Кевин Нгуен

Новые волны

NEW WAVES by KEVIN NGUYEN

Copyright © 2020 Kevin Nguyen

© Ксения Чистопольская, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2022

Посвящается Эндрю

Опасно в пути одному. Возьми это!

«Легенда о Зельде»[1]

I

Нью-Йорк, 2009

Я совсем не считал это воровством. Будь это воровством, оно бы и ощущалось воровством – незаконным, опасным, может, даже чуток захватывающим. Вместо этого ощущение было совсем другое – будто сидишь в темной комнате и смотришь, как медленно ползет по экрану полоса загрузки.

Воры вроде как должны обладать ловкостью карманника или терпением, чтобы спланировать настоящее ограбление. Мы же просто немного выпили «У Макмануса», в баре за углом, где и решили, что это лучший способ отомстить нашему работодателю. Ну, Марго так решила. И, по факту, она уже не работала в «Нимбусе».

Днем она скинула мне из бара сообщение, что уволилась. Марго требовался собутыльник, и я всегда был рад услужить. Я ускользнул из офиса, пока никто не смотрел, хотя в действительности на меня никто никогда не смотрел. К тому моменту, как я появился в баре, она уже выдула три бутылки, они аккуратно выстроились перед ней, этикетки тщательно соскоблены – ни следа бумаги или клея. Она ничего не сказала, просто дала знак бармену принести еще две.

Я сел напротив Марго, и она напряглась. Я знал ее достаточно долго, она часто злилась, но то была хорошая злость, пылкая, заразительная ярость – острая, смелая, с верной долей сарказма, направленная на социальные нормы, устройство общества, угнетателей. Люди у власти ее не пугали. Напротив, они только подстегивали Марго, поскольку были достойны ее гнева. Ну, если, конечно, она не слишком увлекалась выпивкой, тогда под ее прицелом мог оказаться кто угодно. Еще два пива, и она призналась, что уволилась не совсем по своей воле.

– Да ты гонишь? – удивился я. – Ты ведь единственный толковый айтишник во всей компании!

– По мнению отдела кадров, я недостаточно «вписалась в культуру». «Не ладила с остальной командой». – Марго принялась соскребать этикетку с новой бутылки пива. – Но это полная хрень. Я знаю, что это значит.

Даже со своего рабочего места в другом конце зала я слышал, как Марго спорит с коллегами. Она не верила в сотрудничество, если оно требовало отказаться от лучшей идеи. Марго была блестящим программистом, но никто не желал к ней прислушиваться.

Марго продолжила: «несговорчивая», «категоричная», «не командный игрок». Смешно, как их доводы рифмовались с затасканными клише школьного футбольного тренера. Для нее, да и, думаю, для меня это свидетельствовало об особой лености ума, взращенной капитализмом, – конкуренция, конечно, превыше всего, но никаких конфликтов.

– Они хотя бы предложили тебе выходное пособие?

– Я уволилась, прежде чем они это сделали, – ответила она. – Вежливо послала их на хер.

Мне стало любопытно, как далеко зашла Марго в своей вежливости.

– В любом случае, не хочу я их сраных денег. Мне есть на что жить. Я крутой системщик, меня везде с руками оторвут. Может, год отдохну, чтобы забыть обо всем этом.

Марго нередко высказывалась о деньгах так откровенно. Меня это напрягало, ведь она знала, что я зарабатывал меньше нее. Но Марго хотя бы всегда платила за выпивку. Я тактично тянулся за кошельком, а она отмахивалась, буркнув обычное «Я заплачу» или «Ты что, охренел». Однажды, лишь однажды, когда Марго сильно наклюкалась, она пошутила, что позволит мне угостить ее пивом в тот день, когда ее зарплата не будет в два раза больше моей. (Вообще-то она была больше раз в пять, но я Марго не поправил.)

Сегодня она не платила. Сегодня она хотела только возмездия. За первыми тремя бутылками пива Марго обдумывала способы отомстить «Нимбусу». У нее уже имелся план.

– Что больше всего ценится в любой компании? – спросила она.

– Ну… деньги?

– Нет, Лукас, что ценнее денег?

Вопрос был, похоже, с подвохом.

– Код?

– Данные, – объявила Марго. – Ее мы у них и заберем.

– Разве это не воровство?

Марго ткнула в меня бутылкой.

– Как насчет копирования?

Вот в чем заключалась ее идея: «Нимбус» владел мессенджером с базой на миллион пользователей, ее-то Марго и собиралась прикарманить. Она легко могла скопировать ее на флешку всего за несколько минут. Только адреса электронной почты. Ни паролей, ни личной информации.

– Кому нужны электронные адреса?

– Миллионы адресов, – уточнила Марго. – Любая компания убить готова за список людей, которые пользуются продуктом соперника.

– Зачем?

– Реклама, рассылка, да мало ли для чего еще. – Марго развела руками, будто исполнила самый грустный в мире фокус. Как-то она упомянула, что знает человека из «Фантома», главного конкурента «Нимбуса». Исполнительного директора. Может, его это заинтересует.

– Плохая идея, – сказал я. – Аморально. Неправильно.

– С чего вдруг это аморально и неправильно?

– Потому что мы заберем то, что нам не принадлежит.

– Лукас, послушай меня. – Марго в упор посмотрела на меня. – Нам вообще ничего не принадлежит.

Дело в том, как она произнесла это «нам». Имела ли она в виду сотрудников «Нимбуса»? Или всех неудачников этого мира, где благоденствуют богачи? Или просто двух конкретных небелых американцев – то есть меня и себя?

Без разницы. Марго уже все решила, а я на три бутылки пива отставал от нее и лишь пытался наверстать разрыв. Но у меня, разумеется, имелись вопросы, которых она ждала и над которыми раздумывала, пока пила без меня.

Пользовательские данные наверняка защищены каким-нибудь несложным шифрованием, но доступ к ним имеется у всех системщиков. Обычная проблема стартапов. Когда начинаешь проект с небольшой командой программистов, безопасность точно не на первом месте. Задача – создать что-то как можно быстрей, так что никого не нанимают, чтобы защитить конфиденциальность пользователей. Даже когда стартап разрастается и выходит на уровень, позволяющий платить за безопасность, к ней все равно относятся как к чему-то не особо важному.

И все же я был настроен скептически.

– А они никак не смогут вычислить, что это мы?

– Останется запись о входе. Но если они решат преследовать нас, им для начала придется признать факт утечки данных.

Марго мыслила как истинный системщик. И считала, что в каждой системе можно найти уязвимость, если понять мотивы тех, кто ее создал. Она могла разобрать, дизассемблировать, и вновь скомпиллировать что угодно, включая человеческую гордыню. Брешь в защите стала бы кошмаром «Нимбуса» и ее владельцев. Марго знала, что может использовать их главный страх – перед позором.

Странно, что репутация по части безопасности компании оказывалась важнее самой безопасности. Но после года в «Нимбусе» – моей первой серьезной работы вообще и в технологической компании в частности – это меня не удивляло. Никогда не верьте, что ваша личная информация под защитой компании. Тут рулили двадцатилетки безо всякого опыта да горстка напыщенных и мало что смыслящих в программировании старперов, нанятых, чтобы нянчиться с первыми.

Офисное пространство было самым заурядным, если не считать яркой мебели и пошлых кинопостеров – ради поддержания «прикольной» рабочей обстановки. На кухне – пивной кран и запас снэков. На столах сотрудников валялись фигурки супергероев и игрушечные бластеры Nerf[2]. Конференц-зал оснащен игровыми приставками. Очевидно, инвесторам такое нравилось. Они появлялись в офисе раз в несколько месяцев – проверяли, как «Нимбус» претворяет в жизнь затасканный слоган «круто играешь – круто работаешь», даже если это означало, что офис смахивал на игровую комнату восьмилетки.

От всей этой безвкусицы, в общем-то, не было вреда, и ее легко удавалось игнорировать. Но офисная жизнь вращалась вокруг настольного футбола. В него резались посреди рабочего дня, и весь этаж слушал, как четверо потных мужиков хрипели и вопили. Марго шутила, что со стороны это выглядит так, будто четверо дрочат в ящик. Нас с Марго никогда не приглашали сыграть в настольный футбол. Да мы бы и не согласились.

– Найдем себе работу получше, – заявила Марго. – Не такую отстойную.

– А существуют не отстойные технокомпании?

– Не знаю. Может, я… уеду в Токио. Начну сначала на другом конце земли.

– Почему в Токио? Ты даже из Нью-Йорка уезжать не любишь…

– Лукас, суть в том, что нам надо что-то изменить, – сказала Марго, – что мы можем что-то изменить.

Я не ненавидел нашу работу так яро, как Марго. В конце концов, это же работа. Но мне не нравились ни коллеги, ни сам офис, и задор Марго оказался заразителен.

– Никому в «Нимбусе» нет до тебя дела, – продолжала она. – Никому, кроме меня.

Поскольку я не умел кодировать, в этом мире я не представлял ценности для компаний вроде «Нимбуса». В Нью-Йорк я перебрался сразу после колледжа. Несколько месяцев пытался найти постоянную работу и, по сути, так ее и не нашел. Я работал в службе поддержки. Мне платили минимальную зарплату за то, чтобы я отвечал на нескончаемый поток писем строго тридцать пять часов в неделю, и потому не мог претендовать ни на какие льготы. Я едва мог позволить себе жилье.

А потом, к моему удивлению, Марго сказала:

– Я сделаю это, только если ты со мной.

Я-то думал, Марго уже все решила. Но ей нужен был я. Во мне разлилось глубочайшее удовлетворение, зародившееся где-то в животе, стоило представить, как я выхожу из офиса «Нимбуса» в последний раз. Я полагал, что прощание с прежней жизнью и переезд в Нью-Йорк станут каким-то особым событием, что я почувствую перемену. Но вся эта мишура – бесплатные снэки, настольный футбол и фальшивые лозунги о всеобщем благе – попросту прикрывала тот факт, что я мог бы остаться дома и получать столько же, если не больше. «Счастливыми» часами в офисе и чушью о том, что мы не сотрудники, а семья, компания дурила мне мозги; будто считает меня ценным сотрудником – чтобы не обращаться со мной достойно. Все это я и так знал, но в изложении Марго эти мысли прозвучали безоговорочно убедительно.

– Ладно, давай, – согласился я. – Пусть идет в жопу этот «Нимбус».

– Пусть идут в жопу все, кто нас не уважает. Каждый мужик, что не отнесся к моему мнению всерьез, потому что я – женщина. И особенно каждый белый придурок, подкатывавший ко мне с разговорами про хип-хоп.

– В жопу всех, кто принимал меня за айтишника только потому, что я азиат. И в жопу всех айтишников-азиатов, которые вели себя со мной так, словно я мусор, потому что я не айтишник, будто каждый азиат должен им быть.

Марго подхватила:

– В жопу каждого, кто подваливал ко мне с вопросом, не расизм ли то и это, точно я нанялась быть барометром расизма.

(– К тому же обычно это и был расизм.)

(– О, ну разумеется.)

– В жопу всех, кто говорил мне, что я «агрессивна» и «враждебна», лишь потому, что я черная и имею свое мнение.

– В жопу все совещания, на которых меня игнорировали, а потом заявляли, что я должен «высказываться» и «быть понапористее». В жопу их снисходительный тон, когда они заговаривают со мной. И в жопу их еще более снисходительные, пассивно-агрессивные письма.

– О, и в жопу ту конченую расистку-менеджершу, которая вечно просила меня устроить очередное мероприятие, этакое празднование различий, будто мне заняться больше нечем.

(– Разве она не пуэрториканка?)

(– Доминиканка, кажется. Но это все равно отстой.)

Марго чокнулась своей бутылкой с моей, и вопрос был закрыт. Мы решили вернуться в офис поздно вечером, когда все уже разойдутся. А пока продолжили убивать время в баре – проторчали там еще шесть часов, коллекционируя бутылки с соскобленными этикетками и перебирая всех, кто еще должен отправиться в жопу.

Многие считали Марго успешной. Ее вырастила мать-одиночка, бедная, но правильная. Марго никогда не попадала в неприятности, хорошо училась в школе, поступила в университет на почти полную стипендию. После окончания она сразу устроилась инженером по обслуживанию серверов, с отличной зарплатой. Все, чего она могла достичь, она достигла, и с лихвой. Но ей было плевать на успешность, хотя она и обрела свое место в сфере, в которой практически нет людей, похожих на нее. Она все равно чувствовала себя отщепенкой.

– Как ты с этим справляешься? – спросила она, уже с трудом ворочая языком.

Я слышал эту речь уже много раз, особенно когда Марго допивалась до определенной стадии: впадала в мрачную задумчивость и заводила многозначительные монологи.

– Знаешь, Лукас, быть черной в Америке означает постоянно сознавать, кто ты, – заявила она, словно никогда не говорила мне этого прежде. – Люди постоянно напоминают тебе, что ты черная. А если нет, уж лучше тебе самой помнить об этом.

Она не могла избежать этого разговора, когда напивалась, а с ней и я.

– Быть черной значит, что ты – лишь тело, хрупкое тело. Быть черной – самая приземленная форма бытия, это землянин самого низшего уровня в глазах других людей.

Даже смешно, сколько раз я слышал эти ее слова о том, что быть черной все равно что быть инопланетянкой. Марго обожала научную фантастику.

Я знал, что лучше всего дать ей выговориться. Но сегодня – вероятно, тоже под влиянием алкоголя – я завелся в ответ.

– Ты хотя бы американка, – сказал я. Возможно, это была жалкая попытка заставить ее изменить направление беседы. Возможно, я лишь хотел, чтобы она увидела во мне равного. – Черные на телевидении, в музыке, в политике – повсюду. Азиаты – иностранцы, чужие с другой планеты. Мы с таким же успехом могли быть невидимками.

Ее реакция меня удивила. Она могла в два счета затмить меня в споре – и знала это. Но Марго не только прислушалась, но и позавидовала мне.

– Представь – возможность исчезнуть. Я бы отдала все за день, когда мне не нужно напоминать себе, кто я. – Марго схватила меня за плечи и слегка встряхнула. – Если бы существовала машина для обмена телами, я бы поменялась с тобой местами прямо сейчас, Лукас.

Мы заплатили по счету и собрались уходить, и я знал, что она скажет напоследок.

– Я была бы парнем-азиатом, слонялась по миру, никто бы меня не замечал и не доставал.

Подлинная дружба – это пьяный обмен телами.

Люди говорят об алгоритмах словно о магии. Легко понять почему. Алгоритмы управляют тем, что нам показывает интернет, и будто состоят из заклинаний. Их механизмы действия туманны, и все же мы доверяем им. Алгоритмы для ответа на поисковые запросы; алгоритмы, подталкивающие нас купить что-то; алгоритмы, отбирающие для нас определенные новости. Даже когда сервис нас разочаровывает – поиск выдал ошибочный результат или рекомендация оказалась идиотская, – мы виним алгоритм. Нам нравится тыкать пальцем в компьютеры, ведь они не способны испытывать стыд.

Но алгоритмы не так уж сложны. Это лишь набор правил, серия вопросов с ответами «да» или «нет», которые задает компьютер, – примитивная логика, укладывающаяся в очень длинную блок-схему. Алгоритм берет не проницательностью, а скоростью. Поисковый запрос обрабатывает тысячи – черт, может, даже десятки тысяч – вопросов всего за несколько секунд. Ведь что мы ценим больше – скорость или качество?

Правда, мы никогда не интересуемся человеком, написавшим алгоритм. Мы никогда не спрашиваем, кто он, какие у него взгляды, ведь нам нравится считать, что технологии нейтральны. Искажения или погрешности не должны проникать в них, даже если авторы предвзяты или склонны ошибаться (как всегда и бывает). Алгоритм – это просто набор правил, которые выполняет система. Система, работающая споро и без предрассудков. Тысячи процессов за несколько секунд – ведь все должно происходить быстро. Какие уж тут предвзятости. На них нет времени.

Марго часто объясняла мне, что небрежно написанный алгоритм легко может привести к росту мелких ошибок. И система уничтожит саму себя. Число неверных решений копится как снежный ком.

Но когда ставки не кажутся серьезными, плохое решение не выглядит угрозой. Оно может даже представляться забавным, как школьный розыгрыш. Так все и было.

Когда мы наконец прибыли в офис, я настоял на том, чтобы не зажигать свет, хотя Марго заметила, что мы будем выглядеть более подозрительно, если кто-то войдет и обнаружит нас буквально под покровом тьмы. Я кивнул и тут же пьяно рыгнул. Марго загоготала, и вскоре мы уже так ржали, что просто забыли включить свет, хотя только что согласились, что стоило бы. Я натыкался на стулья и столы на коротком пути к рабочему месту Марго, и всякий раз мои неуклюжие движения сопровождались сдавленным хохотом.

Как контрактный работник я должен был выметаться из офиса, оттарабанив свои семь часов. Я никогда не видел это помещение ночью. В темноте пространство казалось иным – в нем появилась глубина. Днем тут все заливал солнечный свет, стоял гул голосов. А теперь было тихо, разве что слегка жужжали в спящем режиме мощные стационарные компьютеры. Мне, наверное, полагалось нервничать, но в огромном безлюдном помещении я осмелел как никогда. Дело – раз плюнуть.

Марго провела нас к своему столу. Ее вещи уже исчезли, но, слава богу, компьютер еще не убрали. Она включила его.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы написать скрипт, который скопировал бы всю пользовательскую базу компании, но на флешку информация сохранялась долго. Мы ждали, уставившись в монитор. Марго поглядывала в свой телефон, а я краем глаза следил за входом.

– Так вот чем ты занимаешься весь день, а? – спросил я, косясь на страницу фейсбука в ее смартфоне.

– Когда кодируешь, приходится долго ждать, – ответила она. – И много думать.

– Правда?

– Нет, просто тоска зеленая. Поэтому мне больше подходит преступная жизнь.

– Начинаю понимать, почему тебя уволили.

Минуты ожидания уже исчислялись десятками, прошел час. А потом и второй, и мы начинали слегка уставать друг от друга.

– Никогда… не скачивал базу данных на работе, – сказал я.

– Это другая игра.

– Ладно. Я никогда… не воровал.

– Повторяю, это не воровство.

– Я этого и не говорил. Я лишь сказал, что никогда не крал.

Марго опустила палец, и в игре «Я никогда» это означало, что она крала.

– Что ты украла?

– В университете, девственность как минимум двух белых парней.

Марго рассмеялась. Не знаю, понял ли я шутку, но рассмеялся тоже, сознавая, что смех мой звучит, скорее, встревоженно. Уверенность моя слабела по мере того, как я трезвел. Я думал, все произойдет быстро, что мы войдем и выйдем за несколько минут. Марго была до странности спокойна. Она велела мне угомониться и продолжила читать что-то в телефоне.

– Так, кража в особо крупных размерах – это если украдено свыше тысячи долларов, – сказала она.

– Сколько, по-твоему, стоят пользовательские данные? – спросил я.

Марго снова рассмеялась и делано пожала плечами. Легче мне от этого не стало.

– Ты хоть знаешь, кому ты их продашь?

– Продам? Я не собираюсь их продавать.

– Тогда что мы будем делать со всей этой информацией?

– Это вроде страховки. От «Нимбуса». Чтобы не компостировали мне мозг.

Я запаниковал.

– Марго, ты сама напрашиваешься, чтобы они до тебя докопались.

– Мне нравится считать, что я бросаю им вызов.

– Ты совершенно не продумала…

– Просто доверься мне, – сказала Марго.

Она взяла мою руку и крепко сжала. Ее пальцы были мягкими, холодными, но, переплетенные с моими, постепенно согревались. Мы с Марго были близки настолько, насколько могут быть близки друзья, но за руки прежде никогда не держались. Ощущение было успокаивающим и очень интимным, и я не понимал, что это значит – да и значит ли что-то вообще, – и мы просто молчали, не подтверждая словами это наше прикосновение друг к другу. Я лишь знал, что не хочу отпускать ее руку.

В тот момент я и представить не мог, что через несколько месяцев Марго погибнет: ее собьет машина, совершенно нелепо, а мне придется нести двойное бремя – и ее потери, и того, что мы забрали. А еще позже я в полной мере осознаю: пусть наш поступок и казался обыденным, но от этого он не перестал быть тем, чем был, – воровством.

Весь следующий год я буду чувствовать себя потерянным без Марго. И, гадая, что мне делать со своей жизнью, буду вспоминать ту ночь, когда мы умыкнули данные «Нимбуса», как сидели в тишине, держась за руки, уставившись на индикатор копирования в ожидании того, с чем не в состоянии справиться, и наблюдали, как полоска медленно ползет к завершению.

ПОСЛЕДНИЕ.WAV

Мир гибнет, и остаются только двое выживших – мужчина и женщина. Они спасаются бегством на космическом корабле, который покидает атмосферу Земли за мгновения до того, как планета взрывается. Пока ракета летит сквозь космос, мужчина смотрит назад, наблюдая, как его обитель разваливается на куски. Пламя постепенно охватывает земной шар, и вот уже больше нечего поглощать: планета рассыпается на бесконечное число мелких осколков, которые летят во все стороны, стремясь в неизведанные пределы Вселенной. Мужчина плачет по потерянным миллиардам. Женщина смотрит вперед, вбирая взглядом безбрежность пространства.

Корабль со скоростью, превышающей скорость света, мчится сквозь Галактику. Проходят дни, хотя понятие дня уже давно потеряно. Женщина молится, чтобы они сели на обитаемой планете. Мужчина продолжает рыдать.

Наконец космолет затягивает орбита новой планеты. Выводит его на крутую траекторию. Система управления корабля повреждена гравитацией, и ракета стремительно падает. Космолет теряет управление, и пассажиры замирают в ожидании скорого конца. Но чудесным образом аппарат падает в воду. Двигатели разрушаются при ударе, но мужчина и женщина остаются целы.

Корабль приводнился в бескрайнем океане. Суши не видно. Без двигателя они безвольно дрейфуют на волнах, отдавшись на милость неведомого моря.

Второе чудо: спустя шесть дней корабль достигает берега. Мужчина настаивает на том, чтобы выйти первым. Он оглядывается. Это тропический остров. За полосой пляжа стеной возвышаются пугающие непролазные джунгли.

Мужчина берет на себя руководство. Во-первых, им нужно обеспечить себя едой и кровом, если они хотят жить вместе. Во-вторых, они…

Жить вместе? Это новость для женщины.

Это их долг, утверждает он: вступить в брак, продолжить человеческую расу. На них лежит ответственность. Они – отец и мать нового поколения.

Женщина смеется. Долг? Ответственность? В это верили люди на старой планете. Но это новая планета. Это возможность все сделать иначе, не повторяясь.

Мужчина не понимает. И женщина оставляет его. Она устремляется в джунгли – жить свою чертову жизнь.

II

M4V15B34C0N

В: Что станет с моим аккаунтом в фейсбуке, когда я умру?

О: Вы можете назначить Хранителя, который будет следить за вашим аккаунтом в памятном статусе или удалит его.

Памятный статус или удаление. Есть только два состояния аккаунта фейсбука умершего. Единственным кликом решается, будут его помнить или забудут.

«Памятный статус» – странное понятие. Помимо обновления фото профиля, никаких других изменений с аккаунтом покойного делать не разрешается. Старые посты и фото нельзя редактировать или стирать. Личные сообщения становятся недоступными. Профиль фейсбука в памятном статусе сохраняется неизменным, застывает во времени, как пещерный человек во льду. Удаление, с другой стороны, – это полное уничтожение.

И я спросил себя: «Марго предпочла бы остаться в памятном статусе или удалиться?»

Я не мог решить и стал шариться по разделу поддержки фейсбука. Помогло мало – одна сплошная чушь. Я сам написал уйму похожих «Часто задаваемых вопросов» для «Нимбуса» и за те шесть месяцев, что работал в «Фантоме». Раздел «ЧаВо» ведет беседу сам с собой.

В: Кто такой Хранитель?

О: Хранитель – это человек, отвечающий за аккаунт в памятном статусе. Мы рекомендуем назначить хранителя, который сможет управлять вашим аккаунтом в памятном статусе.

Я представил сотни часов встреч, на которых копирайтеры фейсбука придумывали термин «наследный контакт». Признаю, название вышло ловкое, хотя и звучит коварно. Фейсбук дает возможность удалить аккаунт, но это не в интересах сервиса. Компания хочет оставаться частью вашей жизни, даже когда вы из нее уходите. Аккаунт покойника помогает расширить империю.

В: Что может делать Хранитель?

О: Когда аккаунт переходит в «памятный статус», Хранитель сможет принимать запросы на добавление в друзья (например, от знакомых или членов семьи, которых раньше не было на фейсбуке).

На кладбище интернета наследный контакт – что-то вроде смотрителя.

В: Как мне затребовать удаление аккаунта покойного родственника?

О: Мы соболезнуем вашей утрате.

Странная нотка человечности на странице с практичной технической документацией. Это единственный ответ, который не переходил сразу к делу. Но я задумался: «Кто эти “мы” в данном случае? Всемирная корпоративная коллективная сущность, фейсбук?»

Но у ответа имелось продолжение:

Чтобы помочь нам удалить аккаунт вашего любимого человека с фейсбука, вам нужно представить документы для подтверждения, что вы являетесь ближайшим родственником или исполнителем воли владельца аккаунта.

Не член семьи мог стать наследным контактом, только если человек назначит его перед смертью. Марго не назначила никого наследным контактом перед смертью, потому что в двадцать пять лет мало кто это делает.

Мы быстрее обработаем ваш запрос, если вы предоставите скан или фото свидетельства о смерти любимого человека.

У меня не было свидетельства о смерти Марго, так что мне пришлось искать другой способ.

У меня была лишь одна белая рубашка – единственная парадная. Я купил ее вместе с пиджаком вскоре после переезда в Нью-Йорк. Недорогая, но все равно мне не по карману. Это была моя одежда для собеседований, я готовился куда к большему числу собеседований, чем мне довелось пройти. Рубашку я надел лишь раз, когда впервые отправился в офис «Нимбуса». Мне сказали, что наряд слишком официальный, но им понравилось мое усердие. Для работы в службе поддержки нельзя перестараться.

