькой ручкой на словно застывший в немыслимой высоте серебристый крестик — самолет. Дети уже знали, что с неба может упасть ад. Это уже бывало в Хиросиме. Но в такие дни раздается вой сирен, бухают зенитки и стаями по небу скользят летающие крепости американцев.

Сегодня ничего этого не было. И этот серебристый самолетик прилетает сюда уже неделю. Так чего же беспокоится?

Не беспокоилась и учительница.

— Тэйкити! Не хулигань! — погрозила она пальцем расшалившемуся ребенку.

В это мгновение от самолетика отделилась черная железная капля и камнем полетела вниз. Видно было, как она равняется на горизонте с ярким солнечным диском. И вдруг, через мгновение, вспыхнула так ярко, будто кто-то невидимый включил на небе такое солнце, рядом с которым привычное светило потускнело, потеряло силу.

Гигантская вспышка ослепила людей в городе, и они уже не видели, как раскаленный шар диаметром в пять солнц выбросил в стороны огненные протуберанцы. От адского жара люди, стоявшие внизу в эпицентре, сгорели заживо, превратившись в пепел за доли секунды. Земля, крыши домов, мостовая плавились от гигантской волны тепла.

Разом вспыхнул гигантский факел. И все, что было не закреплено на земле, взлетело вверх, уносимое потоком воздуха.

Через несколько секунд свечение погасло. На смену тепловой пришла ударная волна. Она неслась от эпицентра, превращая горящие дома, деревья, столбы в кучи обломков. Через секунд тридцать раздался адский грохот разрыва. К облакам стал подниматься чудовищных размеров атомный гриб на узкой ножке. Он, покачиваясь, постепенно расползался по небу в разные стороны…

…Учительница увидела, как невиданный ураган сбил с ног, смел детей, поднял их в воздух и понес в сторону моря… И сразу потеряла сознание…

После этого из расползающегося по небу черного облака пролился черный радиоактивный дождь.

Города больше не было. На его месте раскинулась серая пустыня. Выжившие люди, ошалевшие, оглушенные, обожженные, вздымали кверху руки, кричали от адской боли, ползли к реке…

* * *

— Что, говоришь, сказал Роберт Оппенгеймер, когда они произвели взрыв? — спросил Сталин сидящего напротив Берию.

Тот опустил голову вниз, заглянул близорукими глазами в донесение разведки и процитировал:

— Из Бхагавадгиты: «Если сияние тысячи солнц вспыхнуло бы на небе, это было бы подобно блеску Всемогущего… Я стал смертью, уничтожителем миров».

— Вот, значит, как. Сам ужаснулся, сукин сын, тому, что сделал! — Сталин покачал головой. И добавил: — Ну, зови этих своих капитанов. Как их звать?

— Герман Сергеев и Михаил Иванов. Они работали у нас в посольстве в Японии. По заданию из центра 16 августа 1945 года оказались в Хиросиме. Собрали там образцы грунта, обломков, растений, предметов, тел. И доставили их в Москву, в спецлабораторию. По ним, изменению структуры материалов, оплавлению можно определить силу взрыва и развиваемую в нем температуру…

— Зови! — нетерпеливо повторил вождь.

Лаврентий Павлович вышел из кабинета. И через минуту вернулся в сопровождении двух военных с испуганными и явно изможденными лицами.

— Товарищ Сталин! Капитан Иванов по вашему приказанию прибыл! — отрапортовал сухощавый, с густой шевелюрой, голубоглазый и подтянутый капитан.

Берия махнул рукой, показывая, чтобы второй, выглядевший совсем каким-то потерянным, не представлялся.

— Присядьте! — махнул трубкой, указывая на стулья, Иосиф Виссарионович. — Докладывайте. Только спокойно и подробно. С самого начала расскажите, что видели.

— В соответствии с указанием мы направились поездом Токио — Фукуока в Хиросиму. Прибыли на станцию в Хиросиму. А станции нет. Вместо нее огромное кладбище паровозов. Опрокинутые вагоны, сгоревшие, вырванные из земли рельсы и шпалы… Земля выгоревшая, оранжевокрасная, опалена везде. Видимо, от температуры… Выбрались из вагона. Обратились к станционному смотрителю: «Где город?» Он ответил: «Города больше нет! Он исчез. Меня пригласили сюда с другой станции, чтобы вести, встречать поезда. Люди болеют какой-то странной болезнью. Кто не погиб сразу, умирают сейчас…» В общем, ужас!

Берия, который внимательно слушал рассказ, задиристо произнес:

— Вы панику не разводите! За такие настроения… — но не договорил. Потому что он боялся. Но не атомной бомбы. А гнева вождя. Боялся того, как Сталин отреагирует на вести. И никто не знал, на кого может пасть его гнев.

Капитан поперхнулся, но выправился и продолжил:

— Мы взяли карту. И пошли по ней к центру. По главной улице. Воронки от взрыва не было. Чем ближе к центру, тем было пустыннее. Людей нет. Зданий тоже. В центре просто пустыня, покрытая пеплом. Цвета желтовато-серого. Мы сделали несколько фото. Чуть подальше уцелело несколько остовов кирпичных зданий.

Прошли к реке. Там синтоистский священник из банки раздавал воду пострадавшим от взрыва. Спросили его: «Что произошло с вашим городом?» Он ответил: «Мы плохо воевали с американцами. И нас покарал божественный ветер Камикадзе!» Стоявший рядом молодой японец, у которого лохмотьями слезала кожа с рук, добавил: «Разразился гром. И прошел тайфун, который все уничтожил! А после этого люди начали умирать в страшных мучениях от неизвестной болезни… Диарея, вылезают волосы, внутренние кровотечения…»

Капитан прервал рассказ на секунду. Глубоко вздохнул и продолжил:

— Мы стали собирать в чемодан образцы. Взяли остекленевшей почвы, металла, дерева, положили туда же человеческую руку… Потом мы дождались поезда. И отправились в Нагасаки…

* * *

«Государственный Комитет Обороны

Постановление № ГКО — 9887сс/сп

От «20» августа 1945 г. Москва. Кремль

О специальном Комитете при ГКО

Государственный Комитет Обороны постановляет:

1. Образовать при ГКО Специальный комитет в составе т.т.

1. Берия Л.П. (председатель)

2. Маленков ГМ.

3. Вознесенский Н.А.

4. Ванников Б.Л.

5. Завенягин А.П.

6. Курчатов И. В.

7. Капица П.Л.

8. Махнев В.А.

9. Первухин М.Г.

2. Возложить на Специальный комитет при ГКО руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана:

развитие научно-исследовательских работ в этой области;

широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и др. странах);

организацию промышленности по переработке урана, производству специального оборудования и материалов, связанных с использованием внутриатомной энергии, а также строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы».

III

Москва радует его тем, что постепенно оживает, превращается вновь в тот город, который полюбился ему еще до войны.

На улицах многолюдно. Нарядные женщины в центре столицы куда-то спешат по своим делам. Машины снуют по широким проспектам. Милиционеры в форме регулируют движение масс четкими, выверенными, властными движениями.

Сегодня Берия решил пройтись пешочком по столице. Одетый в длинное штатское пальто, пижонскую шляпу и в пенсне он не выделялся особо из толпы. «Прикрепленные» чуть приотстали. И никто и ничто не мешало ему любоваться столицей.

Он вышел к скверу у Большого театра и долго-долго взглядом архитектора рассматривал фасад здания с его колоннами, фронтоном и скульптурами. Особенно занимала его античная квадрига, поднятая над всем ансамблем. Но от себя и своих забот не уйдешь. Поэтому несущаяся в небесах упряжка вызвала у него привычную ассоциацию с сугубо земными делами. «Ну что ж, — думал председатель Специального комитета. — Конечно, Маленков и Вознесенский вошли в комитет, но особо напрягаться они не будут. Во-первых, своих дел полно. А во-вторых, зачем им таскать каштаны из огня для меня? Весь спрос с председателя. Будет успех — они присоединятся к нему с возгласом: «И мы пахали!» А нет — открестятся: «Это все он, Берия!» Капица, судя по всему, в этих делах не помощник. Да и вряд ли мы с ним сработаемся. Значит, вся надежда на мою «квадригу». А это в первую очередь Борис Львович Ванников. Настоящий «коренник», он потянет в паре с Курчатовым. Ну а в пристяжных — Завенягин, Первухин и, конечно, Махнев. А я, как тот возничий на фронтоне Большого, должен крепко держать вожжи. И погонять, погонять четверку. Ну и кормить соответственно, чтобы силы были мчаться по большой дороге».

Внимание наркома привлекли две молоденькие, свеженькие, судя по всему, балеринки в шляпках, которые, щебеча что-то на ходу, пронеслись мимо него и скрылись за дверями театра.

Берия глянул на них плотоядным взором и пошел дальше, на ходу анализируя рабочую ситуацию: «Конечно, ответственность чудовищная. Особенно сейчас, после войны. Народ помнит сорок первый и, конечно, сделает все, чтобы это не повторилось».

Волей вождя и народа он поставлен ковать оружие, которое не даст врагам поставить русских на колени. Он и его соратники.

* * *

С Ванниковым он работал еще с Баку. Невысокого роста, лысый, крепкий, как дуб, резкий, подвижный, живой человек. Досталось ему немало. Был в революцию подпольщиком, потом рос по экономической линии. От десятника на стройке до наркома вооружений СССР.

За семнадцать дней до начала войны, в рамках обычных тогда чисток, был разжалован и арестован. Но через месяц вождь сообразил, что такими кадрами швыряться нельзя. Поинтересовался у Берии: где Ванников? Тот доложил: «Сидит в тюрьме на Лубянке». Сталин вызвал его к себе. Бориса Львовича доставили к вождю. И тот в свойственной ему манере пошутил: «Нашел время сидеть, дурень!» В дальнейшем ходе «визита» Сталин попросил «обиды за случившееся не держать», а чтоб никто больше не усомнился в происшедшем, дал Ванникову справку, которая гласила:

«ГКО удостоверяет, что товарищ Ванников Борис Львович был временно подвергнут аресту органами НКВД, как это выяснено теперь, по недоразумению, что т. Ванников считается в настоящее время полностью реабилитированным. Г. Ванников постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР назначен заместителем наркома вооружения и по распоряжению ГКО должен немедленно приступить к работе в качестве заместителя наркома вооружения. Председатель ГКО Сталин. 20.07.41 года».

И Ванников не подкачал. В битве под Москвой дефицит снарядов был огромным. Дошло до одного выстрела на орудие. Уже в конце 1942-го выпуск боеприпасов всех видов и калибров удвоился, а в 1943-м утроился. Качественные осколочные, бронебойные, кумулятивные, подкалиберные — с целой серией взрывателей — выпускались с тех пор без перебоев.

Ванников получил в 1942-м звание Героя Социалистического Труда. И стал генерал-полковником. Теперь «Лобастый», как про себя звал Бориса Львовича Берия, будет «коренником», начальником Первого главного управления при ГКО СССР.

Он уже провел совещание, расставил людей по направлениям работы. Юлия Борисовича Харитона — генеральным конструктором «изделия А». Профессора Кикоина — на получение «начинки» — обогащенного урана. Вопрос только в одном. Что обогащать? На него должен в ближайшие дни ответить Авраамий Павлович Завенягин. Этот лысеющий курносый человек со щеточкой усов на широкоскулом лице тоже прошел нелегкий путь в жизни. Заместитель наркома внутренних дел СССР, генерал-лейтенант, о его подвигах достаточно сказать одно: он строил Норильский комбинат и город в Заполярье. А сейчас осуществлял общее руководство промышленно-строительными структурами НКВД, в том числе в его распоряжение попадали все зэки-строители.

Ему поручено было наладить полный цикл производства ядерного топлива и зарядов от урановой руды до производимого в реакторах плутония. Люди Завенягина уже обшарили всю Германию в поисках сырья. Нашли 300 тонн оксида урана на одном из заводов. Но этого было мало. Очень мало для того дела, за которое они взялись.

Кто еще в его учреждении на первых ролях? Конечно, Михаил Георгиевич Первухин. Человек, совсем не похожий на суровых наркомов времен войны. «Святой Михаил», — называл его про себя Берия, любивший давать людям прозвища. И действительно, вид у него был еще тот. Высоченная, вздыбленная шапка волос над высоким лбом, как какой-то ореол или нимб. И круглые очочки над смешливой физиономией. С первого взгляда и не подумаешь, что перед тобой заместитель председателя Совета Министров СССР, министр химической промышленности, генерал-лейтенант. Но он уже давно был в теме. Работал с Курчатовым еще с войны, бился над вопросами получения тяжелой воды, а также фторида урана и реактивов, нужных для дела.

И конечно, Василий Алексеевич Махнев. Его боевой зам военных лет. Куда же без него! Без его непослушных остатков шевелюры, красующихся вокруг солидной лысины.

Охранять. Следить. Соблюдать секретность. Вести документацию специального комитета. Оформлять правильно решения. Ездить с инспекциями по объектам.

Вот такая у него сложилась команда. «Квадрига». Хотя почему квадрига? Его помощников было гораздо больше. Ведущее колесо впереди — разведчики, добывающие информацию. В сцепке с ними — ученые, наши и немецкие, которые обрабатывают данные и передают их дальше. Третье колесо — производственники.

«А я? Где мое место? А я тот самый главный вал, который толкает общее движение… Скорее всего, этот коллектив можно представить как ходовую танка. Как гусеницу… А… к черту! Хватит рисовать схемы! Надо действовать. И решать самую главную проблему. Где взять уран?»

* * *

Урана было мало. В 1943 году хотели купить его даже у американцев. Написали им лукавое, якобы невинное предложение. Мол, уран нам нужен для производства особых сталей. Американцы так же лукаво ответили: «Нам он нужен самим. На изготовление реактивных снарядов

и самолетов реактивного действия». В общем, поморочили друг другу голову.

А справка, подготовленная Махневым для наркома, свидетельствовала, что дела плохи, просто плачевны.

«За два истекших года из-за недостаточного внимания к этому вопросу и плохого материально-технического оснащения геологоразведочных партий разведка урановых месторождений почти не сдвинулась с места.

Урановая промышленность в настоящее время базируется только на четырех месторождениях (Табошар, Майли-Су, Уйсурай и Адрасман) с очень ограниченными разведанными запасами урановых руд (173 700 тонн руды с общим содержанием 240 тонн окиси урана). Свыше 10 других месторождений, где найдены проявления урана, вовсе не разведаны…»

Вот такая картина. После Хиросимы и Нагасаки всех так подстегнуло, что Берия взял всю эту работу под крыло своего ведомства, НКВД. И начал разворачивать ее по-настоящему широко, масштабно.

Буквально через считаные месяцы руководство атомного проекта, Ванников, Курчатов и Первухин, доложили ему:

«В 1946 году геолога-поисковыми работами месторождений урана занято около 320 партий в районах Средней Азии, Казахстана, Кавказа, Сибири, Дальневосточного края, Алтая, Украинской ССР, Урала, Приполярного и Полярного сектора СССР.

В СССР в Ферганской долине эксплуатируется три рудника (№ 11, 12, 13), входящих в состав комбината № 6 Первого главного управления. Там же подготавливается к эксплуатации еще два рудника (№ 14 и 15).

Ферганские рудники Средней Азии за 1945 год добыли 5000 тонн руды. В результате проведенной работы по реконструкции добыча руды на ферганских рудниках в 1946 году возрастет в 10 раз…»

Искали везде. Была создана даже специальная Саксонская комплексная геологоразведочная экспедиция для поисков урановой руды в Германии. Берия поручил ей найти во что бы то ни стало немецкую руду. Но урана все равно было недостаточно. Поиски продолжили в Чехословакии, Болгарии. Если хоть что-то находилось, то с ходу начинали разрабатывать месторождение.

Сегодня Лаврентий Павлович как раз шёл к вождю, чтобы подписать еще одно секретное постановление, которым устанавливался ход работ в районе хребта Кодар в Забайкалье.

В этом постановлении и приложениях к нему было расписано все, что надо сделать. А сделать в кратчайшие сроки надо было столько, что «мама не горюй»: за год построить в тайге автодорогу длиной триста километров, рудник, восемь тысяч квадратных метров жилья, аэродром, наладить воздушный мост для вывоза руды, вскрыть штольни.

Документ предусматривал все необходимое. От пяти тысяч пар валенок для рабочих, ресторана, где «спецы» будут пропивать зарплату, до самолетов, электростанций и сотен автомобилей.

Уже через несколько дней после того, как Иосиф Виссарионович подпишет этот документ, в Мраморном ущелье появится лагерь. И тысячи зэков и вольнонаемных рабочих высадятся в тайге, чтобы выполнить приказ вождя… И его, Лаврентия Берии.

IV

«А ведь эту территорию во время войны оккупировали США. Но в Ялте мы договорились, что она отойдет к нам. И Тюрингия и Саксония. Результат — американцы в июле 1945 года отвели свои войска. И кто бы мог подумать!»

Так размышлял Лаврентий Павлович, разглядывая в окно вагона мирный немецкий пейзаж: аккуратные сельские домики, альпийские луга в окружении гор, деревянные вышки старых серебряных шахт. Благословенная Саксония, поселение Бад-Шлема. Жили и не подозревали…

А ведь искали везде. Триста геологических партий обшарили всю Сибирь, Среднюю Азию, Корею, Китай, Словакию, Румынию. И не нашли ничего существенного. Пригляделись к Болгарии — там есть урановые рудники, но слишком бедная руда. Побывали в Чехословакии, рядом со знаменитыми Карловыми Варами, — то же самое. И рванули в Саксонию, где на месте бывших серебряных рудников появились ванны, спа-курорты, где люди лечились радоном… И нашли месторождение такого нужного стране урана. Можно сказать, выручили нашу атомную программу, которой, по словам Курчатова, надо было минимум сто тонн чистейшего урана только для пуска промышленного атомного реактора.

Совпадение? Случай? Удача? Нет! Наверное, закономерность все-таки… Неизвестная нам…

Теперь в этих Рудных горах позарез и быстро надо было развернуть добычу урановой руды. Силой собрали сюда десятки тысяч людей, но дело тормозилось.