В ночь перед похоронами Марго я обнаружил, что бежеватые пятна пота под мышками и у воротничка не отстирались. Отнес рубашку в прачечную, просидел там два часа и скормил автоматам 1 доллар 75 центов четвертаками на стирку и сушку, но пятна никуда не делись. Растерянный, я вбил в поисковик «как вывести пятно с воротничка» и засиделся допоздна, бодяжа перекись водорода с пищевой содой и средством для мытья посуды. Оттирал пятна зубной щеткой. Сначала подмышки, потом воротник. Три я достаточно рьяно, рубашка стала бы совсем как новая.

Похороны проходили в Краун-Хайтс, на кладбище, которого я раньше не замечал; церемония длилась час под палящим солнцем. Я чувствовал, как рубашка снова мокнет от пота. Летом Нью-Йорк обычно пахнет разогретым мусором, но на кладбище было чисто. И тихо. Уголок ухоженной зелени, выделенный усопшим.

Панихида была печальной и короткой. Гроб не открывали.

Я ожидал, что увижу, как плачет мать Марго. Но этого не случилось. Она держалась твердо и спокойно. Чем восхитила меня. Если мать смогла собраться, то и я смогу. Когда служба закончилась, я подошел к ней. Я сидел сзади, стараясь не привлекать внимания. Преодолев море черных платьев и костюмов, миновав ряды белых складных стульев, я оказался впереди, где мать Марго принимала желающих выразить соболезнования. Я пристроился в хвост очереди и принялся дожидаться аудиенции. Мать Марго узнала меня прежде, чем я успел представиться.

– Должно быть, ты Лукас.

Она попросила называть ее Луизой.

– Я тут, наверно, слегка выделяюсь? – сказал я.

Судя по всему, на похоронах собрались в основном родственники, поэтому я был одним из немногих нечерных. Пришла пара коллег, но наше общение ограничилось вежливыми кивками. Мой начальник Брэндон тоже пришел, но вид у него был такой, словно он мечтает поскорее улизнуть незамеченным. Я в упор уставился на него, но он притворился, будто не замечает меня.

Я спросил Луизу, кто родственники, а кто друзья. Она подтвердила, что тут в основном семья и несколько соседских детей.

– Марго никогда не нуждалась в обилии друзей. Она предпочитала общаться с компьютерами, а не с людьми.

– Может, она общалась с людьми через компьютер, – предположил я.

Луиза не ответила. Вместо этого она взяла меня за руку, и мы медленно пошли по влажной траве.

– Загляни как-нибудь к нам домой, – сказала Луиза. – Я хочу попросить тебя об одолжении.

Я бы предпочел отказаться, но нельзя отказывать женщине, которая только что потеряла дочь. Я сказал, что с радостью приду.

В подземке меня не покидало странное чувство. Неужели хоть раз нельзя позволить себе тихое, безлюдное пространство, побыть одному? Стоя на платформе, я слышал вдалеке жуткий скрежет металла. Корка вековой черной грязи покрывала пути. Я наблюдал, как неправдоподобно огромная крыса неторопливо снует между рельсами, словно она там хозяйка. В каком-то смысле, пожалуй, так и было.

Я видел людей с похорон – родственников и знакомых из той жизни Марго, которой она со мной никогда не делилась. Случайно встречаясь с ними взглядом, я словно разделял их печаль и горе, но чаще просто признавал, что возвращаюсь с того же мероприятия.

Неделю спустя, как и обещал, я отправился домой к Марго. Всю свою жизнь она жила в трехкомнатной квартире в Краун-Хайтс, однако ни разу меня не пригласила. Мне всегда казалось странным, что мы едим и пьем в ее квартале, но она даже не показала мне свой дом, хотя я и просил. Отговаривалась, что там бардак, а мама чокнутая.

Все это оказалось неправдой. Квартира находилась в роскошном здании из песчаника – такие становятся только элегантнее с годами. В квартире царил идеальный порядок, но все вещи выглядели так, будто их не трогали веками. Стекло буфета, в котором стоял парадный фарфор, подернуто пылью. Кожаный диван напротив древнего телевизора в глубоких заломах – отпечатки задниц, сидевших на нем десятки лет.

Луиза держалась тепло, в этот раз она была очень разговорчивой. Беседа шла слегка в одни ворота, но я не возражал. Она рассказывала, как жила на Гаити, как росла при диктатуре, как уехала, рассчитывая на политическое убежище. Луиза говорила, пока чай окончательно не остыл, и тут спросила, не хочу ли я еще. Наконец мне удалось задать ей очевидный вопрос:

– Зачем вы меня пригласили?

Луиза поставила чайник на плиту и повела меня в комнату Марго.

Идя по коридору в потемках, я вспомнил пару, что останавливалась в пансионе моих родителей несколько лет назад, они тоже потеряли ребенка, сына, совсем еще малыша. За ужином они изрядно перебрали и раздражали остальных постояльцев громкими выкриками, так что мне пришлось завести с ними беседу, чтобы утихомирить. Они рассказали, что много путешествуют – просто чтобы уехать. Дома им тяжко. В комнате сына они оставили все как было и время от времени сидят там, вспоминая его.

Мама Марго делать так не собиралась.

– Я очень скучаю по дочери, но не хочу превращать дом в гробницу, – сказала она, когда мы подошли к открытой двери.

Комната Марго выглядела как спальня подростка. Может, поэтому она никогда меня не приглашала. Мы встречались лишь на работе и в барах – всегда на нейтральной территории. Она не подпускала меня ближе. Но почему?

Узкая кровать, стены увешаны постерами музыкальных групп, явно еще со старших классов. В комнате не развернуться, повсюду на полу стопки старых научно-фантастических романов. Горы книг впечатляли, особенно в таком тесном пространстве. Марго покупала эти книжки в бумажных обложках в букинистических, ее больше интересовало оформление, чем содержание – на обложках неизменно космический корабль, летящий мимо цветастых планет, лун и звезд. «Научная фантастика вызывает у меня ностальгию по будущему», – говорила Марго загадочно, и свидетельства тому обнаруживались здесь повсюду. Ее возможные варианты будущего основывались на прошлом.

Луиза сказала, что я могу взять любые книжки, какие захочу. Но это показалось мне неправильным. Неправильно что-то тут трогать. Я с ужасом осознал, что Марго никогда не уснет больше в этой постели, никогда не сядет за стол, не переберет стопки книг. Ее мать права: эта комната – саркофаг.

– Почему вы не хотели, чтобы Марго съехала от вас? – спросил я.

– Так она тебе говорила? Будто я удерживала ее дома? – сказала Луиза недоверчиво. – Марго могла уехать в университет на Западном побережье, но она ни в какую не хотела покидать дом.

– И она не говорила о том, чтобы переехать, скажем, в Японию?

– Порой я гадала, моя ли она дочь. Я покинула Гаити в восьмидесятых и никогда даже не задумалась о возвращении домой. Сыну – он родился до Марго – не терпелось смыться отсюда. Он теперь живет в Окленде. Но Марго, она не съехала, даже когда я стала настаивать, чтобы она нашла себе жилье. – Луиза рассмеялась. Смех был приятным. – Япония? И не мечтай. Она лишний раз и квартал-то наш не покидала. Вся в отца. Он решил остаться на Гаити, не уехал с семьей.

Мы вернулись в кухню. Она подлила мне горячего чаю в кружку – я уже почти забыл, что держу ее в руках.

– Откуда ты родом, Лукас?

– Мой папа из Вьетнама. Мама китаянка, но ее семья живет здесь уже давно.

– А отец приехал после вьетнамской войны?

– В самом ее конце. Думаю, можно сказать, что я уже из второго поколения, хотя не уверен, касается ли это таких, как я.

– Не волнуйся, – сказала Луиза. – Это просто… слова. У них есть значения, но смысла в них немного.

И тут она сообщила, зачем пригласила меня.

– Хочу попросить тебя об услуге. Не мог бы ты выключить фейсбук Марго? Я постоянно проверяю фейсбук в своем телефоне, но понятия не имею, как сделать так, чтобы ее профиль…

Она вернула чайник на плиту.

– Было бы лучше, если бы страница моей покойной дочери не всплывала всякий раз, как я собираю урожай на «Ферме» и пытаюсь не думать о ней.

Игру эту я не видел, но Марго вечно жаловалась, что мать крепко подсела на популярную стратегию про ферму. Сидела в ней часами. Когда Марго злилась на мать, то говорила ей: «Ты ведь знаешь, кто раньше вкалывал на плантациях?»

Запах чая успокаивал. Я сделал глоток. Слишком горячий.

– Не уверен, что знаю, как это сделать. Можно мне взять ноутбук Марго?

– Зачем?

– Может, там сохранен пароль.

Это была правда. Но интересовало меня и кое-что другое, что я не смог бы объяснить Луизе.

Она подумала немного.

– Не знаю, Лукас, это кажется слишком… личным. Ты ведь компьютерщик? Уверена, ты справишься.

Казалось, проще согласиться, чем объяснить, что я не хакер и не смогу взломать самую крупную социальную сеть в мире. Луиза поцеловала меня в лоб и поблагодарила.

– О, кажется, я забыл в комнате Марго свой телефон, – сказал я. Это была ложь.

Луиза махнула рукой в сторону коридора – мол, иди. Я быстро вернулся в спальню. Ноутбук лежал на столе. Я схватил его, неловко сунул под куртку и направился к двери. Луиза ничего не заметила.

В поезде до Куинса я подумал о том, что сделал, и тут же пожалел об этом. Вопросы о Марго не давали мне покоя, и, возможно, в ноутбуке содержались ответы. Но все же как-то слишком использовать для этого компьютер покойной лучшей подруги. Пялиться на тот же экран. Стучать по тем же клавишам. Я представил, каким виноватым я бы себя чувствовал, смотря порно в том же ноутбуке, в котором и она, возможно, смотрела порно. Дома я никак не мог решить, куда его приткнуть, и в итоге придавил им опасно накренившуюся стопку почты на столе, в душе надеясь, что к утру ноутбук исчезнет.

Спать я не мог, все думал о Марго. Обстоятельства ее смерти не укладывались у меня в голове. Мне сказали, что ее сбила машина поздно вечером, когда она выходила из бара. Нелепая, абсурдная смерть. Но мне не верилось. Мы с Марго напивались сотни раз. И никогда она не выходила на проезжую часть. Она бы не погибла так бессмысленно. Только не она.

Тут что-то не так. Доказательств у меня не было, но я подозревал связь ее гибели с «Нимбусом». Марго напакостила компании, и, возможно, ей отомстили. Прошло несколько месяцев с тех пор, как мы украли данные их пользователей. Мы договорились, что уничтожим файл и никогда не вспомним об этом. Но я полагал, что Марго этого не сделала. Единственный способ проверить – порыться в ее компьютере. Ответы должны быть там.

Я все еще не спал, когда после двух часов ночи ввалился сосед по квартире, пьяный, и тут же врубил музыку – это означало, что заканчивается действие наркоты, которой он закинулся в клубе. Стена между нашими комнатами содрогалась от басов, а я все натыкался взглядом на ноутбук Марго на другом конце комнаты.

В три часа музыка за стеной по-прежнему ревела, я выбрался из постели, подошел к столу и открыл компьютер. Меня трясло и бросало в пот. Я отчаянно боялся того, что собирался сделать, но не менее отчаянно хотел найти ответ, объяснение, почему Марго больше нет рядом. Я включил компьютер и ждал, пока пробудившийся экран освещал комнату невероятно ярким голубым светом. Если до этого я был сонным, то теперь полностью проснулся.

Наконец компьютер загрузился, появилось окошко входа. Разумеется, требовался пароль.

Я понятия не имел, какой пароль у Марго. Не особо хорошо соображая, я для начала попробовал ее имя. Потом фамилию. Потом имя и фамилию вместе, точно кто-то – и уж тем более Марго – может быть настолько тупым, чтобы использовать собственное имя в качестве пароля.

В приступе безумного самообольщения я ввел свое имя, будто я был ключом к разгадке всех тайн ее жизни. Тоже не помогло.

Мы с Марго познакомились в «Нимбусе». Но лишь спустя несколько месяцев обнаружили, что общались уже многие годы. В начале 2000-х мы оба входили закрытое онлайн-сообщество, которое занималось распространением пиратского контента. Конечно, это звучит не слишком-то круто, но в то время PORK значил для меня все. Требовалось приглашение, после которого тебя в течение недели проверяли – не стукач ли ты.

Если удавалось войти, ты обнаруживал, что PORK – это всего лишь обычный форум. Но правила там были строгие, модераторы свирепствовали, и самое главное – там царил дух избранности и веры в высшую цель. Подростком я чувствовал себя на форуме более желанным гостем, чем в реальной жизни. В сообществе тебя знали только по выпендрежному юзернейму и еще более выпендрежной аватарке. Твоя ценность для PORK определялась тем, что ты говорил и как себя вел, а не тем, каким тебя видели сверстники. В Сети я был не пухлым и прыщавым китайско-вьетнамским подростком, незаметным, даже невидимым в коридорах школы. В PORK я обрел голос.

Меня приняли, потому что я смог скопировать и залить несколько альбомов из отцовской коллекции CD, по большей части сборники вьетнамских баллад – столь необычное приобретение, что админы тут же заинтересовались. Музыка – унылое дерьмо, но эксклюзив тут был главной валютой.

На форуме требовалось быстро усвоить здешний этикет, или тебе крышка. Все сообщества – в реальной жизни или в виртуальной – функционируют примерно одинаково. Есть правила и иерархия. Я зарегистрировался как «поллюции_лукаса», мне, четырнадцатилетке, ник этот показался крутым. На аватарке – фото японского актера из гангстерского фильма 1960-х, чтобы выглядеть подкованным в чем-то известном только в узких кругах. Марго жила там под именем «афронавт3000». В то время это было все, что я о ней знал. На ее аватарке – фото бразильской писательницы и модели. Интригующе, но я понимал, что аватарка и афронавт3000 в настоящей жизни могут не иметь ничего общего.

Я знал одно: афронавт3000 внушала робость и почтение всем в сообществе PORK. Она разбиралась в «сити-попе» – стиле японской музыки конца 70-х – начала 80-х.

Никогда не забуду, как она описывала этот стиль:

Сити-поп – это жанр-мутант: новая волна, фанк, диско, легкий джаз, ведомый культурной ассимиляцией западной музыки. Его питала японская экономическая эйфория 80-х, торжество капитализма. Любое искусство той эпохи имело гнилые корни.

И все же я не могу перестать слушать эту музыку. Ее ритмы и тональности напоминают о ночных городских пейзажах. Солистки – обычно с мягкими и проникновенными голосами – воспевают экстаз молодости. В сиянии техниколора теплые синтезаторные мелодии новой волны звучат как предвестники мира технологий. Сити-поп с оптимизмом смотрит в будущее.

Проще говоря, эта музыка великолепна.

– АФРОНАВТ3000

Однажды, уже спустя много лет, в «Нимбусе», Марго случайно отправила мне письмо со своей личной почты, а не с рабочего адреса. В строке «от» значилось afronaut3000@gmail.com, и, мгновенно узнав имя, я тихо запаниковал. Пару месяцев я сидел в нескольких метрах от афронавт3000. К тому времени прошло почти десять лет с расцвета PORK. Может, она меня и не помнила. Но я точно помнил ее.

Марго была программистом-системщиком, занималась обслуживанием серверов, ее команда редко взаимодействовала со службой поддержки. (Если честно, никто с нами не общался.) Но я увидел ее позже в тот же день в кухне. Она читала научно-фантастический роман в мягкой обложке и хрустела банановыми чипсами. Я собирался предстать перед ней клевым и элегантным, но вместо этого просто выпалил:

– Я тебя знаю!

– Не поняла?

– Извини, это странно. Но я знаю тебя уже много лет.

Марго отложила книгу и сглотнула.

– PORK. – Я был взволнован и встревожен. – Я знаю тебя по PORK. Ты афронавт3000.

Выражение лица Марго смягчилось, она выглядела удивленной, может, даже слегка восхищенной.

– Я сто лет о нем не думала. Вот это привет из прошлого! Откуда ты понял, что я была на PORK?

Я не ответил на ее вопрос.

– Ты ведь афронавт3000? Наверно, ты меня не помнишь, но я тусил там примерно в то же время.

– Как тебя звали?

– поллюции_лукаса, – после заминки опасливо ответил я, осознав, что впервые называю свою кличку на PORK вслух.

– О боже. Конечно, я тебя помню. Ты помог мне найти столько записей сити-попа. И всегда просил бразильскую музыку. – Она помедлила, потом добавила: – И загрузил те китайские баллады.

– Они были вьетнамские, но да.

– Хорошие.

– Нет… вообще-то.

Марго рассмеялась.

– Нет, они были ужасны.

Странно было делиться общими воспоминаниями, мы ведь ни разу не встречались. Я так много лет читал посты Марго, обменивался с ней сообщениями, восхищался ей как героиней PORK. Мы вместе работали над проектами: она отправляла меня в разные библиотеки на поиски странной музыки, чтобы я оцифровал ее и загрузил на PORK – раз уж живу в Восточном Орегоне рядом с парой крупных университетов, в архивах которых хранилась японская музыка. Марго, в свою очередь, искала для меня редкие записи босановы, хотя и не фанатела от нее сама – эта музыка казалась ей слишком ретро.

В те дни мы в основном болтали о музыке, но порой обсуждали и фильмы. Марго предпочитала почти исключительно научную фантастику – древние футуристические фильмы. Это вполне сочеталось с ее увлечением искусством, которое смотрело в будущее. Я четко себе представлял, кем была Марго, еще до встречи с ней, ведь мы общались сотни, может, тысячи часов. Но я в глаза не видел афронавт3000, как и не знал ее настоящего имени.

Поначалу мне казалось, что взгляды афронавт3000 плохо сочетаются с поведением Марго в офисе. На PORK она принимала все с оптимизмом и открытостью. В «Нимбусе» же была циничным скептиком, высмеивала любую новую идею. Но со временем две эти личности примирились в моих глазах. Конечно, многие используют анонимность в интернете, чтобы вести себя как последние сволочи. Но в случае Марго все было наоборот: виртуальность позволила ей сбросить груз реальности, тянувший ее вниз.

Мы проболтали в комнате отдыха до конца дня, так и не вернулись на рабочие места. Для нее, возможно, это была не проблема, учитывая ее положение в офисе и гибкий график. Но меня бы точно отчитали за то, что я не ответил на какое-то количество запросов пользователей. Мне было плевать. Впервые с тех пор, как я переехал в Нью-Йорк, я наконец-то был близок к тому, чтобы обрести друга, более того – встретить старого.

На следующее утро после того, как мы скопировали базу данных «Нимбуса», я проснулся с похмельем, но все еще отчаянно хотел проверить, что же мы забрали. Марго сделала две копии базы – для себя и для меня. Она назвала файл «добыча. cvs», и я удивился, обнаружив, что это, по сути, огромная таблица. Полагаю, все базы данных таковы: ячейки с информацией, организованной в столбцы и строки. Столько сведений – от банковских счетов до номеров социального страхования, – все способы описать человеческую жизнь собраны в двухмерную матрицу, которую можно открыть бесплатной программой с университетского компьютера.

Файл оказался тяжелее, чем я ожидал. Потребовалась минута, чтобы его загрузить, и, когда столбцы появились один за другим, я понял, что мы страшно облажались. Там было больше, чем мы хотели. Бесконечная череда столбцов.

Мы забрали не просто список электронных адресов. Скрипт Марго вытянул все. Имена, местонахождение, прочие сведения – вся конфиденциальная информация из базы данных «Нимбуса». Хуже всего, там же были пароли. Миллионы паролей. Мы словно задумывали украсть одну картину, но каким-то образом обчистили весь музей.

Я написал Марго, спросил, собирается ли она на работу. Тревожно ждал ответа. Но его не последовало.

Люди порой называют метро «артериями Нью-Йорка», но это подразумевает, что у города есть сердце. Однако ньюйоркцы черствы. Просто порой, замечая в других отражение собственного ожесточения, мы ошибочно принимаем его за неравнодушие, а то и сочувствие.

По пути из Астории на Манхэттен я обычно читал научно-фантастический роман, взятый у Марго. Если было слишком людно, для того чтобы держать книжку[3] раскрытой, я слушал босанову. Но тем утром я был чересчур взбудоражен для музыки или чтения. Мне чудилось, что месть Марго навлечет на нас беду. Похмелье после вчерашней попойки еще не развеялось. Я попытался сосредоточиться на рекламе в вагоне, одна обещала «подтянуть кожу без операции». Оглянулся на соседей. Пароли скольких из них оказались у нас?

Я вообще сомневался, что стоит показываться на работе, но решил, что мое отсутствие вызовет подозрение, так что приехал и притворился, будто ничего не случилось. Все шло как обычно. Я получил письмо от начальника, который выражал неудовольствие тем, что вчера я рано ушел с работы. Я удивился, что он вообще это заметил, ведь мы почти не общаемся. Ответил ему по почте, соврав, что мне нужно было к дантисту, завершив послание беззаботным: «Зубы, понимаешь?»

Первые несколько часов я работал очень медленно, выбирая самые легкие пользовательские запросы. С большинством вопросов могли справиться боты, в начинке которых имелись шаблоны ответов на любой случай. Нас поощряли решать как можно больше вопросов как можно быстрей, не забывая про «индивидуальный подход» в переписке, чтобы пользователь чувствовал, что о нем заботятся. А сводилось это к добавлению в ответ, выданный ботом по алгоритму, легкомысленного смайлика. В целом работайте как можно эффективнее, но, пожалуйста, оставайтесь людьми.

Вскоре после ланча прилетело наконец сообщение от Марго. Она снова торчала в «У Макмануса» и хотела, чтобы я туда пришел. Я выскользнул из офиса, завернул за угол и обнаружил Марго в баре, сидящей на том же самом табурете, что и вчера, отдирающей этикетку с пустой пивной бутылки. Дежавю.

– Марго, ты видела…

Она шикнула на меня, так как подошел бармен. Я заказал пиво.

Марго сделала большой глоток из горлышка и ответила:

– Да, видела.

Я ждал, что она продолжит, но нет. Мне было непонятно, почему она не напугана, как я.

– Мы взяли куда больше, чем должны были.

– Никто никогда не «должен» что-то воровать.

Ах, теперь это называлось воровством.

– В файле все. Вся личная информация. И миллионы паролей, и это слишком, это жуть, и я не понимаю, почему ты так спокойна.

– А я не понимаю, почему ты так… – она смерила меня взглядом, – да неважно.

– Марго…

Она положила руку мне на предплечье и сжала. Ее ладонь была холодной и влажной после пивной бутылки.

– Все будет хорошо. Никто не узнает. Просто поверь мне.

Обычно я верил Марго, но слишком уж много решений она принимала пьяной.

– Ты это специально?

– Что? Нет, просто забыла прописать условие в скрипте, которое бы отфильтровало только электронные адреса.

Так и развиваются технологии. Серверы становятся все быстрее, хранение информации все дешевле, и объемы данных разбухают. Работа на опережение. Отслеживай как можно больше, а потом отфильтровывай то, что тебе нужно. Марго забыла сделать последнее.

– Так ты поговорила с человеком в «Фантоме»? Он хочет базу, что мы скачали?

– Да, я его знаю. – Странная пауза. – Исполнительный директор, я с ним поговорила. Написала утром, и мы встретились.

– С ним так легко встретиться? Так быстро?

– Мы… хм… друзья.

– У тебя нет друзей, – возразил я.

Марго под натиском моей подозрительности тут же сдала назад:

– Я не говорила с ним о данных «Нимбуса». И мы никому об этом не скажем. Никогда. То, что мы вчера сделали, было очень, очень глупо, и мы никогда не совершим ничего подобного снова.

Марго произнесла это громко, чем привлекла внимание бармена.

– Мы не о том, о чем вы подумали, – отшутилась она.

Бармен отошел.

Марго наклонилась ближе:

– Мы должны все удалить. И притвориться, что этого никогда не было. Ясно?

– Ладно, но…

– Мы больше не будем это обсуждать. Все.

Она отодвинулась и занялась своим пивом. И сдержала слово: это был последний раз, когда она упоминала о содеянном. У меня оставалась уйма вопросов, но разговор меня отчасти успокоил, и, как мне показалось, Марго тоже. На трезвую голову кража данных «Нимбуса» выглядела ужасной ошибкой. Опасной для нас обоих.

– Ладно, готов к хорошим новостям?

– А есть хорошие?

Марго помолчала ради драматизма.

– «Фантом» предложил нам с тобой работу.

– Нам с тобой? В каком смысле?

– Ну, ты завтра утром должен встретиться с Брэндоном.

– Кто этот Брэндон?

– О, парень из «Фантома». Исполнительный директор там. Брэндон.

Я растерялся.

– На встрече я сообщила, что только что ушла из «Нимбуса», и он с ходу предложил мне работу. И я поставила условие, что соглашусь, только если он возьмет и тебя. – Марго принялась отковыривать этикетку на бутылке. – Если ты хочешь.

Она продолжила меня уговаривать. Работа будет такая же, но «Фантом» обещает полную ставку, то есть прощай, контракт. Компания гораздо меньше, чуть больше десяти человек, так что мы не будем чувствовать себя потерянными. И, пожалуй, лучшая новость: никакого настольного футбола.

– А как же Токио?

Марго рассмеялась:

– Приятно подумать об этом, когда выпьешь.

– Значит, ты постоянно об этом думаешь?

Она отвернулась – обиженная, оскорбленная или раздраженная, я не разобрал. Сделала большой глоток.

– Соглашайся. Ради меня. Только благодаря тебе я не схожу с ума на такой работе. Ты правда окажешь мне услугу, позволив протащить себя через то же дерьмо, через которое приходится проходить мне.

Странный способ сказать «пожалуйста», но такой уж была Марго.

На другое утро я встретился с Брэндоном, ясноглазым директором «Фантома». Брэндон был лишь немногим старше меня. Года двадцать четыре максимум. Обычный красавчик – высокий, с мужественным подбородком, белый парень с улыбкой, которую многие люди сочли бы «обаятельной». Одет в мятно-зеленую рубашку поло. Вокруг глаз заметная линия загара, оставленная горнолыжными очками.

Он произнес мое имя, пока тряс мою руку, глядя прямо в глаза.

– Лукас Нгуен. Нгуен – это вьетнамская фамилия?

– Да, – ответил я, – мой папа вьетнамец, но мама китаянка.

– Я хотел сказать, что ты похож на китайца.

Белые люди часто гордятся, когда опознают, какой именно я азиат. Несколько раз меня пытались убедить, что я похож на корейца, будто национальность можно внушить. Когда я рассказал Марго, до чего часто такое происходит, она объяснила, что белые тратят астрономическое количество энергии, выдавая расистские комментарии, чтобы доказать, что они не расисты.

Брэндон принялся читать мое резюме. Он явно заглянул в него только сейчас.

– Так ты проучился два года в университете, а потом бросил?

Прежде чем я смог поправить его и объяснить, что это был технический колледж и там учатся два года, он продолжил:

– Я восхищаюсь смелостью людей, которые бросают учебу.

Он объяснил мне, что собой представляет «Фантом». Все наши способы общаться в Сети – посредством электронной почты, текстовых сообщений, мессенджеров – оставляют нестираемый след. Вы всегда можете прокрутить назад и увидеть архив прошлых разговоров, и это влияет на то, как мы говорим друг с другом. При общении через сервис «Фантома» все сообщения исчезают сразу после прочтения. Самоуничтожаются. Эфемерность «Фантома» похожа на личную беседу.

Его вдохновило на это особенно неприятное расставание, продолжал Брэндон. Он несколько часов прокручивал текстовые сообщения, просматривал совместные фотографии – цифровые руины отношений. И ему становилось только хуже. Общайся они с подругой в сервисе вроде «Фантома», ему бы не пришлось проходить через это. (Позже, когда я описал эту тираду Марго, она поинтересовалась у меня, почему мужчины так часто вдохновляются своими прошлыми отношениями, в которых мешали женщин с дерьмом.)

Но есть и более важное применение для «Фантома», продолжал Брэндон. Правительственные или корпоративные разоблачители смогут тайно общаться с журналистами. (Марго, услышав об этом, изобразила дрочащего мужика.)

Несмотря на пафос Брэндона, я не мог отрицать привлекательность идеи. По сравнению с одержимостью «Нимбуса» ростом числа пользователей и накоплением венчурного капитала, деятельность «Фантома» выглядела прямо-таки благотворительностью. (Марго отметила, что «Фантом» тоже полагался на инвесторов.)

– Ты знаешь про условия трудоустройства Марго?

Я не понял, о чем он.

– Она сказала, что отказывается работать там, где не будет тебя, – сообщил Брэндон. – На мой взгляд, это говорит о выдающемся качестве ее характера.

Повисла пауза, и Брэндон пояснил:

– О преданности.

Так это вовсе не собеседование, понял я. Брэндон явно хотел заполучить Марго и сейчас просто пытался понять, чем я смогу заниматься в его компании. Он принялся расспрашивать, что я сейчас делаю, что жду от нового места, кем рассчитываю стать через пять лет.

– Вижу, у тебя есть опыт в службе поддержки «Нимбуса».

– Я отвечаю на письма пользователей. Большинство вопросов, которые мы получаем, легкие, так что много шаблонных ответов.

– Об этом-то я и думаю: мы поставим тебя на почтовую рассылку, а потом будем двигать куда потребуется. Узнаешь дело со всех сторон. Мы молоды, мы учимся (я не понял, имел ли он в виду компанию или самого себя), так что у всех много разных обязанностей. В стартапе почти одни системщики, так что человек, иначе смотрящий на мир, – как раз то, что нам нужно.

Я понимал, что это значит: мне придется делать то, от чего шарахаются остальные, но хуже, чем там, где я работал сейчас, быть не могло. Брэндон снова глянул в мое резюме.

– Итак, когда приступишь?

После собеседования я встретился с Марго в Краун-Хайтс, недалеко от дома, где она выросла. Поскольку она жила в этом районе всю жизнь, то постоянно твердила, как там все изменилось и что никто не знает «настоящего Краун-Хайтс».

Это верно. Когда белые думают о Краун-Хайтс, они в основном представляют самую западную его улицу, где за последние три года открылся с десяток новых баров и снобских ресторанов. Традиционно карибский район наглядно являл собой джентрификацию Бруклина. За десять лет арендная плата взмыла вверх как нигде в городе, и люди на улочках Краун-Хайтс становились все белее.

В тринидадской пекарне Марго предложила заказать одинаковое: две жареные лепешки с нутом и карри. На вкус – соленое, тягучее, сладкое. Одна лепешка стоила доллар, я умял четыре. Мы заполировали их в баре поблизости, и я рассказал о встрече с Брэндоном. Марго впечатлило его видение компании, но вот насчет меня она проявила скепсис – сказала, что меня очаровать раз плюнуть. Но мы все равно выпили за перспективы на новой работе. Пусть тут будет не так плохо, как раньше.

Зазвонил мой телефон.

– Это мама.

– Хочешь ответить? – спросила Марго.

Мелодия продолжала играть, пока я раздумывал. Телефон бешено вибрировал на барной стойке.

– Перезвоню позже, – решил я, зная, что, скорее всего, забуду.

Я позволил телефону надрываться, пока он не выдохся. Мне это казалось не таким решительным жестом, как если бы я сбросил вызов.

– Часто пропускаешь мамины звонки?

– Иногда.

– Я с мамой каждый день говорю.

– Да, только мои предки живут на другом конце страны. Ты живешь со своей мамой. Это не то же самое.

Марго рассмеялась.

– Я полноценно взрослая, живущая со своей мамочкой. Так что нет, это не то же самое.

Мы снова пошли за едой. В нескольких кварталах от бара заполучили по тарелке соленой трески, приготовленной с ганским фруктом аки, с гарниром из риса, бобов и жареных райских бананов. Уселись на скамейку с видом на Истерн-парквей.

– Вот так я предпочитаю ужинать, – сообщила Марго. – На улице, без ожидания. Рестораны слишком напыщенны.

– Ты ведь знаешь, что я работал у родителей в их гостинице типа «ночлег и завтрак»? – откликнулся я. – Там не так уж плохо.

– Не желаю никого обслуживать, – отрезала она. – Или чтобы кто-то обслуживал меня.

Я наблюдал, как Марго методично поглощает еду. Никогда не видел, чтобы такая маленькая худышка так яростно расправлялась с едой. Ей был дарован сверхчеловеческий метаболизм, которому не страшны ни пиво, ни жирные блюда. Марго шутила, что у нее тело мечты белой девушки – ни задницы, ни сисек, только длинные ноги-палочки.

Было лето, так что солнце в восемь вечера еще не село. Любители побегать трусцой после работы сновали вверх и вниз по пешеходной дорожке парка, как растерявшаяся пехота. Одежда для тренировок напоминала военную форму: темные спортивные костюмы с люминесцентными акцентами, белые наушники. А рядом мы: наши задницы полируют скамейку, потеют от острой еды.

– Мы правда это сделаем? Перейдем в «Фантом»? – спросил я.

– Не вижу ни одной причины отказываться, – ответила Марго. – Но давай решим за десертом.

Я не был уверен, что десерт в меня влезет.

Мы с Марго приступили к работе в «Фантоме» на следующей неделе. Брэндон представил меня остальным сотрудникам. Но их все равно интересовало, кто я и откуда родом. Я был польщен. Брэндон постоянно называл команду «Фантома» «семьей», и я наблюдал, как Марго всякий раз закатывает при этом глаза.

Освоились мы быстро. И хотя тут во многом оказалось лучше, чем в «Нимбусе» – теплее, продуктивнее, дружелюбнее, – мы обменяли настольный футбол на настольный теннис, а это было даже большее зло. Настольный футбол шумный, но он, по крайней мере, ограничен в пространстве. У «Фантома» офис был меньше, и шарики пинг-понга летали через мой стол. Я пытался уговаривать себя, дескать, ничего страшного. Всякий раз, когда заблудившийся шарик отскакивал от моей клавиатуры на пол, я делал глубокий вдох и поднимал его, чтобы показать, какой я славный парень.

Несколько недель спустя наша работа в «Фантоме» вошла в привычное русло, то есть мы нашли новый бар для возлияний неподалеку от офиса. Он назывался «Генсбур» – ирландский паб почему-то с французским именем. Марго играла в «Пакман» в автомате, притулившемся в дальнем уголке бара. Обычно она опаздывала – на десять-пятнадцать минут, иногда на двадцать. Когда я упрекал ее в этом, она отвечала, что в Нью-Йорке все всегда опаздывают.

– Не я, – возражал я.

– Ты единственный человек, которого я знаю, кто не опаздывает в бар, – посмеивалась она.

– Если ты пунктуален, то пунктуален всегда.

Марго, проигнорировав мою сентенцию, следовала к автомату «Пакмана».

Но в тот день опоздал я. Меня вызвали на встречу, которая затянулась, и, очевидно, Марго расстроилась. Она едва обратила на меня внимание, когда я подошел. Не думаю, что она злилась за опоздание, скорее из-за того, что я работал больше нее.

К автомату «Пакмана», в который при мне играла только Марго, сбоку был приделан держатель для бокала. Марго взяла из держателя свое пиво, сделала залпом несколько последних глотков и передала мне пустой бокал:

– Теперь ты угощаешь.

Вернувшись, я бережно поместил полный до краев бокал в держатель, стараясь не отвлекать Марго от игры. Она много играла в «Пакман» в «Генсбуре». Часто, заказывая пиво, просила бармена разменять ей несколько долларов на четвертаки для автомата. За игрой она почти медитировала. Глубоко сосредоточившись, методично планировала маршруты через синий восьмибитный лабиринт, отворачиваясь, только чтобы хлебнуть пива.

Я провел много часов, наблюдая за «Пакманом» через плечо Марго.

– Почему тебе так нравится эта игра?

Марго не сразу ответила. Я не понял, обдумывает она ответ или слишком сосредоточена.

– Иллюзия командной работы.

Я заметил, что играет она одна.

– Нет, призраки, – пояснила Марго. – Они запрограммированы так, что возникает иллюзия, будто они действуют сообща.

Я уставился на экран. Четыре призрака преследовали Пакмана.

– Ведь они просто бегают за тобой?

– Не совсем. Каждый призрак следует своей простой логике. Блинки всегда догоняет, а Пинки всегда старается преградить тебе дорогу.

– У призраков есть имена?

– Клайд, оранжевый, чуть посложнее.

– Клайд – ужасное имя для призрака.

– Он меняет свое поведение в зависимости от того, как близко подходит к нему Пакман, и убегает, когда тот совсем рядом.

– Почему он убегает?

– Не знаю. Каждой команде нужен трус?

Теперь я тоже вглядывался в экран, пытаясь различить стратегии поведения. Мне не вполне удавалось их уловить, но не впервые Марго видела то, что не замечал я. Ее мозг познавал мир посредством правил и рассуждений, она везде могла найти систему и воспользоваться ей.

Она продолжила:

– Но самый хитрый и пронырливый призрак – Инки. Как и Пинки, Инки старается тебя обогнать. Но он движется не только относительно Пакмана, но и относительно Блинки. Так что движения Инки кажутся случайными, пока он не подходит слишком близко, и тогда возникает впечатление, что Инки пытается загнать тебя в ловушку.

Я следил, как играет Марго, еще несколько минут. Теперь, когда она описала характер четырех призраков, я увидел их иначе: один напорист, другой коварен, третий труслив, четвертый переменчив.

– Призраки действуют в двух режимах. Все описанное поведение относится к режиму охоты, в нем проходит основная часть игры – призраки гонятся за тобой. Но когда ты съедаешь большую таблетку, – Марго подгадала момент под эту фразу, и ее Пакман немедленно обрел неуязвимость, – призраки переходят в Режим Рассеяния.

Траектории четырех призраков тут же изменились, они побежали в разных направлениях.

– А когда призраки в режиме рассеяния, они разбегаются в разные уголки экрана. Когда они в опасности, то полностью забывают про логику командной работы.

Марго закончила уровень и отвернулась от аркады, жестом приглашая меня попробовать.

– Однако я не ответила на твой вопрос. Почему мне нравится эта игра? Обожаю аркадные игры. Меня восхищает цинизм этих машин. Их задача – выкачивать из игрока четвертаки с максимальной скоростью. То есть между программой и пользователем существует соперничество, но нужно облечь его в такую форму, чтобы игрок этого не заметил.

Мгновение спустя Марго спросила:

– Может, игрокам это неважно?

Я слушал вполуха. К этому моменту призраки перешли из Режима Рассеяния в Режим Охоты и преследовали меня в лабиринте. Мой Пакман дергался, залипал, и в итоге призраки загнали меня в угол.

Марго продолжала:

– Скажем так: разработчикам не нужно много думать над тонкостями игры в «Пакман». Игроки всегда будут действовать непредсказуемо. Они и умнее и глупее, чем ожидаешь. Так что вкладываешь все силы в то, что способен контролировать. Стараешься спроектировать призраков.

Эта мысль отвлекла меня от игры. Призраки в итоге прижали меня к нижнему левому углу экрана, заблокировав все возможные пути бегства. Они приблизились, рот Пакмана открылся, и персонаж поглотил сам себя. Игра отпраздновала мою смерть восьмибитовой мелодией. Аркадный автомат заработал себе еще один четвертак.

– Меня съел оранжевый призрак. Как его там звали?

– Клайд.

Трус.

– Сраный Клайд.

У телефона Марго был разбит экран – созвездие трещин, преломлявших свет. Марго вечно роняла свой смартфон, особенно когда напивалась, и делала она это так часто, что сдавать телефон в починку ей надоело. Она даже испытывала по этому поводу извращенную гордость. Новые коллеги принялись спрашивать, почему она не разберется с телефоном, и поначалу Марго отшучивалась, но терпения ее хватило ненадолго. Марго, выдающую подобные тирады, я видал и раньше.

– Всех соблазняет красота новой техники. В тот момент, когда мы достаем прибор из коробки, он, как и все новые компьютеры или телефоны, чист, тождествен остальным – с гладким металлическим корпусом, четкими линиями. Он так удобно ложится в наши руки, будто его не просто собрали, но слепили, будто слово «гладкий» существовало сотни лет с одной-единственной целью: чтобы наконец описать этот гаджет. Но техника, которая прекрасно выглядит в магазине, зачастую оказывается совершенно непрактичной во внешнем мире. Эти красивые вещи сделаны для невозможной жизни…

На этой фразе Марго, как правило, доставала свой телефон и начинала им размахивать.

– Потому что их придумала кучка богатых чуваков из силиконовой резервации в Южной Калифорнии, убежденных, что вся техника должна быть заточена под их представления. Потому никто кроме них и не может решать, что такое «красота».

Помню, как-то вечером один из системщиков «Фантома», Джаред, решил ей возразить:

– Ладно, но что тут плохого? Эти телефоны замечательно продаются, потому что нравятся людям.

В таких случаях Марго обожала доносить свою позицию с сюжетным поворотом в духе «Сумеречной зоны», повышая голос и привлекая внимание всех в комнате:[4]

– Что это значит, когда самые популярные в мире гаджеты разрабатываются белыми мужчинами из элиты Кремниевой долины и для них? Разве это не новый колониализм, современная форма угнетения, которая насаждает во всем мире ценности и позицию белых мужчин?

Все, как водится, отмалчивались. Неважно, что к этому моменту шесть бокалов пива сделали речь Марго слегка невнятной. Она хотела шокировать всех своим заявлением (и часто ей это удавалось). Я был с ней полностью согласен, но я слышал Марго достаточно, чтобы считать ее выступление смешным. На этот раз все случилось во время неформального общения в офисе.

Марго с Джаредом продолжили спорить, пока все остальные, включая меня, не потеряли интерес и не переместились тихонько к столу для пинг-понга. Вероятно, чтобы разрядить напряженность, наметившуюся между Марго и Джаредом, Брэндон предложил пойти в соседний бар. Марго отказалась.

– Хочешь поесть в моем районе? – спросила она меня.

– Вообще-то я не прочь посидеть в баре с командой, – ответил я.

Мы с Марго ужинали в Краун-Хайтс прошлым вечером. Меня редко приглашали потусить с кем-то еще. Но я не мог признаться в этом, тем более при всех. Это бы прозвучало слишком жалко. Может, так оно и было.

– Марго, двинули в бар, – позвал Брэндон. Я не знал, что он нас слышит. – Я угощаю.

– Не хочу мешать вашему мальчишнику.

В этом Марго была права. Она была единственной женщиной в команде. Брэндона ее ответ ничуть не задел. А вот меня придавило ощущением предательства. Марго схватила пальто и выскочила за дверь, прежде чем кто-то успел с ней попрощаться.

Мы пошли в соседний коктейль-бар, прятавшийся на задворках итальянского ресторана. На стене висел дисковый телефон, Брэндон снял трубку и прошептал пароль («клевер»). Тайная дверца открылась в сумеречный зал с горсткой официантов в старомодных жилетах. Меню отсутствовало – только короткий опросник о любимых напитках и личностный тест, которые нужно было заполнить на входе. Разумеется, я подумал о том, как сильно бы это выбесило Марго. Наверняка бы пошутила, что тут косплеят нравы эпохи сухого закона, а я бы посмеялся. Но по правде мне это немного нравилось.

На следующий день Марго не отвечала на мои сообщения в чате, а когда я столкнулся с ней нос к носу, отшила меня, сославшись на большую загруженность. (Со своего места я видел ее монитор и знал, что это не так.)

«Странно, но тебе тут нравится», – написала она мне наконец.

«Не нравится, – ответил я. – Но тут лучше».

Около полудня она отправила мне ссылку, которую я принял как предложение мира. Мы взяли в привычку отправлять друг другу статьи в духе «ух ты, посмотри, какой ебанизм» – такой любопытствующий взгляд на мир.

«Какая-то чушь», – написала она.

А несколько минут спустя, прежде чем я успел ответить, прилетело «Прочитал?».

Порой мне хотелось, чтобы Марго понимала, что моя повседневная работа, пусть и незначительная, имеет сроки, которые нельзя срывать. И все же мне было стыдно за прошлый вечер, так что я закрыл письма клиентов и нажал на ссылку. Это оказалась новостная статья о статистике, опубликованной сайтом онлайн-знакомств. Исследование проранжировало привлекательность мужчин и женщин по расовым признакам на основе пользовательских данных. По их подсчетам, самыми привлекательными были белые мужчины и азиатские женщины. Наименее привлекательными – азиатские мужчины и черные женщины. В комментариях к статье читатели жаловались, что статья расистская. Но автор защищался, утверждая, что он не выносил ценностных суждений. Это были данные. Так говорили цифры.

«Хм, да, глупо», – написал я, не слишком задумываясь. Кого удивит такая информация? Конечно, не Марго. Она ничего больше не писала, и я решил, что она занята или уже забыла об этом. Но позже, столкнувшись со мной в кухне, она снова заговорила о статье. Сказала, что у нас наконец-то обнаружилось нечто общее: нас никто не хочет. Назвала нас «нежеланными» и тихонько фыркнула.

Меня ее слова не убедили, хотя мне и понравилась идея, что эта «нежеланность» нас сближает. То, что черные женщины и мужчины-азиаты оказались в конце списка привлекательности, вовсе не означало, что у нас схожий опыт. Но Марго продолжала напирать, вовлекая меня в беседу, пытаясь добиться от меня реакции посильнее.

– Во-первых, я не верю, что люди будут указывать свои предпочтения для знакомств, – сказал я. – Одно дело встречаться только с азиатками. Но совсем другое – кликнуть на выпадающее меню и выбрать «только азиатки».

– Ты прочел статью? – осведомилась Марго. (Ладно, просмотрел быстренько, чтобы вернуться к письмам.) – Она про поведенческие данные. А не о том, что люди говорят про свои интересы. Это о том, как они ведут себя на сайте. Парни, возможно, не признают, что у них встает только на азиатских цыпочек, но переписывались они исключительно с ними.

– Видимо, люди думают, что никто не следит за их привычками знакомиться?

– Или им плевать, – ответила Марго.

Она еще больше раззадорилась, когда на кухне появился Брэндон. Он застыл в нерешительности, услышав, как Марго обсуждает, что мужчины «желают трахать азиатских цыпочек». Он будто бы собирался что-то сказать. Посмеяться с нами? Или отчитать за неподобающую лексику на рабочем месте? Ни то ни другое, как оказалось. Брэндон притворился, будто ничего не слышит и его интересует лишь одно – разжиться злаковым батончиком. Цапнув его, он быстро ретировался.

– Никогда не видела, чтоб он двигался так шустро, – заметила Марго.

Понизив голос, я сказал:

– Спорим, Брэндон пишет только азиаткам.

– Не-а, он тайком залипает на черных женщин. Поверь мне.

Я рассмеялся, но, когда взглянул на Марго, она не улыбалась. Вообще-то она выглядела оскорбленной. Я редко видел ее такой. Обиженной.

После работы мы отправились в «Генсбур», где Марго принялась набираться с пугающей скоростью, куда быстрее обычного. Даже не стала резаться в «Пакман». Каждая новая порция пива сопровождалась порцией хорошего виски. Я пытался не отставать. Думал, мы уже исчерпали тему, но Марго все продолжала перетирать статью про свидания. Наконец до меня дошло, что, хотя в статье не содержалось никаких откровений, Марго зацепило, что ее собственный опыт нашел подтверждение в этой статистике.

– В статье нет ничего нового, – сказал я, надеясь закрыть тему, чтобы мы могли наконец поговорить о чем-то другом, буквально о чем угодно. – Ты даже не сидишь на сайтах знакомств. Ты даже на свидания не ходишь. В чем дело?

– Мне не нужен парень. Не нужен дом. Не нужна семья, хотя никто и не спрашивает. Мне не нравится эта работа, но я пока не знаю, где найти работу получше. Я не хочу жить в Нью-Йорке, но никогда не уеду. Вся моя жизнь состоит из того, чего я не хочу, – сказала Марго. – Это выматывает.

– Похоже, ты злишься на меня за то, что я не злюсь из-за статьи.

– Нет, я хочу, чтобы ты понял, почему я так зла.

– И что в этой статье так тебя бесит?

Марго было не сбить, но яснее мне не стало.

– Эти поведенческие данные – измеряемое желание.

– Ты вообще в себе?

– Не знаю. Не понимаю, почему меня это так достает. Но это кажется таким… – Марго подыскивала подходящее слово. Язык у нее уже заплетался, и я не мог понять, сказала ли она «эмпирическим» или «имперским».

Я подумал, что мы сможем достичь взаимопонимания, если я объясню, из чего сам исхожу.

– Я знаю, что мужчины-азиаты мало кого привлекают по нескольким неприятным причинам. Во-первых, нас считают тихонями. Во-вторых, покорными. – Мне было грустно признавать это вслух. – Именно так нас видят и соответственно обращаются. И эти данные из статьи просто доказывают реальность, которая и так известна.

Я не был уверен, что Марго меня слушает.

– Все хотят оттрахать черную девчонку, но никто не хочет с ней трахаться, – сказала она больше про себя и допила пиво.

Очевидно, я не понимал. Существовали пробелы в нашем опыте. Я это знал. Марго, возможно, была бы менее разочарована во мне, если бы я это признал.

– Может, эта информация меньше беспокоит меня, потому что я мужчина?

– Верно, – ответила Марго. – Мужики блядски тупы.

Я подумал, это хоть немного поднимет ей настроение. Повторил шутку, которую узнал недавно: самое страшное, что может случиться с мужчиной, – разбитое сердце, но для женщины самое страшное – быть убитой мужчиной. Марго не сочла ее смешной. Спросила меня, в чем тут соль, и я замямлил, пытаясь объяснить, что это звучало смешно, когда произносилось знаменитым комиком.

Никогда не видел ее такой расстроенной. Похоже, я только усугубил ситуацию. Мне следовало поддержать Марго. По крайней мере, она могла говорить, а я бы слушал. Но очевидно, что сегодня просто слушателя ей было мало. Ей требовалось понимание, а вместо понимания я выдал идиотскую шутку. Дважды разочаровал ее за два дня.

– Извини, – проговорил я. – Я пытаюсь помочь.

Марго подняла взгляд от пустого бокала и посмотрела мне в глаза, засвидетельствовав свое смятение, а заодно и разочарование. Потом ее лицо вновь исказилось в гримасе, которая держалась весь вечер, – будто больше не стоит и пытаться понять, что со мной не так. Она заказала еще выпить.

На другой день после смерти Марго я пришел на работу. Миновал стол, где по-прежнему оставались все ее вещи. Компьютер, бумаги, перезрелый банан, книжка, которую она читала. Все на месте, никто ничего не трогал.

Тянулись дни, я ходил мимо палатки с халяльной едой, где мы покупали ланч, мимо кафе, где брали кофе, бара, в который слишком уж часто заворачивали после работы. Все как прежде, только Марго нет.

Я так и не заплакал. Не знаю почему. Умом я понимал, что моя лучшая подруга мертва, но тело не признавало это. Я пытался. В душе, где сосед меня не мог услышать. Думал о Марго. Думал о своих родителях, воображал их смерть. Вспоминал все печальные события, о которых читал в новостях. Безуспешно. Я просто ощущал тоску, будто чего-то не хватало – но не саму смерть.

Однако в понедельник после похорон кто-то убрал стол Марго. Разумеется, банан испортился, так что кто-то взял на себя инициативу избавиться от всего. Временами для Марго приходила почта, и офис-менеджер складывал ее в конференц-зале.

На работе я считался безотказным, шустрым, тихим – как двигатель «приуса», который жужжит себе и жужжит. Самое странное, что азиату в Америке не нужно доказывать, насколько он прилежен. Люди просто думают, что ты либо рожден таким дисциплинированным, либо твои стоические, строгие родители вбили дисциплину в тебя в раннем детстве. Но, если честно, тихим я был в те недели после смерти Марго, потому что ушел в запой. Я медленно отвечал на письма, едва обращал внимание на то, что пишу, ждал, когда день закончится. По дороге домой подхватывал упаковку из шести бутылок в винной лавке через дорогу от своей квартиры и считал это ужином. В пиве почти хватало калорий, чтобы я мог передвигать ноги.

В следующие несколько дней Брэндон был необычайно добр. Предложил мне взять сколько угодно отгулов, но я ответил, что предпочту обойтись без них, на работе легче себя занять, – сказал я это, потому что мне показалось, что обычно так говорят. Толку от меня было чуть. Без Марго, которая делилась со мной статьями, дни тянулись медленно, без человека, который давал мне поводы для злости, они казались нескончаемыми.