У немцев после проигранной войны — голод, безработица. Уже два месяца они бились с примитивными тачками, лопатами, кирками, а результата все не было. Зато были жалобы на условия труда.

Генерал Михаил Мальцев, который руководил этим предприятием с хитрым названием «Висмут» (по наименованию химического элемента, чтобы сбить с толку шпионов), прислал письмо. Надо было решать проблему. Вот нарком и приехал. Сам все посмотрел и решил:

«…На основе ревизии имеющихся немецких геологических материалов провести геологические и разнометрические исследования рудников и пунктов нахождения С-9 в районе Йохангеоргенштадта и выявить наиболее перспективные объекты для организации геологоразведочных работ и добычи штуфной руды С-9…

3. Установить план производства по Саксонскому горному управлению на 1946 г. С-9 в штуфнойруде в количестве 2 т…»

Руководство обеспечит им достойные условия жизни и труда. Хорошую зарплату, обед на шахте, карточки, по которым можно купить хлеба, молока, творога, сигарет. А они будут пахать не из-под палки, а от души. Как говорится, «баш на баш».

«И обязательно для тех, кто будет перевыполнять норму, сделать подарок. Назовем его «пакет от Сталина». С едой. И чтобы там были лучшие продукты: рис, макароны, мука, сахар, масло. И может быть, добавить к ним материал, ткань, скажем, на костюм. Для них все это будет огромным стимулом…» Закончив обдумывание неотложных мер, Лаврентий Павлович повернулся от окна к столику, на котором лежал проект постановления. Теперь, когда он получил под свое начало, можно сказать, целое государство в государстве с сотнями предприятий, сотнями тысяч людей, все равно приходилось лично доходить до деталей, до мелочей. Потому что в том деле, которое поручил ему вождь, мелочей не было.

Пройдет время, и саксонский «Висмут» станет ведущим предприятием военной индустрии. Но Лаврентий Павлович еще об этом не знал.

* * *

Колеса застучали на стрелках, за окнами его вагона показались развалины Берлина, среди которых копошились люди.

На вокзале Берию встретил начальник Берлинского гарнизона, руководитель Советской военной администрации города генерал-майор Александр Георгиевич Котиков. Берия только глянул на него — круглолицего, розовощекого мужчину в элегантном кремового цвета мундире из кашмирского шелка, на его темно-синие прекрасные брюки с лампасами — и сразу понял, что перед ним человек легкий, любящий жизнь во всех ее проявлениях.

Действительно, разговор по дороге в комендатуру у них пошел о вещах весьма далеких от тех забот, что привели сюда Берию. Котиков рассказывал о немцах, об их жизни и быте.

— Ну и о чем они чаще всего говорят? — спросил его Лаврентий Павлович.

— О жизни в разных оккупационных зонах. Спорят, где лучше — у нас, французов, американцев или англичан.

— Где лучше? Я слышал, тут говорят много хорошего о «тарелке Котикова».

— Чаще всего они сходятся на том, что лучше жить там, где лучше питание и снабжение, — уклончиво ответил генерал. И перевел разговор на памятник нашим воинам-освободителям, который будет поставлен в Трептов-парке.

Тут в Берии проснулся живой интерес архитектора. И из разговора он узнал, что Котиков сам искал место для памятника. Встречался со скульптором Вучетичем. И более того, спасенную немецкую девочку скульптор лепит с его, Котикова, трехлетней дочери.

— А что, немецких детей нет? — спросил Берия.

— Дети быстро растут, меняются, — ответил тот.

Так, под необязательный разговор они прибыли в Межсоюзническую комендатуру — трехэтажное краснокирпичное здание в тихом районе Берлина.

Еще со времен расследования дела о смерти Гитлера и Евы Браун Лаврентий сильно интересовался психологией немецких женщин. Как она сформировалась? Изменилась ли за годы нацистской диктатуры? В связи с этим ему хотелось посмотреть своими глазами на фюрербункер, в котором окончил свои дни бесноватый Адольф Шикльгрубер и его пассия.

Ну, если такой человек выразил пожелание, то оно будет исполнено немедленно. Тем более что другого раза может и не оказаться. Уже давно хотят снести, взорвать бункер. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Чтобы никакой памяти не осталось.

Котиков сам взялся сопровождать маршала, а для ответов на вопросы Берии по женской части пригласил в поездку еще полковника медицинской службы. Это была женщина, одетая в мундир с бирюзовыми погонами, на которых кроме офицерских звезд красовалась змея, обвивающая чашу, «старая советская интеллигентка». Усталые глаза, лицо без макияжа, берет, под ним незатейливая прическа «пучком». Форменная юбка. Судя по всему, она много курила. Этакая трудовая «рабочая лошадь». Такие в годы войны не покладая рук пахали в госпиталях, эвакопунктах, прачечных, санпропускниках и прочих местах, где скапливались раненые, больные, завшивевшие, огрубевшие люди. Доктора-полковника звали Надежда Павловна. Она оказалась бесценным источником информации для любопытствующего Берии.

В Берлине врач занималась тем же, чем и на фронте. Боролась с вшами, эпидемиями, болезнями и не понаслышке знала истинное положение дел в этой сфере.

Разговор завязался с вопроса маршала:

— У немецких женщин ведь всегда основным был принцип трех «К» — «киндер, кюхе, кирхе». В Третьем рейхе, насколько я понимаю, было то же самое?

— Не совсем. Гиммлер, да и остальные нацистские бонзы втягивали женщин в политику, приветствовали и проституцию. Они ведь всячески боролись с гомосексуалистами и считали, что проституция снижает количество изнасилований. Но «орднунг ист орднунг», то есть «порядок есть порядок». Если уж допускать проституцию, то только строго по законам и правилам. На все были составлены инструкции…

— Интересно! — откликнулся Котиков. — Какие же?

— Начиная с отбора тружениц. Во-первых, все, что касалось армии, солдатского быта и досуга, считалось чрезвычайно важным государственным делом. Офицеров обслуживали исключительно женщины «арийского» происхождения. Рост не ниже 175 сантиметров, блондинки с голубыми или светло-серыми глазами. Обязательно работавшие добровольно и из патриотических побуждений.

— Были и такие? — удивился Лаврентий Павлович.

— Эта работа считалась почетной. Девушки знали, что вносят свою лепту в борьбу германской расы. Так что их отбирали по конкурсу. Кроме того, они числились государственными служащими военного ведомства. Получали жалованье, униформу, имели страховку, льготы…

— И что, никого больше к этому делу не подпускали? — спросил Берия, представив, как скучно было бы ему, любителю «острых и разнообразных блюд», при таком «немецком меню».

— Почему же, — ответила, усмехнувшись, Надежда Павловна. Она, видимо, со свойственной ее полу интуицией догадалась о мыслях маршала. — Когда Германия оккупировала некоторые республики и города нашей страны, в публичные дома стали набирать латышек, жительниц Карелии, фольксдойче. В претендентках дефицит не ощущался, так как они получали зарплату, паек, льготы… Хотя их статус уже был пониже. Они не считались госслужащими…

— А что касается статуса клиентов? Он как-то учитывался? — живо поинтересовался генерал Котиков.

— Конечно! В рейхе все держалось на иерархии. Бордели были четырех категорий. Солдатские, сержантские, старшинские и офицерские. Даже количество девочек строго регламентировалось. По штату полагалось иметь одну проститутку на сто солдат. Для сержантов — одну на семьдесят пять. А у офицеров, как у привилегированной касты, одна обслуживала только пятьдесят. В авиации стандарты были еще выше. Одна проститутка на двадцать летчиков. Были установлены строгие нормы выработки. Простая солдатская проститутка в сухопутных войсках должна была обслужить не менее 600 клиентов в месяц. А вот в авиации и на флоте в десять раз меньше, всего 60.

Даже поведение в постели было строжайше расписано по параграфам. Летчика девушка должна была встречать одетой и с макияжем. И для каждого она меняла как свое, так и постельное белье. А вот в сухопутных войсках можно было не церемониться и встречать клиента лежа в кровати…

* * *

Автомобили остановились. И Котиков, прервав рассказ полковника медицинской службы, коротко сказал:

— Все, приехали. Вот фюрербункер!

Начальник охраны Берии полковник Рафаэль Семенович Саркисов распахнул дверь «членовоза». Все приехавшие высыпали на площадку перед входом.

Лаврентий Павлович слегка недоумевающе оглядывался вокруг. В его представлении убежище Гитлера и его приспешников было чем-то зловещим, огромным и мистическим. Но вход в Новую имперскую канцелярию, где закончил свою жизнь бесноватый ефрейтор и его любовница, не был похож на жилище могущественного монстра. Это было вполне себе обычное двухэтажное здание с колоннами и узкими вытянутыми окнами.

Со двора, похожего на колодец из бетона, они прошли внутрь.

Шаг за шагом обходили они помещения, где обитали Гитлер и его приближенные. Везде была вонь, пыль, грязь, разбитая мебель, разодранная ткань, сваленные в кучу сейфы, кресла, диваны, книги и прочая дребедень. «Мерзость запустения».

В одной из небольших комнат сопровождающий показал им диван с изодранной поверхностью. На нем валялись обрывки матраса с торчащими пружинами и грязные подушки. На полу в комнате — истоптанные сотнями ног в сапогах, содранные со стен обои.

Офицер буднично сказал:

— Вот комната, где фюрер всех немцев покончил с собой, а вместе с ним и Ева Браун.

Берия смотрел на разорение вокруг, на эту грязь и мусор и никак не мог представить, что здесь было в момент самоубийства. Не складывалась картинка, которую он воображал, изучая дело.

Лаврентий Павлович вспомнил строки из протокола осмотра помещений, который он читал перед отъездом:

«Квартира Гитлера состояла из передней, рабочего кабинета, спальни, комнаты Евы Браун и двух туалетных комнат. Все комнаты сообщаются между собой… Рабочий кабинет Гитлера 3 м 37 см * 3 м 17 см имеет три двери, ведущие в переднюю, спальню и туалетные комнаты. Прямо против дверей передней, у стены стоит диван, над которым на стене отчетливо выделяется след от висевшей картины, имевшей вид четырехугольника…»

«Так какая же у него висела картина? Ах да, Фридриха Великого! Он ее кому-то отдал на память», — вспомнил маршал.

Так постояв и ничего не поняв до конца, он повернулся и вышел из комнаты. После осмотра помещений они вышли через запасной вход из бункера в сад Имперской канцелярии. Там стояли искалеченные деревья и все еще зияли ямы от разорвавшихся боеприпасов.

«Никакой романтики и трагедии из гибели этих людей не получится, — размышлял Лаврентий Павлович. — Никто пиетета к ним не испытывает. Все снесут, засыплют.

И правильно, что сделают это сами немцы. А потом постараются забыть эту позорную страницу своей истории. Нет, не будет о нем памяти!.. А обо мне? О Лаврентии Берии? Останется что-то, за что потомки скажут мне спасибо? Неужели нет?! Вот вопрос, достойный своего решения!»

* * *

Они тронулись дальше. Через некоторое время разговор в салоне «членовоза» оживился. Но никто не вспоминал бункер, а заговорили опять об особенностях немецкой жизни. В частности, армейской.

— Каждый немецкий солдат мог расслабляться несколько раз в месяц. По талончику, — рассказывала доктор. — Но его могли и наградить за особые заслуги. Такую награду в виде талончика в публичный дом вручали за уничтожение старшего вражеского офицера или, например, за пулеметный расчет.

— То есть так их поощряли? — переспросил генерал Котиков, качая головой. — Нечего сказать награда.

— Но могли и наказать. Лишить за нарушение порядка и дисциплины его законного по графику посещения.

— Как же они ухитрялись обустраивать такие свидания? — спросил сидевший впереди Саркисов.

— Солдатские и сержантские бордели были часто на колесах. И двигались сразу за частями. Заняли немцы деревню или городок — тут же поставили публичный дом. И начали работу, — ответила доктор.

— А если захотелось чего-то новенького? Свеженького? — вступил в беседу Лаврентий Павлович. — С местным населением…

— Вообще-то существовали приказы, запрещавшие солдатам вермахта вступать в половые отношения с женщинами неарийского происхождения. Мотивировались они необходимостью беречь «семенной фонд». Но они сплошь и рядом нарушались, и на это смотрели сквозь пальцы.

— А как офицеры?

— Офицеров обслуживали в специальных гостиницах. Там все было на порядок выше. У нас, в СССР, такой рынок услуг отсутствовал. Так что оккупантам пришлось его создавать. Сначала они привозили девочек с собой. Из Европы. Например, в Смоленске был публичный дом для летчиков. Работницы в нем были из Франции и Польши. Но ариек не хватало. И с марта сорок второго было приказано комплектовать бордели местными барышнями, соответствующими стандартам арийской красоты. Тут уж просто не церемонились. Забирали и силой, и обманом. В Киеве, например, предлагали работу официанток. Поработают они немного в офицерской столовой, а потом всех в бордель. Многих женщин просто шантажировали, принуждали к сожительству, запугивали. И насиловали, суки! — выругалась Надежда.

— Ну, это мы знаем! — заметил Котиков. — Но порядок у них все равно был. Не то что у нас…

— Все было строго, по-немецки. И для солдат, и для работниц. Перед походом к даме солдата осматривал врач. Ему для посещения отводился один час. Не более. Зарегистрировав талончик, он должен был помыться. Для этого ему выдавали мыло, полотенце и три презерватива. Заметьте, по приказу он должен был намылиться два раза. Не меньше. И оплатить посещение. От одной до трех марок. Деньги шли в казну. У работниц все тоже было строго. По приказу. Регламентировалась жизнь и время работы. Каждое утро в шесть часов — медосмотр. В девять завтрак. Потом поход в город. С 11 до 13 возвращались и готовились к работе. Обедали. И с 14 до 20.30 обслуживали клиентов. В 21.00 ужин. И спать. Они регламентировали даже индивидуальную проституцию. Коменданты городов издавали специальные приказы. Так, в Курске 19 сентября 1942 года комендант издал «Предписание для упорядочения проституции». Оно гласило:

«Проституцией могут заниматься только женщины, состоящие в списках проституток, имеющие контрольную карточку и регулярно проходящие осмотр у специального врача на венерические болезни.

Проститутка должна при выполнении своего промысла придерживаться следующих предписаний:

а) заниматься своим промыслом только в своей квартире, которая должна быть зарегистрирована ею в жилищной конторе и в отделе службы порядка;

б) прибить вывеску к своей квартире по указанию соответствующего врача на видном месте;

в) не имеет права покидать свой район города;

г) всякое привлечение и вербовка на улицах и в общественных местах запрещена…»

Ну и так далее. Вообще, немцы это дело широко практиковали. У них были бордели для иностранных рабочих, которых они завезли со всей Европы в количестве семи с половиной миллионов человек. Даже в концлагерях. В Маутхаузене, Гузене, Аушвице, Бухенвальде, Дахау и во многих других. Проституток набирали в основном из женского лагеря Равенсбрюк.

— Не может быть! Это же были лагеря смерти?!

— Ну, они не только уничтожали там евреев, цыган, коммунистов, врагов рейха и наших военнопленных. Там же был обслуживающий персонал, разного рода капо, бригадиры, надсмотрщики, старосты, в том числе немецкие асоциальные элементы. Для них. Ведь в соответствии с расовой теорией посещать лагерный публичный дом могли только заключенные немцы. Им также выдавали талон «Sprungkarte». Они платили две рейхсмарки. Разговоры запрещались. Длительность ограничивалась 15 минутами. Разрешалась только одна миссионерская поза. А в глазок за ними следил надзиратель. Кстати говоря, эсэсовцам строго-настрого запрещалось вступать в связи с проститутками лагерных борделей. У девочек были пришиты на куртках черные треугольники. И для многих из них такая работа была возможностью выжить. Надзиратели исполняли роль сутенеров, обеспечивали хорошеньких новыми клиентами и подкидывали им еду и одежду.

— Как это было, наверное, унизительно для них! — заметил генерал Котиков.

Женщина с погонами полковника ответила за всех:

— Их цель была выжить любой ценой. Женщины более адаптивны и приспособленны. У узниц возникала своя иерархия. Кто-то пользовался популярностью. Кто-то нет. Им платили по 20 пфеннигов на руки. И это давало шанс остаться в живых. В отличие от тех, кто отправлялся прямо в печи и крематории… Это жизнь. И не нам судить их…

— Ну, вот мы опустились, так сказать, на самое дно Третьего рейха, — заметил молчавший доселе Лаврентий Павлович. — А высшие круги рейха. Они что, святые были? Кругом разврат, бордели, а Гитлер, Гиммлер, Геббельс прямо с нимбами на голове?

— Ну, Гиммлер и устраивал эти бордели в лагерях… — заметила спутница и хотела было продолжить тему, но тут вступил комендант Котиков и, перебив ее, сказал:

— Да они тоже любили это дело! В Берлине до сих пор существует так называемый «Салон Китти», которым пользовалась верхушка рейха и важные иностранные гости. — И, увидев загоревшиеся под пенсне глаза Берии, торопливо добавил: — Особенно он был хорош с 1939 по 1942 год. Предложил открыть его начальник Главного управления имперской безопасности СС Рейнхард Гейдрих. А руку приложил Вальтер Шелленберг — из разведки. Он сам подобрал двадцать новых девушек, нашел женщин и девочек, умных, многоязычных, националистически настроенных и помешанных на мужчинах. Они прошли обучение в военной академии «Зонтхофен». Там их обучали, кроме всего прочего, навыкам и умениям удовлетворять самых взыскательных клиентов. Кроме того, высокопоставленных клиентов обслуживали и уважаемые дамы высшего общества Берлина, даже бывшие замужем. Таким образом они выражали свое уважение и любовь к Германии. Ну, среди клиентов были зять Бенито Муссолини, испанский дипломат Серрано, сам Гейдрих, Геббельс и разные другие шишки…

— Интересно! — произнес наконец Лаврентий Павлович. — И что стало с ним после 1942 года?

— Во время налета в дом попала авиабомба и разрушила верхние этажи. Так что мадам Катарина Цаммит вынуждена была переехать ниже и даже в цокольный этаж. И там работают до сих пор.

— Даже так? — удивился гость. — А посмотреть можно?

— Конечно. Хотите съездим? — И, увидев согласный кивок Берии, Котиков сказал водителю: — На Гизебрехт-штрассе, одиннадцать.