Глупо, но по Марго я особенно остро скучал за ланчем – она вечно была голодной. Мы работали в районе, лоснившемся от стартапов, а значит, он лоснился и от ресторанчиков «фаст-кэжуал», перерабатывающих этнические блюда в нечто единое – миску всякого разного.

– Тут есть индийская забегаловка, греческая, японская, есть три разные мексиканские едальни, – как-то сказала Марго. Прошла пара месяцев с тех пор, как мы начали работать в «Фантоме», и она уже изучила все варианты перекуса. И ей нравились все. Безотказная формула. Выбираешь белок, к нему гарнир, соусы – в таком духе. И хотя всегда приходилось выстаивать длинную очередь, двигалась она быстро. Твой ланч начинали готовить, повара трудились четким конвейером, выдававшим еду быстро и удобно упакованной, чтобы ты мог легко донести ее до офиса. Марго совершенно не заботило, что она спускает по пятнадцать долларов в день на ланч.

– Я взял с собой еду, – говорил я, стараясь не тратить в обеденный перерыв больше часового заработка. В действительности я намеревался соорудить себе перекус из бесплатных снэков в комнате отдыха «Фантома».

– Сегодня я угощаю, – говорила Марго. – Пойдем в индийский.

В ресторане, после недолгого ожидания в очереди, Марго выбирала себе блюдо (бирьяни), белок (курица) и соус (тикка масала). Я следовал ее примеру и заказывал то же. Возвращаясь на работу, Марго на ходу открывала крышку и брала кусочек.

– Боже, как я оголодала, – говорила она. – Ты знал, что курица тикка масала – национальное блюдо в Англии? И теперь спорят насчет его происхождения. Люди не уверены, в Индии оно возникло или в Великобритании. – Она взяла еще кусочек. – Колониализм, чувак. – Еще один. – Но как же вкусно.

– А если откроется гаитянская забегаловка, как ты к этому отнесешься? – спросил я.

– Конечно, сначала буду жаловаться, – ответила она, – но, наверно, смирюсь, когда пойму, что могу есть жареные райские бананы на ланч каждый день.

– Забавно, я бы хотел, чтобы люди относились к вьетнамской еде серьезнее. Перестали думать о ней как о дешевке и поняли, что за нее стоит платить. Но, с другой стороны, меня насмешит миска супа фо дороже восьми долларов.

Я предложил поесть снаружи, раз Марго уже вскрыла свою оранжевую плошку. На улице было приятно, и мы нашли скамейку на пересечении 23-й и Бродвея, напротив знаменитого «дома-утюга», в честь которого назван район. Высотой в двадцать этажей, он считался[5] небоскребом на момент постройки, в начале ХХ века. Теперь рядом с соседями здание выглядело карликом – все дома вокруг массивные, но без изюминки.

Марго остановилась и посмотрела на дом.

– Я читала, что лифты в нем раньше работали на гидравлике. – Повернулась ко мне, и я заметил штрих ярко-оранжевого тикка масала на ее губе. – Квартиры постоянно заливало.

Как обычно, она предпочитала увидеть в предмете его проблемные стороны.

В понедельник после похорон Брэндон кратко восславил Марго на утренней планерке. Он говорил, какой она была талантливой, как ее будет не хватать, а потом тут же принялся опрашивать программистов о том, как продвигаются их проекты.

Со смертью Марго народ в офисе впал в уныние. По большей части Марго не вспоминали, хотя несколько сотрудников и впрямь сказали мне, что им «очень жаль». Для поднятия духа Брэндон объявил, что в четверг, в полдень, начнется офисный турнир по пинг-понгу. Участие добровольное, но крайне желательное. Брэндон балдел от пинг-понга и всегда побеждал. Я гадал, призван ли турнир поднять настроение сотрудникам или ему лично.

Он отправил мне напоминание по почте за день до события, сообщая, что я единственный не выразил желания участвовать.

– Я не слишком хорош в пинг-понге, – ответил я, надеясь, что беседа на этом закончится.

– Уверен, ты с ходу научишься. К тому же у нас шестнадцать сотрудников, это идеально подходит для турнира.

– Раньше было семнадцать, – заметил я. Брэндон опешил, и я тут же пожалел, что огрызнулся. Он ведь не виноват в смерти Марго, и нечестно, что я вымещал на нем свою злость. – Так участие в турнире добровольное или нет?

– Конечно, добровольное, – уверил меня Брэндон, кладя руку мне на плечо. – Соглашайся.

На другой день мне стало кристально ясно, до чего же я плох в пинг-понге. Выдохнул с облегчением, когда меня быстро вышиб долговязый веб-разработчик по имени Джош; ближе к концу партии он уже явно начал жалеть меня при подаче.

Проиграв, я попытался вернуться к работе, – нереально: все хлопали и кричали. Каждое очко воспринималось как вопрос жизни и смерти.

Наконец добрались до финала – Брэндон сражался с серверным администратором Эмилем. Их стили кардинально различались. Брэндон постоянно атаковал, гасил мячи, целясь в открытый угол. Эмиль же, заняв позицию в метре от стола, терпеливо отбивал удары. Это было почти мистическое действо: Эмиль двигался медленно, без резких выпадов, выжидая, когда Брэндон совершит ошибку. После довольно долгих перебрасываний шарика Брэндон промахивался и Эмиль зарабатывал очко, и всякий раз в эти моменты Брэндон выкрикивал: «Блядь!»

– Подрезает, – объяснил Том, еще один инженер, кивнув на Эмиля. «Подрезает» относилось к стилю игры Эмиля – он отвечал на удары, сильно подкручивая снизу, гася скорость атаки. Брэндон, однако, не сдавался. Он использовал каждую возможность ускорить игру, навязывал свой ритм. В итоге ему это удалось. Эмиль не смог отбить очередную серию яростных ударов, и Брэндон победил.

Я не Марго. Но, слава богу, компьютеры глупы. Они понятия не имели, кем была Марго. В отличие от меня.

Для безопасности вход защищен двухфакторной авторизацией. Обычно это значит, что сайт запрашивает пароль, после которого генерируется случайный код, немедленно отправляемый вам на телефон. Поскольку почти все взломы совершаются удаленно, добавление верификации с помощью второго устройства защищает большинство аккаунтов. При двухфакторной авторизации ваша идентичность определяется двумя вещами: тем, что вам известно, и тем, что вы имеете. Возможно, именно так мы и определяем себя – по тому, что у нас в голове, и предметам, которыми мы владеем.

Прошла неделя с тех пор, как Луиза попросила меня удалить профиль в фейсбуке ее покойной дочери. Я пытался найти способ стать «хранителем» Марго. Связался со службой поддержки фейсбука, и мне ответили, что я должен предъявить свидетельство о смерти, но я не решался попросить его у Луизы. Мне ведь не требовалось доказательство смерти ее дочери. Но затем я понял, что мне не нужно становиться «хранителем ее аккаунта». Достаточно просто войти в аккаунт Марго в фейсбуке. В конце концов, у меня сохранился огромный файл украденных юзернеймов и паролей из «Нимбуса» – добыча. csv. Мы с Марго пообещали друг другу, что уничтожим свои копии базы данных. Но я этого так и не сделал. Избавься я от файла, я бы уничтожил нашу самую большую общую тайну.

Вернувшись домой с работы, я открыл файл на своем компьютере. Программа для работы с электронными таблицами попыхтела, зависла и вырубилась. Я перезапустил компьютер. Потребовалось несколько попыток.

Я исходил из предположения, что Марго использовала тот же пароль для аккаунта в «Нимбусе», что и для профиля в фейсбуке. Но использовала ли она один пароль для всего? Я-то уж точно. Его вариации. Многие люди так делают. Весьма вероятно, что и Марго так поступала. Но я знал, что среднего тут не дано. Либо я получу доступ ко всем аккаунтам Марго, либо нет.

С четвертой попытки таблица наконец загрузилась. Я отфильтровал Марго по имени. Там были тысячи Марго. Затем по фамилии. Все равно десятки аккаунтов. Я забыл, что как системщик Марго использовала множество тестовых профилей. Но пароли к этим разовым аккаунтам были соответствующими: test1234, dummyaccount22. Я проверил список, пока не нашел настоящий: M4v15B34c0n.

Записал его на листке. Фиксация пароля на бумаге казалась меньшим преступлением, что-то терялось при переходе из цифровой формы в аналоговую. В тот момент я не чувствовал, будто делаю что-то плохое. Напротив, у меня едва ли не кружилась голова от счастья.

Я схватил компьютер Марго с груды писем, которую он придавливал. Открыв ноутбук, столкнулся с уже знакомым экраном с логином. Глубоко вдохнул и медленно ввел пароль.

Сработало. Я поразился, как быстро – настолько, что даже не понял, что теперь смотрю на рабочий стол Марго. Обои – прекрасная туманность: розовые и голубые завихрения, напоминавшие свечение неоновых фонарей, закручивались на черном фоне космоса.

Меня вдруг пронзило ужасом. Я захлопнул компьютер и поклялся никогда его больше не открывать.

До переезда в Нью-Йорк я жил с родителями. Они держат скромный пансион в маленьком городе. Большинство постояльцев – родители студентов местного частного гуманитарного колледжа, в который я пытался поступить, но получил быстрый отказ. Это вряд ли имело какое-то значение, ведь я не мог себе позволить четыре года обучения. Маленькая, уютная домашняя гостиница располагала гостей к разговорам. Когда я подавал ужин или приходил в их комнаты сменить постельное белье, они спрашивали меня, не учусь ли я, как их сын или дочь, в местном колледже. Я обычно объяснял, что учусь не там, а в двухгодичном техническом колледже. Но со временем я начал привирать, чтобы беседа не становилась слишком уж неловкой. Так что я учился в частном колледже. Постигал английскую литературу, специализировался на экономике, участвовал в дебатах. Да, я слышал о вашем сыне или дочери. Не встречал их лично, но слышал, что он или она молодец.

Вечерами у нас было много дел. Мать нарезала фрукты на кухне, а я убирал в столовой и сервировал столы, чтобы все было готово к завтраку заранее, до подачи в 9 утра. Закончив с обязанностями, остаток вечера я проводил за нашим громоздким компьютером в подвале – искал работу в интернете, рассылал резюме, но никогда не получал ответа. Я перестилал постели, сервировал столы и пылесосил коридоры этой пыльной гостиницы с тех пор, как научился ходить. Мне было двадцать три года, и я готов был съехать.

Родители тоже были к этому готовы. Старший брат второй год учился в магистратуре на фармацевта, попутно заслужив множество стипендий. Он всегда учился гораздо лучше меня. Вообще-то он превосходил меня во всем. Круглый отличник, король внеклассных занятий, даже вполне приличный спортсмен. Он выглядел и жил так, как должны выглядеть и жить азиаты: стройный, обаятельный, одаренный. Я не обладал ни одним из этих качеств. Ростом я был выше среднего, но всегда тяжеловат. Мать говорила, что это она виновата – перекармливала меня в младенчестве. Но я ел не больше других в семье. Я просто был толще.

Я ни в коем случае не был плохим учеником, но мало чем мог отличиться. В старших классах от меня упорно ожидали, что я преуспею в математике и естественных науках, хотя я никогда не проявлял склонности к этим предметам. В выпускной год школьный психолог посоветовал мне выбрать сильные классы по математике и химии – я послушался и чуть было не провалился. Мой средний балл упал так сильно, что все надежды на финансовую поддержку или стипендию растаяли. Я сказал психологу, что мне не стоило выбирать эти дисциплины. А он ответил, что ждал от меня большего. Что ж, тут он был одинок.

Колледж в Восточном Орегоне я закончил весной, сразу после обвала рынка жилья. Найти работу без степени бакалавра и так сложно. И практически невозможно, когда рынок труда потряхивает.

Поскольку мы жили всего в пятнадцати минутах езды от частного колледжа, на выпускной неделе гостиница всегда была переполнена. Однажды, стоя в дверях, я крикнул маме: «Я на занятия», это услышали наши постояльцы, Хелена и Пол, белая пара, приехавшая в город навестить сына, Майкла, студента колледжа. Подавая завтрак, я прихвастнул им, что тоже там учусь. Они предложили меня подвезти.

– О, не стоит беспокоиться, – сказал я, надеясь, что меня не поймают на вранье. – Всего полчаса на велике.

– Ерунда, мы тебя подвезем, – настаивал Пол. – Майкл тоже изучает английскую литературу.

Мать бросила на меня непонимающий взгляд, убирая тарелки со стола Хелены и Пола, но ничего не сказала.

Я оказался на заднем сиденье их массивного внедорожника, взятого напрокат, пропахшего сигаретами и шампунем, которым пытались вывести запах табака. Хелена рассказывала, как она гордится сыном, какая расчудесная работа ждет его в Санта-Фе, где они живут. Спросила меня, каковы мои планы после выпуска, и я ответил, что пока выбираю.

Приехав в кампус, я поблагодарил их и быстро ушел. Я мог бы заскочить в автобус, который вернул бы меня в город минут за сорок пять, так что я пропустил бы всего полтора занятия. Но по дороге к студенческому центру я обратил внимание на доску объявлений с предложениями работы. До сих пор мои поиски были безуспешны.

Я не был в кампусе с попытки поступления. Уже тогда, шагая по идеально ухоженным лужайкам мимо увитых плющом кирпичных корпусов, я знал, что у меня нет шансов здесь учиться. Сегодня студенты растянулись на одеялах для пикника и поедали ланч из кафетерия. Парочка уснула в гамаке вместе, пристроив на лицах раскрытые учебники. Стоял погожий весенний день, и кампус выглядел как на картинке (есть все-таки правда в рекламе). Сожалений я не чувствовал. Это был мир, который я не заслужил.

Я подошел к доске объявлений. На ней висела яркая листовка, призывающая студентов пройти профориентацию в карьерном центре. Может, там есть и объявления о работе. В тот момент мне нечего было терять.

Мне потребовалось время, чтобы найти карьерный центр. Удалось отыскать здание, но я бродил вверх и вниз по этажам, пока не понял, что сам центр находится в подвале. В холле стояли стулья, лежали журналы и всякие проспекты, как в приемной у дантиста. У двери сидела администратор, явно студентка, и делала домашнее задание. Она сняла наушники и спросила, назначено ли мне.

– Нет, я просто, хм, хотел… посмотреть материалы, – ответил я.

Подошел к полке с листовками и распечатками и притворился, что они меня интересуют. Взял брошюру под названием «Извлечь пользу из своего резюме» и помахал ею студентке. Ее это не убедило, но лицо у нее было такое, будто ей абсолютно нет до меня дела. Она вновь нацепила наушники, а я продолжил осматриваться в поисках доски с объявлениями о работе. Безуспешно. Я направился к выходу.

– Это ты на десять часов?

Я оглянулся. Это сказала белая женщина лет шестидесяти. Одетая в кардиган и бриджи – как учительница первых классов, сопровождающая малышей на экскурсию.

– Нет, простите, я просто смотрел.

– Что ж, видимо, тот, кому назначено к десяти, не придет, – сказала она. – Значит, я свободна и, если хочешь, могу посмотреть твои резюме или сопроводительные письма.

Не знаю, зачем я на это пошел. Возможно, мне польстило, что она поверила, будто я тут учусь.

Провожая меня в кабинет, она гаркнула на девушку за стойкой:

– Лора, сними наушники.

Кабинет психолога, занимавшегося профориентацией богатых студентов, которые, возможно, никогда прежде не работали, выглядел соответствующе. С упором на вдохновение. Мотивационные постеры с цитатами знаменитостей почти полностью закрывали стены – будто бы Мартин Лютер Кинг-младший мечтал начать неоплачиваемую стажировку. На столе лежали буклеты и отдельная стопка, в которой оказались резюме. Света не хватало, люминесцентные лампы давали резкую тень. Женщина представилась Райли, а я, пошарив в колодцах своего воображения, выудил из себя псевдоним.

– Джон, – сказал я, пожав ее руку.

Райли спросила меня, чем бы я хотел заниматься в жизни, и я признался, что готов на какую угодно работу, что уже подал десятки заявок, но отклик удручал.

– Нелегкое время, чтобы найти работу, но упорных обязательно ждет награда. Многие студенты считают, что работа их по праву уже потому, что они получили степень бакалавра.

Она и не подозревала, что я не заслужил даже права так называться.

Она продолжила:

– Но плюс жесткой рыночной конкуренции в том, что она вынуждает молодых людей вроде тебя больше рисковать. Ты ищешь работу поблизости?

Я сказал Райли, что мои родители живут здесь, но я готов переехать в другое место.

– Где ты всегда хотел жить?

Я задумался. Идея покинуть Орегон никогда не приходила мне в голову – не потому что я любил штат, в котором вырос, просто не верилось, будто я преуспею где-то еще. Даже брат, с его успехами в учебе, никуда не рвался. Как и постояльцы родительской гостиницы, Райли была белой незнакомкой, которую мне не хотелось разочаровывать – как и опозориться перед ней.

– В Нью-Йорке, – выпалил я. Ответ нечестный, но вполне правдоподобный.

– И почему же ты хочешь переехать в Нью-Йорк?

Я ничего не знал о Нью-Йорке. И уж точно никогда не был в этом городе. Я понятия не имел, как он выглядит или какие люди там живут. Однако несколько лет назад мне казалось, что все мои друзья из PORK обитают в Нью-Йорке. Пустяк, но порой люди упоминали определенные районы: Нижний Ист-Сайд, Уильямсбург, Форт-Гринпойнт – так, кажется. Для меня это был город, где жила музыка.

– У меня друзья, – наконец проговорил я, – в Нью-Йорке.

– Неплохо для начала. А с точки зрения карьеры почему тебе туда хочется?

– В Нью-Йорке столько музыки. Там вроде как тусят.

Райли рассмеялась:

– Определенно тусят, это уж точно.

Она призналась мне, что жила в Нью-Йорке много лет назад. Город был очень необычным и, по правде, опасным. Отталкивающим, темным. В ее квартире водились крысы, и ночами она слышала, как они снуют в стенах. У нее было шестеро соседей, и они буквально спали друг на дружке. Она почти нищенствовала, но никогда не чувствовала себя счастливее.

– Как же это было давно, – выдохнула она, откинувшись на спинку кресла.

– Так мне стоит переезжать туда или нет?

Райли защелкала по клавиатуре, пару раз кликнула мышкой. Повернула ко мне монитор, чтобы я увидел экран.

– Вот несколько музыкальных вакансий в Нью-Йорке.

Мы поговорили немного про «возможности». Они были скудными, что очень удивило Райли. Но для тех мест, что я все же нашел, она пообещала написать мне блестящие рекомендации, и это было мило с ее стороны, но неосуществимо: она ведь не знала, что я не посещал ее колледж и не имел степени бакалавра.

Райли потчевала меня историями о своей жизни в Нью-Йорке. Она жила там в 70-х. Авария в энергосистеме произошла всего спустя неделю после ее переезда – молния ударила в электростанцию. Электр[6]ичества не было всего день, но город погрузился в хаос – грабежи, поджоги, кавардак, – но все равно рассказывала она об этом с ностальгией.

– Забавно. Я тоскую по всему плохому в Нью-Йорке.

– Видимо, нас определяют жизненные трудности, – откликнулся я.

Она рассмеялась:

– А ты хохмач. Думаю, ты отлично приживешься в Нью-Йорке.

Когда я уже уходил, она дала мне последний совет:

– Успех приходит к тем, кто уверен в себе и собран.

И вручила буклет «Будь уверен, но не заносчив: как написать свое первое сопроводительное письмо».

Я не знал, как набраться уверенности, но идея о собранности запала мне в память. Я определенно умел быть собранным. Еще в средней школе я занимался бухгалтерией для родительской гостиницы – мама диктовала мне цифры с чеков и счетов, а я вбивал их в таблицу. Тем вечером я открыл программу с таблицами. Вентилятор компьютера натужно жужжал, когда я создал свой первый документ, не касающийся родительского бизнеса. Я вбил даты, когда я отправлял свои заявки на работу, даты, когда справлялся о принятии резюме в первый и второй раз. И обнаружил, что сначала я был разборчив в выборе вакансий. Но шли дни, недели, и я подавал на все, что подворачивалось под руку. Я последовал совету Райли и начал искать работу в Нью-Йорке, но все равно никто мне не отвечал. Я стал более организованным в поисках, но получал лишь больше жалостливых ответов от работодателей, благодаривших меня за проявленный интерес.

Я тщательно вел таблицу. Она разрасталась, и вот уже я обнаружил, что подал заявки на сотню вакансий. Ночами, когда мне не спалось, я перечитывал таблицу строку за строкой, столбец за столбцом. Каталог моих неудач.

В то время журналисты еще пытались разобраться, что случилось с экономикой. Виноваты банки Нью-Йорка, проблемы с жильем, жадность или что-то еще. Сюжет разворачивался по цепочке бессмысленных понятий. Высокорисковые субстандарные ипотечные кредиты были оформлены как залоговые долговые облигации, что бы это ни значило. Но по мере того как я вчитывался в надежде понять происходящее, чтобы не чувствовать себя таким неудачником, я увидел, что весь этот идиотский язык служил маскировкой для относительно простых вещей. При объединении рисковых активов в крупные партии банкам разрешалось задешево продавать бесполезные кредиты. Банки повторяли это снова и снова, пока сумма не переставала быть маленькой. Это как меняться шезлонгами ради большей прибыли.[7]

Но что это в действительности значило для банка, когда он продавал долг в другой банк? Это оказалось еще проще, чем я воображал. Индивидуальный долг – всего лишь строчка в таблице. Собранные вместе, такие долги представляли собой сотни строк. Нью-йоркские банкиры торговали долбаными таблицами, понял я. Эти таблицы были огромны, но в них содержалась вся необходимая для коллекторских агентств информация: имена, адреса, телефонные номера, даты просрочки. Это напомнило мне мою собственную таблицу о поиске работы. Информация была организована схожим образом и мало что значила. У меня имелся студенческий кредит на несколько тысяч долларов в общественном колледже, который тоже жил в ячейке какой-то таблицы.

Я переместил файл в корзину. Купил билет на самолет до Нью-Йорка. Работу я так и не нашел, но собирался разобраться с этим, когда прилечу. К тому же не так уж и важно, где быть безработным.

В итоге склонность Марго к спорам в офисе «Нимбуса» обернулась против нее. По крайней мере, так считала сама Марго. Независимая компания провела исследование демографических характеристик пользователей «Нимбуса» и обнаружила, что среди них необычайно много афроамериканцев.

– Можно назвать их «черными», – сказала Марго.

Мужчина из консалтинговой фирмы – а их было двое, оба высокие белые блондины лет тридцати – сказал, что им комфортнее называть этот демографический показатель «афроамериканцы». Так люди обозначали себя в исследовании.

Марго настаивала:

– «Черные» – более инклюзивное понятие.

Ее проигнорировали. Но результаты исследования шокировали директоров «Нимбуса», в большинстве своем белых. Сервис, который они создали, использовался людьми, преимущественно не похожими на них. Стало ясно, что это воспринято негативно. Это была проблема, и они пытались найти слова, чтобы ее объяснить.

Марго, естественно, заключила, что «Нимбусу» нужно работать над свойствами, которые больше привлекают черных людей. Компания должна нанять больше черных менеджеров по продукту, черных программистов, может, даже черных руководителей. Участники совещания, в основном белые, не приняли предложение Марго благосклонно, скорее оно стало для них оскорблением. Финансовый директор, британец лет пятидесяти, прежде работавший в банке, сообщил Марго с той снисходительностью, которая только усугублялась британским акцентом, что «Нимбус» начинает новый раунд финансирования, а продукт, который понравился афроамериканцам, «всего лишь двенадцати процентам населения США, если вы помните», никогда не понравится инвесторам.

Генеральный директор, еще один белый мужчина, попытался смягчить удар, заявив, что афроамериканцы в целом беднее остального населения, а следовательно, это менее ценная демографическая группа, чем те, кто обладает более высоким располагаемым доходом.

Второй консультант пролистывал слайды, чтобы подвести к выводу. Если пользовательская база «Нимбуса» будет расти только в секторе афроамериканцев, бизнес разорится через шесть месяцев.

И тут Марго понесло. Она встала с места и начала кричать – в голосе звучало разочарование, недоверие, возражение. Одно дело говорить, что черные люди менее ценны, чем все остальные. Для нее обиднее было услышать, что черные люди не достойны технологий.

Выйдя с совещания, Марго нашла меня на рабочем месте и попросила пройти с ней в коридор за пределами офиса. Когда мы скрылись от сотрудников «Нимбуса», Марго обняла меня и начала всхлипывать. Я еще не понял, что случилось. Она только повторяла: «К черту эту работу», снова и снова. Я неловко гладил ее плечи и говорил, что все наладится. Марго вжалась лбом в мое плечо, и мы обнялись крепче. Мы никогда прежде не обнимались, и я удивился, насколько естественным это ощущалось. Ее плач длился недолго, максимум минуту, и, закончив, она отступила, поблагодарила меня и направилась в туалет привести себя в порядок. Я остался там, пораженный ощущением близости, не понимая, что произошло.

На Марго написали несколько жалоб в отдел кадров за срыв совещания. Некоторые сочли ее тон неуважительным и враждебным, другие заявляли, что ее поведение было агрессивным, особенно по отношению к белым людям в офисе. После того как Марго наконец отпустили, само событие нигде не упоминали. Словно ничего и не было, кроме «припадка» Марго на рабочем месте.

– Может, так оно и было, – сказала она. – Ничего ведь теперь не докажешь.

Так выглядит расизм на работе. Его можно почувствовать всем своим естеством – головой, сердцем, нутром, – но никогда не сможешь доказать. И даже это не самое худшее. В баре, всего за несколько часов до того, как мы пошли воровать пользовательские данные «Нимбуса», Марго признала, что сыграла им на руку. Она расстроилась, решила высказаться и внезапно стала той, кого в ее лице всегда ожидали увидеть белые мужчины, – злобной черной женщиной.

– А что было делать? – задавалась вопросом Марго. – Вообще ничего не говорить?

Я не понимал, почему она спрашивает меня. Не существовало вселенной, в которой я знал бы ответ.