«Роллс-ройс» мягко развернулся и вместе с машиной сопровождения покатил по улице в нужном направлении.

Комендант продолжил свой рассказ:

— Йозеф Геббельс любил наблюдать за лесбиянками. Генерал СС Зепп Дитрих устраивал оргии, в которых должны были участвовать все двадцать проституток. И все это на целую ночь. Но даже в этом деле строго соблюдалась иерархия. Обычные клиенты шли, так сказать, в порядке общей очереди. А вот особо доверенным давался пароль.

— Какой? — спросил маршал.

— «Я прибыл из Ротенбурга». После этого ему выносили шампанское, напитки и альбом. Он выбирал понравившуюся ему девушку по фото. И ровно через десять минут она была в его распоряжении в элегантном вечернем или «постельном» платье. По желанию клиента. Конечно, сал он был напичкан прослушивающей техникой. Но особых шпионских успехов, в отличие от постельных, его обитательницы не достигли.

Кортеж остановился на тихой улице напротив четырехэтажного, с виду вполне приличного здания с дверьми, над которыми висела соответствующая вывеска.

Все думали, что маршал постоит и отбудет, но Берия скомандовал верному Саркисову:

— Сходи посмотри, что там!

Полковник покинул салон и направился к дверям. Позвонил. И через минуту ему открыли. Он скрылся за дверью. Не было его минут десять, и Берия уже начал проявлять признаки нетерпения. Наконец Саркисов вышел. Подошел к приоткрытому окошку и доложил просто и понятно:

— Все в порядке. Работают! Можно посмотреть.

И тут неожиданно для всей свиты Лаврентий Павлович открыл дверь и следом за начальником охраны пошел в «Салон Китти».

Все оставшиеся так и обомлели. Саркисова и Берии не было минут двадцать. И все это время сопровождающие сидели как на иголках. Наконец двери открылись, и из салона показался весьма довольный маршал, а за ним и озабоченный полковник.

Они молча уселись в машину. И кортеж тронулся дальше.

В тишине прошло, наверное, минут пять, пока Берия не произнес загадочную фразу:

— То, к чему человек может идти с женою двадцать лет, да так и не дойти, профессионалы достигают за пять минут…

Напряженная тишина в салоне «членовоза» разрядилась, и комендант продолжил свой рассказ о немецких нравах:

— И не закроешь его. Потому что здесь у них, в Европе, это в порядке вещей. Что во Франции, что в Италии — везде!

— Да, — поддержала разговор медичка. — Люди есть люди. Японцы тоже делали так называемые «станции утешения». И собирали в них сотни тысяч женщин из Кореи, Китая и других стран.

— Только у нас в СССР не было ничего подобного, — заметил комендант. — Потому что у нас коммунистическая идеология и нет морального разложения.

Надежда Павловна горько усмехнулась в ответ на его слова. А вот Берия почему-то не согласился:

— А у нас были ППЖ — походно-полевые жены. Тут недавно шестьдесят генеральских жен написали гневное письмо в Президиум Верховного Совета СССР — жаловались на мужей, которые привезли с войны своих подруг. А законных жен оставили без всего полагающегося. Так что разбирательство будет…

— Эх, — вздохнула полковник медицинской службы. — У нас как? Я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик! Почти миллион женщин призвали на войну. Да миллионы мужиков. А фронт, война — это тоже жизнь, только особая, возле смерти. А люди есть люди, — повторила она. — И судить, и винить или оправдывать бессмысленно. Все равно что опровергать законы природы.

Берия мысленно согласился с Надеждой Павловной. Еще в начале войны Жуков издал приказ № 0055 от 22 сентября 1941 года. Это когда мы вообще стремительно отступали:

«Совершенно секретно. Приказ войскам Ленинградского фронта.

В штабах и на командных пунктах командиров дивизий, полков имеется много женщин под видом обслуживающих, прикомандированных и т. п. Ряд командиров, потеряв лицо коммунистов, просто сожительствуют…

Приказываю:

Под ответственность Военных Советов армий, командиров и комиссаров отдельных частей к 23.09.41 г. удалить из штатов и командных пунктов всех женщин.

Ограниченное количество машинисток оставить только по согласованию с Особым отделом, исполнение донести 24.09.41 г.

Командующий Ленинградским фронтом Герой Советского Союза, генерал армии Жуков»

Пока отступали, вроде как было и не до того. А вот когда фронты стабилизировались, а потом двинулись вперед, то уже не только комдивы да комполка, но и комбаты перестали воздерживаться. Видно, устали сильно. Особисты стращали женщин, а тыловики покупали. Связистки, фельдшера, машинистки, оружейницы, санитарки, прачки, поварихи, официантки — тысяч семьдесят их было навскидку только в прифронтовой полосе. А кругом молодые, здоровые и все начальники. Дай! Дай! А то на передовую. На смерть. Всякие наши сестры были. Принципиальные, стойкие духом. Но постоянный мужской прессинг… Хорошо, если командир был мужик-человек. Или солдаты стояли за медсестру, как за родную.

Ну а бабы были тоже не промах. Умные выбирали самого старшего по званию, чтоб меньшие чины не домогались. Кое-кто и сам был не против и роман завести, и теплое место приобрести. Жизнь… Но обычно все несли службу. Никто не отлынивал. А постель — так. В нагрузку. Естественно, и доппаек получали, и трофеи доставались. И награды получали.

Лаврентий вспомнил фельдшера маршала Жукова. И других военачальников.

Судьба их складывалась по-разному. Половина «залетала» и отправлялась по беременности «приказом 009» прямиком в тыл. У кого-то убивали покровителя, и они искали другого. Кто-то мотался «хвостом» за своим генералом. А кому-то везло — выходили замуж.

Солдаты, конечно, ППЖ не любили. Презирали. Сочиняли на них стихи, частушки, распускали сплетни… Говорили, мол, их всех награждают «медалью за половые услуги» — так они переименовали «медаль за боевые заслуги». Но судить женщин нельзя. Наградой многим из них стала сама жизнь. Вернулись домой и по большей части в одиночку воспитывали детей войны…

— А рядовой состав как себя удовлетворял? — прямо спросил Берия.

— Сытый голодного не разумеет. Офицеры обеспечены. А солдат, он кто в обоз пристраивался, кто местное население, оставшееся без мужиков, «убаюкивал». Всяко было. Да и кто солдаты-то? Кадровые — кто в плену, многие погибли в первые годы войны. Пришли в части пацаны семнадцать — восемнадцать лет. Миллионы их полегли, не познав женской ласки и не испытав даже поцелуя. А потом жизнь на передовой — от заката до рассвета. Только тогда можно чуть расслабиться. Пацанам выспаться бы да поесть. Какие уж тут женщины… Даже в отпуск не пускали. А зря! Теперь у нас с рождаемостью эти пять лет будет яма. И заметно это будет еще с сотню лет, не меньше.

— Зато уж когда на запад двинулись… — заметил комендант, — то кое-кто отличился. Мстили.

— Ну, это у всех было, — заметил Берия. — И у союзников, и у иностранных рабочих, вывезенных в Германию.

— Но как только заработали комендатуры, — добавил Котиков, — то сразу порядок и дисциплина восстановились. В соответствии с приказом Верховного Главнокомандующего. Расстреляли насильников и грабителей. Около четырех тысяч расстреляли.

— А сейчас как тут? — спросил маршал. — Затихло?

— Народ перешел на бартерные отношения, — поправляя берет, заметила Надежда Павловна. — Продукты в обмен на постельные услуги. Но тут как раз и проблема возникла нешуточная. Венерические болезни везут наши люди из Европы. Более трех с половиной миллионов случаев. Это в пятьдесят раз превысило обычный уровень заболеваний в Союзе. Как немцы не строжились со своими борделями, а все равно распущенность дала себя знать. Что-то около миллиона их солдат переболело триппером и сифилисом.

Лаврентий Павлович вспомнил свою историю с лечением и крякнул. Да, было дело. Но сказал о другом:

— Даже один из денщиков Гитлера — и то заболел. Я читал это в деле о его самоубийстве. Видно, сильно это у них было распространено. Отправил фюрер его лечиться…

— Ну, у нас лечение тоже было. И в полевых условиях применяли такие страшные методы, что не дай бог!..

Посмотрев на физиономию маршала, комендант прервал дальнейший профессиональный монолог доктора:

— Ну, давайте не будем, товарищ полковник! Война кончилась нашей победой. Появились новые лекарства, пенициллин…

* * *

Самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы. Качнул крыльями и лег на курс.

При повороте Берия увидел под крылом зеленую листву деревьев Трептов-парка, разбитый купол Рейхстага, аллею Унтер-ден-Линден с полуразрушенными домами.

Под мерный гул моторов самолета маршал и председатель Спецкомитета потихоньку начал подремывать. А через несколько минут просто «упал» в странный, ни на что не похожий сон.

Как будто он, Лаврентий Павлович, снова в Берлине. Но это уже совсем другой город. Сытый, ухоженный, вальяжный, неторопливый. В нем люди ходят по улицам без опаски, а миллионы автомобилей, словно стада каких-то диковинных разноцветных живых существ, организованно перемещаются от светофора к светофору. И он, Берия, вместе с мурлыкающим, одетым почему-то в «гражданку», краснощеким комендантом Александром Котиковым едет в черном блестящем «мерседесе» в одно место.

Машина неторопливо проезжает через центр с его огромными стеклянными магазинными витринами, красивыми домами и где-то почти на окраине заезжает в широко распахнутые ворота. На просторном дворе стоит несколько дорогих автомобилей каких-то неизвестных Лаврентию Павловичу марок. Они выходят из машины, и улыбающийся Котиков показывает ему на высокое четырехэтажное здание, над крышей которого алеет неоновая надпись «Мужской рай».

Берия спрашивает коменданта: как это понимать? Но тот молча увлекает его к огромной, сделанной из стекла и металла, двери.

Они заходят и оказываются в просторном холле, вверх из которого ведет широкая лестница. Рядом с лестницей стоит круглая стойка. За стойкой — миловидная, добродушная женщина. Она спрашивает мягко и певуче: «Желаете отдохнуть в раю?»

Котиков кивает. И протягивает ей какую-то странную картонку, похожую на игральную карту, с набитыми на ней странными цифрами и узором. Женщина ребром этой картонки проводит в щели какого-то аппарата и возвращает ее коменданту, попутно приговаривая, что входной билет в «Рай» стоит восемьдесят евро.

«Чего-чего?» — спрашивает Лаврентий Павлович своего чичероне. А тот небрежно отвечает ему: «Так здесь теперь деньги называются!» На что Берия недоуменно реагирует: «А что, в раю тоже деньги ходят?»

Но Котикову уже не до пояснений. Он подхватывает Лаврентия. Они устремляются вверх по лестнице. И попадают… в какое-то заставленное высокими шкафами помещение, напоминающее маршалу раздевалку знаменитых московских «Сандуновских бань».

«Разоблачайся!» — говорит комендант. И сам показывает пример. Его костюм и шикарные мундир маршала перекочевывают в шкаф. А взамен оба надевают белые махровые халаты и удобные резиновые шлепанцы. На руку Котиков прилаживает красный браслет. И поясняет: это значит, что у тебя все включено. И еда, и напитки…

«Все? — спрашивает Берия. — А женщины?»

«Их услуги оплачиваются отдельно», — поясняет Котиков.

«Значит, не все», — думает маршал.

Переодевшись, они спускаются по лестнице вниз, в некий, похоже, находящийся в цокольном этаже зал. В центре его находится большой бассейн. Такой большой, что посередине его имеется искусственный островок, с такой же искусственной, сделанной из какого неизвестного Берии материала пальмой.

«Это такая пластмасса», — поясняет Котиков.

Рядом с бассейном они видят плавно переходящий в зеркальные стены спортивный зал с тренажерами. Лаврентий Павлович смолоду был очень спортивным хлопцем, поэтому не удерживается и, усевшись на сиденье, несколько раз тянет на себя рукоять станка с прикрепленным чугунным грузом.

Путешествие продолжается. В голову наркому приходят разные мысли и сравнения.

«Похоже на римские термы, — заключает он, увидев сбоку от бассейна турецкий хамам, русскую баню и финскую сауну. — Все беленькое, чистенькое, душистое и теплое».

«Там на улице еще бассейны, сауны и массажные с душевыми, — поясняет его чичероне, показывая на стеклянную дверь, ведущую наружу. — А там, — кивает он в противоположную сторону, откуда раздаются характерные сексуальные стоны и всхлипы, — кинотеатр. Куда пойдем?»

Берия выбирает кино. Заходит в полутемный зал. И в мгновение ока вылетает оттуда обратно. Потому что на экране видит огромный возбужденный орган и «трудящуюся» над ним белокурую диву. Кроме того, в полупустом зале есть две пары. И они, кажется, тоже занимаются любовью.

Вылетев наружу, Лаврентий Павлович, отдышавшись, говорит коменданту:

«Что за бордель они тут устроили?» На что тот ехидно улыбается и поясняет: «Свободная любовь в чистом выражении».

И подает наркому несколько странных разноцветных бумажек. Поясняет: «Возьмите, это евро! Здесь все имеет цену».

Отдохнув в финской сауне, разогревшись на каменных скамьях хамама и сполоснувшись в душе, они в хорошем бодром настроении поднимаются по лестнице на главный этаж.

Котиков инструктирует шефа:

«Не торопитесь, Лаврентий Павлович, подождите, осмотритесь, выберите, что понравится. А то можете впустую потратить свои заряды. А потом жалеть!»

Берия сначала не понимает, о чем он говорит. Соображает только в тот момент, когда они с центральной лестницы входят в огромный ярко-красный зал. В центре его стоит круговая барная стойка. А вокруг нее, как на сцене или на боевой позиции, сидят обнаженные красивые молодые женщины, так сказать, всех расцветок.

Вокруг этой «арены» на приподнятом над залом подиуме стоят кожаные диваны, кресла, столики. За ними сидят одетые в такие же белые халаты мужчины. Они пьют напитки из длинных стаканов и рассматривают «товар». А «товар», расположившийся на площадке, с интересом посматривает по сторонам, болтает и ждет приглашения.

Берия в буквальном смысле слова очумевает от этой неприкрытой женской наготы и красоты. И… тушуется.

Комендант быстро-быстро провожает его на свободное место. Усаживает на широкий диван у стены. Приносит от барной стойки какой-то напиток и поясняет: «Спиртное тут не подают. Только соки, лимонады. Заботятся о здоровье клиентов».

«Какая уж тут забота? — усмехается про себя нарком. — Если бабы курят как паровозы!»

Проходит некоторое время. И первое «одеревенение» спадает. Берия через соломинку тянет лимонад и начинает постепенно разглядывать женщин. Первое, что он понимает для себя, — все они ухожены, красивы, молоды, привлекательны, желанны. Но их слишком много. Это как в художественном музее, где выставлены шедевры. Ты можешь переходить из зала в зал, любуясь ими, но по-настоящему оценить их не получается. Потому что в каждый надо вглядеться. Врасти душою.

Так и здесь. Красота требует тайны. Желание разгорается из любопытства. А здесь сидят перед ним десятки абсолютно нагих женщин. И взгляд скользит по обнаженным грудям, ногам, неприкрытым ягодицам, не цепляясь ни за что. Как будто он не в «цветнике», а в мясной лавке.

Берия исподлобья рассматривает «женский интернационал». А они, нисколько не смущаясь, сидят, как на смотринах, болтают о чем-то и исподволь ловят восхищенные мужские взгляды. Наконец блуждающий по женским прелестям взгляд наркома упирается в рослую белокурую красавицу, олицетворяющую ту арийскую расу, которую так пестовали лидеры нацистского рейха.

Она обворожительно улыбается в ответ на его пристальный взгляд. Поднимается с места и… направляется к ним, так сказать, в ложу. Подходит, подсаживается на диванчик. И, фамильярно улыбаясь, показывает безукоризненные зубы и говорит что-то на немецком языке. Нарком под халатом пожимает плечами. Выручает Котиков. Вступает с ней в разговор. А потом передает ему: «Ее зовут Хельга. Она работает менеджером в аэропорту. Иногда приходит сюда. Подзаработать. Если хотите, она вас обслужит».

У Берии перехватывает дыхание. Оказывается, все так просто в этом самом «Раю». Он кивает. И дальше все происходит как в сказке. Эта красавица, судя по всему, немка берет его за руку и тянет за собой на выход. По дороге у них происходит «задушевный разговор».

Белокурая спрашивает:

— Дойче? Инглиш? Итальяно?

Берия отвечает:

— Русский!

— О, Раша! Шпрехен зи дойч? Инглиш?!

— Найн! — наконец бормочет он, сообразив, о чем она спрашивает.

— Это ни-че-го! — по слогам произносит девушка. И добавляет: — Секс — интернациональ!

Судя по всему, для дела, которым они займутся, знание языка не требуется.

И действительно, девица поднимает его на третий этаж. В кабинеты. Берет ключ, открывает комнатку, и они оказываются в спальне, где на стене висит картина с обнаженной девушкой, а посередине стоит огромная кровать без одеяла, но с подушкой.

Дальнейшее напоминает маршалу прием у доктора в процедурном кабинете. Девица серьезно, по-деловому озвучивает ему ценник: «Натурал — 70, анал — 100, минет — 120». И Лаврентий Павлович все понимает без перевода.

Она снимает с него халат. Укладывает голого на «траходром» и начинает вручную поднимать «столбик термометра». Несколько движений и, почувствовав упругость крайней плоти, фокусница с помощью рта быстро и профессионально «пакует» его орган в прозрачный презерватив. Обезопасив «инструмент», Хельга окончательно доводит его до кондиции. Напрасно маршал пытается все это время активничать. На попытку поцеловать красотку, она строго прикрикивает: «Найн!» — и продолжает действовать точно по методике.

Проходит секунд двадцать, и пышногрудая Хельга, оседлав своего «конька», начинает скачку. Берия, сообразив, что от него во время процедуры ничего не требуется, молча лежит на спине, ожидая результата. Свои законные оплаченные пять минут удовольствия он все-таки получает. А довольная Хельга забирает деньги. После чего они спускаются снова в зал, где коротает время в разговоре со смуглой белозубой мулаткой генерал Котиков.