Я часто ходил в кино один. В Нью-Йорке легко быть одному, ведь тут так много людей. Сидишь в темном зале пару часов с незнакомцами. К тому же чем дольше я оставался в квартире, тем больше меня соблазнял ноутбук Марго.

Как и многие здания в городе, кинокомплексы на Манхэттене построены вертикально. План кинотеатра напоминает лабиринт эскалаторов. Легко купить один билет и провести остаток дня, заглядывая на показы других фильмов. Но оказывается, если смотреть по три-четыре картины за выходные, увидишь почти все, что идет в кино, даже в городе, в котором показывают все фильмы. Так что я начал их пересматривать. Не потому даже, что они мне нравились. Главное, пока я смотрел фильм, мог больше ни о чем не думать.

У меня мало что происходило на выходных, и я начал проводить в мультиплексе весь день. Как-то в субботу, проснувшись рано и не сумев снова заснуть, я направился прямиком в кино. Пришел в девять утра, за час до первого сеанса. Просто ждал снаружи, пока не впустили. Первым в программе стоял детский мультфильм, он меня не интересовал, но я все равно его посмотрел. Спустя полтора часа я прошмыгнул на историческую драму – я видел ее дважды, – а потом на новый боевик, который не видел, но уже пропустил первые полчаса. Когда он закончился, я обнаружил, что следом снова прокрутят его же, отсидел пропущенные тридцать минут и остался до конца. И опять я слонялся от зала к залу, пока не осталось сеансов. Вышел из здания в темноту. Поехал домой, а наутро повторил все заново.

Первый день в кино достаточно меня отвлек. Но на второй день я покинул кинотеатр с новым ощущением пустоты. Возможно, я просто был голоден, питаясь одним попкорном. Путь в подземке до дома, из Мидтауна до Астории, долог, а было уже за полночь. Все греческие рестораны закрыты. Я брел мимо малоэтажек. Большинство зданий в Астории относились к «довоенным» – этот термин я всегда находил странным, будто события происходили только до или после войны, единственной за всю историю человечества.

Придя домой, сразу заказал индийскую еду, которой с избытком хватило бы на двоих, решив проявить вежливость и угостить соседа. Но где-то в промежутке между заказом и доставкой он ушел. Я был благодарен за одиночество, хотя и не понимал почему, ведь я и так был один. Я не общался ни с кем уже много дней. И я съел все сам.

Причина, по которой люди не объедаются индийской едой навынос поздно ночью, – никто не хочет проснуться в четыре утра с ощущением, будто твой кишечник вот-вот разверзнется прямо в постели. Я бросился в туалет – к счастью, вовремя. Мне не хватило времени опустить стульчак, так что я неудобно устроился на краю унитаза, пытаясь не вспоминать, как давно я его чистил.

Я вернулся в постель, но не мог заснуть. Было темно, до рассвета оставалась еще пара часов. В квартире никогда не бывало комфортной температуры. В ней всегда стояла жара, даже зимой. Отопление контролировал комендант, который просто включал его на полную мощность, превращая все здание в липкую, влажную баню. Но летом было еще хуже. Я не накопил денег на кондиционер и каждую ночь лежал в кровати в поту. Ворочался. Таращился в телефон. Пытался натянуть одеяло на голову.

И раз уж я мучился от жары, ощущая, как калории испаряются с моего тела, можно было сделать еще одну мучительную вещь, которую я все откладывал. В темноте я отыскал ноутбук Марго. Нащупал его на столе – гладкие твердые края впились в мои ладони. Открыл крышку, синий свет зажегся почти как в мультфильмах, когда устрица раскрывает створки, чтобы показать то, что зреет в ней.

Компьютер снова запросил логин. Пароль Марго горел в моей памяти. Я осторожно напечатал M4v15B34c0n и нажал ENTER. Много недель я раскаивался, что забрал ноутбук Марго против воли Луизы. Но она дала мне задание – деактивировать профиль Марго, и это меньшее, что я мог для нее сделать. Я открыл браузер и начал набирать фейсбук, но ввел лишь «f» и «а», а браузер дополнил адрес, предложив вместо этого вебсайт под названием «Фантастическая планета».

Я исправил на фейсбук, снова ввел M4v15B34c0n, сработало – и внезапно увидел ее профиль. У нее было два десятка непрочитанных сообщений. Вошел в ее мессенджер.

Это оказались не старые, проигнорированные сообщения. Все отправлены за последние недели. Отправителей я не знал, но сообщения были почти одинаковые. Что-то вроде «Я очень по тебе скучаю, но знаю, что Господь теперь заботится о тебе». Смешные истории про Марго. Писали родственники, университетские знакомые. Никто из них не присутствовал на похоронах, насколько я мог судить.

Я не понимал, зачем кому-то писать Марго после ее смерти. Это выглядело странно показушным, только вот на деле было совершенно – насколько они знали – интимным. Послания оставили во мне чувство опустошенности, хотя, возможно, виной тому освободившееся после двух порций индийской еды место в желудке.

Одно сообщение привлекло мое внимание. Снова незнакомое имя. Белый парень, из типичного «университетского братства». Я предположил, что они с Марго вместе учились в колледже. На фото профиля он пил пиво на яхте, глаза скрыты темными очками, вид его выражал в равной степени высокомерие и самодовольство – плохой типаж белого парня, человек, с которым Марго ни за что не подружилась бы.

В послании написано: «Ты всегда была стервой, но я буду скучать».

Какого черта? Какое утешение получал этот человек, называя Марго стервой после ее смерти? Я уже хотел ответить ему, что он козел. Тревожный знак, когда призрак посылает вас к черту. Может, послание было какой-то шуткой для своих. Может, парень был настолько близок к Марго, что мог называть ее стервой? Я не хотел думать об этом. Удалил сообщение.

Я тянул время.

Когда учетная запись на фейсбуке удаляется навсегда, ее невозможно восстановить. Вы уверены, что хотите навсегда удалить свой профиль?

У фейсбука мрачный язык. Будто бы окончательное удаление серьезнее смерти. Я нажал ДА.

Когда вы сделаете это, пути назад не будет. Пожалуйста, поставьте галочку в следующем поле для подтверждения.

Я поставил галочку.

Вы ведь знаете, что делаете?

Я знал.

Вы точно-точно уверены?

Я не был уверен, но все равно продолжил.

УБИЙСТВЕННАЯ_ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ.WAV

Главные вовсю обсуждали ежеквартальные показатели, когда Дэниел ввалился на совещание, истекая кровью, которая хлестала из огромной дыры в груди.

– Ты тут все перепачкаешь, – сказал главный технический директор.

– Фу, всю мою рубашку заляпал! – гаркнул главный финансовый директор, сгребая в кучу свои распечатки, пока Дэниел не окропил их изливавшимися из него жидкостями.

Тут вмешался генеральный директор.

– Это совершенно неуместно. Дэниел, приведи себя в порядок, – потребовал он, прежде чем приказать главному финансовому директору продолжать презентацию.

Тот постарался не нервничать из-за помехи. Кликнул указкой, и на экране появился следующий слайд.

– Как видите, убийства выросли на одиннадцать процентов по сравнению с предыдущим годом, что лишь слегка недотягивает до нашей цели в тринадцать процентов, – объявил он, беспокоясь, что слушатели будут разочарованы.

Гендиректор вмешался:

– Нам нужны вызовы в нашей работе. Тот факт, что мы наблюдаем двузначный рост в ЭТОЙ экономике, весьма впечатляет.

Зал вежливо поаплодировал, признавая достижение. Затем гендиректор встал, чтобы еще больше подчеркнуть, как велик этот показатель. Главный технический директор, главный маркетинговый директор, директор отдела контроля производства и прочие начальники последовали его примеру – встали и захлопали. Дэниел продолжал истекать кровью на столе.

– Кто-нибудь вызвал врачей Дэниелу? – спросил главный технический директор.

Главный маркетинговый директор достал телефон и вызвал врача, а потом кивнул главному техдиректору, что все под контролем:

– Будет минуты через две.

Главный финдиректор перешел к следующему слайду:

– Мы объясняем этот годовой прирост в одиннадцать процентов двумя факторами: во-первых, повышением эффективности убийств, что, очевидно, тесно связано с развитием наших технологий и производственных процессов, которого достиг главный технический директор. – Главный финдиректор кивнул главному техдиректору, тот улыбнулся в ответ, признательный за упоминание. (Главный финдиректор знал, что это пригодится позже.) – Мы не просто убиваем больше, мы делаем это хитрее. Это и помогает нам опережать конкурентов.

Следующий слайд.

– Вторая причина, по которой нам удается поддерживать уверенный рост убийств, – мы все лучше управляем нашими убийцами. Все убийцы должны соответствовать строгим стандартам, убийц сравнивают, чтобы вызвать в них чувство соперничества. Мы поощряем хорошую работу бонусами и наказываем – простите, это неподходящее слово.

Главный финдиректор махнул в сторону Дэниела:

– Скажем так: мы не поощряем плохую производительность.

Как по команде, Дэниел застонал, затем булькнул, закашлялся и выплюнул лужицу крови на стеклянный стол для совещаний. Зал разразился хохотом.

– Я… был… я попал в засаду, – слабым голосом проговорил Дэниел.

– Эта неудача скажется на ежедневной статистике Дэниела, которую мы отправляем ему по почте каждое утро, – объявил главный финдиректор.

Наконец появился врач. Он извинился за вторжение, схватил Дэниела за ноги и поволок его обмякшее тело к двери. Перед тем как исчезнуть, врач попросил окружающих быть поосторожнее с размазанной по полу кровью – не дай бог кто-то поскользнется и получит серьезную травму.

В завершение встречи генеральный директор встал, чтобы произнести речь. Сами знаете, подбодрить войска, мотивировать их в четвертом квартале.

– Всем нам легко сидеть в конференц-зале, слушать презентацию и радоваться графику, который ползет вверх. Но я не хочу, чтобы мы забыли, чем мы тут занимаемся. Когда я только основал эту компанию, люди называли ее безумной затеей. Но мы показали им, что упорным трудом, верным подбором персонала, быстрыми и умными действиями мы можем изменить мир. – Гендиректор продолжил: – Серьезно, ребята, у нас получилось: мы убиваем масштабно.

Снова вежливые аплодисменты, как раз перед часом неформального общения.

Дэниела быстро подлатали, и наутро он уже вновь сидел за столом, готовый к работе. Предыдущий день прошел паршиво – что усугублялось статистикой производительности, которую Дэниел получил по почте утром, – но он был настроен исправиться, собирался возглавить список убийц, где лидировал всего месяц назад.

Время, однако, было неподходящим. Следующая неделя принесла с собой «Обзор производительности», и Дэниел получил уйму красных меток: «враждебный», «неподобающее поведение», «некомандный игрок». Это ужасные слова для «Обзора производительности», и Дэниел подозревал, что появились они из-за его вторжения на совещание с главным финансовым директором. Он не собирался вторгаться, просто трудно найти медпункт, когда теряешь столько крови.

Но Дэниел предположил, что главный финансовый директор, известный своей злопамятностью, ускорил выдачу «Обзора производительности». Не так уж трудно утопить кого-то в компании. Всегда можно выдать непрошеную оценку сотруднику, которую отделу кадров придется признать и учесть. А из-за сопутствующего сокращения убийств Дэниела включили в «План повышения производительности», в шутку называемый «Три П». В документе перечислялся длинный список задач, которые он должен выполнить, чтобы удержаться на своем месте. В основном инструкции оказались туманными: лучше относиться к работе, теснее сотрудничать с командой. Это ведь не измеришь. Так что, конечно, в требованиях содержались и показатели: увеличить убийства огнестрельным оружием на 20 процентов, а холодным – аж на 50 процентов; ножом Дэниел всегда владел слабо.

Важен не только прогресс в коммуникативных навыках, но и доказательство, что прилагаешь усилия. Поглощая за рабочим столом вялый салат, Дэниел гадал, готов ли он к этому. Он мог провести остаток дня, пытаясь убить побольше людей, или вместо этого обновить свое резюме.

III

Личные вещи

Единственным предметом в моей комнате, который пугал меня больше ноутбука Марго, была бумажка с ее паролем. Я должен был выбросить обе вещи. Я удалил учетную запись Марго на фейсбуке. Зачем мне ее ноутбук и пароль? Мне никогда не составляло труда что-то выкинуть. Переехав в Нью-Йорк, я взял столько одежды, сколько влезло в чемодан, так как не мог потратить шестьдесят долларов за второе багажное место. Все, чем я владел, можно было заменить.

Миновала неделя с тех пор, как я удалил аккаунт на фейсбуке. Я решил, что пора притормозить с привычкой ходить в кино, и долгие часы выходных стал проводить… никак. Просто пил пиво в комнате, воображая, чем бы мы могли заниматься с Марго, будь она еще тут: напиваться днем, бродить по парку, жрать, пока специи не начнут выходить с потом, играть в «Пакман», разумеется. Мой взгляд постоянно возвращался к ноутбуку, который я все никак не мог заставить себя выкинуть. Меня свербил вопрос: что это еще за «Фантастическая планета»?

– Нахер, – объявил я вслух в пустоту. Открыл еще пиво и стянул ноутбук Марго со стола.

И снова, когда я напечатал «f» и «a», «Фантастическая планета» возникла в строке браузера. Я кликнул.

Появился экран входа. Я сверился с запиской. M4v15B34c0n. Снова сработало, и «Фантастическая планета» явила себя: древний форум, не слишком отличающийся от PORK. Но с первого взгляда было неочевидно, что передо мной. Наблюдалась какая-то активность, но умеренная. В отличие от PORK, ветви дискуссий нечетко систематизированы. Скорее мешанина тем, начиная с обсуждений каких-то книг и заканчивая новыми историями и коллекциями картинок с оптическими иллюзиями. Я не очень понимал, что это.

Пощелкал то тут, то там. Хотя не выделялось отчетливой главной темы, я нашел несколько повторяющихся. Их объединяла любовь к науке и технике, почти старомодная романтизация. Большинство сообщений представляли собой занудную писанину о загадочных чудесах космоса. В основном картинки, опубликованные там, датировались 1950—60-ми годами. На «Фантастической планете» сохранялась любовь к космической эре – завтрашнему дню, каким его воображали в прошлом.

Я обнаружил, проверив историю Марго, что она посещала «Фантастическую планету» почти каждый вечер. Она регулярно отвечала в определенных ветках, особенно в обсуждениях авторов-фантастов. Волевой и резкой Марго там не было и в помине. Этот афронавт3000 вовсе не производил впечатление воинственности. На форуме она писала искренне и вдохновенно. Ее присутствие на «Фантастической планете» было до странности мирным. Она напомнила мне афронавт3000 из PORK.

Скопилось несколько непрочитанных сообщений для Марго, почти все от одного пользователя – шахтерская_колония.

Темы следующие:

Привет

Здравствуй

Давно не общались

Все хорошо?

Даты всех этих сообщений – после смерти Марго. Я просмотрел входящие: беседы между Марго и шахтерской_колонией длились более трех лет. И, похоже, общались они почти каждый день с момента знакомства. У меня появилась уйма вопросов. Кто этот человек? Почему я никогда о нем не слышал? О чем они разговаривали почти каждый день эти три года? Мое лицо внезапно вспыхнуло, так что я снова присосался к пиву. Кто этот человек, с которым Марго общалась больше, чем со мной?

А потом, в странный миг пьяного прозрения, возник верный вопрос: не должен ли я сказать ему, что случилось с Марго?

За этим последовала предсказуемая пьяная досада, и я захлопнул ноутбук Марго и бросил его в мусорное ведро.

Ты чего такая злая?

Я не зла, я просто расстроена. Менеджеры по продукту только и делают, что дергают меня и напоминают о сроках.

Разве это не их работа?

Бесить меня весь день? Видимо, да. Скотт хуже всех.

Который из них Скотт?

Лысый, со странной растительностью на лице, которую он называет «бородой».

О, он устраивает «Ночь настольных игр» в офисе.

Скотт постоянно «отслеживает», «вежливо поторапливает», вечно хочет «свериться», что бы это ни значило. Я знаю, каковы мои задачи. Мне не нужно напоминаний от какого-то невнятного белого парня.

Ну так ты успеваешь по срокам?

Нет, если продолжать эти бесполезные «проверки». Если я отстану в работе, никакой менеджер по продукту вроде Скотта ничем не поможет. Он ничего не знает про код. Он знает только, как поговорить об этом, чтобы предстать в лучшем свете перед своим начальством.

Мой новый план – запутать его. На последней проверке я рассказала ему историю о японском марафонском бегуне, который установил мировой рекорд в начале ХХ века. Он был так хорош, что его назвали «Отцом марафона».

Почему не «Марафонским папочкой»?

Хотя он прославился как лучший бегун в мире на длинные дистанции, наивысшую славу он обрел, исчезнув на Олимпийских играх 1912 года в Стокгольме. Тогда путешествия были нелегким делом. Требовалось 18 дней, чтобы добраться из Японии в Швецию – сначала на корабле, затем поездом. И ко всему прочему, его желудку пришлась не по нраву местная кухня.

Слишком много «шведских рыбок»[8].

Настал день соревнований, и он в ужасной форме, но все же бежит. Это катастрофа: его сознание то отключается, то проясняется. Посреди забега он останавливается возле ресторана и просит бокал апельсинового сока. Там он понимает, что нет смысла продолжать забег. Он остается в ресторане целый час и наслаждается отдыхом. Даже заказывает еду, которая ему не нравится. А насидевшись, уходит, идет прямиком на вокзал, потом пересаживается на корабль и возвращается в Японию.

Суть в чем: он ничего не говорит судьям. Так что, когда он не приходит к финишу, те решают, что он где-то на дистанции.

Между тем я уверен, что Скотт не понимает, зачем ты ему это рассказываешь.

Он гладит себя по тщедушной бороденке и говорит что-то вроде: «Какое отношение это имеет к твоим срокам?»

И какое же отношение это имеет к твоим срокам?

Я закончу рассказ. Только в 1967 году журналист из шведской газеты узнает, что бегун жив и здоров. Так что ради смеха его приглашают закончить забег. Слава богу, спустя более полувека путь из Японии уже не так труден. Он наконец-то завершает марафон, его показатель 54 года, 8 месяцев, 6 дней, 5 часов, 32 минуты и 20,3 секунды.

Столько тебе надо, чтобы закончить работу?

Нет. Я просто говорю Скотту: «Я перестану приходить на эти проверки. Считай, что я умерла».

И что он ответил?

Ничего. Он так поражен, что просто встает, лепечет невнятное «продолжай в том же духе» и выходит из комнаты.

Ты не боишься, что попадешь в неприятности, если не успеешь по срокам?

О, вообще-то я опережаю расписание. Я сдам код раньше, не сказав Скотту. Я на вершине эффективности. Но из-за этого Скотт будет выглядеть плохим менеджером по продукту, ведь он не поспевает за мной.

Это злодейство.

Слушай, мне не нужно подтверждения со стороны, что я способна пробежать сорок два километра. Я спокойно пробегу их одна.

Начиная работать в «Фантоме», я выслушал лекцию от Денниса, маркетолога, который объяснил мне, что привлечение пользователей – это воронка. Он нарисовал диаграмму на доске.

– Это – вершина воронки, – объявил он, обводя широкую верхнюю часть. Взял маркер и провел линию в треугольнике, отмечая продвижение пользователя сквозь воронку. С его объяснением процесс стал выглядеть самоочевидным, будто любой человек, попав на верхушку этой схемы, неизбежно окажется внизу, превратившись в нового пользователя. Он обвел низ графика:

– Все очень просто, верно?

Урок мне запомнился в основном тем, что Деннис случайно использовал нестираемый маркер, и его каракули навсегда сохранились на испорченной доске, которую мы спрятали в кладовку, – физическое подтверждение, что «Фантомом» управляли идиоты.

Каждую пятницу у нас проходило общее собрание, на котором Деннис называл число привлеченных пользователей, что обычно служило для него поводом себя похвалить. Но когда новости стали менее приятными и графики поползли вниз, он решил отменить еженедельные совещания. «Я возвращаю всем полчаса рабочего дня», – написал он в электронном письме, будто делал нам одолжение.

Я не удивился, что Денниса вскоре уволили. Мы все еще оставались довольно маленькой компанией, и Брэндону пришлось объяснять, почему он решил «расстаться» с главным маркетологом. Брэндон был тактичен. Деннис просто больше «не вписывался в культурную среду» и мог «найти работу получше». Мне стало любопытно: когда Брэндон увольнял Денниса, сказал ли он ему то же самое – будто делает, как лучше для него.

Вскоре после этого Брэндон назначил личные встречи со всеми сотрудниками компании. Видимо, Деннис стал первым уволенным в «Фантоме», и Брэндон хотел убедиться, что это событие не повлияет на настроения в коллективе. Я сказал ему, что это лишнее – я почти не общался с Деннисом. Но Брэндон все равно настаивал.

В кафе, во время встречи один на один, Брэндон предложил купить мне кофе.

– Какой ты хочешь? Я угощаю.

Был уже конец дня, и я не хотел ничего.

– Брось, позволь мне купить тебе напиток. Или хочешь выпечку?

Я понял, что придется выбрать что-то с прилавка, хотя слишком остро чувствовал похмелье, чтобы есть сладости. В итоге я попросил малиново-миндальный скон, который совершенно не хотелось запихивать себе в желудок. Я смотрел, как он рассыпается на салфетке, пока Брэндон говорил. Тот мечтал, что «Фантом» будет работать долгие годы. В университете он изучал компьютерные науки по лучшей программе в стране, но его всегда интересовал вопрос, как техника может освободить людей. Демократия распространится посредством информации – таков моральный императив для успеха «Фантома». Я слышал это прежде, но теперь заметил новый обертон.

Дела у «Фантома» шли хорошо, и Брэндон воодушевился, словно толкал речь на публике. Чтобы донести до меня, с чего начиналась компания, он показал первую презентацию, которую рассылал инвесторам. (Разумеется, он притащил ноутбук в кафе.) Из того, что я знал о мире венчурного капитала, получить финансирование оскорбительно просто. Я не смог взять кредит, чтобы заплатить за учебу в техническом колледже, а Брэндону удалось получить 200 тысяч долларов первых инвестиций для запуска «Фантома», который на тот момент был просто идеей. Я не мог не заметить опечатки, рассеянные по всей презентации.

И все же я восхищался его историей. Он использовал Китай в качестве примера авторитарного режима, издевавшегося над миллиардом человек, ограничивая им доступ в интернет. Коммунистическая партия внедрила проект, незамысловато прозванный «Великим китайским файрволом», который делал некоторые сайты в сети недоступными для граждан страны. Активность пользователей пристально отслеживается, чтобы никто не организовал свержение правительства. С помощью «Фантома» китайские пользователи могли бы как минимум общаться с людьми за пред[9]елами файрвола. Поскольку сообщения в «Фантоме» исчезают, это защитит их от последствий незаконной переписки. В конце приводилась грубая оценка прибыли в случае, если «Фантом» прорвется на китайский рынок. Не существовало четкого плана, как бы компания это устроила, лишь обещание возможности. Это была высокая миссия в сочетании с рыночными перспективами. Инвесторы могли радоваться, что вкладывают в это деньги, и при этом надеяться, что им удастся на этом нажиться.

Брэндону техника казалась не горней вершиной. Он представлял ее как тектонические плиты в недрах Земли, медленно движущиеся и меняющие поверхностный ландшафт. Когда я уточнил, что это метафора землетрясения, Брэндон отмахнулся и объяснил, что поэтому в нашей сфере нужны люди с чувством ответственности. В настоящее время технологии развивались втемную, никак не регулировались, то есть могли привести к хаосу. Я часто вспоминал эту беседу в тот год, наблюдая, как благородный оптимизм Брэндона медленно угасал, по мере того как росло давление инвесторов. Если технологии представляют собой ландшафт, по которому люди бредут на протяжении жизни, его можно формировать и значительно менять с помощью денег, и делают это рекламодатели, инвесторы, любой, у кого они есть. Даже я это понимал.

Мне казалось, у Марго не было друзей, кроме меня. Да и откуда? Будь у нее друзья, они бы пришли на похороны. Но в архиве «Фантастической планеты» хранились сотни, возможно, даже тысячи сообщений. Этот человек, кем бы он ни был, желал бы знать, что случилось с Марго, ведь так? Может, он также понял бы, каково это – ее потерять.

Я проснулся среди ночи, тело слабое от привычного обезвоживания – я чувствовал это каждый день в течение трех недель с похорон. Побрел в темную ванную, сунул лицо под кран, чтобы попить. Включил свет. Глаза красные, лицо тоже, вода стекает по подбородку. Дерьмовое зрелище.

Я вытянул компьютер Марго из мусорного ведра.

Читая историю сообщений Марго, я в итоге понял, что имя пользователя шахтерская_колония отсылало к книге с таким же названием, «Шахтерская колония». Автор пришла на сайт «Фантастической планеты» за помощью в работе над научно-фантастическим романом, и в основном они с Марго обсуждали рукопись. Ее Марго, должно быть, получила по электронной почте, в которую я пока не заглядывал. Я сказал себе, что больше не буду взламывать аккаунты Марго. На «Фантастической планете» я и так зашел слишком далеко.

Однако замечания Марго для шахтерской_колонии были подробными. Как у любительницы научной фантастики, у нее имелись весьма своеобразные представления о том, как возродить ту давно ушедшую эпоху дешевого чтива. Эти двое много шутили, и, как я понял из их объемной переписки, беседы становились все более личными. Я узнавал кое-что. Марго вскользь упоминала свою работу, своего «придурочного босса» (Брэндона) и парня, с которым она спит (кто это? она никогда о нем не говорила). Признаюсь, отчасти я ожидал, что она напишет обо мне, но ничего не нашел. Я старался не огорчаться.

У шахтерской_колонии были свои истории, столь же обыденные: безумное одиночество работы из дома, дни проходят, а она не выходит из квартиры и не встречается ни с кем лицом к лицу. Последнее сообщение шахтерской_колонии читалось так: «Все хорошо?»

Солнце всходило.

«Привет, шахтерская_колония, это не Марго, – напечатал я. – К моему сожалению».

Я вырубился, а когда проснулся, увидел ответ.

«Кто такая Марго?»

Я прочесал почти три года переписки и не заметил, что ни разу к Марго не обращались по имени. Она сохранила псевдоним со времен PORK. Забавно: Марго говорила с этим человеком каждый день, подолгу, целых три года, и они ни разу не обменялись реальной, определяющей их информацией. Не так уж отличалось это от дружбы, которую мы с Марго завели в PORK, – анонимная, но не очень.

Я набросал начерно несколько ответов, но ни один не казался мне правильным. Как сказать другу по переписке твоей погибшей подруги, что та мертва?

«Этот аккаунт принадлежал Марго», – написал я и добавил ссылку на некролог. В каком-то смысле сжульничал. Я понял, что действовал так всю свою жизнь. Мои чувства и настроения передавались посредством файлов и прочего контента, сгенерированного в интернете другими, – ссылки, mp3-файлы, картинки в JPEG. Использование трудов других людей, чтобы избежать необходимости производить что-то самостоятельно, очень помогает при общении в Сети. В некрологе содержались готовые фразы, которые сообщали незнакомому собеседнику, что Марго выскочила из бара на улицу и ее сбило несшееся такси.

Ответ шахтерской_колонии был почти мгновенным.

«О боже. Это ужасно».

«Соболезную твоей утрате», – напечатал я.

Я ждал следующего сообщения, но прошло несколько минут. Я был готов попрощаться с шахтерской_колонией. Этот раз, когда я открыл компьютер Марго, стал бы последним, и я выбросил бы бумажку с паролем. Но следующий вопрос меня затянул.

«А ты кто?»

Привет

Рада, что мы переместились в почту. Уже не так странно, да?

RE: Привет

Точно. С аккаунта Марго писать было неловко.

Итак, начнем с начала: как тебя зовут?

RE: RE: Привет

О, точно, официальное знакомство, похоже, затерялось во всех этих объяснениях в духе «Привет, та, кого ты знаешь, не отвечает на сообщения, поскольку… ее больше нет».

Уф, это так странно. Но я Джилл. А ты?

RE: RE:RE: Привет

Лукас.

RE: RE:RE: RE: Привет

Несмотря на поистине ужасающие обстоятельства, рада знакомству, Лукас.

Мои предположения подтвердились: она была писательницей. Оказалось, я узнал о ней довольно много из их переписки с Марго. Но я позволил ей самой рассказать о себе.

RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE: Привет

Я понимала, что примерно представляю себе свою вторую книгу – научно-фантастический сюжет. Но я не знала, как воплотить эти идеи, как рассказать историю, происходящую в реальности, отличающейся от нашей. И я подписалась на форумы «Фантастической планеты». У меня завязалась беседа с Марго (надо уже привыкать называть ее так), и мы очень поладили, начали активно переписываться в личке каждый день.

Я сообщил ей, что мы с Марго работали вместе на последних двух работах. Были близкими друзьями.

RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE:RE: RE: Привет

Знаешь, что самое удивительное? Пока я не прочла некролог, я понятия не имела, что Марго жила в Бруклине. Там написано, что она жила в Краун-Хайтс. Я в Коббл-Хилл, то есть мы несколько лет общались, а жили в паре километров друг от друга. Я могла встречать ее на улице или сидеть рядом в метро, не зная, что она та, с кем я говорю каждый день.

У Джилл открылся нескончаемый поток вопросов о Марго. Некоторые были конкретными:

Какого она была роста?

162 см или 159 см?

На другие было труднее ответить.

Как звучал ее голос?

Твердо.

Я чувствовал любопытство с ее стороны, а с ним и желание понять, насколько Марго соответствовала представлениям об афронавт3000, какой Джилл воображала ее несколько лет.

У тебя есть ее фотография?

Вообще-то Марго не любила фотографироваться. Я поискал изображения на ее жестком диске. Мало что нашлось. Наконец обнаружил фото, где она позировала перед баром, купаясь в свете неоновой рекламы дешевой марки пива, не улыбаясь (разумеется). На голове платок с узорами, одета в платье горчичного цвета. Если присмотреться, можно различить огонек сигареты в ее руке. Фото давнишнее, снято лет пять назад – примерно времен учебы в университете. Это лучшее, что я смог найти, и я его отправил.

Джилл тут же ответила: «Она была красивой».

«Очень», – написал я, осознав, нажимая ENTER, как странно это звучит. Я никогда не думал о Марго как о красавице. Ну да, красивая. Но мы дружили не поэтому. Мы доверяли друг другу, это была близость, которую чувствуют люди, когда живут в мире, который совершенно их не понимает. Это не романтика. К тому же, если честно…

Хочешь встретиться?

Я удивился вопросу. Но не хотел выказывать сомнение и не стал.

Служба быстрых сообщений, которой пользовались мы с Марго, хранила архив всех наших переписок. Я поискал в истории, упоминалась ли как-то «Джилл». Ничего не всплыло, и это понятно, ведь, похоже, Марго так и не узнала настоящего имени своей собеседницы. Я попробовал еще, по словам «писательница», «романистка», и получил несколько результатов, но ничего важного – просто обрывки разговоров. Наконец попробовал искать «Шахтерскую колонию».

Около года назад Марго порекомендовала мне прочитать книжку «Шахтерская колония». Отозвалась об авторе как о «Реймонде Карвере в космосе», написавшем роман об университетской жизни, действие кот[10]орого разворачивается на астероиде. Я добавил его в список других книг, которые советовала мне Марго. Она читала со сверхчеловеческой скоростью, и я добавлял названия в список быстрее, чем вычеркивал. Но я отчетливо запомнил восхищение, с которым она говорила о «Шахтерской колонии»:

«Итак, место действия – кластер астероидов, два обломка в космосе. На первом, побольше, расположена шахтерская колония Экскаватор-IV. Она, как все шахтерские поселения, очень бедная. Работа тяжелая и опасная. Но поблизости есть еще Экскаватор-V, другой обломок, где живут владельцы шахты. Там же находится университет, в котором обучают добыче полезных ископаемых в космосе. По сути, это история о напряженных отношениях неравенства между жителями двух астероидов».

Я сказал Марго, что звучит очень интересно.

«Я сама еще на середине, – ответила она, – но это уже явно одна из лучших книг, что я прочла».

Тогда Марго не призналась, что «Шахтерская колония» имеет к ней особое отношение, что она помогала писать этот роман.

Теперь самое время его прочесть. Я покинул квартиру с намерением купить книгу, но как только вышел на улицу, осознал, что понятия не имею, где ближайший книжный. В бодеге я заказал кофе и спросил про книжный у продавца. Он тоже не знал, выдал мне сдачу и пожелал хорошего дня.

Тут я вспомнил о большом книжном на Манхэттене рядом с Юнион-сквер – из тех, что обычно расположены в торговом центре между магазинами электроники и одежды, с обязательным кофейным баром возле полок с бестселлерами. Приехав туда, я принялся бродить в поисках книги Джилл Огаст. Сначала проверил отдел научной фантастики. Безуспешно. Поискал на полках с художественной литературой. Там тоже нет. Спросил продавца, который попытался найти «Шахтерскую колонию» по компьютеру. Нет записей. Вместо этого мне нашли другую книгу автора по фамилии Огаст. «Современные взрослые». Обложка непритязательная: крупный шрифт поверх стокового фото семьи. Я ее купил.

Открыл книгу в метро, по дороге домой. Шел от станции до квартиры, переворачивая страницы, продолжил читать в постели.

Роман «Современные взрослые» был совсем не похож на то, что я ожидал. В первой сцене брат и сестра украдкой читают раздел «случайных знакомств» на «Крейгзлист». Они еще подростки, но читают друг другу похотливые фантазии мужчин и женщин. Им очень весело, пока они не натыкаются на объявление с фотографией, на которой изображена женщина, подозрительно похожая на их мать.[11]

Дети в растерянности: должны ли они сообщить об этом родителям или притвориться, что ничего не знают. Сын, учащийся в средних классах, предан отцу и хочет ему рассказать. Дочь, только что перешедшая в старшие классы, уверена, что все это какое-то недоразумение. Она убеждает брата молчать.

Однако дочь начинает шпионить за матерью. Она записывает, когда мать приходит и уходит из дома. Присматривается к отношениям между родителями – как часто они говорят друг с другом и проявляют чувства привязанности, как часто спорят и ссорятся. Это великолепный литературный прием, и мы видим, что пристальное наблюдение дочери за родительским браком приводит ее к открытию, что такое любовь и близость.

Книга разделена на две части, и к концу первой части дочь после долгих раздумий и любительской слежки решает, что мать определенно не обманывает отца с незнакомцами на «Крейгзлист». Мамино расписание сходится. Мама с папой очевидно любят друг друга. Все так, как и должно быть.

Но однажды брат сбегает с уроков, чтобы выкурить косячок в парке с друзьями. (Это отдельная сюжетная линия, как сверстники подталкивают его к употреблению наркотиков.) И по дороге он видит машину матери, припаркованную у местного мотеля. Он решает проследить за ней и, к своему ужасу, видит, что она заходит в номер с незнакомцем. Он так потрясен, что чуть не попадается ей на глаза. Но ему все же удается снять их обоих на «полароид».

Позже он показывает снимки сестре. Фотографии смазанные, размытые. Они спорят о том, что все это значит. Сестра в расстроенных чувствах берет «полароид» и спускается вниз, чтобы показать отцу фото, сказать ему, что его жена – отвратительная обманщица. Но обнаруживает родителей за кухонным столом, они смеются и пьют вино. Дочь, чувствуя себя уязвленной, решает поговорить начистоту с ними обоими.

Она кричит. Показывает отцу фото. Тычет пальцем в мать и называет ее шлюхой и лгуньей. Мать начинает плакать. Отец, убитый горем, смотрит на фото. Он молчит.

Дочь кричит на мать, спрашивает, почему та так поступила, почему она предала семью, как она могла быть такой эгоисткой. Наконец отец подает голос. Он требует, чтобы дочь заткнулась. Говорит, что он все знает. И мать знает, что он знает. Они делают это вместе. Это хороший заработок. А им нужны деньги.

На этом первая часть заканчивается. Оказывается, их мать – секс-работница.

Я выглянул в окно и обнаружил, что день почти догорел.

Смерть Марго на пару недель испортила настроение в офисе, но со временем «Фантома» увлек новый кризис – подростки.

Брэндон лелеял амбициозные мечты в связи с «Фантомом» и не ожидал, что его сервис станет безумно популярен у детей, чьи привычки общения в корне отличаются от взрослых, для которых все было придумано. Подростки отправляли сообщения с неимоверной скоростью. Как так случилось, что школьники средних и старших классов рассылали в сто раз больше сообщений, чем их родители? Рост загруженности вызвал серьезные неполадки на серверах «Фантома». На протяжении двух недель инженеры отрабатывали безумные смены, пытаясь поддерживать все серверы в рабочем состоянии.

Было непросто найти первого пользователя, поспособствовавшего популярности «Фантома», но аналитики данных заметили всплеск активности подростков в небольшой старшей школе в Центральной Калифорнии. Собравшись возле одного из компьютеров аналитиков, мы с благоговением смотрели, как все больше пользователей появлялось в Калифорнии, затем в Нью-Йорке, а потом и в глубине страны. Словно вирус инфицировал всю Америку.

Венчурные инвесторы никогда не интересовались доходом – их заботила лишь возможность дохода. Так работает инвестирование. Рост пользователей замедлился и постепенно остановился, что поставило под угрозу следующий раунд финансирования. Поэтому внезапный всплеск числа новых пользователей стал для нас маленьким чудом. Но поскольку их демографические показатели были совершенно иными, это породило новые трудности, и мы оказались абсолютно к ним не готовы.

По мере роста пользовательской базы «Фантома» росло и количество запросов к службе поддержки, на которые требовалось отвечать, а прямо сейчас команда службы поддержки состояла из меня одного. Они собирались нанять еще людей, но Брэндон надеялся, что я не буду возражать против временного повышения нагрузки.

– Это я и имел в виду, когда обещал прибавить тебе обязанностей, – заявил он.

– Раз уж я работаю больше, можно мне прибавить зарплату?

– Что? – Моя просьба застала Брэндона врасплох. – Да, конечно. Само собой.

Он предложил 10 процентов надбавки с такой легкостью, что я задумался, не стоило ли мне потребовать еще.

Когда я был маленьким, каждые три месяца отцу приходила по почте посылка. Само событие уже примечательное, ему редко писали, но содержимое пакета было еще интереснее: всегда две видеокассеты VHS в упаковке, украшенной романтичными фотографиями и кучерявой надписью «Ночной Париж».

Замысел нехитрый: концерт театра варьете, в основном музыкальные номера и несколько второсортных комедийных сценок. Все выступления были на вьетнамском – песни, монологи – и снимались целиком в Калифорнии. Помимо сирачи, «Ночной Париж» представлял собой величайшее культурное творение [12]американских вьетнамцев. Единственная передача, которую отец смотрел по телевизору.

У нас был DVD-проигрыватель, но «Ночной Париж» продолжали присылать на кассетах. Отец утверждал, что не знает, как поменять подписку, но думаю, ему нравился такой формат. Из-за размера посылку в почтовом ящике невозможно было ни с чем спутать. Всякий раз, как она приходила, ожидалось, что мы всей семьей будем смотреть шоу вместе. И неважно, что ни мама, ни я не говорили по-вьетнамски. Каждый выпуск «Ночного Парижа» длился четыре часа.

С тех пор как я себя помню, мы смотрели шоу каждый квартал. Качество выпусков всякий раз чуть улучшалось. Словно премия Американской академии, только без премий. Если на «Оскаре» выступления и шутки использовали для заполнения промежутков между награждениями, то «Ночной Париж» просто представлял собой несколько часов таких связок. Только тогда я видел, как отец смеется – по-настоящему, всем телом. Он хохотал так сильно, что порой его даже прошибали слезы. Актер на сцене произносил фразу на вьетнамском и застывал в ожидании смеха и аплодисментов. Они всегда следовали за паузой. Мы с мамой никогда не знали, о чем там идет речь.

Но мама тоже смеялась. Однажды я спросил ее, почему она смеется, если не может понять шутку.

– Это же не значит, что не смешно, – ответила она.

Спустя пару месяцев после моего переезда в Нью-Йорк папа позвонил мне рассказать о новом выпуске «Ночного Парижа». Мы висели на телефоне довольно долго, пока он поочередно описывал мне каждое выступление. Он пытался перевести шутки ведущих, часто с оговорками, что по-вьетнамски они звучат смешнее, а потом смеялся сам, но я все равно ничего не понимал.

Он спросил, как моя работа. Папа почти никогда не подходил к компьютеру, только недавно купил себе мобильный, так что мне трудно было объяснить, что собой представляет «Фантом». Но, по крайней мере, он понимал, что такое текстовые сообщения. Вместо разговоров переписываешься с человеком. Просто.

Я объяснил, что в «Фантоме» сообщения исчезают после прочтения.

– Зачем тебе, чтобы они исчезали? – спросил он. – А если захочешь перечитать их позже?

Я подумал про записи «Ночного Парижа». Обычно, просмотрев кассету, перематываешь ее к началу, чтобы пересмотреть в другой раз. Отец никогда не перематывал «Ночной Париж», так как никогда не пересматривал передачу. Он хранил видео на полке в шкафу, шоу хватало на один раз, затем его убирали в архив.

– Почему ты их не выкинешь?

– А если я захочу пересмотреть?

– Ты никогда не смотрел «Ночной Париж» дважды.

– Но вдруг однажды я захочу.

– Разве не удобнее освободить шкаф?

Отец задумался. Похоже, ему никогда не приходило в голову, что не нужно хранить все отсмотренные кассеты.

– Это было бы расточительством.

Я даже не пытался его переубедить.

– Текстовые сообщения исчезают сами, – заявил он.

– Как это?

– Спустя какое-то время они исчезают.

– Наверняка они все еще в твоем телефоне.

– Нет, ты их забываешь. Проходит время, и ты уже не помнишь, что кому сказал или что кто-то написал тебе. Они все исчезают сами.

Я понятия не имел, о чем папа говорит, но не стал возражать.

Я снова опоздал на работу. Пить в последнее время я стал гораздо меньше, но завел привычку приходить после 10 утра. Но остальные делали так же. Вот и получалось, что появлялся я примерно как все.

Брэндон и Эмиль очень громко спорили в конференц-зале, и все в офисе бросили работать, многие развернулись в своих креслах, чтобы посмотреть на ссору.

– Конфиденциальность – одна из причин, по которой я основал компанию, – говорил Брэндон. – Если мы прекратим защищать конфиденциальность наших пользователей, все потеряет смысл.

Эмиль ответил спокойнее и более взвешенно:

– Это было до того, как наш сервис стали использовать несовершеннолетние. Если мы не начнем отслеживать, что они говорят, попадем в серьезные неприятности с законом.

Мне потребовалось время, чтобы это осмыслить. Суть «Фантома» заключалась в мимолетных сообщениях. Они исчезали сразу после прочтения. Эмиль напомнил Брэндону, что компания рекламировала продукт как «эфемерную переписку» – способ для разоблачителей сообщать общественности о нарушениях, не опасаясь оставить документальный след своих действий. Но, конечно, большинство пользователей «Фантома» не были анонимными разоблачителями, рассылающими компрометирующие доказательства корпоративных нарушений и правительственной коррупции. Они не вмешивались в преступления «белых воротничков» и не свергали авторитарные режимы. Насколько мы все знали, таковых среди пользователей не водилось. Это были обычные люди, ведущие фривольные беседы. И по большей части молодые.

Подростки то и дело отправляли друг другу похабные сообщения.

пришли мне фотки своих сисек

сучка, отсоси мнеееее

я хочу кончить те на лицо ха

И в службу поддержки прилетали скриншоты. Расследовать такое трудно, ведь тут слово одного пользователя против слова другого. Однажды женщина сообщила, что получила сексуально оскорбительное сообщение от другого пользователя нашей сети, в котором тот писал, что хочет совершить с ней половой акт. И смачные подробности. Но поскольку все сообщения самоудалялись, я попросту не мог проверить, настоящие ли скриншоты. С одной стороны, я понимал, что крайне маловероятно, что кто-то будет напрягаться и выдумывать такую историю. С другой – никаких доказательств. Я ответил, что она может заблокировать этого пользователя и больше не получать от него сообщений, – но ответ не удовлетворил нас обоих.

Другие случаи были еще сложнее, особенно когда доходило до травли.

только заговори со мной еще, и я тебя прикончу

ты покойник, пидор

я тебя так придушу, что ты зубы повыплевываешь

не вынуждай меня выебать тебя в рот

Учитывая популярность «Фантома» у подростков, все это вызывало беспокойство. Как помешать пользователям оскорблять друг друга? Где грань между дразнилками и травлей? Есть ли у нас обязательства защищать пользователей друг от друга? Мы не спешили разбираться с этими вопросами, ведь у них не было простых решений.

Эмиль предложил сохранять архив всех переписок между пользователями. Они будут исчезать у пользователя, но мы будем хранить их у себя на случай запросов к службе поддержки. Мы сможем анализировать сообщения скопом. Эмиль привел пример: всех пользователей, замеченных в травле, можно объединять в группы, а их стиль общения описывать, чтобы в будущем научить «Фантом» автоматически отслеживать неуместное поведение. Я удивился уверенности Эмиля, ведь предложение это противоречило самому принципу, на который Брэндон опирался, создавая свою компанию.

– Подумай, сколько времени мы сэкономим для Лукаса, – сказал Эмиль, кивая в мою сторону. Снова сюрприз: я понятия не имел, что Эмиль беспокоится о моем времени.

Как и все в офисе, я притворился, что работаю, – сидел в наушниках, в которых не играла никакая музыка, и слушал спор, не вовлекаясь в него. Сотрудники вокруг остервенело колотили по клавишам. Все беспрестанно переписывались друг с другом. Временами я ловил случайные взгляды. Но никто не писал мне. А я думал, что мог бы обо всем писать Марго, будь она здесь.

– Если мы позволим себе читать личные сообщения пользователей, то перестанем отличаться от остальных сервисов, – возразил Брэндон.

– Мы не будем читать отдельные сообщения. Мы напишем программу, которая позволит нам анализировать массив сообщений. Конфиденциальность переписки ни одного пользователя не будет нарушена.

– Но программу пишет человек. – Брэндон указал на Тома, едва видного за монитором. – Эта идея безумна. Ты безумен. Нельзя говорить, что мы защищаем конфиденциальность пользователя, если у нас есть возможность видеть личную переписку, даже если это всего лишь код. Эмиль, это неэтично.

– Этично? Ты считаешь, что создание платформы, не способной защищить пользователей, более этично, чем легкая модерация поведения людей?

– Нет, если мы нарушим конфиденциальность пользователей!

Как и все разногласия между рассерженными мужчинами на рабочем месте, спор пошел по кругу, потом перекинулся на личности, потом вошел в пике. Ни один не хотел менять свое мнение, и в итоге Брэндон просто напомнил, что он главный. Его завершающий аргумент: на случай потенциальных проблем компании с законом будет лучше, если не окажется никаких улик. Меньше всего хотелось бы, чтобы данные «Фантома» использовались в судебном процессе против него самого. Нет доказательств – значит, ничего не было. Они разошлись, разозленные. Оба кипели от ярости, словно их лишили самой большой ценности в жизни, а они ничего не могли с этим поделать. Я счел представление уморительным.

Очень скоро опасения Эмиля распространились за пределы компании. В выходные в новостях показали сюжет об ученике старших классов в окрестностях Орландо, которого страшно травили. В репортаже, транслировавшемся по местному каналу, «Фантом» был обвинен в пособничестве травле.

Все сотрудники «Фантома» – все шестнадцать человек – столпились вокруг компьютера Эмиля, чтобы посмотреть сюжет. Он начался со второсортного видео – показывали занятия школьников в компьютерном классе, а голос репортера за кадром вопрошал: «Вы в курсе, какие сообщения отправляют ваши дети? Они могут травить своих одноклассников. Или еще хуже: могут сами стать жертвой травли».

И дальше по нарастающей. Журналистка берет интервью у родителей, спрашивает, знают ли те, чем заняты их дети, когда сидят в компьютере. Ни один человек не смог дать четкого ответа. Журналистка не миндальничала, вовсю давила на родительские страхи по поводу того, чем их дети могут заниматься в интернете.

В конце сюжета возник Брэндон, защищающий «Фантом». Никогда таким его не видел. Обычно уверенный в себе и красноречивый, сейчас он выглядел растерянным. Он запинался, отвечал туманно, задавал неуклюжие вопросы-увертки. Наконец репортер спросила:

– Какие обязательства вы готовы взять на себя, чтобы побороть проблему травли через свой сервис?

– В «Фантоме» мы стремимся пресекать травлю, делаем все, что можем, – ответил Брэндон.

– Но что это значит?

У Брэндона, похоже, в запасе имелись только пустопорожние ответы:

– Мы делаем все, что в наших силах, относимся к этой проблеме всерьез.

Журналистка продолжала напирать, тень насмешки мелькнула в уголках ее губ, когда она поняла, что способна нанести смертельный удар.

– Вы не говорите ничего определенного.

– Нет, мы…

– Приведите хоть один конкретный шаг, который вы предпримете, чтобы очистить свой сервис от травли.

Я поразился внезапной резкости Брэндона. Он словно решился использовать ядерное оружие.

– Мы заботимся о безопасности наших пользователей, поэтому начнем отслеживать сообщения в «Фантоме» на предмет неуместных высказываний.

Сюжет закончился, и мы все понимали, что это означает. Эмиль победил. Теперь мы станем сохранять сообщения пользователей. В «Фантоме» больше ничего не исчезнет.

Джилл оказалась выше, чем я ожидал, хотя я и не знал, чего ждать, поскольку видел лишь крошечное черно-белое фото автора на обложке книги. Оно напоминало аватар в Сети – маленькая квадратная картинка, призванная показать, что это реальная личность.

Джилл была высокой, почти метр восемьдесят. Она слегка сутулилась, как человек, который все время помнит о своем росте. У нее были темно-каштановые волосы до плеч, едва заметные веснушки, белая, чистая кожа.

Мы обменялись любезностями. Рад тебя видеть. Как твой день? Давай не станем упоминать о том, что мы встретились в этом баре, потому что наша общая подруга погибла.

– Я собираюсь взять пиво. Тебя угостить чем-нибудь?

– Просто воды, – ответила Джилл. – Я вообще-то не пью.

Это я предложил Джилл встретиться в баре – мне, болвану, даже в голову не пришло, что незнакомка может оказаться трезвенницей.

– Мне стоило спросить. Честно, я тоже пытаюсь бросить. Можем пойти в кофейню, если хочешь.

– Все хорошо. Правда. И сомневаюсь, что поблизости есть открытая кофейня, уже девять вечера.

Я заказал пиво и воду и вернулся за столик.

– Честно говоря, я никогда прежде не была в этом баре, – сказала Джилл. – Как видишь, я редко хожу в такие места. Я выбрала этот, потому что он близко к моему дому. Не ожидала, что он окажется… в стиле гранж.

Она взмахнула рукой, иронически указывая на декор, будто преподносила приз на викторине. Бар был стилизован под забегаловку, потрепанную временем, чтобы верхушка бруклинского среднего класса чувствовала себя более непринужденно. Повсюду грязь. Пол липкий, поролон торчал из потрескавшейся обивки барных стульев, жвачка бугрилась по краям всех столов. Мы с Джилл были единственными посетителями. Может, просто еще рано.

И тут она сказала:

– Когда ты послал мне фото Марго, признаюсь, я была поражена. Не думала, что она черная.

– Ну, наши отношения с Марго полностью основывались на ее мировоззрении – с позиции черной женщины, – ответил я. Я был поражен своими словами, произнесенными почти самодовольно. Отчасти я хотел показать, что знал Марго лучше.

– Мы часто говорили о личном, но никогда – о расе, – продолжила Марго. – Просто не всплывало.

– И ты считала, что она белая?

– Да. Это паршиво?

– Нет. Просто…

Джилл смолкла. Может, чувствовала себя виноватой. Белые часто чувствуют вину. Она собралась и снова заговорила:

– В романах ты описываешь своих героев – как они выглядят. И решение, упоминать ли их расу, ты принимаешь осознанно. Черные они? Азиаты? Латиноамериканцы? Белые?

– И если об этом не упомянуть, читатели решат, что герой – белый.