Берия присаживается на свое место. И начинает расспрашивать чичероне о царящих в здешнем раю порядках.

— Эти ночные бабочки что, все профессионалки, такие, как эта Хельга?

— Нет! Тут все смешалось, как в доме Облонских. Есть приезжие профессионалки из разных стран Европы и Азии. Они живут наверху, на четвертом этаже. А есть такие, как Хельга. Любительницы и… подзаработать. Эти приходят сюда на смену. Здесь все просто. К этому относятся по формуле: «Товар — деньги — товар». Такие нынче времена. Новый век, новые порядки. Забудьте про Достоевского с его бедными, но честными девушками, забудьте Куприна с его «Ямой». Никто не продается здесь за кусок хлеба. Это уважаемая профессия. Они все платят налоги, находятся под наблюдением докторов, имеют страхование. Есть, конечно, азиатки из бедных стран, которые пытаются заработать на хлеб. Но в основном тут женщины тоже получают удовольствие, не заморачиваясь моралью и нравственностью.

«Какое уж тут удовольствие!» — произнес Лаврентий Павлович, вспомнив только что состоявшуюся «процедуру».

«Ну, это немки, — заметил Котиков. — А вы попробуйте свежей клубнички из Азии, — и указал Берии на тоненькую, худенькую, косоглазую то ли японку, то ли китаянку. — Сухая щепка ярче горит!» — прошептал на ухо Лаврентию Котиков.

Девушка подмигнула ему своим узеньким черным глазом. И… через секунду Лаврентий Павлович почувствовал, как она «работает» под ним, умело вращая ягодицами…

А еще через секунду нарком, словно из-под воды, выскочил из своего эротического сна на поверхность. И даже слегка опешил, обнаружив себя сидящим в салоне транспортника и размышляющим на тему, что это было.

«Чертовщина какая-то! Похоже на наши санатории, где такие сценки разыгрываются частенько наяву. Но при чем тут деньги? Берлин? Все-таки у нас отношения более очеловеченные, что ли? А тут прямо какая-то медицинская тема… Как с механизмом имеешь дело…»

Но потом мысль его скользнула в привычное русло. К работе, к руде, к власти. И уже через пару минут Лаврентий Павлович забыл о том, что видел во сне.

А видел он в нем очищенный от всего наносного, голый мир отношений мужчины и женщины, который ждет Запад впереди.

«А как же тогда огонь, любовь?» — засыпая, спросил он кого-то. И грубый женский голос мадам полковника медицинской службы Надежды Павловны ответил ему: «А любовь русские придумали… чтобы денег не платить!»

И Берия мысленно ответил ей:

«Если у них такой рай, то и ада не надо…»

V

Заседания в Спецкомитете проходили регулярно. Решались сразу десятки сложных вопросов. Поэтому Лаврентий Павлович велел построить тут необычный стол. Перпендикулярно к рабочему пристыковал длиннющий «хвост», за которым сидели приглашенные и члены комитета.

Сегодня решался вопрос о строительстве предприятия по производству тяжелой воды. Предложение готовил академик Анатолий Петрович Александров.

Во время войны он занимался размагничиванием боевых кораблей, потом работал с диэлектриками и, наконец, занялся полимерами. Но трудные дела с получением ядерной взрывчатки потребовали его участия и в атомном проекте. Рекомендовал его Курчатов.

Махнев, сидящий первым в ряду за столом слева, докладывал о проекте. И пока шел этот доклад, Берия вспоминал, как принимал Александрова «на работу» и назначал директором Института физических проблем.

А все дело было в том, что до поры до времени эту должность занимал П.Л. Капица, с которым отношения у наркома не сложились. Должность предложили Александрову. Александров как человек порядочный и щепетильный не хотел быть штрейкбрехером и попытался от должности отказаться. Но сделал это оригинальным способом. Перед визитом к Берии он купил бутылку водки и хлебнул, а для запаха немного пролил на костюм. Явившись в кабинет к Берии, он стал убеждать наркома, что не может стать директором института потому, что «пьет горькую и не может себя преодолеть».

Берия его выслушал и долго смеялся. А потом сказал:

— А я знаю даже, где вы покупали водку и как полоскали рот!

А потом вручил Александрову приказ Сталина о назначении его директором Института физических проблем.

Махнев закончил свой доклад.

Берия взял в руки проект постановления и просто спросил, но не самого Александрова, а Махнева:

— А товарищ Александров знает, что опытная установка в городе Дзержинске взорвалась?

Махнев отвечает:

— Знает, товарищ Берия!

— И он свою подпись не снимает?

— Нет, не снимает, товарищ Берия!

Берия опять к Махневу:

— А он знает, что, если завод взорвется, он поедет туда, куда Макар телят не гонял?

Тут в разговор вступил сам Александров:

— Я, да, представляю, товарищ Берия!

— И вы свою подпись не снимаете, товарищ Александров?

— Нет, не снимаю! — вздохнул академик.

— Тогда будем строить завод! — И Лаврентий Павлович написал на постановлении «За. Л.Б.».

Все. Вопрос о строительстве на сотни миллионов рублей был решен.

Махнев отпустил академика и приступил к докладу по следующему вопросу.

* * *

Руда была найдена. Началась добыча. И параллельно надо было начинать строительство огромных предприятий по ее переработке, обогащению, доведению до кондиции. Проще говоря, по производству урана-235, а также плутония-239.

Так в русском городе Сарове начал расти центр атомной империи.

Выбранный людьми Берии Саров был удобен и с точки зрения производства, и с точки зрения секретности. Кругом — густые мордовские леса, есть железная дорога. А рядом огромные лагеря ГУЛАГа, где в наличии десятки тысяч бесплатных рабочих рук.

Местные жители только наблюдали, как на территории бывшей Саровской пустыни селятся новые странные жильцы, а в бывшей купеческой гостинице разворачивается конструкторское бюро.

Но называлось все это теперь не Саров. Саров исчез. Растворился в небытии. Теперь это был Арзамас-16. Или Москва-300.

Точно так же где-то на Южном Урале и в Сибири появились номерные комбинаты 813, 817, 865. А старинные городки Кыштым, Касли, Кирово-Чепецк, Глазов и так далее приобрели двойников с благозвучными названиями, под которыми скрывались новые объекты «Маяк», «Озерск», «Челябинск-40», «Свердловск-44», «Красноярск-26», «Зеленогорск».

И росла атомная страна от Сухуми до Новой Земли, от Ленинграда до Колымы.

Только на Южном Урале планировалось построить три комплекса. Условно говоря, завод А (графитовый реактор на естественном уране). Завод Б (радиохимический завод по выделению плутония-239 из облученного в реакторе естественного природного урана). И завод В (химико-металлургическое производство по получению особо чистого металлического плутония).

Что такое завод с точки зрения механики? Из доклада профессора И.К. Кикоина можно было узнать об этом многое.

«Завод должен состоять из 50 независимо работающих каскадов приблизительно по 130 диффузионных машин в каждом каскаде. Всего на заводе будет работать 6500 машин. Общая производительность завода 813 рассчитана на получение 140 г урана-235 в сутки (в пересчете на металлический уран).

На каждое производство нужны специалисты своего дела. И Лаврентий Павлович, не стесняясь, делает обращение к Сталину. Просит готовить проект постановления Совета Министров СССР, который предусматривает:

«Мобилизацию в 1947 г. с предприятий 30 министерств и из Академии наук СССР 207 человек инженеров, 142 человека техников и 1076 человек квалифицированных рабочих для укомплектования завода № 817 и первой очереди завода № 813…»

Далее заводу требуется:

«2. Выделение 200 человек рабочих, в том числе из ремесленных училищ 1000 молодых рабочих выпуска IV квартала 1947 г. и I квартала 1948 г. и за счет организованного набора в 1947 г. 1000 человек…»

В своем докладе Кикоин просил организовать и новые ремесленные училища, которые будут обеспечивать заводы квалифицированными кадрами. Но, конечно, главное — нужны были специалисты-физики в огромном количестве. А их не было. Значит, надо было учить. Создавать специальные группы.

Так родилось новое постановление № 7572 сс/оп:

«…В целях обеспечения квалифицированными кадрами лаборатории № 2 Академии наук СССР и научно-исследовательских учреждений, работающих совместно с ней по специальным заданиям ГКО в области физики атомного ядра, Государственный Комитет Обороны постановляет:

1. Обязать Комитет по делам высшей школы при Совнаркоме СССР (т. Кафтанова) и Наркомпросс РСФСР (т. Потемкина) обеспечить выпуск из Московского государственного университета физиков по атомному ядру в декабре 1945 г. — 10 человек, в 1946 г. — 25 человек и в дальнейшем — не менее 30 человек ежегодно…»

Не мог обойтись Лаврентий Павлович и без военно-строительных частей:

«3. Передачу заводам № 817 и 813 по окончании строительства сроком на два года двух строительных батальонов по 1500 человек в каждом».

Батальоны эти нужны были, чтобы строить в атомных городах жилье, детские сады, магазины, театры, школы.

А дальше происходило вот что. Люди в разных концах страны получали повестки, по которым являлись в присутственные места. Там им сообщали, что в такой-то день и час им надлежит прийти на вокзал, сесть в определенный поезд и ехать до определенной станции, где им сообщат, куда дальше двигаться. А впереди были секретные зоны и города, в которых их ждала новая жизнь.

* * *

На месте в первую очередь им рассказывали, что они обязаны хранить в секрете все, что узнают в этой новой жизни. Адрес, род деятельности, имена других сотрудников — все или почти все держалось в секрете. Могли даже фамилию присвоить другую.

Секретность здесь была тотальная. Она распространялась на всех и вся. Тем более — на работающих в атомном проекте людей из высших эшелонов власти.

В целях секретности даже должности ближайших помощников Берии были изменены. По официальным документам они занимались вопросами развития сельского хозяйства…

Вот и Лаврентию Павловичу приходилось потеть даже при таком простом деле, как рассылка протоколов заседания Специального комитета.

В верхнем углу документа он написал: «Опросом. Членам Специального комитета». И поставил инициалы «Л.Б.».

Дальше ему предстояло заполнить такую форму:

«1. О перевозке из… к…

(Груз № 1)

В дополнении к решению Специального комитета от 4 августа 1949 г. (протокол № 83) возложить на товарища Завенягина руководство доставкой из конструкторского бюро № на учебный полигон №».

И так далее. Сделано все это для того, чтобы никто, даже машинистки, а уж тем более шпионы, не могли понять, о чем здесь говорится. Пробелы он заполнил сам от руки. И лично или через спецсвязь собирался отправить эту бумагу Сталину. И только они будут знать, о чем идет речь.

А речь в этот раз шла о перевозке заряда и взрывателей из конструкторского бюро на полигон.

Само изделие, которое они должны изготовить, называлось в целях конспирации «Реактивным двигателем Сталина», РДС. Правда, ученые, которые вообще любят все называть по-своему, расшифровали его как «Россия делает сама».

Физики любят шутки. И люди они не только знающие, но и веселые, с юмором, особой свободой мысли. Берия им не мешал юморить. Главное, чтобы работали с огоньком, с вдохновением. А сказочки о том, как они попадают в атомные города… Что ж, он и сам их любит послушать.

Недавно Курчатов рассказывал, как один из молодых специалистов, принятых на работу в проект, обмишулился.

Обычно приглашенным давали пропуск, на котором было указано, куда они должны явиться и ждать сопровождающего сотрудника. Одному такому был дан адрес: Москва, Главпочтамт, почтовый ящик № 49. Он все понял в буквальном смысле слова. Пришел на почтамт, увидел там почтовый ящик под номером сорок девять. И… стоял возле него целый день в ожидании…

Но шутками тут не отделаешься. Письма писать с режимных объектов не разрешалось. Родственникам приезжать — тоже. Звонить по телефону — только в исключительных случаях. И не с городского телефона в квартире, а только по предъявлении документа с телефонной станции. Вокруг объектов стоял забор. По периметру его охраняли военные. А воздушное пространство — ракеты. Внутри отделы, работавшие рядом, не должны были знать, чем занимаются соседи. Документы хранились в сейфах. Утром получи — вечером сдай под расписку.

Рассказывать «на воле», чем занимаешься, — боже упаси!

Один начальник отдела капитального строительства поехал в командировку в Москву да по пьяни и рассказал, чем занимается на военном объекте. Получил восемь лет.

* * *

Зато условия для работы внутри атомных городов создавались максимально комфортные. За этим Лаврентий Павлович следил строго. Обычно он приезжал на поезде в своем специальном вагоне к месту строительства и начинал, что называется, «разбор полетов».

Однажды он приехал на объект, где обогащается уран. Приехал, потому что из-за просчетов в первых конструкциях диффузионных машин, что изготовлялись в славном городе Горьком, были допущены конструктивные недочеты. И они не могли обогатить уран по изотопу-235 до нужных 90 процентов.

Три классных вагона его поезда были отцеплены от состава и поставлены на путях напротив здания дирекции завода.

Начались шумные совещания прямо в вагоне наркома. А затем, для полного понимания картины, руководителей стройки, научных сотрудников и представителей эксплуатационных служб по очереди стали вызывать к наркому «на ковер».

Берия понимал, что само его появление уже вызывает, с одной стороны, ужас работников, а с другой — заставляет их «шевелить мозгами» с огромной скоростью. Поэтому он старался много не говорить, а уж тем более не распинать людей, находящихся в стрессе. Он в основном молчал. Но обязательно задавал всегда только один вопрос:

— Почему плохо работает комбинат? И не выдает нужную продукцию?

Ответы были разные. В зависимости от них он принимал и решение. Все ждали репрессий. Шептались, что провинившихся загрузят в стоящие рядом вагоны и отправят на Колыму. Но этого не было.

Он просто снял директора с должности. И отправил обратно в центр. Но сам его приезд, стресс от него оказались благотворными. В деле разобрались. Проблема на этот раз оказалась в коррозии.

Но частенько было другое. Люди жаловались на тяжелые условия, нехватку всего. И тогда он быстро и четко принимал необходимые решения.

Обнаружив, что специалисты в Сарове ютятся в монастыре в тяжких условиях, он дал указание создать специальное подразделение, которое бы занималось строительством жилья. За три года оно построило около двухсот жилых домов разных по вместимости и по наполнению. Из щитов, кирпича, бруса.

В стране свирепствовал голод. И людей надо было просто нормально кормить. Сам Сталин следил за нормами отпуска продовольствия.

Берия ходил к нему с запиской, в которой, например, значилось, что рабочим и ИТР Яхимовского комбината надо выдавать ежемесячно:

«…дополнительного питания:

спецпитания по списку № 01–50;

вторых горячих блюд со 100 г хлеба — 500;

литер «А» с абонементом — 5;

литер «Б» с сухим пайком — 25».

На комбинате, где вырабатывался плутоний, он выбил «в виде исключения, учитывая особое значение завода», льготы по зарплате, надбавку за выслугу лет. 10 процентов за первый год и по 5 за каждый следующий. Установил персональные должностные оклады для специалистов высокой квалификации.

Кроме того, им выдавались ссуды на обзаведение. По три тысячи рублей.

В нищей стране им оплачивали стоимость путевок в санатории.

И потом, частенько наезжая на Южный Урал, Берия интересовался, как они живут. По мере возможностей старался помочь чем мог.

Ванников попросил, чтобы работникам продали за наличные деньги строго нормируемые товары, как то:

«1. Ботинок рабочих и сапог кирзовых — 1000 пар.

2. Галош — 800 пар.

3. Сапог резиновых — 300 пар.

4. Валенок — 300 пар.

5. Полотна льняного — 5000 метров.

6. Одеял шерстяных — 500 штук.

7. Посуды разной — 23 т.

8. Посуды стеклянной на 10 тыс. рублей.

9. Полушубков — 500 штук.

10. Х/б ткани для пошивки белья — 2350 м».

И он написал резолюцию «Согласен». Он знал, что на это решения Сталина не потребуется. Но все-таки уведомлял Хозяина о ситуации и льготах, которые дал людям.

Так уж получилось с самого начала, с тех постановлений о премировании, о нормах отпуска продовольствия, что жизнь в закрытых городах была намного сытнее и комфортнее, чем во всей огромной бедной до нищеты стране. Потому что в этих городах и почтовых ящиках делалось самое важное в то время дело. Ковался атомный щит страны под названием «СССР».

VI

Говорят, «седина в бороду — бес в ребро». Вот ему и полвека. Лаврентий Павлович растолстел, оплыл. Забыл о спорте.

Но у каждого человека есть своя ахиллесова пята. Несмотря на свой возраст, он все так же был горяч и неутомим.

Поговорка «Старый конь борозды не испортит, хотя пашет мельче», к нему не относилась.

В последнее время он совсем «распустился». Способствовала этому и атмосфера послевоенной Москвы, где женщин было много, а мужиков «с гулькин нос». Помогала и его репутация «ходока». Так что «распущенность» его приобрела какие-то совсем причудливые формы… Ему уже не хватало привычных подруг, хотелось чего-нибудь эдакого, экзотичного.

После войны московское общество стало мало-помалу трансформироваться. Некоторые из особенно красивых женщин поняли, что время уходит, а стоящего мужичка подцепить не удается, и со свойственной им предприимчивостью и готовностью выжить любой ценой принялись обхаживать иностранцев, которые поселились здесь во время и после войны. Иностранные диппредставители, корреспонденты, торговцы стали «предметом забот» неизбалованных мужским вниманием москвичек. Так появлялось то, что впоследствии назовут емким словосочетанием «валютная проституция». Со всеми ее атрибутами.

Лаврентий Павлович, как «медведь на пасеку», «ввалился» в этот особый узкий мир, в котором царили несомненно самые красивые девушки и женщины столицы. Кого только среди них не было! И жена помощника американского атташе Анна Данкевич, знаменитые на всю Москву дамы полусвета Ольга Абрамкина, Валерия Горбунова, Ника Шуйская, Диана Субботина, Валя Катушонок.

С ними он расплачивался по-разному. Кому-то давал пропуска на Красную площадь и билеты в Большой театр, где можно было «работать», искать клиентов. Кому-то решал бытовые проблемы, помогая получить квартиру, прописку в столице. Кому-то даже помог освободить из тюрьмы осужденного за хищения мужа…

Для расчетов с постоянными подругами Лаврентий Павлович держал у себя в кабинете целый гардероб с импортными дамскими вещами и бельем.