– Верно. И с этим приходится считаться. Но еще, если не упоминаешь, как выглядит человек, ты позволяешь читателю решать.

– Например, я мог предположить, что семья в «Современных взрослых» – азиаты?

– О, ты читал мою книгу?

– Да. Ну, пока до половины. Начал вчера.

– Это очень лестно.

– Мне очень нравится.

– Еще более лестно.

– Но я сразу представлял их белыми.

– Напрасно. В книге ничто не указывает на это. Я ничего не навязываю. Ты волен представлять семью какой хочешь.

– А как ты представляла их, когда писала?

– Ну, белыми, – ответила Джилл. Помолчав, она продолжила расспрашивать: – Ты читал наши беседы с Марго?

– Только некоторые, – солгал я.

– Блядь, это… странно.

– Извини, я не…

– Нет, ничего.

Я неубедительно кивнул, а затем еще более неубедительно угукнул.

– До того как мы с Марго встретились в реальной жизни, мы дружили на музыкальном форуме.

– Ты понял, что она черная?

Вопрос был неудобный, и задала она его в лоб. Но справедливый: я завел этот разговор, использовав расу Марго как свидетельство, что знаю ее лучше.

– Ну, на том форуме она тоже использовала ник «афронавт3000», так что я просто предположил. Было бы нелепо, если бы белый мужик называл себя афронавтом.

– Наверно… мне стоило догадаться.

– Ее ник не стал для тебя знаком?

– В Сети никогда не знаешь наверняка. Всегда есть риск. Множество белых парней любят ставить на аватары девушек из аниме.

– Верно. Белым мужикам часто нравятся азиатские женщины. Но зачем притворяться азиаткой онлайн?

– О, мне это кажется вполне понятным. Им приятен образ чего-то маленького, милого и тихого. – И тут вдруг Джилл спросила: – Вы с Марго встречались?

– Нет… – Я делал глоток и чуть не поперхнулся, застигнутый врасплох. – Нет, нет, нет, нет. Мы просто дружили.

– Оправдываешься?

– Не встречались. Совсем.

– Хм, еще больше похоже, что оправдываешься.

– Клянусь тебе, мы с Марго были просто друзьями.

– Но ты ведь был влюблен в нее?

– Все было не так. Не в романтическом смысле, по крайней мере. Ничего не было.

– Ничего не было. Ты был безумно, глубоко влюблен в нее. Ты не мог признаться в этом, потому что боялся, что испортишь дружбу. Но в душе…

– ПРОСТО. ДРУЗЬЯ.

Я был шокирован тем, что это прозвучало как оправдание. Разве Джилл может понять всю глубину нашей дружбы с Марго? Невозможно объяснить незнакомке, что наша близость содержала больше смысла, чем романтические отношения. Сперва мы познакомились как анонимные аватары. Связались на бестелесном уровне. Из-за этого идея влюбленности с самого начала звучала почти легкомысленно.

Но теперь я кричал на вполне приятного человека, это как минимум, а потому выглядел неубедительно. И чувствовал себя тоже неубедительно. Может, я просто обманывал себя. Я вспомнил о нашей с Марго беседе про отчет с сайта знакомств, по которому черные женщины считаются сексуально непривлекательными, вспомнил, как сильно ее это задело. И вот он я, в беседе с белой женщиной объясняю, что не хотел переспать с черной.

– Ладно, ладно, шучу. Я тебе верю. – К счастью, Джилл не поняла, насколько все серьезно. Она просто развлекалась. – Странно, что ты так напрягся.

– Спасибо, – ответил я зло. – Рад, что кому-то весело.

Наступила пауза, и я видел, что Джилл собирается с духом. Она сделала большой глоток, поставила бокал с водой на стол. Еще раз глотнула.

– Все хорошо?

– Ты упоминал в своем сообщении, что ее сбила машина, но я больше ничего не знаю.

– Тут и рассказывать нечего. Ничего захватывающего, все случилось очень быстро. Марго выходила из бара на Манхэттене, а такси превысило скорость, и уверен, все это написано в некрологе, который я тебе послал…

Я осекся, не в состоянии закончить предложение и взглянуть Джилл в глаза. Просто уставился на свой бокал с пивом, почти пустой. Остался лишь последний теплый глоток.

– Она была пьяна?

– Зная Марго, почти наверняка. Она много раз напивалась, но, блядь, не это ее погубило. Это тут ни при чем. Никаким боком. Должно быть что-то другое. Что-то еще.

Я чувствовал боль в желудке, который привык к более дешевому пиву, чем то, что ему выдали. Джилл, похоже, было неловко.

– Это грустно, мать твою. Так внезапно. И сколько ей было, двадцать шесть?

– Двадцать пять.

– Двадцать пять лет, боже.

Джилл встала и пошла к бару. Вернулась с пивом для меня и шотом текилы для себя.

– Я думал, ты не пьешь, – заметил я.

– Не пью, – сказала она, за секунду до этого опрокинув содержимое стопки в себя, и отправилась к стойке снова.

Слегка набравшись, мы принялись играть в аркаду, в которой нужно целиться из оранжевого пластикового пистолета в неуклюжую мультяшную дичь – кролика, оленя, иногда лося. Когда животные проносились мимо, следовало расстрелять в них электронную обойму. Джилл не удавалось совладать с помповым ружьем.

– Почему я никак не убью этого дурацкого лося?

Она вопила. Удивительно, но бар уже заполнился. Народ потихоньку подягивался (интересно, который сейчас час?). Музыка стала громче – звучал оглушающий хэви-метал расстроенных гитар (кто вообще такое слушает?).

– Нужно перезаряжать оружие.

– Что?

– Перезаряжать оружие.

– Я тебя не слышу.

– Если хочешь продолжать стрелять, нужно перезаряжать.

– Дурацкая игра. Мне не нравится.

– Да, не очень-то весело.

– У тебя есть четвертаки? Хочу еще сыграть.

Я пошел к бару за мелочью. Из кошелька выудил двадцатидолларовую банкноту.

– Ты уверен, что хочешь четвертаков на двадцать долларов? – спросила барменша. – Это же восемьдесят монет.

– Мы еще восемьдесят раз сыграем в эту глупую охоту, – рассмеялся я. – И еще два виски.

Но мы не сыграли еще восемьдесят раз. После пары попыток Джилл опустила руки. Я попробовал сыграть, но обнаружил, что не могу сосредоточиться. Слишком много стимулов. Звери были повсюду, выскакивали со всех углов экрана. Всякий раз, как я стрелял из пистолета, происходил громкий хлопок и экран вспыхивал, пугая меня. Я никогда прежде не охотился, но разве это не должно быть тихое, медитативное занятие? Игра напоминала стрельбу по рыбе в бочке, только вся рыба была оленями, и они чертовски бесили.

Джилл взяла из моих рук оранжевый пистолет и бросила еще четвертак в машину. Игра началась, Джилл принялась палить.

– Я знаю, глупо говорить это тому, кто знал Марго в реальной жизни, в то время как я – нет, – вздохнула она. – Но мне ее не хватает.

– Не думаю, что это глупо.

– Глупо. – Джилл выстрелила в кролика и промахнулась. – Мы с Марго разговаривали каждый день. Я общалась с ней больше, чем с кем-либо еще за последние два года. А теперь ее нет.

Джилл выстрелила по оленю. Он не упал.

– Я провожу все дни одна, пытаюсь писать. – Она вновь пальнула по оленю. Тот замерцал красным, сигнализируя о своей смерти. – Раньше, даже сидя в квартире одна, я могла общаться с Марго.

В конце каждого раунда все животные, которых ты не убил, показывались тебе вместе со счетом, мотивируя на новую попытку. Лось пробежал по экрану, словно дразня Джилл.

– Вот же сраный лось. Однажды я тебя прикончу.

– Ребята, играете вы отвратно.

За нашими спинами стоял мужчина. Высокий, белый, во фланелевой рубашке, с косматой бородой, элегантно взъерошенный, с этакой артистической небрежностью, под стать бару. На меня он не смотрел, обращался к Джилл.

– Позволю вам заметить, сэр, что я весьма хороша в этой игре. Взгляните, я только что убила кролика и оленя. – Джилл указала на экран, еще показывавший ее успехи.

– Не смею критиковать даму, но уверен, что вы неверно держите оружие. Приклад нужно прижимать к плечу. Дайте я покажу.

Он придвинулся к Джилл, подсунул свою руку под ее, чтобы прицелиться. Я удивился, что она не оттолкнула его.

– Похоже, вы много играли в эту штуку, – заметила Джилл.

– Я играл во все версии «Охотника на оленей», – ответил он. – «Охотник на оленей: испытание стрелка», «Охотник на оленей-2: рай для спортсмена», «Охотник на оленей: зов предков», «Охотник на оленей: профессионал» и «Сафари охотника на оленей».[13]

– Так вы намерены сразить меня своими талантами по части «Охотника на оленей»?

– Я много чем мог бы вас сразить.

Джилл выдала что-то между стоном и смешком.

– Как тебя зовут?

– Я Дейв.

– Дейв, – Джилл сделала шаг назад и рассмеялась, – вали-ка ты отсюда.

В итоге мы вернулись к барной стойке. Лося Джилл так и не подстрелила.

Барменше не нравилось, что мы платим за выпивку четвертаками, отчасти потому, что на этой стадии опьянения мне приходилось слишком долго их считать. Но она была терпелива, хоть и не скрывала раздражения, и я оценил это. Дал ей на чай двенадцать четвертаков.

– Не думаю, что пила столько с тех пор, как окончила университет, – сказала Джилл.

– Ты уже несколько раз это говорила.

– Правда? – Джилл рассмеялась, удивленная своей степенью опьянения.

Она много смеялась. Как и я. Я почти соскучился по этому.

– Я так не развлекался с тех пор, как Марго погибла.

– Я тоже, – сказала Джилл. – Хотя я узнала, что она погибла, лишь на прошлой неделе. И что ее звали Марго.

– Почему ты ни разу не спросила ее настоящее имя?

– Пару раз я предлагала ей поговорить по телефону. Иногда она отвечала слишком сложно и путано о моей писанине, и я предлагала обсудить все голосом. Но она предпочитала писать. Не знаю. Похоже, она хотела, чтобы наши отношения оставались такими, какими были. И мне приходилось уважать это. Хотя…

– Что?

– Мы никогда не встречались, но как минимум пару раз она пыталась убедить меня поехать с ней в Токио. Она была словно одержима поездкой в Японию. Она когда-нибудь говорила с тобой об этом?

– Да, всплывало, – сказал я, и это было отчасти правдой. Марго упоминала путешествие в Токио, однако никогда не звала поехать с ней. У меня еще оставались вопросы. – Почему она помогала тебе с книгой?

– Понятия не имею. Даже не знаю, сколько сотен часов она провела, помогая мне, – читала, критиковала, проговаривала малейшие детали. Она ведь могла попросить меня заплатить ей.

– Ничего. Марго всегда была при деньгах.

– Правда? Чем она занималась?

– Она была технарем.

– В смысле, программистом?

– Да, программистом. И к тому же отменным. Чертовым гением, разбирающимся в мелочах, но видящим и картину целиком. Не было такой задачи, которую она не смогла бы решить. Не всем в офисе она нравилась, но все ее уважали и даже восхищались ею. Она умела видеть мир, разбирая его на составные части. Все можно разбить на системы, каждая из них будет иметь свои правила, выдавать свой результат. Думаю, создание архитектуры данных давалось ей легко. Это автономная задача. Но когда она смотрела на мир шире, видно было, что она пытается собрать его воедино, однако порой это оказывалось слишком. Системы сексизма, системы расизма, системы социальных классов – все они пересекались и тянули друг друга в разные стороны. И ее мозг технаря не мог оставить попытки понять и решить эти вопросы. Слишком много для одного человека.

– Марго взвалила на себя бремя этого мира.

– Никто ее, правда, не просил об этом.

– Она… она была счастливой?

– Марго была слишком умной для счастья.

– Я знаю, что видела лишь малую, крошечную часть ее, но Марго мне всегда казалась радостной.

– Это она могла. Она часто была такой. Но мы столько говорили с ней о системах угнетения и восстании против них. Да и как мы могли не говорить об этом все время? Мы окружены такими системами.

– В смысле, я сидела дома одна, мне не с кем было общаться. А Марго всегда оказывалась рядом, всегда отликалась, подбадривала. Каждая наша беседа наполняла меня силой и оптимизмом. Столько раз я хотела забросить эту глупость. Но едва я заикалась об этом, как Марго напоминала, что я делаю трудное, но стоящее дело.

– Чудесно, когда есть такой друг.

– Так и было. Издателям не понравилась книга. Никто ее не захотел. Она существует лишь в файле на моем компьютере. Но, по крайней мере, Марго она понравилась. – Джилл подняла бокал: – За Марго.

Я поддержал. Мы чокнулись.

Когда мы собрались покинуть бар, я снова заметил Дейва. Он пробовал тот же трюк на другой женщине, игравшей теперь в «Охотника на оленей». После чего вернулся к своей компании – с полдюжины бородатых мужиков во фланелевых рубашках. Все пьяные, шумные, самоуверенные. Я думал, нам удастся уйти незаметно.

– Уходишь с этим коротышкой? – спросил он.

Я был слишком пьян, чтобы заметить попытку оскорбить меня.

Джилл одарила Дейва похотливым взглядом, развернулась и поцеловала меня в губы.

Случаются дни, когда я ненавижу Нью-Йорк, – тогда я отправляюсь в ближайшую бодегу и меняю свое мнение о нем. Там есть все: вся необходимая еда, всякие мелочи – эти магазинчики повсюду и открыты круглые сутки. Бодеги – золотая середина в Нью-Йорке между хаосом супермаркетов и убогостью однодолларовых продуктовых возле дома. Там вы найдете все нужные продукты, но главное их очарование – в сюрпризах. Можно встретить удивительные штуки: плотно спрессованные упаковки лапши рамен, печенье неведомого происхождения, мороженое в брикетах самых разных видов, чипсы со вкусами, которые не выпускаются уж лет десять как (возможно, пакеты хранились все эти годы на складах, кто знает?); высокие узкие стеллажи забиты словно пайками в ядерном бункере. А еще там имеется гриль, который предлагает изумительное недорогое мясо в любом виде, о котором можно только мечтать. В два часа ночи можно заказать «чопд-чиз» – бургер-мутант: говяжий фарш с луком и американским сыром, прожаренный до истекающего жиром совершенства и выложенный на булочку. Или питу. Или бейгл. Можно заказать что угодно в какой угодно форме: с майонезом, без помидоров, можно макать в острый соус – и никто вас не осудит. Обнаружив однажды за углом заведение, в котором на рассвете можно разжиться сэндвичем с яйцом, вы, считай, пропали навсегда.

Я проснулся, когда Джилл еще спала, и решил приготовить завтрак. В холодильнике обнаружились лишь контейнеры с объедками и соусами. Три вида кетчупа, но никаких яиц. Я решил, что яичница-болтунья с овощами – беспроигрышный вариант. Бодега напротив дома Джилл была лучше тех, что рядом со мной в Куинсе. В ней даже продавали свежие овощи и фрукты. Я взял упаковку яиц, миновал банки с мармеладными мишками. Та немецкая марка, которую все считали японской из-за умильных медвежат на упаковке. В Бруклине даже в самой захудалой бодеге можно наткнуться на дорогущие изысканные конфеты. Я подцепил банку с мишками.

Когда я вернулся к Джилл, она уже проснулась, мыла посуду полураздетая.

– О, я думала, ты ушел. – Она казалась удивленной.

Я захватил ключи, уходя, решив, что она будет еще спать, когда я вернусь.

Я помахал пакетом:

– Вышел купить еду к завтраку.

Я забеспокоился, что, возможно, Джилл хотела, чтобы я ушел, надеялась, что я уже смылся. Но она улыбалась, пока я выкладывал покупки на кухонный стол.

– Ладно, сделаю кофе, – предложила она.

Джилл набрала воду и исчезла в спальне. У нее была лишь одна сковородка, я достал ее с сушки и поставил на плиту. Принялся обследовать кухню в поисках разделочной доски.

Джилл вернулась в спортивных брюках и майке.

– Что готовишь, шеф?

– Просто яичницу-болтунью с луком, чесноком, грибами и помидорами. – Я бросил кусок масла на сковородку.

– Звучит аппетитно. Не пойми меня неправильно, но я никак не ожидала, что ты умеешь готовить.

Джилл уселась за кухонный стол напротив меня. Взяла мармеладных медведей и вскрыла банку.

– Повар из меня не очень. Но я освоил пару блюд в родительской гостинице. Научился всем способам приготовления яиц. – Я закончил мыть овощи. – У тебя есть нож?

Джилл указала на ящик. У нее был только один поварской нож, довольно тупой, но я уж как-нибудь справлюсь. Я нашинковал лук и бросил его в сковородку.

– Так мило, что ты помогал родителям. Ты работал у них, пока учился в университете?

– Нет, я работал у них практически полный рабочий день. А учился в техколледже.

Есть такое выражение лица, когда человек понимает, что ты образован похуже, чем он. Это не разочарование или осуждение – всего лишь удивление. Люди обычно считают, что надо иначе подбирать слова. Они хотят говорить на твоем уровне (будто всякий, кто не проучился четыре года в университете, непременно на другом уровне), но они также сознают, что звучит это не очень, и опасаются, что их сочтут высокомерными. Что неизбежно и происходит, ведь они в итоге просто говорят ни о чем.

– А как выглядела гостиница твоих родителей?

Я занялся помидорами.

– Маленькая, немного старомодная. Всего три гостевых номера.

– И ты готовил яичницу-болтунью с луком, чесноком, грибами и помидорами каждое утро?

– Забавно. Мы подавали вьетнамскую еду. Суп фо по утрам – это легко, ведь его готовят накануне вечером. Гостям вроде нравилось. Но потом у нас появился негативный отзыв с сайта путешествий – жаловались, что мы готовим только «азиатские блюда» вместо традиционного американского завтрака. После этого число бронирований резко упало.

– Кто не любит фо?

– Как минимум один человек. И один отклик чуть не разорил моих родителей.

– Но теперь ведь все хорошо?

– Мы перестали готовить фо, начали готовить яичницу. Единственный способ убрать плохой отзыв – доказать, что он неверен. – Я разделил яичницу по тарелкам, поставил одну перед Джилл. – Все любят яичницу.

Джилл кротко поблагодарила меня и заглянула в свою тарелку.

– Прости, это была странная история для подачи блюда.

– Нет, я сама спросила. И эта болтунья пахнет обалденно. – Джилл отодвинула от себя мармеладных медведей. – Но тебе стоит иногда готовить мне фо.

– Ну, если тебе повезет.

– А иначе я оставлю негативный отзыв про тебя, что это не еда белых людей.

Я рассмеялся. Хорошая шутка. В баре мы сблизились на почве Марго. Затем напились и переспали, отчасти назло наглому мужику. Я не был уверен, почему именно остался утром. Может, просто хотелось приготовить завтрак, сделать кому-то приятное. А может, причина была более эгоистичной. Когда я в последний раз говорил с кем-то за едой?

Но как бы то ни было, с Джилл я чувствовал себя комфортно. Мы оба скорбели по Марго и могли разделить это эгоистичное чувство.

– У тебя есть соль?

Джилл заглянула в шкафчик над плитой:

– Похоже, вся закончилась.

Это никуда не годилось. Я поспешил в бодегу за солью. И вернулся через минуту.

Странное дело, но то, что «Фантом» угодил в переплет на национальном телевидении, оказалось на руку компании. Спустя месяцы тщетных поисков финансирования Брэндон обнаружил, что прежние инвесторы готовы на быстрое вливание наличных. Его появление на телевидении впечатлило их. Очевидно, с их точки зрения, молодой генеральный директор справился с журналистским кризисом. И неважно, что Брэндон мямлил на местном канале, все последующие его интервью – а их было много – подавали «Фантом» в выгодном свете: да, мы выявили проблему и уже запустили план по ее решению. Это и нравилось инвесторам – умение решать проблемы. Не имело никакого значения, в чем заключалась проблема и кто ее создал. В основе любой технологии лежит решение проблемы Х, а уж к чему сводится Х, дело десятое.

Решение оказалось трудоемким. Пользователи «Фантома» получили возможность сообщать о неуместном поведении или делать такую отметку в приложении. Если вам кто-то написал гадость, теперь вы могли ткнуть в меню и отправить жалобу в службу поддержки, с гарантией рассмотрения за двадцать четыре часа. И мы стали получать около двух тысяч таких запросов в день. К концу месяца их количество могло взлететь до десяти тысяч. Если я буду работать двенадцать часов в день без перерыва, то смогу обработать, возможно, сотни три жалоб. Чтобы справляться с задачей, нужно было нанять людей. Очень много людей.

– Поздравляю, ты станешь руководителем отдела, – объявил мне Брэндон, выставив ладонь для рукопожатия.

Это означало прибавку к зарплате, а главное – пакет акций.

– Теперь ты владеешь кусочком компании, – продолжил он.

Я не вполне понимал свои чувства. У компании не было выбора.

Поначалу набор новых сотрудников шел туго. Но по мере того, как процесс заполнения стульев новыми задницами шел все труднее, а жалобы сыпались валом, мы принялись брать всех подряд. Я был едва старше большинства соискателей, многие только закончили университет. И все такие усердные, хотя мы платили крохи за монотонную, скучную работу.

Это был пластырь, тогда как требовалось накладывать швы. Марго бы точно взбесилась: недальновидное решение, эксплуатация дешевой рабочей силы. И уж она-то молчать бы не стала. Брэндон, возможно, прислушался бы.

Количество сотрудников удвоилось за две недели, произведя раскол в деятельности офиса. И дело не только в разнице между новичками и старожилами. Если раньше «Фантом» состоял в основном из программистов, то сейчас его наводнили сотрудники службы поддержки – вроде меня. Пусть мы не обладали властью, но зато брали численностью.

Так, я заглянул в три библиотеки, но не смог найти большинство записей, которые ты ищешь. Нашел немного Тацуми Ямасита. Его песен даже не было в библиотеке. Я просто наткнулся на профессора азиатских исследований, который хранит его диски у себя в кабинете.

Ты хотел сказать Тацуро Ямасита.[14]

Да, как скажешь.

Где ты живешь?

В Орегоне.

В смысле, в Портленде?

Нет, дальше, на востоке. Это университетский городок. Ничего особенного. В общем, я начал загружать файлы на PORK. Кстати, а ты где живешь?

В Бруклине.

О, круто.

В Нью-Йорке.

Ты удивишься, но большинство людей знают, где Бруклин.

А сколько черных живет в Восточном Орегоне?

О, тут большое сообщество.

Что, правда?

Издеваешься? Нет, конечно. Тут и азиатов-то почти нет.

В Бруклине полно азиатов.

Это в Нью-Йорке?

Смешно. Кстати, я нашла несколько альбомов босановы, которые ты искал. Большинство – Антониу Карлоса Жобина. Эти мягкие гитарные переливы очень милы. Я их сейчас загружаю.[15]

Потрясающе.

Кстати, поллюции_лукаса, я сейчас смотрю на файлы, которые ты прислал. Они в MP3. Не мог бы ты перезагрузить их во FLAC?

Что есть FLAC?

Это формат для сжатия данных без потерь.

И он произносится как «фляк»?[16]

Да, это, по сути, самый достоверный аудиофайл из всех существующих.

Досто… верный… ладно.

Хм, когда переводишь аудио в WAV или MP3, действует алгоритм сжатия, который ухудшает качество звука. По сути, ради уменьшения объема ты теряешь в качестве. Большинству людей трудно заметить разницу.

Тогда зачем возиться, раз никто не заметит?

Мы создаем в PORK архив. Хотим получить как можно более качественные записи этой музыки. Суть в том, чтобы собрать настолько точную информацию, насколько сможем.

Но если обычным людям плевать…

Нас не волнуют «обычные люди». PORK – не сообщество «обычных людей».

Согласен.

Не язви с тем, кто выше тебя в PORK по рангу.

Ладно, афронавт3000, вот вопрос: разве бывает что-то, что невозможно потерять? Как можно копировать и ничего не терять?

…

…

…

…

Признаю, у меня нет однозначного ответа. Но мы так здесь делаем. Если PORK станет долговечным музыкальным архивом, на что мы все надеемся, нам придется постараться и сохранять аудио без потерь. Понимаешь?

Чтобы получить версии без потерь, мне придется вернуться в университет и снова взять те диски?

О, безусловно. Выследи снова того профессора.

Столько усилий, чтобы получить что-то «без потерь».

Не смей ничего терять!

Никаких потерь!

Ноль!

Мы больше никогда ничего не потеряем!

Пиратство существовало и до PORK. Продолжит существовать и после него. Пиратство останется с нами, пока Солнце не взорвется и от Земли не останется ничего.

У музыкального пирата уйма работы. Но работает он бесплатно. За пиратство не платят. PORK не предлагал денежные вознаграждения за загрузку на форум новой музыки, но поощрял усилия через форумную социальную структуру: чем больше твоих файлов скачивали, тем быстрее ты продвигался в форумной иерархии.

Мне до сих пор непонятно, зачем кому-то тратить столько времени на то, что противозаконно и ничего не дает. Может, для кого-то так выражалась любовь к музыке: пираты так ценили ее, что готовы были сделать все, что в их силах, лишь бы разрушить преграды, мешавшие получить доступ к любимой записи. Возможно, для других это был акт неповиновения, способ показать фигу компаниям-гигантам, которые присвоили себе музыку и построили на ней свои корпорации. Но большинство, похоже, занимались этим просто потому, что могли. Пожалуй, так они разгоняли тоску. Кажется, интернет и создан, по сути, людьми, которые имели возможность его создать или просто скучали.

Помимо чемодана с одеждой, я взял с собой в Нью-Йорк только ноутбук и внешний жесткий диск. Это был настоящий зверь – громоздкое и объемное периферийное устройство, требовавшее отдельного источника питания. Всякий раз, как я подключал его к компьютеру, диск, раскручиваясь внутри черного пластикового корпуса, принимался громко жужжать. Жестким дискам можно давать имена. Я назвал свой ОЗИМАНДИЯ.[17]

В нем хранилась вся музыка, что я когда-то скачал. Все MP3-файлы аккуратно разложены по папкам – по исполнителям и альбомам. Жесткий диск не представлял для меня сентиментальной ценности, но сами файлы – да. Покажется странным, что MP3, которые можно скопировать за несколько секунд нажатием пары клавиш, вообще имели хоть какую-то ценность. Но я столько времени их собирал и так тщательно каталогизировал. Там были маленькие альбомы, к которым я часто возвращался, но большинство вариаций босановы, что я собрал за годы, не прослушивались с тех пор, как я их загрузил.