А иногда Берии приходилось отделываться от слишком назойливых подруг, просто отправляя их куда подальше.

Чтобы окончательно не запутаться в бабах, он приказал Рафаэлю Саркисову вести список дам, в котором указывались фамилии, адреса, телефоны.

Если у дам возникали «проблемы», он их решал. Так как официально аборты в стране были запрещены, Лаврентий Павлович наладил эту работу «подпольно», через поликлиники МВД.

* * *

Почти каждый вечер он разъезжал со своими верными «нукерами» по улицам Москвы.

Огромный черный автомобиль медленно двигался вдоль тротуаров, а сидящий в роскошном салоне Берия рассматривал совершающих променад, а проще говоря, гуляющих женщин.

— Свеженькую девочку хочу! — нетерпеливо бормотал он.

Девочку так девочку. И охранник старательно разглядывал прохожих.

— Вон смотрите, Лаврентий Павлович!

— Нет! Эта слишком длинная. Я хочу маленькую, беленькую!

— А вот смотрите, какая молоденькая, свеженькая и спелая красавица! — обратил Надарая внимание шефа на идущую в магазин по Малой Никитской школьницу в коричневой форме с белым фартуком.

Берия глянул и почувствовал какое-то шевеление в животе, постепенно переходящее в жгучее, неотступное желание. Он нашел то, что хотел. Девочка, несомненно, была метиской. Черноволосая. Но с белой-белой кожей. Стройная, свежая. Кровь с молоком.

«Грузин и русская? — подумал он. — Или с примесью армянской крови». Посмотрел, как легко летит она в этот весенний вечер по тротуару с авоськой в руках, и толкнул Саркисова в плечо: «Действуй!»

Саркисов подождал на тротуаре, пока девушка сделает покупки. И когда она тронулась обратно домой, пошел следом…

* * *

На следующий день адъютант сходил к ней на квартиру. Выяснил, что ей шестнадцать лет. Зовут ее Валя, а фамилия Дроздова. Что у нее недавно умерла бабушка. И очень сильно болеет мать.

Действуя по заранее намеченному сценарию, Рафаэль сказал, что спасти ее маму может только один человек. Его товарищ. «Очень большой работник, добрый человек, который любит детей и помогает всем больным». И что надо ей встретиться с ним, для чего непременно надо приехать к нему домой в особняк на Малой Никитской.

Поехали они вместе.

Зашли в дом, прямо в большую столовую. Красавица-школьница, увидев окружавшую ее роскошь, слегка заробела. Но потом вроде освоилась. Через минуту к ним вышел Лаврентий Павлович, показавшийся Ляле, как окрестил ее Саркисов, старым-престарым. Лаврентий Павлович включил все свое обаяние. Ласково поздоровался. Заглянул в глаза и сказал:

— Не надо плакать! Маму вылечат! Все будет хорошо! — при этом «добрый дедушка» ощупывал ее плотоядным взором, который и пугал и одновременно чем-то манил девушку.

Подали роскошный обед из пяти блюд. Некоторые Ляля видела только на картинках в книжке «О вкусной и здоровой пище». Лаврентий Павлович подливал ей в бокал красное терпкое вино. От него кружилась голова, и все становилось легко и чудесно. Когда Ляля совсем сомлела, Лаврентий Павлович поднялся со стула, подхватил девушку на руки и понес ее в спальню. Услужливый Саркисов вовремя открыл дверь…

* * *

…Девочка рыдала. Смущенный Берия бормотал:

— Подумаешь! Ничего не случилось, а то досталась бы какому-нибудь сопляку, который не оценил бы.

Сам Лаврентий Павлович оценил — и бархатную прохладную кожу, и теплые ласковые руки, и нежный голосок, а главное, юную свежесть своей новой подруги. Так оценил, что у него кружилась голова рядом с нею. И мгновенно появлялось желание оказаться снова в постели.

Но, как говорится, делу — время, а потехе — час. Перед тем как выпустить ее из дома, они в два голоса — Берия и Саркисов — толковали ей никому не говорить ни слова о том, что произошло. Особенно матери. А то им обеим придется плохо.

Ляля понимала, что имеет дело с большим человеком. Об этом говорило все: обстановка в доме, обслуга, охрана, автомобили. «Но шила в мешке не утаишь». Через пару дней матушка обо всем узнала.

Горячая восточная женщина с говорящей фамилией Акопян, приехав в особняк, ворвалась к маршалу. И… дала ему пощечину. Затем, как водится, стала угрожать, что напишет на него жалобу Сталину.

Берия струхнул. Но заявил, что, куда бы она ни писала, в конечном итоге все заявления придут к нему. А потом пригрозил, что, в случае чего, он их сам уничтожит. Конечно, в данном деле никого он убивать не собирался. Наоборот, девочка ему пришлась не только «по телу», но и по душе. Проще говоря, грозный соратник вождя влюбился, как это часто бывает на склоне лет. Ну а бабы потрещали и, выторговав себе выгодные условия, успокоились.

Поселил он Лялю в «золотой клетке» на бывшей даче своего зама Обручникова. С обслугой, питанием, обстановкой. И стали они жить-поживать да добра наживать. Лаврентий Павлович наезжал к ней «для любви и дружбы». «Теща» пекла ему пироги.

И так понравилась ему эта жизнь, так хорошо и спокойно было народному комиссару в этом «гнездышке» с молодой любовницей, что стал он подумывать о совместной жизни.

Наконец-то он достиг того самого состояния гармонии, которое обещал ему лама Доржиев в своем бессмертном трактате об искусстве восточной любви. То, что стареющий маршал безуспешно искал, пробуя сотни женщин, теперь он обнаружил в одной. И так они приспособились друг к другу, так спокойно было с нею, что постепенно начали сходить на нет его многочисленные связи. Берия, как сытый кот, все еще иногда «играл» с подвернувшимися «мышками», но уже не было в нем того охотничьего азарта, того страстного желания покорить, удивить, которое гнало его от женщины к женщине всю жизнь.

Скоро его беленькая птичка забеременела. Лаврентий Павлович по старой привычке, применявшейся к другим подругам, пытался отправить ее на аборт, так как не хотел даже на время лишать себя постельных утех. Но «теща» и пассия встали стеной. И в конце концов, он махнул рукой: «Рожайте!»

Родилась девочка.

Тут опять взыграло ретивое. Он решил отдать ее на воспитание «в деревню». Но теперь они уже прочно заняли свои позиции в его доме и в его душе. Девочка росла при маме.

Нарком поломался, поломался и стал подумывать, что надо развестись со старой женой и оформить новый брак с Лялей.

* * *

Как-то раз старый товарищ Лаврентия Павловича и новый министр госбезопасности Абакумов, посмеиваясь, рассказал Берии об одном интересном случае:

— Пару лет назад в Москве мы накрыли антисоветскую кучку вшивых интеллигентов. Они собирались на квартире у неких Добровых. А мы эту точку специально держали как приманку. Место, где они могли болтать, чесать языками. Среди них оказался писателишка по фамилии Андреев. Они обсуждали его роман под названием «Странники ночи». Он подразумевает в нем, что русские люди как бы странствуют через ночь. А ночь — это советское время. Арестовали мы их по 58-й статье. Обвинили этого Андреева в создании антисоветской группы, антисоветской агитации и террористических намерениях. Короче, целый букет.

Поскольку как раз в это момент высшую меру отменили, то дали двадцать пять лет тюрьмы. Так вот, этот писатель оказался интересным таким чудиком. Одни говорят, что он сумасшедший, псих. Потому что рассказывает о том, что держит связь с какими-то высшими силами. Ангелами-даймонами, Махатмами. Якобы он, вернее его душа, летает в космос. Короче, явная шизофрения, бред, галлюцинации. Другие же специалисты утверждают, что он философ, мистик. А самое главное — пророк, оракул. И небесные силы покровительствуют ему, давая озарения, видения будущего… В частности, он что-то толкует о том, что в России история такая полосатая. То, мол, идет красная полоса, то синяя. И сейчас, мол, наступает синяя…

— Он что, как Распутин, что ли, предсказывает? — поинтересовался Берия. — Тот тоже говорил, что Россия после его смерти пойдет вразнос, будет хаос, революция. И… царя убьют.

— Нет, он так прямо не говорит. У него всякие существа — Демиурги, Люциферы, Гагтунгры, Уицраоры действуют.

— А это еще что такое?

— Ну вот он, как докладывает камерная агентура, называет так демона государственности. Этот демон, мол, и орудует в стране через свои человекоорудия…

— Да! Интересный тип. И где он сейчас?

— Во Владимирском централе. Можно сказать, сидит в «литературной шарашке». Пишет книги. Те-то его вредоносные сочинения мы уничтожили. А он опять пишет…

— Интересно! — повторил Берия, который еще с 1930-х годов помнил разного рода мистиков и буддистских монахов. — Организуй-ка ты мне встречу с этим кудесником, любимцем богов.

* * *

Перед ним стоял извлеченный, точно из бездны, из общей камеры внутренней тюрьмы с ее парашей, железным «намордником» на окне и нарами человек. Человек в полном смысле этого слова. Несмотря на арестантскую робу, грубые ботинки.

Видно было, что это интеллигент. Высокий, легкий, очень худой и смуглый. С тонким лицом, высоким лбом, узкими губами и узкими глазами. Лицо было аристократическое, а вот руки — мужичьи, корявые, с толстыми грубыми пальцами.

— Заключенный Андреев доставлен по вашему приказанию! — пробубнил вертухай. И вышел.

Они остались один на один. Всесильный «Сатрап», как звали Берию в определенных кругах. И мистик, мечтатель, вольная птица.

— Ну что, товарищ Андреев? — сказал Берия, посверкивая пенсне, которое он надел, чтобы лучше видеть реакции писателя. — Я слыхал, вы пророчествуете, предвидите будущее?

Заключенный пожал плечами, ожидая, что будет дальше. Видно было, что это человек тертый, прошедший через все узлы и конвейеры механизма под названием «следствие». А это бесконечные ночные допросы, стояние часами «на правеже», угрозы, а может, и пытки. Пережил он и «самый гуманный в мире» советский суд, который только по счастливому стечению обстоятельств не приговорил его к «высшей мере». С таким непросто было говорить.

— Вы все также продолжаете не принимать советскую власть? Считаете Россию погубленной, товарища Сталина — чудовищем? А? — грозно вопросил министр.

— Я не могу стать на позицию полного и безоговорочного принятия советского строя, — наконец твердо проговорил Даниил.

Берия хотел было по привычке продолжить разговор в том же тоне, но по отсутствующему взгляду Андреева понял, что так он ничего не добьется. И сменил тему:

— Впрочем, это никакого значения уже не имеет. Я пригласил вас поговорить о вашем даре. Говорят, вы как-то особенно видите мир. Полосами. Это так?

Андреев сначала медленно, а потом все быстрее, разгораясь, начал говорить о том, что каждая эпоха имеет свой цвет. Древние времена можно назвать лиловыми. Они то синие, то красные. Но в каждом, даже самом чистом, цвете есть примесь. Например, эпоха Александра Первого Благословенного была сплошь синей. Однако в ней уже накапливались красные силы — декабристы. И сейчас, когда кажется, что к власти пришли сплошь вопиюще красные силы, снова появляются синие. Они проявляются везде. Даже в человеческих аурах.

Берии стало интересно, и он спросил:

— Вы видите ауры?

Заключенный смутился, но ответил твердо:

— Да, вижу!

— И мою?

— И вашу тоже!

— И что в ней тоже есть ваши синие оттенки?

— Я вижу в вашей ауре алый цвет — это огромная энергия и воля. Вижу творческий аспект, который подавлен. И самый краешек — зеленый — желание гармонии. Но аура ваша загрязнена, а в центре ее все растущее черное облако. Это говорит о плохой карме, которая рано или поздно вас настигнет…

— Интересно, — заметил Лаврентий Павлович.

Как и большинство советских людей, он называл все эти мистические разговоры пустым времяпрепровождением. Но в душе был полон страхов и суеверий.

— И что же мне надо сделать, чтобы избежать плохой кармы?

— Человек даже с очень тяжелой врожденной и приобретенной кармой, а у вас она, судя по тому, что вы родились в бедной крестьянской семье, в совершенно глухой провинции, — врожденная, может избежать ее последствий, если будет изменяться и духовно расти быстрее, чем последствия плохой кармы его настигнут. Но вы родились во времена одичания человечества, да еще и усугубили свою жизнь… — Даниил умолк, понимая, что то, что он скажет, может разгневать наркома.

— Не бойтесь, говорите правду! — У Берии от волнения усилился грузинский акцент.

Андреев выдохнул. Но продолжил:

— Личным участием в убийствах, репрессиях, беззакониях тридцатых годов…

— Этого уже изменить нельзя! Это прошлое.

— Но оно влияет на ваше будущее. Оно может оказаться печальным.

— И что же делать?

— Меняться. Молиться. Но главное в вашей жизни — это поступки и решения. Впереди большие, очень большие перемены. Вы можете успеть изжить черноту… А можете… и не успеть.

Берия был впечатлен. Он уже давно думал об этом. Сталин стареет. Болеет. Война подкосила его силы. Он еще держится. Но впереди… Что впереди? Неизвестность? Нет!

Он, Лаврентий Берия чувствовал, что эпоха «отца всех народов» заканчивается. Что-то менялось в стране и в мире. В самом воздухе страны. Это вызывало страх вождя и желание остановить время, вернуть ужас, с помощью которого он управляет. Отсюда все эти бесконечные дела — о врачах-вредителях, о безродных космополитах, о ленинградской парторганизации.

Но он, Лаврентий Берия, еще полон сил. Он должен идти дальше. Думать о будущем. Кстати говоря, не только о своем.

В чем-то прав этот сумасшедший. Или пророк. Надо меняться. Соответствовать времени.

«Может, спросить его конкретно? Что он видит там, впереди? Нет, лучше не спрашивать. Надо просто работать. Просто двигаться. Делать свое дело. Свою бомбу…»

Берия вызвал конвоира. Даниила увели. У него впереди был длинный срок. И еще с десяток лет жизни. Пусть в камере, но жизни, насыщенной и по-своему интересной. А вот у него, у Лаврентия Павловича, второго человека в государстве… Что у него впереди? Нет ответа.

Задумчивый нарком долго ходил по кабинету, размышляя о том, что только что услышал.

VII

За эти месяцы они прошли гигантский путь. Уже работали урановые рудники, добывали руду, которая свозилась со всех концов гигантской империи в места обработки и обогащения.

Пройден этап с первым экспериментальным ядерным реактором. (Этот ураново-графитный монстр, в просторечии называемый «котел», имел оригинальную конструкцию, да и размеры его были весьма впечатляющими.)

Параллельно в разных частях страны росли новые комбинаты по уже промышленной переработке сырья. На них монтировались сотни тысяч тонн уникального оборудования.

Курчатов написал ему, Лаврентию Берии, очередную докладную записку о том, как будет работать комбинат № 817:

«Первоначально в «котел» закладывается 150 тонн металлического урана, и в течение первых двух месяцев выемка облученного урана не производится. Затем ежедневно выгружается тонна облученного урана и вместо выгружаемого закладывается тонна свежего металлического урана.

Химический цех будет перерабатывать в день тонну металлического урана, выделив урановые соли, из которых после 200-дневного хранения будет вновь выплавляться металлический уран для закладки в «котел», и выдавать металлургическому заводу «В» 250 граммов смесей, содержащих 100 граммов плутония. Окончательной продукцией комбината будет металлический плутоний в количестве 100 граммов, выдаваемый металлургическим заводом «В».

Решением правительства намечено ввести в действие в сентябре 1948 года металлургический завод «В», и, следовательно, в декабре 1948 года будет накоплено 6 килограммов плутония — количество, достаточное для снаряжения одной атомной бомбы…»

Но, как говорится, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги».

Первая промышленная установка для производства плутония, названная ласково «Аннушка», оказалась капризной, как женщина, и создала множество хлопот своим создателям.

Частыми были случаи, когда в каналах установки спекались материалы, разбухали урановые блоки и тогда появлялись «козлы». Их приходилось ликвидировать. При этом страдали работники. Получали повышенные дозы радиации. Болели. Люди жертвовали своей жизнью в буквальном смысле этого слова, но упорно шли к цели — получению материала Z, как именовался плутоний в секретных документах. Нарабатывался путем проб и ошибок бесценный опыт.

Тем временем конструировавший бомбу Харитон предложил свою, отличную от американской, более эффективную концепцию. Если у американцев переход через критическое состояние осуществляется просто посредством выстрела одним телом урана-235 в другое, то Юлий Борисович предложил обжимать плутониевый шар посредством взрыва шара из смеси тротила и гексогена.

В старинном русском городе Сарове целыми днями гремели взрывы. Испытатели на площадках КБ-11 добивались идеального срабатывания 32 взрывателей. Надо было, чтобы плутониевый шар оставался идеально ровным и только чуть-чуть уменьшался в размерах. В таком случае шар из плутония перейдет в надкритическое состояние.

Берия давно знал, какой будет бомба. Главный элемент ее — шар из плутония. В него вставят нейтронный источник. Вокруг кольцо из отражателей нейтронов, сделанных из урана. Сверху слой алюминия. На нем 32 пирамидки из смеси тротила и гексогена. Все взрыватели срабатывают одновременно. Плутониевый шар внутри этой «матрешки» сжимается. И начинается цепная реакция. Она дает атомный взрыв.

Естественно, вся эта конструкция заключается в корпус авиабомбы, обеспечивающей правильный полет. Внутри корпуса помещается электроустановка для производства взрыва взрывчатого вещества (тротила и гексогена), высотный взрыватель, обеспечивающий осуществление взрыва по заданной высоте. А также особое приспособление для самоликвидации бомбы.

* * *

Под Ногинском тем временем уже летали старенькие Пе-8. На них испытывались макеты тех бомб, что делает Харитон.

Вот из-за этих испытаний он вчера получил нагоняй от вождя. Дело было на очередном ночном заседании. Иосиф Виссарионович ходил с трубкой по кабинету и вспоминал события начала войны. Сетовал, что военные тогда не докладывали ему обо всем, что происходило, из-за чего Гитлер его и обманул. Потом, по ходу рассуждений, он обратился к наркому:

— Разве руководитель страны не должен знать все? А, товарищ Берия?

Лаврентий Павлович испугался такого тона. Но ответил четко:

— Конечно! Товарищ Сталин.

— Сидите пока, — сказал Сталин, двигаясь вдоль стола. — И подробно доложите нам, что случилось на испытаниях в Ногинске. И почему вы нам не сообщили об этом?

Пришлось готовить объяснительную, в которой он писал, что в соответствии с постановлением № 652–227 ВВС поручено провести испытания макетов тех изделий, что проектируются профессором Харитоном.

«Вес этих авиабомб — 5 тонн, диаметр — 1,5 метра, длина — 3,35 метра. Чтобы обозначить точно время и место падения авиабомб они снаряжены 15 кг тротила…»

Затем он подробно описал, как прошли испытания.

Самолеты сбросили их с высоты семь и четыре тысячи метров. Макеты пролетели нормально. При ударе о землю взорвались как положено. Но при посадке одного из самолетов загорелся мотор. Машина успела приземлиться. Экипаж покинул ее. После чего произошел взрыв и пожар.

Дальше Берия писал, что

«по договоренности с т. Булганиным расследование обстоятельств и причин гибели самолета производит Министерство вооруженных сил. Результаты будут вам доложены т. Булганиным».

То есть он показал, что авария произошла по другому ведомству. Но он все знает о ней.

Сталин в принципе остался доволен. Он тоже показал, что имеет свои источники информации. И тщательно следит за делами. Понравилось ему и то, что все слова в докладной об изделиях и фамилия Харитона написана Берией самолично от руки. То есть секретность соблюдается.

Берия же еще раз убедился, что надо быть в курсе всего. А главное — начеку.

* * *

Но сейчас не это заботило его. Первая установка «Анна» работала по поговорке «первый блин комом». И надо было решаться на смелый, отчаянный шаг. Строить еще более мощный реактор, так как полагаться на первый нельзя. А это опять бешеный темп, аврал, затраты. Но делать нечего. Стране требовалось много, очень много плутония. И надо в Челябинске-40 начинать растить атомного гиганта под условным названием «Иван».

11 декабря 1948 года с подачи Берии было принято решение о строительстве нового мощного реактора под шифром «здание № 301».

Только котлован под него уходил в глубь земли более чем на пятьдесят метров… Это было гигантское сооружение не только по размерам, но и по насыщенности механизмами, приборами, кабелями…

* * *

Лаврентий Павлович, как и Иосиф Виссарионович, твердо знал, что «кадры решают все». И поэтому, когда на стол к нему легла записка Курчатова, здорово обеспокоился.

«Докладываю, что за последнее время резко ухудшилось состояние здоровья тов. Харитона Ю.Б.

Обследование в центральной поликлинике Министерства здравоохранения СССР показало, что имеет место функциональное расстройство нервной системы и сердечной деятельности (пульс 120 уд. в минуту) при общем сильном переутомлении и истощенности организма. По заключению главного врача поликлиники д-ра Сосьяна необходим перерыв в работе тов. Харитона для санаторного лечения.

Я считаю возможным предоставить Ю.Б. Харитону отпуск на полтора месяца.

Прошу вашего решения и помощи.

Академик И. Курчатов».

Ни минуты не колеблясь, Лаврентий Павлович наложил резолюцию: «Т.т. Чадаеву и Бусалову. Обеспечить всем необходимым».

Потому что такие кадры действительно решали все.

VIII

Поиски места продолжались недолго. Исходили из американского опыта. Те взрывали в пустыне. Выбрали территорию подальше от населенных мест, лесов, полей, в бескрайних степях Казахстана. Для конспирации площадку назвали «Горной станцией».

В середине 1947 года Завенягин со товарищи докладывал:

«Из всех перечисленных площадок наиболее удовлетворяет требованиям для организации Горной станции площадка № 1 в р-не р. Иртыш в 170 км западнее г. Семипалатинск.

Эта площадка совершенно пустынна, центр площадки диаметром 20 км окружен грядой холмов до 40 м и выше. Площадка имеет хорошие естественные грунтовые дороги и вполне обеспечена водой. На самой площадке имеется естественный аэродром, пригодный для эксплуатации транспортной авиации и средних бомбардировщиков. Для эксплуатации тяжелых бомбардировщиков возможно использование существующего аэродрома гражданского воздушного флота, удаленного от г. Семипалатинска на 6 км.

К недостаткам этой площадки относятся удаленность ее на 170 км от железной дороги и наличие в г. Семипалатинск китайского консульства, которое, по нашему мнению, должно быть оттуда удалено. Весь материал по обследованию указанных районов прилагается.

Просим утвердить для строительства Горной станции площадку № 1 в районе Иртыша.

А. Завенягин, М. Воробьев, М. Садовский, А. Александров, П. Романович»

Берия утвердил. Но этим дело не кончилось. Ученые выбрать могли, а вот обустроить «Горную станцию» им было не по силам. Тут нужны были другие люди — умеющие строить и взрывать. Так что пришлось передавать площадку в ведение военных.

Уже через пару месяцев вышло еще одно постановление:

«1. Передать Горную станцию Министерству вооруженных сил СССР (т. Булганину), переименовав ее в Учебный полигон № 2 Министерства вооруженных сил СССР. Передачу произвести в недельный срок.

2. Утвердить общую штатную численность управления и частей Учебного полигона № 2 в количестве 1500 военнослужащих и 333 вольнонаемных…

3. Возложить на Первое главное управление при Совете Министров СССР (т. Ванников) комплектование полигона научными кадрами и участие в подготовке к проведению исследований, возложенных на Учебный полигон № 2…»

Этим ключевым решением навсегда, намертво был закреплен для работы с ядерным оружием тандем из ученых и военных.

* * *

Делали быстро. Многое приходилось доводить до ума на ходу и запускать производство, что называется, «с колес». Бывало, что возникали критические ситуации. Их надо было разрешать. Что он, Лаврентий Павлович, и делал. За три года работы КБ-11 сконструировало сферический заряд, систему автоматики, корпус, блок зажигания. Начались заключительные испытания. И… выяснилось, что не срабатывают радиодатчики, необходимые для подрыва изделия.

Конечно, сразу начались поиски виноватых.

«Радиодатчик ЦКБ-326, так же как и бародатчик ОКБ- 700, предназначался для подрыва изделия в воздухе на заданной высоте, но КБ-11 считало до сих пор, что радиодатчик должен был являться основным прибором для подрыва изделия, а бародатчики — дублеры. Однако ЦКБ — 326 (т. Скабирко) не справилось с возложенной на них задачей и до сих пор не дало сколько-нибудь удовлетворительного решения. Все радиодатчики, вмонтированные в изделие РДС-1, на летных испытаниях не работали — дали полный отказ…»

И дальше руководство Спецкомитета требовало наказать конструктора А.И. Скабирко.

«Что они ждут от него? Арестовать специалиста? Загнать в лагеря? — думал Берия. — А кто будет работать?

Нет, пусть уж они сами займутся этим делом, а не перекладывают решение на него». И он написал соответствующее распоряжение:

«Почему этот вопрос возник только сейчас? По-видимому, ни 1-й Главк, ни министерство серьезно не интересовались разработкой этой конструкции.

Вызовите тт. Скабирко, Зернова и ведущего по этому узлу конструктора от т. Харитона и тщательно и по существу разберитесь в положении с изготовлением конструкции, о которой идет речь в письме.

Разработайте и примите конкретные меры по обеспечению выполнения этого особо важного задания и жесткие сроки для исполнения…

О результатах доложите…»

Он знал, как надо ставить задачи. Теперь им деваться некуда. Сами понесут персональную ответственность за создание этого прибора.

И уже в конце июня М. Первухин и министр Г. Алексеенко доложили ему:

«7 июня с.г. полигон № 71 были доставлены два изготовленных прибора «Вибратор» для проведения их испытаний на объекте «501».

Первый сброс был проведен 16 июня с.г. расположением прибора в головной части объекта.

Второй сброс был проведен 18 июня с.г. расположением прибора в хвостовой части объекта.

Результаты этих двух сбросов удовлетворительные — оба прибора сработали».

* * *

15 июня 1949 года Ванников и Курчатов прислали ему записку, в которой информировали о том, что бомба создана. С нею вместе поступил «Протокол по рассмотрению основных отправных данных для составления технической характеристики объекта РДС-1».

В нем были показаны характеристики первой советской атомной бомбы. Размах оперения — 2 метра, длина — 3 метра 34 сантиметра, диаметр — 1 метр 50 сантиметров. Вес — 4600 килограммов.

Сброс можно осуществлять с самолета Ту-4. Высота от 5 до 10 тысяч метров. Назначение изделия — «Особое».

18 августа был подготовлен проект постановления Совета Министров СССР «О проведении испытания атомной бомбы». Берия положил его на стол И.В. Сталину. Сталин проект подписывать не стал. Положил в сейф к себе. И заметил, что этот «вопрос обсуждался в ЦК и решение выноситься не будет».

Лаврентий Павлович понял вождя правильно. Его жизнь и судьба зависели теперь от результатов испытаний.

IX

Подготовка к испытаниям началась с того, что в самом КБ-11, так сказать на рабочем месте, были подобраны все необходимые кадры и разработана технология проведения опыта.

После этого отобранные специалисты четырежды собрали бомбу, соблюдая поэтапность всех операций. И зафиксировали очередность, последовательность в детальных технологических инструкциях и картах.

Лаврентий Павлович, убедившись, что все готово, дал разрешение выдвигаться на полигон.

Первыми покатили вагоны с хозяйственным и вспомогательным инвентарем, ведь надо было как-то жить и питаться в степи.

К концу июля на полигоне оказался весь состав приемной комиссии во главе с Первухиным и экспертами. Один из тех, кому предстояло собрать изделие на месте, заместитель Харитона Кирилл Иванович Щелкин, описал процесс подготовки взрыва в своей секретной записке:

«После 15 августа на полигон стали поступать детали изделия. До 25 августа прибыли пять боевых и два тренировочных комплекса зарядов из взрывчатых веществ. Из них один боевой и один тренировочный комплексы доставлялись в собранном виде. Заряды, за исключением двух комплексов, перевозились по железной дороге, а затем от ближайшей ж.-д. станции до места хранения — на автомашинах. Два комплекта прибыли самолетами, совершившими посадку прямо на опытном поле полигона…

21 августа специальным поездом были доставлены на полигон боевое изделие из Z и нейтронные запалы. Тем же поездом прибыла и последняя группа физиков в составе Флёрова Т.Н., Зельдовича Я.Б. и других во главе с т. Харитоном Ю.Б.

…4 августа на полигон прибыли руководитель опыта т. Курчатов И.В. и член Специального комитета т. Завенягин А.П.».

Дальше события развивались строго по утвержденному графику. Курчатов подтвердил день и час взрыва — понедельник, 29 августа, 8 часов утра.

Когда все стало ясно, на полигон приехал сам Лаврентий Павлович. За свои неполных пятьдесят лет он пережил многое и многих. Завершался еще один этап его многотрудной работы. И, конечно, он нервничал, как и все. Хотя нет! Не как все. Это именно на нем лежал весь груз чудовищной ответственности. И он до конца понимал, что от результатов этих испытаний зависит не только его личное будущее, но и будущее всей страны и всего мира.

Теперь ему уже нечего было делать. Некому давать команды и распоряжения. Здесь каждый знал свою задачу, свою работу и свою роль. Поэтому Берия, внешне сохраняя спокойствие, просто наблюдал за тем, как четко и слаженно работали другие.

* * *

В 8.00 27 августа начались работы по окончательному монтажу узлов боевого изделия в монтажной мастерской вблизи центральной башни.

Все исполнители получили строжайшее указание ни в какой степени не отклоняться от технических инструкций и графика работ.

Работа началась и проходила в спокойной обстановке. Многим исполнителям, как выяснилось позже, казалось, что идет не боевой опыт, а готовится повторение генерального контрольного опыта.

В 4 часа дня на центр был поставлен боевой заряд и нейтронные запалы.

В ночь на 29 августа Ю.Б. Харитон и Н.Л. Духов с помощниками в присутствии И.В. Курчатова, А.П. Завенягина, А.С. Александрова, П.М. Зернова и других собрали боевой заряд в поршне из А-9 и вставили главный узел в изделие…

На поле прибыли подрывники с капсюлями-взрывателями в маленьком чемоданчике.

Заместитель Харитона Щелкин попросил у Берии и Курчатова разрешения на подъем бомбы на вышку. И отдал распоряжение: вывозить.

РДС-1 загрузили в грузовую кабину лифта. И подняли на верх башни.

Все шло по плану. Снарядили бомбу взрывателями, подключили к подрывной системе. Еще раз все проверили. Осмотрели. Никаких дефектов не обнаружили.

Погода ухудшалась. Дул сильный порывистый ветер. Накрапывал дождь. Низко над землей проплывали облака. Побоявшись, что лифт застрянет, решили спускаться с башни по лестнице пешком…

Вокруг вышки с бомбой на разном расстоянии от эпицентра были построены макеты зданий, блиндажи, окопы, копии разного рода сооружений. Расставлена техника.

Кроме того, были оборудованы так называемые «биоточки». Каждая в 250 метрах от другой. Всего на опытном поле было выставлено 1535 животных, в том числе 129 собак, 417 кроликов, 375 морских свинок, 360 белых мышей и крыс, 170 овец и коз, 64 поросенка.

Животные вели себя по-разному. Собаки рвались с цепи, жутко выли…

Резкие порывы ветра буквально обрывали аэростаты, привязанные за веревки.

В 6.18 утра Щелкин прибыл на командный пункт, где находились Берия и Курчатов, и доложил:

— К взрыву все готово! Но вот погода…

Курчатов, Берия и Первухин вышли на поверхность. Приближалась буря. И в облаках не было никаких просветов.

Курчатов сказал:

— Надо взрывать раньше. В семь часов.

Спустились снова вниз в бункер. И за 25 минут до взрыва начали отсчет времени. За 12 минут включили автомат.

Когда осталось 20 секунд, начал работу последний и главный механизм…

* * *

Курчатов перед испытанием попросил (а значит, приказал) записать свои впечатления всех участников. Вот что видел академик Б.А. Никитин:

«В момент взрыва я находился на наблюдательном пункте в 16 км от изделия. За пять минут до срока я надел черные очки марки «Б».

В момент взрыва я увидел раскаленную полусферу диаметром около четырех солнечных дисков. От краев полусферы поднимались два или три огненных протуберанца. Яркость свечения превышала в четыре-пять раз яркость солнца. Через несколько секунд свечение погасло, и я снял очки. Без очков я увидел еще бело-розовое свечение, особенно яркое у протуберанцев.

К облакам стал подниматься столб дыма на узкой ножке, расширяющийся кверху. Одновременно на земле в районе взрыва появилось облако тумана, которое стало быстро распространяться и затем рассеялось. Звук достиг НП примерно через 30 секунд и был относительно слабым.

Ударную волну мы встретили лежа на земле, но я ее совершенно не почувствовал.

Затем в течение 15–20 минут мы наблюдали за взрывным облаком, которое быстро относилось ветром в сторону и наконец слилось с тучами.

Центр полигона в течение двух часов был окутан дымом пожаров и пылью. Однако в бинокль можно было рассмотреть колоссальные разрушения, произведенные взрывом».

А вот выдержка из записки генерал-лейтенанта медицинской службы А.И. Бурназяна. Он на танке приблизился к эпицентру взрыва на 250 метров:

«Вся почва в районе центра была покрыта спекшейся остеклованной массой лавообразного вида. На месте центральной башни находилась воронка диаметром около 10 м и глубиной порядка 1–2 м. Все входы в подземные сооружения под башней были разрушены. На земле разбросаны бесформенные обломки железных рельсов, глыб. На многих местах догорали отдельные детали сооружений. Здание промышленного типа полностью уничтожено. Фермы железнодорожного моста отброшены на расстояние 40–50 м, сброшена башня с одного из ближайших танков с дистанции 250 м, некоторые танки горели…»

На следующий день Бурназян доложит Берии:

«Сообщаю:

1. Всего на поле выставлено 1538 животных. Из них снято убитыми 122 шт. и тяжелобольных 85 животных. Осталось в 500-метровой зоне от центра, в связи с недоступностью, 138 животных, подавляющее большинство которых можно считать погибшими…»

После взрыва Берия бросился обнимать всех присутствовавших на командном пункте.

* * *

А затем лично, от руки, написал докладную записку обо всем произошедшем:

«Докладываем вам, товарищ Сталин, что усилиями большого коллектива советских ученых, конструкторов, инженеров, руководящих работников и рабочих нашей промышленности в итоге четырехлетней напряженной работы, ваше задание создать советскую атомную бомбу выполнено…

29 августа в 4 часа утра по московскому времени и в 7утра по местному времени в отдаленном степном районе Казахской ССР, в 170 км западнее г. Семипалатинска, на специально построенном и оборудованном опытном полигоне получен впервые в СССР взрыв атомной бомбы, исключительной по своей разрушительной и поражающей силе мощности.

Л. Берия, И. Курчатов».

X

Москва. В город пришла робкая еще весна.

Усталый Даниил стоит на каменном парапете строящегося бассейна «Москва». Скоро бассейн станет модным местом для развлечений. Его будущие посетители не могут не знать, что этот открытый водоем создан на фундаменте взорванного храма Христа Спасителя. Но людям будет все равно. После великой войны и великого террора наступила новая эпоха. К власти пришли «убийцы убийц». И их новый вождь поклялся окончательно покончить с религиозными предрассудками.

Все позади: война, тюрьма, тяжкий труд. Впереди у него вечность.

Как когда-то в юности седой, согбенный пророк слышит за спиною свист и шорох крыльев. И рядом с ним из плотного воздуха материализуется светоносная фигура печального ангела с голубыми, чистыми глазами.

— Здравствуй, Даниил! Все дороги ведут сюда… Вот мы и встретились снова у храма! — произносит божественный, нежный, полный любви голос.

— У храма? — удивленно переспрашивает пророк. — Храма нет! Его взорвали еще в тридцатые…

— Храм здесь! Просто он скрылся от людских глаз. Но он стоит незыблемо, как Россия. Он спрятался в людских сердцах и душах.

И ждет своего часа, чтобы снова воссиять, восстать во всей красоте и мощи. Поверь мне, он будет стоять ровно на том же месте. На этом фундаменте. И миллионы людей придут сюда, к Христу Спасителю.

— Мне остается только верить. Я стар. Жизнь моя подходит к итогу. А я не сделал ничего!

— Ты сделал все, что должен был. Ты заложил новый фундамент для нового учения. Религии творчества. Впереди у людей новая борьба. Борьба за умы. Придет время невиданных технологий. Появятся новые способы воздействия. Изощренные и всемогущие. Когда мозг человеческий станет полем боя. Когда сытые, обленившиеся люди будут полностью порабощены. Когда лозунг «хлеба и зрелищ» овладеет массами. И у людей практически все время станет свободным, они начнут оскотиниваться, превращаться в животных. Вот в этот момент мучительного поиска выхода из тупика цивилизации придет время для твоего учения. Учения, в котором сам творческий акт станет религиозным действом. И спасет человечество от вырождения. Тогда люди оценят твой вклад. А пока. Смотри! — И снова неведомая сила подняла и помчала Даниила в черную бездну космического пространства. Миг. И он снова там. В мировой Сальватэрре. Оттуда, из глубин Матери Вселенной, видит он крошечную планету. Гею.

Но что это? Из прозрачной голубизны атмосферы Земли вылезает уродливый страшный гриб. Он смотрит на него, как кино. Ударная волна от чудовищного взрыва обегает этот глобус, разрушая все на своем пути…

— Это венец разрушения! — говорит ангел. — Люди создали царь-бомбу. И теперь, испытав ее, пришли в ужас от содеянного. Пришло время договариваться о мире.

Копье Пересвета, как называю я это оружие, будет гарантом, что мир станет долгим. Только смертельный страх, спасительный страх всеобщего уничтожения может удержать их от жажды убивать, властвовать, грабить…

— Неужели это возможно. Вечный мир?

— Вечного не бывает ничего, — ответил печальный ангел. — Все смертны. И люди, и государства. Нет больше великого Сталина, нет Берии. Не будет и страны, которую они создали. Все течет и изменяется…

— Да! Как хотел Берия убежать от своей кармы. Пытался после смерти тирана изменить сложившийся порядок, давал свободу заключенным, отменял пытки, налаживал, вернее, мечтал наладить другую жизнь. Не смог, не успел. Кара настигла его и его соратников. Все предали его. Даже любимая женщина. Им никогда не поставят памятников. Но в памяти народов они останутся навсегда…

— Их памятником будет Бомба, — ответил ангел. — Конечно, они сыграли свою роль в истории. Конечно, войны будут продолжаться. Потому что человеческая природа не меняется. Но страх будет удерживать людей от общей гибели. Светлые силы получат передышку от мировых апокалипсисов. А это уже немало для цивилизации, которая вступает в новую эру. Для той расы, что должна родиться в недрах планеты.

Даже в оставленной отцом всех народов коммунистической империи, начали появляться зачатки нравственного учения. Перелицевав религиозные требования, они создают свой, так называемый Кодекс строителя коммунизма. Выкинули лозунги, понятные всем: «Человек человеку друг, товарищ и брат! Кто не работает, тот не ест!» Ценностями объявили труд на общее благо, простоту и скромность, коллективизм и взаимное уважение.

— Значит, пришло время новых людей? — тихо спросил пророк.

— Да. Смотри на эти сияющие монады, что окружают тебя. Они готовятся к воплощению на Земле. Их тысячи.

В Россию придут великие души. Сначала Вестник — бывший в прошлом воплощении царевичем Алексеем. Вместе с ним, чтобы помочь ему, стать спутницей жизни, — индийская принцесса Лакшми Баи. Рядом с ним пойдут по жизни ученик Сергия Радонежского Пересвет, великий шаман древности, казахский хан могучий Аблай.

И последним из этого десанта на Гею спустится монада Благословенного императора Александра Первого. Ему предстоит окончательно сформулировать для народов то, что ты, Даниил, открыл в своих книгах для избранных.

— Мои книги не умрут? Не канут в Лету? — со вспыхнувшей надеждой спросил пророк.

— Нет! Монада императора изложит твое учение в простых, доступных народу формулах. А Вестник расскажет о нем в интересных и понятных людям книгах.

Так загорится в мире свет нового учения, который назовут Религией Творчества. Розой Мира!

* * *

Ангел и Пророк летели над бездной. И огненное кольцо, сложившееся из миллионов великих душ-монад, сверкало огнями, сияло, приветствуя их полет.

Было это в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятьдесят девятое. В галактике Млечный Путь. Рукав Ориона. Солнечная система. Третья планета от звезды по имени Солнце. Называется Гея (Земля).

Кто есть кто

Джугашвили (Сталин) Иосиф Виссарионович (1878–1953). Революционер, советский политический, государственный, военный и партийный деятель. После смерти В.И. Ульянова (Ленина) руководитель Советского государства в течение почти тридцати лет. Генералиссимус. «Отец всех народов».

Ульянов (Ленин) Владимир Ильич (1870–1924). Революционер, организатор и руководитель Октябрьской революции 1917 года в России. Создатель СССР. Первый председатель Совета Народных Комиссаров.

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953). Родился в с. Мерхеули Сухумского округа Кутаисской губернии в семье крестьянина. Член РСДРП(б) с марта 1917 года. С 1920 года управляющий делами ЦК КП(б) Азербайджана, затем с 1921 по 1931 год — на руководящих постах в органах ВЧК и ОГПУ, заместитель председателя азербайджанской Чрезвычайной комиссии, председатель грузинского ГПУ, председатель закавказского ГПУ, народный комиссар внутренних дел Грузинской ССР. С 1931 года переведён на партийную работу — первый секретарь ЦК КП (б) Грузии, первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б), руководитель Тбилисского горкома партии. С 1938 года в Москве, первый заместитель наркома внутренних дел, в ноябре 1938 года возглавил НКВД СССР. В годы войны член Государственного Комитета Обороны, с 1944 года заместитель председателя ГКО. С 1945 до июня 1953 года — председатель созданного при ГКО Специального комитета, задачей которого являлась разработка ядерного оружия. С 1946 года — заместитель председателя Совета Министров СССР. С 1953 года — первый заместитель председателя Совета Министров СССР, министр внутренних дел СССР. Генеральный комиссар государственной безопасности (1941), Маршал Советского Союза (1945). Герой Социалистического Труда (1943), лауреат Сталинской премии (1949). Арестован 26 июня 1953 года. Расстрелян.

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926). Революционер. Советский государственный и партийный деятель. Основатель и руководитель ВЧК — ОГПУ. С 1922 года — председатель ГПУ. Нарком внутренних дел в 1919–1923 годах. В 1921–1924 годах нарком путей сообщения. Умер от сердечной недостаточности.

Бокий Глеб Иванович (1879–1937). Революционер, деятель советских органов госбезопасности. В 1918 году председатель Петроградской ЧК. В 20-х годах работал в НКВД РСФСР. Был полпредом ВЧК в Туркестане. С 1922 года член коллегии ВЧК. Расстрелян в 1937 году. Увлекался восточной философией, мистикой, оккультизмом. По некоторым данным, Спецотдел ВЧК под его руководством вел исследования по паранормальным явлениям, восточным мистическим культам и воздействию на сознание.

Блюмкин Яков Гершевич (1900–1929). Революционер, разведчик. Авантюрист. Один из создателей советских разведслужб. С июня 1918 года заведующий отделением по борьбе с международным шпионажем отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК. 6 июля 1918 года по заданию ЦК партии левых эсеров убил германского посла Мирбаха с целью сорвать Брестский мир. После подавления мятежа левых эсеров бежал на Украину. В апреле 1919 года был амнистирован. Работал в качестве агента ВЧК. Выполнял специальные задания на Ближнем Востоке, в Азии и других регионах. Расстрелян в 1929 году как предатель.

Рерих Николай Константинович (1874–1947). Русский художник, мыслитель, путешественник, философ-мистик, создатель оригинального эзотерического учения. В течение жизни создал около 7000 картин, многие из которых находятся в известных галереях мира, и около тридцати томов литературных трудов.

Андреев Даниил Леонидович (1906–1959). Поэт, писатель, философ. Автор мистического сочинения «Роза Мира». Сын писателя Леонида Андреева. Согласно сведениям, приведённым в «Розе Мира», Андреев увидел «Небесный Кремль» в 15 лет, в августе 1921 года, в одном из скверов, окружавших храм Христа Спасителя. В 1928 году у писателя появляется идея представления всемирной истории как единого мистического потока. 29 июля 1931 года на берегах реки Неруссы Андреев испытал чувство, которое позже назвал «прорывом космического сознания». В октябре 1942 года Андреева призвали

в армию. Он вошёл в блокадный Ленинград в составе 196-й Краснознаменной стрелковой дивизии по льду Ладожского озера в январе 1943 года. В 1947 году Андреева арестовали по 58-й статье, причиной чему послужил донос и роман «Странники ночи». Писателя обвинили в создании антисоветской группы, антисоветской агитации и террористических намерениях, приговорили к 25 годам тюрьмы. В 1948 году Андреева конвоировали из Лефортовской тюрьмы во Владимирскую тюрьму № 2 («Владимирский централ»). В тюрьме продолжал писать. В 1957 году Андреев освобождён из-под стражи и реабилитирован. После освобождения Андреев с женой поселились в Москве. Ни одно художественное произведение Андреева не было издано при жизни.

Доржиев Агван (1853–1938). Бурятский буддийский лама, учёный, дипломат, просветитель, религиозный и общественный деятель России, Тибета и Монголии. Учился в Гоманском дацане при монастыре Брайбун (Тибет). Достиг звания цанид хамбо (высшая философская учёная степень). Был учителем юного Далай-ламы XIII и впоследствии занял высокое положение при его дворе. С дипломатическими поручениями бывал в Монголии, Китае, России, посетил Францию, Индию, Цейлон, Японию, Германию, Италию, Великобританию. Инициировал строительство первого буддийского храма в Европе (в Санкт-Петербурге). Видный деятель бурят-монгольского национального движения. После революции 1917 года посвятил себя политической и религиозно-реформаторской деятельности в советской России. В 1937 году арестован и заключен в Улан-Удэнскую тюрьму. 85-летнему ламе были предъявлены обвинения в измене Родине, подготовке восстания, террористических актов и диверсий. Умер через два месяца после ареста.

Бронштейн Лейба Давидович (Троцкий Лев Давидович) (1879–1940). Революционер. Активный участник российского и международного социалистического и коммунистического движения. Основатель и идеолог троцкизма (одного из течений марксизма). Возглавлял Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 года и создатель Красной армии, один из создателей Коминтерна. Нарком по иностранным делам РСФСР, нарком по военным делам РСФСР. С 1918 года председатель Революционного военного совета СССР. Выслан из СССР. Убит в Мексике агентом НКВД в 1940 году.

Скрябин (Молотов) Вячеслав Михайлович (1890–1986). Революционер. Советский политический, государственный и партийный деятель. В 1930–1941 годах председатель Совета Народных Комиссаров СССР. В 1939–1949, 1953–1956 годах нарком, министр иностранных дел СССР.

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991). Советский государственный, хозяйственный и партийный деятель, сподвижник Иосифа Сталина. В РСДРП с 1911 года. В 1920 году направлен в Среднюю Азию для установления Советской власти. Затем начальник орготдела ЦК. С 1925 года генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Украины. С 1930 года возглавлял Московский городской и областной комитеты партии. Возглавлял строительство первой очереди Московского метрополитена. Организатор коллективизации в деревне. Руководил тяжелой промышленностью. Отвечал за железнодорожный транспорт. В 1942–1945 годах член Государственного Комитета Обороны. После смерти Сталина смещен со всех постов. Исключен из партии. Был подвергнут политическому забвению. Скончался в возрасте 97 лет.

Розенфельд (Каменев) Лев Борисович (1883–1936). Революционер. Советский, партийный и государственный деятель, один из старейших соратников Ленина. Видный теоретик коммунистической партии. В 1918–1926 годах председатель Моссовета, с 1922 года — заместитель председателя СНК и Совета труда и обороны, затем председатель СТО до января 1926 года. Расстрелян в 1936 года.

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971). Советский партийный и государственный деятель. Участник Гражданской войны. С 1924 года на партийной работе. Учился в Промышленной академии в Москве. С 1931 года секретарь московских райкомов партии. С начала 1934 по февраль 1938 года первый секретарь МГК ВКП(б). С января 1938 первый секретарь ЦК КП(б) Украины. В годы войны член военных советов Юго-Западного стратегического направления и ряда фронтов. С декабря 1947 года первый секретарь ЦК Компартии Украины. С декабря 1949 года секретарь ЦК и одновременно первый секретарь Московского обкома партии. С сентября 1953 по 1964 год первый секретарь ЦК КПСС. Март 1958 — октябрь 1964 года председатель Совета Министров СССР. Снят с работы по постановлению Октябрьского (1964 года) пленума ЦК КПСС. С 1964 года на пенсии.

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988). Советский государственный и партийный деятель. Соратник И.В. Сталина. В 1919 года добровольцем пошел в Красную армию. С 1920 года член ВКП(б). На руководящей партийной работе с 1930 года. С 1939 года секретарь ЦК ВКП(б). Член ГКО во время Великой Отечественной войны. С 1953 по 1955 год председатель Совета Министров СССР. Курировал ряд важнейших отраслей, в том числе создание первой АЭС в мире. В июне 1957 года снят с работы. С 1957 года директор Экибастузской ГРЭС. Последние годы жизни провел в Москве.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969). Революционер, советский военный, государственный и партийный деятель. Участник Гражданской войны. Один из первых Маршалов Советского Союза. Друг Сталина. С 1925 года нарком по военным и морским делам. Народный комиссар обороны СССР. Во время Великой Отечественной войны показал полное неумение руководить войсками. Рекордсмен по продолжительности пребывания в Политбюро и Президиуме ЦК КПСС — 35 лет.

Свердлов Яков Михайлович (Моисеевич) (1885–1919). Профессиональный революционер, большевик, советский политический и государственный деятель. С ноября 1917 по март 1919 года председатель ВЦИК, первый и единственный председатель Секретариата ЦК РКП(б). Умер во время эпидемии испанского гриппа.

Орджоникидзе Григорий Константинович (партийное прозвище Серго) (1886–1937). Революционер. Один из крупнейших руководителей В КП (б) и Советского государства. Участник революции 1905 года, Октябрьского восстания 1917 года. С 1918 года чрезвычайный комиссар СНК РСФСР Юга России. В 1922–1926 годах первый секретарь Закавказского и Северо-Кавказского крайкома партии. С 1932 по 1937 год нарком тяжелой промышленности СССР, председатель ВСНХ СССР (1930–1932). Руководил процессом индустриализации в СССР. Покончил жизнь самоубийством. Официальной причиной смерти объявлен инфаркт.

Будённый Семён Михайлович (1883–1973). Советский полководец, один из первых Маршалов Советского Союза. Трижды Герой Советского Союза. Участник Русско-японской и Первой мировой войн. В 1918 году сформировал конный отряд, выросший в дивизию. В 1919 году создал конный корпус, преобразованный в Первую конную армию. С 1920 по 1930 год на командных постах в РККА. С 1939 года заместитель наркома обороны СССР. Командовал рядом фронтов и направлений в ВОВ. С августа 1942 по май 1943 года заместитель народного комиссара обороны СССР. В послевоенные годы заместитель министра сельского хозяйства СССР.

Жуков Георгий Константинович (1896–1974). Советский полководец и государственный деятель. Маршал Советского Союза. Четырежды Герой Советского Союза. Принял капитуляцию Германии в 1945 году. В народе получил звание «Маршал Победы». Командовал группой советских оккупационных войск в Германии и возглавлял Советскую военную администрацию Германии. В ходе Великой Отечественной войны занимал должности начальника Генерального штаба, командующего фронтом, члена Ставки Верховного Главнокомандующего. С 1945 по 1957 год министр обороны СССР. В 1957 году снят со всех постов и отправлен в отставку.

Булганин Николай Александрович (1895–1975). Советский политический деятель. С 1918 года — в органах ВЧК. С 1922 года на хозяйственной работе. С 1927 года директор Московского электролампового завода. В 1931–1937 годах председатель исполкома Моссовета. С 1937 года председатель СНК РСФСР. С октября 1940 по май 1945 года председатель Госбанка СССР. С ноября 1944 года — член ГКО. С марта 1947 года министр Вооруженных сил СССР. Маршал Советского Союза. С 1955 года председатель Совета Министров СССР. В 1957 году признан участником «антипартийной группы». Уволен со всех должностей. На пенсии с 1960 года.

Иегуда Енох Гершенович (Ягода Генрих Григорьевич) (1891–1938). Один из главных руководителей советских органов госбезопасности, народный комиссар внутренних дел СССР. Руководитель массовых репрессий 1930-х годов. Генеральный комиссар государственной безопасности с 1935 года. Расстрелян в 1938 году.

Ежов Николай Иванович (1895–1940). Советский партийный и государственный деятель. Генеральный комиссар госбезопасности. Председатель Комиссии партийного контроля при УК ВКП(б) (1935–1939). С 1936 года нарком внутренних дел. Организатор массовых репрессий в 1937–1938 годах. В 1939 году арестован. Расстрелян в 1940 году. Признан не подлежащим реабилитации.

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953). Советский государственный и политический деятель. Генерал армии. С 1921 года работал в аппарате Грузинской ЧК — ГПУ. С 1931 года в аппарате Закавказского крайкома ВКП(б). Помощник секретаря крайкома Л.П. Берии. С 1937 года заведующий промышленным отделом ЦК КП(б) Грузии. В 1938–1941 годах руководитель Главного управления госбезопасности НКВД СССР, первый заместитель наркома внутренних дел. В 1943–1946 годах — нарком госбезопасности СССР. В 1947 году начальник Главного управления имущества СССР за границей. Октябрь 1950–1953 год — министр государственного контроля СССР. Арестован в 1953 году. Расстрелян. Входил в ближайшее окружение Л.П. Берии. Пользовался его личным доверием.

Деканозов Владимир Георгиевич (1898–1953). Деятель советских спецслужб, дипломат. В 1931 году секретарь ЦК КП(б) Грузии. С 1936 года нарком пищевой промышленности Грузии, заместитель председателя СНК Грузинской ССР. В 1938 году — начальник отдела, заместитель начальника ГУГБ НКВД СССР, начальник контрразведывательного отдела. С декабря 1938 по май 1939 года возглавлял советскую внешнюю разведку. В 1939 году — заместитель министра иностранных дел СССР. С 1940 года посол СССР в Германии. 22 июня 1941 года получил от Риббентропа ноту об объявлении войны. В 1947 году — заместитель начальника Главного управления советского имущества за границей. В 1953 году — министр внутренних дел Грузинской ССР. Арестован в 1953 году. Расстрелян. Входил в ближайшее окружение Л.П. Берии.

Влодзимирский Лев Емельянович (Эмильевич) (1903–1953). Деятель советских спецслужб. Один из активных участников сталинских репрессий (большого террора). С 1939 года — начальник следственной части Главного экономического управления НКВД, следственной части по особо важным делам НКГБ, МГБ, МВД СССР. Арестован в июле, расстрелян в декабре 1953 года. Входил в ближайшее окружение Л.П. Берии.

Гоглидзе Сергей Арсеньевич (1901–1953). Деятель советских спецслужб, один из активных организаторов сталинских репрессий. С 1934 по 1937 год нарком внутренних дел Закавказской СФСР, начальник УНКВД Грузинской ССР, нарком внутренних дел Грузинской ССР. Начальник УНКВД по Ленинградской области. Начальник Главного управления охраны МГБ СССР на железнодорожном и водном транспорте. С 1951 года заместитель министра госбезопасности СССР, министр госбезопасности Узбекской ССР, первый заместитель министра госбезопасности СССР. Арестован в 1953 году. Расстрелян 23 декабря 1953 года. Входил в ближайшее окружение Л.П. Берии.

Кобулов Богдан Захарьевич (1904–1953). Деятель советских спецслужб, генерал-полковник. С 1922 года сотрудник Грузинской ЧК. Работал в разведке. В 1931 году был замечен Л.П. Берией. С 1937 года заместитель наркома внутренних дел Грузинской ССР. В 1938–1939 годах начальник следственной части НКВД СССР, начальник Главного экономического управления НКВД СССР. С 1941 года заместитель наркома внутренних дел СССР. В 1945 году заместитель начальника Главного управления советским имуществом. В 1953 году — первый заместитель министра внутренних дел СССР. Арестован в 1953 году. Расстрелян.

Людвигов Борис Александрович (1907 — неизвестно). Сотрудник органов НКВД — МВД. В 1931 году — заведующий сектором, зам. заведующего культпропотделом Закавказского крайкома ВКП(б). С 1936 года помощник секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) Л.П. Берии. С 1938 года заместитель начальника секретариата НКВД СССР, с апреля 1953 года начальник секретариата МВД СССР, помощник Берии в Совмине СССР. Арестован в июне 1953 года. Осужден. Срок отбывал во Владимирской тюрьме.

Мамулов Степан Соломонович (1902–1976). Сотрудник НКВД. Был близок к Л.П. Берии. С 1923 года на партработе в Абхазии, Грузии, Казахстане, на Украине. В 1937 году третий секретарь Тбилисского горкома КП (б) Грузии. С 1938 года заместитель начальника, начальник секретариата НКВД — МВД СССР. С 1946 года заместитель министра внутренних дел СССР. В июле 1953 года арестован. Приговорен к 15 годам тюремного заключения. Освобожден в 1968 году, реабилитирован в 2013 году.

Надарая Сардион Николаевич (1903–1982). В органах госбезопасности с 1926 года. В 1937 году назначен начальником внутренней тюрьмы НКВД в Грузии. С 1939 года заместитель начальника, а с 1953 года начальник личной охраны Л.П. Берии. Полковник. Арестован в 1955 году. Приговорен к 10 годам лишения свободы. Освобожден в 1965 году.

Власик Николай Сидорович (1896–1967). Сотрудник органов государственной безопасности СССР. Начальник личной охраны Сталина. В органах госбезопасности с 1919 года. Более 25 лет (1931–1952) постоянно находился при Сталине. Генерал-лейтенант. В 1952 году снят с должности. Арестован по «делу врачей». Осужден. Лишен звания и наград. В 1956 году помилован со снятием судимости. Восстановлен в звании в 2000 году.

Трилиссер Меер Абрамович (1883–1940). Российский революционер, один из руководителей советских органов госбезопасности, организатор службы внешней разведки. В 1901 году вступил в РСДРП. В первую русскую революцию вел пропаганду против царизма. Арестовывался. Высылался в Сибирь. В октябре 1917 года стал членом ЦИК Советов Сибири, управляющим делами сибирского СНК. С февраля 1918 по 1921 год находился на нелегальной работе. После изгнания японцев с Дальнего Востока работал секретарем Амурского обкома партии. В 1921 году направлен в центральный аппарат ВЧК. Начальник иностранного отдела ВЧК. В 1926 году, возглавляя ИНО, был назначен одновременно и на должность заместителя председателя ОГПУ. С 1927 по 1934 год член Центральной контрольной комиссии В КП (б). В 1935 году перешел на работу в Исполком Коминтерна. Арестован в 1938 году. Расстрелян в 1940 году. Реабилитирован посмертно.

Кримян Никита Аркадьевич (1913–1955). В органах госбезопасности с 1931 года. В 1937 году — заместитель начальника следственной части НКВД Грузинской ССР. С 1939 года работал в органах НКВД Львовской, Ярославской областей. С 1945 года министр государственной безопасности Армянской ССР. С 1947 года начальник управления МГБ по Ульяновской области. С 1951 года начальник отдела кадров Минпищепрома Армянской ССР. Арестован в 1953 году. Расстрелян в 1955 году.

Абакумов Виктор Семенович (1908–1954). Советский государственный деятель, генерал-полковник. В органах госбезопасности с 1932 года. Заместитель народного комиссара обороны, начальник Главного управления контрразведки «Смерш» (1943–1946). С 1946 года назначен на должность министра государственной безопасности СССР. В 1951 году был арестован. Расстрелян в декабре 1954 года.

Судоплатов Павел Анатольевич (1907–1996). Деятель советских спецслужб. Генерал-лейтенант МВД СССР. В органах госбезопасности с мая 1921 года. Организовал убийство Льва Троцкого. В январе 1942 года возглавил 4-е управление НКВД. Отвечал за разведывательно-диверсионные операции в тылу противника, за агентурную сеть в Германии. Возглавлял отдел, обрабатывавший информацию о разработке атомной бомбы в США. Арестован в 1953 году. Осужден. Вышел на свободу в 1968 году. Реабилитирован в 1992 году.

Кобулов Амаяк Захарьевич (1906–1955). Руководящий работник советских органов госбезопасности, генерал-лейтенант. В органах ОГПУ — НКВД с 1928 года. В 1938 году нарком внутренних дел Абхазской АССР. В 1939 году — первый заместитель наркома внутренних дел Украинской ССР. В 1941 году — нарком внутренних дел Узбекской ССР. С февраля 1945 года первый заместитель начальника ГУПВИ НКВД СССР. Возглавлял расследование самоубийства Гитлера. В 1951 году — начальник Управления по делам военнопленных, заместитель начальника ГУЛАГа. Арестован в 1953 году. Расстрелян в 1955 году.

Котиков Александр Георгиевич (1902–1981). Генерал-майор. Комендант советского сектора Берлина, начальник Берлинского гарнизона (2 апреля 1946 — 7 июня 1950). В июне 1950 года Советское правительство отозвало сотрудников Советской контрольной комиссии в Германии и заменило их штатскими комиссарами.

Курчатов Игорь Васильевич (1903–1960). Русский, советский физик. «Отец» советской атомной бомбы. Основатель и первый директор Института атомной энергии. Главный научный руководитель атомной проблемы СССР, один из основоположников использования ядерной энергии в мирных целях. Академик АН СССР. Трижды Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской и четырех Сталинских премий.

Харитон Юлий Борисович (1904–1996). Советский и российский физик-теоретик и физикохимик. Один из руководителей советского проекта атомной бомбы. Лауреат Ленинской и трех Сталинских премий. Трижды Герой Социалистического Труда.

Ванников Борис Львович (1897–1962). Один из главных организаторов советской атомной программы. Генерал-полковник. Трижды Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Сталинской премии. В 1918–1919 годах служил в РККА. В 1919 году вступил в РКП(б). В 1919–1920 годах находился на подпольной работе в Баку, а затем в Тифлисе. В 1920 году переехал в Москву, окончил Высшее техническое училище им. Баумана. В 1933–1936 годах — директор Тульского оружейного завода. В 1936–1937 годах — начальник Главного артиллерийско-танкового, в 1937 году — танкового управления Наркомата оборонной промышленности СССР. С декабря 1937 года — заместитель народного комиссара оборонной промышленности СССР. В 1939–1941 годах — народный комиссар вооружения СССР. С 1942 по 1945 год — народный комиссар боеприпасов СССР. С 1945 по 1953 год заместитель Л.П. Берии в Специальном комитете при ГКО, начальник Первого главного управления при ГКО. После реорганизации отрасли в 1953–1958 годах первый заместитель министра среднего машиностроения СССР.

Завенягин Авраамий Павлович (1901–1956). Организатор промышленности, инженер-металлург, один из главных руководителей советского атомного проекта. Генерал-лейтенант. Дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии. Член ВКП(б) с ноября 1917 года. В 1919–1920 годах — комиссар РККА. С 1920 года на партийной работе на Украине. С 1923 по 1930 год учился в Московской горной академии. Первый ректор Московского института стали и сплавов. В 1933–1937 годах — директор Магнитогорского металлургического комбината. В 1938 году Завенягин возглавил строительство Норильского горно-металлургического комбината. С марта 1941 по август 1946 года — заместитель наркома внутренних дел, с 1946 года — заместитель министра внутренних дел, осуществлявший общее руководство промышленно-строительными структурами (главными управлениями лагерей) НКВД. В 1945–1953 годах первый заместитель начальника Первого главного управления при СНК СССР. В его зону ответственности входил весь цикл производства ядерного топлива. После реорганизации отрасли с 1953 года заместитель министра, а с 1955–1956 годов — министр среднего машиностроения, заместитель председателя Совета Министров СССР.

Мешик Павел Яковлевич (1910–1953). В ОГПУ с 1932 года. С 1941 года народный комиссар госбезопасности Украинской ССР, затем начальник экономического управления НКВД СССР. С 1943 года заместитель начальника Главного управления контрразведки «Смерш». С 1945 года заместитель начальника Первого главного управления при СНК СССР, организатор создания закрытых городов и посёлков с особым режимом проживания на этих территориях работников атомной промышленности. С марта 1953 года министр внутренних дел Украинской ССР. Арестован в июле 1953 года. Расстрелян.

Зернов Павел Михайлович (1905–1964). Директор конструкторского бюро № 11 (ныне Российский федеральный ядерный центр). Заместитель министра среднего машиностроения СССР, генерал-лейтенант инженерно-танковой службы, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и дважды лауреат Сталинской премий.

Фитин Павел Михайлович (1907–1971). Советский государственный деятель, руководитель внешней разведки СССР. В 1928 году поступил на инженерный факультет Сельхозакадемии им. Тимирязева. С 1932 года работал в издательстве «Сельхозгиз». С 1934 года служил в армии. В 1938 году по партнабору направлен в Школу особого назначения НКВД. Далее принят стажером в 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР (внешняя разведка). В том же году назначен заместителем начальника отдела. С 1939 по 1946 год возглавлял внешнюю разведку СССР. В 1946 году направлен в Германию заместителем уполномоченного МГБ. В 1947 году стал заместителем начальника управления госбезопасности по Свердловской области. В 1951 году назначен министром госбезопасности Казахской ССР. Внес неоценимый вклад в создание в СССР ядерного оружия. Уволен в 1953 году по служебному несоответствию.

Ган Отто (1879–1968). Немецкий физик. Ученый-новатор в области радиохимии, открывший ядерную изометрию и расщепление урана. Получил Нобелевскую премию по химии за 1944 год.

Писина Йосио (1890–1951). Японский физик-ядерщик. Построил первый в Японии циклотрон (1936), открыл эффект деления изотопа тория под действием быстрых нейтронов. В 1940 году открыл изотоп урана-237.

Фон Арденне Манфред (1907–1997). Физик, дважды лауреат Сталинской премии. Участник работ по созданию ядерного оружия в нацистской Германии в 1939–1945 годах и в СССР после 1945 года. Во время Второй мировой войны Манфред фон Арденне возглавлял частную исследовательскую лабораторию в Берлине, где было доказано, что нептуний и плутоний могут быть использованы как ядерное топливо вместо урана. В 1945 году после взятия Берлина фон Арденне, а также ряду других крупных учёных, конструкторов и инженеров нацистской Германии, имеющих отношение к ядерным материалам, предложили работать на СССР. На базе санатория «Синоп» под Сухуми НКВД организовал для фон Арденне лаборатории для исследования проблем обогащения и разделения изотопов урана для советского атомного проекта. В 1955 году Манфреду фон Арденне разрешили вернуться в Германию (ГДР). С этого года он возглавлял научно-исследовательский институт в Дрездене.

Оппенгеймер Роберт (1904–1967). Американский физик-теоретик, профессор физики Калифорнийского университета. Известен как руководитель «Манхэттенского проекта». «Отец атомной бомбы».

Фукс Клаус (1911–1988). Немецкий физик-теоретик, участник «Манхэттенского проекта» от Великобритании, передавший сведения о ядерном оружии Советскому Союзу. В 1949 году ФБР передала в МИ-5 материалы о работе Фукса на советскую разведку. В феврале 1950 года Клаус Фукс был арестован британскими спецслужбами и осужден на 14 лет тюрьмы. 24 июня 1959 года Фукс был досрочно освобождён и лишён британского гражданства. В тот же день вернулся в Германию (ГДР). В 1972 году избран академиком и стал членом президиума Академии наук ГДР.

Библиография

Андреев Д. Роза Мира. М.: Иной мир, 1992.

Дело Лаврентия Берии: сборник документов. М.: Кучково поле, 2015.

Лаврентий Берия. Сокровенные дневники и личные записи: самое полное издание ⁄ Примеч., коммент. С. Кремлёв. М.: Яуза-пресс, 2019.

Рыбас С.Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2010.

Громов А. Лаврентий Берия «технократ» Сталина. М.: Вече, 2019.

Кремлёв С. Двенадцать побед Лаврентия Берии. Жизнь за Сталина. М.: Родина, 2019.

Лурье Л.Я., Маляров Л.И. Лаврентий Берия. Кровавый прагматик. СПб.: БХВ-Петербург, 2018.

Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Сов. Россия, 1991.

Матонин Е.В. Яков Блюмкин. Ошибка резидента. М.: Молодая гвардия, 2019.

Тиваненко А.В., Колмынин В.И. «Желаю свержения Советской власти»: неизвестные страницы из жизни Агвана Доржиева. Улан-Удэ: Баргуджин-Токум, 2017.

Андреев А.И. Храм Будды в Северной столице. СПб.: Изд. А. Терентьева «Нартанг», 2012.

Паршина Л., Бенсаад С. Исповедь последнего из Джугашвили. Тайны семьи Сталина. М.: Комсомольская правда, 2022.

Сталин. Главные документы. 1878–1953. М.: Комсомольская правда, 2018.

В.Ч.К. Главные документы: Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. М.: Комсомольская правда, 2017.

Матонин Е.В. 22 июня 1941 года. День, когда обрушился мир. М.: Комсомольская правда, 2021.

Матонин Е.В. 1941 год. Битва за Москву. М.: Комсомольская правда, 2022.

Главные документы Великой Отечественной войны. 1941–1945. М.: Комсомольская правда, 2015.

Лесин А.И. Великая Отечественная война 1941–1945 в фалеристике. Как это было… Орел: АПЛИТ, 2020.

Тайна смерти Гитлера: главные документы НКВД, Смерш, КГБ. М.: Комсомольская правда, 2020.

Антонов В.С., Атаманенко И.Г. Сто великих операций спецслужб. М.: Вече, 2018.

Лота В.И. ГРУ на острие Победы: военная разведка СССР, 1938–1945. М.: Комсомольская правда, 2020.

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М.: Комсомольская правда, 2021.

Лобсанг Рампа. Пещеры древних. М.: София, 2007.

Горчаков Г. С. Шамбала — твердыня света. Томск: Красное знамя, 1994.

Агни Йога ⁄ Рериховский центр духовной культуры. Самара: Фирма «Афтоор», 1992.

Гедун Чопел. Тибетское искусство любви. М.: Путь к себе, 1996.

Чжан Жоланъ. Дао любви. Таллин: Фолиум, 1991.

Даосские секреты любви для двоих ⁄ Мантэк Чиа, Мэниван Чиа, Дуглас Абрамс, Рэйчел К. Абрамс; пер. М. Чеботарева. Киев: София; М.: Гелиос, 2002.

Казиев Ш.М. Наложницы: тайная жизнь восточного гарема. М.: Алгоритм, 2016.

Антарова К.Е. Две жизни. М.: Сиринъ садхана, 2002.

Центр-музей имени Н.К. Рериха в Москве ⁄ Н.Н. Черкашина, Л.В. Сургина. М.: Международный центр Рерихов, 2012.

Соломонов Ю.С. Ядерный мир. М.: Аргументы недели, 2019.

Губарев В.С. А-бомба. От Сталина до Путина. М.: Алисторус: Родина, 2019.

Ивашов Л.Г. Опрокинутый мир. М.: Аргументы недели, 2020.

Клизовский А. Основы миропонимания новой эпохи. М.: ACT, 2003.

Лапин А.А. Каноны розы мира. Воронеж: Комсомсомольская правда-Воронеж, 2001.

Content

Александр Лапин
Страсть и бомба Лаврентия Берии. Философский документально-исторический роман

Часть I Москва — Тибет

Необычный лама

Часть II Москва — Берлин

Формула победы

Часть III Москва — Семипалатинск

Изделие РДС-1

Кто есть кто

Библиография