Порой я гадал, почему я так привязан к своей музыкальной библиотечке. Потому ли, что она для меня что-то значит, или просто я вложил в нее много труда?

После первой совместной ночи я решил, что вряд ли когда-нибудь снова увижу Джилл. Да не очень-то и хотел этого. Но на следующий день от нее прилетело сообщение, и мы перевели нашу первую ночь в более-менее регулярный режим: выпивали по паре пива, спали, ели яичницу по утрам.

Порой я сомневался, нравится ли мне Джилл или мне просто приятно снова проводить время с кем-то. Наша болтовня не напоминала беседы с Марго, но у меня появилась возможность говорить о ней. Я начал приходить к Джилл после работы домой. В ее бруклинский район удобно добираться из Нижнего Манхэттена – всего несколько остановок по ветке F. Обычно Джилл заканчивала свой писательский (или неписательский) день и мы встречались в мерзком баре возле ее дома. Джилл так и не удалось убить того лося.

Хотя я оставался у нее почти каждую ночь, мы никогда не обсуждали, пара ли мы. Напротив, мы заполняли друг другом пустоту, что осталась после исчезновения Марго из наших жизней. Я делился своими тревогами по поводу работы и всей той дури, что творилась в компании. Джилл рассказывала, как идет ее сочинительство, – как выяснилось, ни шатко ни валко. Дело не двигалось вот уже несколько месяцев, и она не знала, как выбраться из тупика. Вторую книгу, «Шахтерскую колонию», о которой мне говорила Марго, не удалось пристроить в издательство, поэтому я и не нашел ее в магазине. Джилл неудача подкосила, но она пыталась переработать роман.

Будни перетекли в выходные. Джилл растерялась – хоть и попыталась это скрыть, – когда в субботу утром я притащил ей внешний жесткий диск. Я полтора часа трясся в медленном поезде из Куинса. Вынул черную коробку из рюкзака и принялся искать свободную розетку. Сунулся под стол и едва взглянул на Джилл, когда она спросила, какого черта я делаю.

Я объяснил, что это моя самая ценная вещь – музыкальная библиотека.

Она была настроена скептически:

– Парни обожают свои жесткие диски.

Я уточнил: на нем много музыки, которую мне рекомендовала Марго.

– Пока мы учились и еще не знали друг друга лично, мы тратили уйму времени на коллекционирование музыкальных записей, – сказал я. – Хотя в реальной жизни мы познакомились на работе, сотрудничали мы именно по этому проекту.

Похоже, Джилл поняла. Я подключил жесткий диск к USB-порту на ее компьютере.

– Вот первый альбом, который Марго порекомендовала мне на PORK.

Я нажал PLAY. Тут же стало понятно, что качество звука в ноутбуке Джилл ужасающее: музыка дребезжала и слабела на высоких частотах, искажалась и хрипела на низких. Я вытянул наушники из рюкзака и протянул их Джилл.

– Что это?

Я просто хотел, чтобы она послушала. Имя исполнителя ничего бы ей не сказало. Но мне казалось, она поймет, что я почувствовал, впервые услышав эту мелодию. Я отчетливо помнил тот момент. Японская музыка 80-х, которая нравилась Марго, исполнялась на синтезаторах. Это был странный период в истории музыки, когда эталоном красоты стало считаться электронное звучание, но записывалась музыка в аналоговых студиях. Переходное время, повлиявшее на много десятилетий американской музыки. Услышав эту мелодию, я ощутил тепло давнего знакомства и внезапно понял, что это основа многих песен, которые я знал всю свою жизнь.

Но все, что смогла выдать Джилл, было:

– Довольно привязчивая.

Я проиграл еще одну песню.

Она сняла наушники.

– Что это за группа?

Я объяснил, что группа была невероятно популярна в Японии в 80-х – пионеры сити-попа. Их даже несколько лет называли «Японскими Битлз».

– Хм, никогда о них не слышала.

Снова нахлобучив наушники ей на голову, я подумал, что группа стала знаменитой во всем мире, даже добралась до Штатов, вдохновила поколение поп-музыкантов, а затем в течение пары десятилетий практически полностью исчезла из американского сознания. Их песни не найти в Соединенных Штатах, разве что в редких музыкальных магазинчиках, продающих виниловые пластинки, но даже тогда нужно точно знать, что ищешь. Открыть для себя эту музыку самостоятельно практически невозможно.

В этом и заключалась привлекательность PORK. Музыкальные пираты обычно изображаются мелочными скупердяями – слишком жадными, чтобы платить за музыку. Конечно, во многих случаях так и есть, но в сообществах вроде PORK пираты служили высшей цели. Интернет в то время был разрозненным, хаотичным. А в PORK поддерживался порядок, поощрялись амбиции. Форум стремился стать главным музыкальным архивом. PORK дал мне цель в нескладные дни моей юности: я искал, воровал, загружал аудиофайлы, чтобы сохранить их. Всякий раз при посещении библиотек я превышал допустимое количество дисков, которые разрешалось прослушать за день. Дома я тщательно подписывал каждый трек, который скопировал в MP3-формате. Я проводил много часов за этим суетливым, но приятным делом.

– Так почему Марго нравилась эта музыка?

Я попытался объяснить:

– В конце семидесятых – восьмидесятых, как и повсюду, фанк и диско заполонили клубы Токио. Влияние американской культуры было частью гегемонии Америки после войны, и неизбежно по миру распространилась и черная музыка. Марго всегда интересовало увлечение Японии американской музыкой. Она шутила, что это как видеть свое отражение, ведь американцы одержимы японской культурой.

– А ее не обижало, что Япония присвоила черную музыку? – спросила Джилл.

– Знаешь, я тоже ее спрашивал. Все так: японские музыканты имитировали звуковые ландшафты, которые десятилетиями определяли черную культуру. Но Марго нравилось, что влияние черной музыки достигло далекой Японии. Географически дальше ведь некуда.

– К тому же, – добавила Джилл, – музыка чертовски хороша.

От этих ее слов я аж затаил дыхание. Но, по мере того как я включал Джилл все новые песни, ее восторг становился подлинным. Она расспрашивала про музыку, говорила, какие композиции ей понравились больше, а какие меньше.

– Я рад, что ты увлеклась. Я потратил столько времени на поиски и кражу песен для PORK.

– Не похоже, что ты зря тратил время, – сказала Джилл. – Выглядит почти благородным занятием.

– Ну, все было напрасно.

– В смысле?

– PORK закрылся десять лет назад.

PORK всегда оставался вне закона, хоть и существовал ради высших, почти академических целей. Однажды я проснулся, попытался залогиниться, как делал каждое утро, но сайт пропал.

– Так все твои друзья, что ты завел там…

– Полностью исчезли. Сайт исчез за одну ночь. Пропала работа десятков людей за многие годы. Единственное, что осталось, – правительственное уведомление о закрытии. Я проснулся, а всех моих друзей похитили.

– Боже, это так печально. Даже представить не могу, каково это – потерять всю свою работу и друзей совершенно внезапно.

– Знаешь, что забавно? Тогда я в первый раз потерял Марго.

Джилл обняла меня. Мы сидели на полу в ее спальне, обнявшись, с громоздким ноутбуком и жестким диском между нами. Мне понравилось. Только Марго знала о том периоде моей жизни, о сотнях часов музыкальных записей, о том, сколько времени я потратил, собирая их. Поделиться этим с кем-то новым было так утешительно.

– Так Марго специализировалась на поп-музыке восьмидесятых…

– На японской.

– А ты на чем?

Я наклонился к компьютеру и перевел курсор на другую директорию папок. Музыка, которую я не слушал много лет. Какую-то я вспомнил, другие названия казались лишь смутно знакомыми. Я выбрал самую очевидную. Из наушников Джилл полились мягкие, теплые перекаты нейлоновых гитарных струн. Затем хрипловатый, убаюкивающий баритон.

– Это португальский?

Я кивнул.

– Как ты догадалась?

– Мой бывший говорил по-португальски.

Впервые Джилл упомянула бывшего.

– Я специализировался на босанове. По-португальски это значит «новая волна», смесь джаза и бразильской классической гитары. Эта музыка наделала шума в пятидесятые – шестидесятые.

– Это очень… тропическая музыка, – заметила Джилл. – Мне нравится. Напоминает «Девушку из Ипанемы».[18]

– У этой песни есть история! «Ипанему» сочинил самый популярный гитарист в Бразилии на пару с саксофонистом. Когда им понадобилась певица, гитарист предложил свою жену, хотя у нее не было музыкального образования. Ну и саксофонист недоверчиво такой: «Ну ладно». Песня стала единственным международным хитом в стиле босанова – и, скорее всего, его величайшим наследием.

– Только ее я и слышала.

– Потом жена ушла от гитариста, закрутив роман с саксофонистом.

– Драматично. Но музыка такая спокойная.

Я поставил еще. Мы провели вечер, листая мою музыкальную коллекцию. Я вышел в кухню, чтобы сделать нам пару сэндвичей с яйцом, и Джилл бережно принесла туда ноутбук с подключенным жестким диском. Я зажег плиту, а Джилл нашла розетку. Масло шипело на сковороде, пока она выбирала наугад песни, восхищаясь каждым новым звучанием, раздающимся с компьютера.

Беседа о японской музыке свернула к обсуждению одержимости Марго поездкой в Токио. Она упоминала об этом лишь пару раз мимоходом. Говорила об этом так, будто Токио был не городом на другом краю Земли, а другой планетой на расстоянии множества световых лет. Но с Джилл Марго обсуждала Токио как реальную возможность.

– Мы шутили, что поедем в Токио в отпуск как две подружки, – сказала Джилл. – Может, она серьезно этого хотела. Жаль, что мне так и не удалось отправиться туда с ней.

– Марго никогда не уезжала из Нью-Йорка, – сказал я, удивляясь, что она всерьез предлагала такое далекое путешествие. – Никогда, никуда. Она редко вообще удалялась от дома.

Джилл достала свой телефон и открыла браузер. Потыкала, подбирая верную комбинацию слов для поискового запроса, чтобы отыскать нужную страницу. Наконец нашла то, что пыталась вспомнить. Видео. Запустила.

Ролик начинался со съемок скромного храма, притаившегося в тихом уголке большого Токио. Снаружи здание выглядело одновременно традиционным (деревянная шатровая крыша, широкие раздвижные двери) и в каком-то смысле современным (бруталистский бетон). Но когда двери раскрылись, храм предстал в великолепном, феерическом блеске красок. Сначала мы увидели светильник на стене, естественными переливами медленно меняющий оттенки от лилового к синему и зеленому. Камера приблизилась, и мы рассмотрели красоту храма во всех подробностях: 2045 маленьких статуэток Будды, все подсвечены[19] светодиодными лампами, меняющиеся оттенки создавали ощущение моря цвета.

– Это какая-то художественная инсталляция?

– Нет, это кладбище.

Я взял телефон из рук Джилл. Видео сопровождалось подробной статьей. Это было хай-тек кладбище, в нем останки людей хранились в урнах в виде крошечных подсвечивающихся Будд, каждый соединен с компьютерной системой, хранящей личные цифровые останки, – союз аналогового и цифрового в смерти. Технология захоронений. Некрополитическая компьютерная система.

– Марго шутила, что хотела бы покоиться там, – сообщила Джилл.

Но у Марго уже было место на кладбище.

Позже, подкрепившись сэндвичами с яйцом, мы вернулись в спальню с ноутбуком и жестким диском. Я снова включил музыку, и мы занялись сексом. В разгаре поцелуя Джилл вдруг засмеялась и сказала, что все же это очень смешно – то, что я назвал свой диск Озимандией.

– Довольно забавно для музыкальной библиотеки.

– Почему?

– «Я Озимандия, великий царь царей. Взгляните на мои деянья и дрожите!»[20]

Я не понял.

– Шелли.

– Кто такой Шелли?

– Перси Шелли, великий английский поэт-романтик.

Я не знал, кто это и как на это реагировать. Мог ли я скрыть это? Стоило ли скрывать?

– Я узнал имя Озимандия в средней школе, – попытался объяснить я, – но это был герой комиксов.

Джилл снова рассмеялась.

– Что это за университет, в котором не заставляют читать стихи Шелли?

– Я не ходил в университет. Я учился в техколледже.

– О, я думала…

И она опять засмеялась. Я не понимал почему. Наверно, она тоже не очень понимала, потому что внезапно прекратила хохотать.

Мы затихли на минуту, музыка продолжала литься из компьютера Джилл.

– А я знаю эту песню, – сказала Джилл. – По крайней мере, мелодию.

Я удивился. Это была довольно малоизвестная композиция – я едва сам ее вспомнил – японского музыканта, игравшего на электроорганах, их редкой разновидности, называвшейся «Электон». В композиции звучала сольная клавишная партия – этакое сложно-меланхолическое побренькивание. Если прислушаться, можно было различить тихие, почти незаметные барабаны, отстукивающие ритм, словно метроном.

– Ты точно не знаешь эту песню, – сказал я. – Во времена PORK нам с Марго потребовалась уйма усилий, чтобы откопать хоть что-то об этом исполнителе. Исключительно благодаря нашей упертости мы узнали, что его музыка – в основном импровизация, наслоение настроений и тонов. Он жил затворником в Наре, японском городе, известном своим парком с дикими оленями. Вот и все, что мы узнали. Данных в интернете почти не было, походы в библиотеки оказались бесполезны. Этот парень выложил четыре удивительных сити-альбома, ставших культовыми у любителей «Электонов», но никто о нем не знал ни черта.

Джилл не смогла вспомнить, откуда она знает песню. Мы прослушали ее еще раз. Потом еще, и Джилл наконец словила ага-переживание. Взяла ноутбук, закрыла мою музыкальную библиотеку, открыла свою. Покопалась и нашла нужный трек. Включила.

Я такого не ожидал. Композиция, которую искала Джилл, была явно из новых, но в основе ее лежала та самая мелодия, знакомая мне. Электроорган, в давней версии звучавший фоново, печально, извилисто, теперь сопровождал вокал явно белого парня, певшего об одиночестве. Так музыка сохранилась – ее украли и переделали, оставив призрак изначальной композиции. Я поискал исполнителя, и мои подозрения подтвердились. Его можно описать как «безупречный подонок» – идеальная тень трехдневной щетины, фланелевая рубашка, в которой удобно переживать похмелье.

– Тебя песня бесит, да? – спросила Джилл.

– Ничего.

– «Ничего» – значит, бесит.

– Нет, просто…

– Ты в своем праве. – Джилл улыбнулась. – Хочу еще послушать музыку Марго.

– Кажется, я все тебе уже проиграл. По крайней мере, те файлы, что у меня есть.

– На Озимандии, – поддразнила она.

– Да, на моем жестком диске с дурацким именем.

– Но есть ведь еще компьютер Марго?

– Есть.

– Раз ты говоришь, что он у тебя есть, значит ли, что есть и вся ее музыка?

Так ли?

– Не приходило в голову поискать. В смысле, возможно, да.

– Вместо того чтобы слушать музыку, которую тебе дала Марго, может, мы послушаем ее библиотеку?

– В этом… есть смысл, вообще-то.

– Пойдем.

– Сейчас?

Она уже встала и потянулась к шкафу за пальто.

На такси мы доехали за двадцать минут, и теперь я наблюдал, как Джилл осматривает мою квартиру. Мы встречались уже несколько недель, но она еще ни разу не бывала у меня. По сравнению с ее квартирой, чистой и обставленной с любовью, соответствующей взрослой самостоятельной женщине, моя походила на комнату в студенческом общежитии. Раковина забита посудой, переполненное мусорное ведро – достояние двух соседей, которые так и не разделили обязанности по дому, – и отсутствие мебели или украшений на стенах; впервые я упрекнул себя за это. Джилл воздержалась от осуждения – по крайней мере, не произнесла его вслух. Я быстро утянул ее в спальню, которая представляла собой не меньшую катастрофу, чем общее пространство квартиры, но это был хотя бы мой беспорядок. Грязная одежда валялась на полу, и, что еще постыднее, пустые банки из-под пива выстроились у кровати.

Ноутбук Марго стоял на столе. Джилл села на кровать, пока я загружал компьютер. Я вошел с паролем, записанным на бумажке, все еще прилепленной к экрану. M4v15B34c0n.

– Это пароль Марго?

Джилл схватила ручку со стола и поискала ненужную бумажку. Ее устроил нераскрытый конверт неоплаченного счета. Она нацарапала:

M4v15B34c0n

MAVISBEACON

– Это Мэвис Бикон!

– Что за Мэвис Бэкон?

– Нет, Бикон.

– Ладно, и кто это?

– Ну, знаешь, она умеет… такое. – Подбирая слова, Джилл вытянула руки и произвела жест, будто играла на пианино.

– Она пианистка.

– Нет, как же это называется? – Движения Джилл стали более резкими, пока она пыталась вспомнить верное слово. Может, накладывала заклятье?

– Она… ведьма. Мэвис Бикон ведьма.

– Нет, на компьютере. Игра для печатания текста. С машинкой.

– Похоже, «ведьма».

– «Мэвис Бикон учит печатать!» – Джилл вскинула руки в воздух, чтобы отпраздновать победу, момент восторга, понятный только ей.

– Что это значит?

– Это Мэвис Бикон учит печатать.

– Повторяя это имя, ты мне ничего не объяснишь.

Она рассмеялась и мягко шлепнула меня по плечу.

– Мэвис Бикон – это программа, которая учила людей печатать слепым методом, – пояснила Джилл. – Мы пользовались этой прогой на информатике в пятом классе. Вообще-то это игра, в которой нужно преследовать машину, и можно ускориться, если напечатать достаточно слов подряд быстро и без ошибок.

Джилл открыла статью в «Википедии» «Мэвис Бикон учит печатать».

– Боже, так Мэвис Бикон – не реальный человек? – поразилась она.

Не существовало никакой Мэвис Бикон. Это было имя, придуманное для программы. Но у имени имелось лицо реального человека.

Джилл продолжила читать «Википедию». Имя Мэвис выбрали в честь любимой певицы в жанре соул одного из разработчиков, а фамилию Бикон – потому что она казалась подходящей для учительницы: мисс Бикон, которая буквально будет вас направлять.[21]

– Что ж, довольно очевидно, – заметила Джилл.

Я хотел знать больше. Почему Марго выбрала такой пароль?

– Что там дальше? – спросил я.

Владелец программы нашел женщину, которая стала моделью для Мэвис Бикон, она работала в парфюмерном отделе в магазине «Сакс Фифс-Авеню» в Беверли-Хиллз. Родилась на Гаити, ее звали Рене Л’Эсперанс.[22]

– Возможно, это имя еще больше подходит, чем Мэвис Бикон.

Я притянул к себе компьютер.

– А знаешь, она слегка похожа на Марго.

– Правда?

Помимо статьи в «Википедии», о Рене Л’Эсперанс в интернете почти ничего не нашлось. Единственное, что я узнал: хотя она стала лицом «Мэвис Бикон учит печатать», но не получила никаких процентов с продаж программы. Ходили слухи, что она вернулась на Карибы.

– Думаешь, это важно? Что паролем она выбрала «Мэвис Бикон»?

– Многие люди знакомились с компьютером, начиная печатать, – ответила Джилл. – И этот навык олицетворяла Мэвис Бикон. То есть для множества детей именно образ черной женщины стал ассоциироваться с техникой.

– Представь, вот ты растешь, знакомишься с компьютером и ожидаешь, что мир полон других черных женщин, – сказал я. – Но Марго была единственной черной женщиной в обеих компаниях, где я работал. Она часто говорила мне, какое это разочарование.

Я отправился на кухню и вернулся с парой банок пива. Джилл бесцеремонно сгребла пустые пивные банки у постели в мусорку. Я кивнул, надеясь, что она оценит это как смущение и благодарность.

– Думаешь, для этого существуют правила? – спросила Джилл.

– Для чего именно?

– Если у нас есть пароль Марго, это еще не значит, что мы имеем право им пользоваться. – Джилл помолчала, затем задала напрашивающийся вопрос: – Как ты вообще его раздобыл?

– Долгая история. Но я вошел в компьютер Марго, только чтобы дезактивировать ее аккаунт в фейсбуке. – Помолчал и добавил: – По просьбе ее матери. – Прозвучало это как оправдание.

– Ты входил в какие-то аккаунты Марго?

– Нет. Только на «Фантастической планете».

– Никогда не пользовался ее почтой или чем-то еще?

– Почтой никогда.

– А почему зашел на «Планету»?

– Богом клянусь, я просто начал набирать слово «фейсбук», а всплыла «Фантастическая планета».

– А мама тебе это разрешила?

– Нет, но иначе я бы не нашел тебя. И если бы мне не повезло заполучить ее пароль, я бы никогда не смог рассказать тебе, что случилось с Марго.

Джилл глотнула пива.

– Но это не значит, что правил не существует. Марго, может, и погибла, но она все еще имеет право на личное пространство.

Об этом я не подумал. Какое личное пространство у покойника? Но, возможно, Джилл права. Надо было об этом подумать. Я кивнул, соглашаясь.

– Мы только найдем ее музыку с PORK и закончим на этом, – объявила Джилл. – Мы похороним M4v15B34c0n навсегда.

– Но тебе совсем не интересно, что у нее в почте?

– Лукас, нельзя заглядывать в ее почту. Почта – это как центр вселенной.

Я снова согласился. Почти.

– То есть когда мы закончим сегодня, я выкину бумажку с паролем.

– Да, мы закончим, – сказала Джилл. – После этого.

Казалось поздновато для морализаторства. Шлюзы уже открылись.

– Ладно, начнем. – Я набрал пароль M4v15B34c0n в последний раз. Затем разорвал бумажку пополам, потом на четвертинки и бросил в мусорное ведро.

Поискал аудиофайлы, но не нашел ничего похожего на музыку.

– Думаешь, она хранила ее на отдельном жестком диске, как ты?

Возможно, но я не видел ничего такого в спальне Марго. Я продолжил сканировать компьютер. Никакой музыки. Но поиск аудиофайлов обнаружил любопытную папку, названную «Фантастическая планета». Внутри – только файлы с расширением WAV, несжатые аудио. С названиями и датами. Я кликнул на один и…

Мир гибнет, и остаются только двое выживших: мужчина и женщина. Они спасаются бегством на космическом корабле, который покидает атмосферу Земли за мгновения до того, как планета взрывается.

– Что это? – спросила Джилл.

Пока ракета летит сквозь космос, мужчина смотрит назад, наблюдая, как его обитель разваливается на куски. Пламя постепенно охватывает земной шар, и вот больше уже нечего поглощать: планета рассыпается на бесконечное число мелких осколков, которые летят во все стороны, стремясь в неизведанные пределы Вселенной.

– Это… Марго.

Мужчина плачет по потерянным миллиардам.

– Что?

– Это Марго говорит.

Женщина смотрит вперед, вбирая взглядом безбрежность пространства.

Ее голос ни с каким другим не спутаешь. Это Марго. Голос продолжал вещать о единственных выживших с Земли. Каким-то чудом они упали на пригодную для жизни планету. Мужчина ожидает, что они исполнят свой долг и заселят новый дом, продолжат человеческий род. Это не входит в планы женщины. Они прибывают на новую планету, свободную от ожиданий, что должна делать женщина.

И женщина оставляет его. Она устремляется в джунгли – жить свою чертову жизнь.

Аудиофайл закончился. Я взглянул на Джилл, которая пялилась на меня все это время.

– Это была Марго?

– Да.

Но что это было? Что, черт возьми, Марго задумала?

– Тут такого целая папка, – сообщил я.

Я перенес ноутбук на кровать и уселся рядом с Джилл. Вместе мы пролистали папку «Фантастическая планета». Там были сотни файлов. Я включил другой. История о женщине, которая обнаруживает, что может становиться невидимой, – и в обществе, где правят мужчины, это никак не меняет ее жизнь. После еще один. Он был о планете точно такой же, как Земля, но на ней все цветные люди уничтожены болезнью, и мир начинается с порабощения всех светловолосых для поддержания социальной иерархии. Мы прослушали третий файл. Ученые научились избавлять от смерти, позволив людям жить вечно. В мире не осталось ограничений, и все начинают убивать друг друга ради забавы. Истории не заканчивались.

Какие-то были получше, какие-то похуже. Одни представлялись более завершенными, чем другие. Почти во всех обнаруживался мрачный, циничный поворот сюжета. Ни Джилл, ни я ничего не понимали, но мы знали, что прослушаем все файлы.

Скорбь – не просто способ справиться с потерей. Это осознание, что никогда не откроешь для себя ничего нового о близком человеке. И вот пожалуйста. Что-то новое.

Проходили часы, мы все глубже погружались в сокровищницу аудиофайлов, пребывая в потрясении. Голос Марго наполнил комнату сказками о далеких планетах, их цивилизациях и межзвездных путешествиях. Это был не голос призрака, но послание из астрала, иного измерения, из будущего. Марго рассказывала истории убедительно и размеренно. Но порой она сбивалась, запиналась – наверняка посмеивалась про себя, прежде чем начать заново, – и в эти мгновения мне казалось, что она жива.

ПОПУТЧИК.WAV

На Марсе есть женщина, она живет обычной жизнью в городе Нео-Порт-о-Пренс. Рано утром она уходит на низкооплачиваемую дневную работу в городе, а вечером возвращается в свой дом на окраине. Электричка быстра – в конце концов, это же гиперпоезд, – но у женщины уходит два часа на дорогу в одну сторону. Она не против поездки. Большую часть пути она проводит, глядя в окно, восхищаясь просторами красной пустыни. Горы гораздо выше тех, что на Земле, а долины во сто крат глубже. Все покрыто малиновым песком и пылью. Климат суров. Песчаные бури и молнии всегда готовы нагрянуть. Ландшафт одновременно гнетущ и прекрасен.[23]

Женщина живет одна, и именно так она предпочитает жить. Ее квартира мала и расположена на краю разросшейся пригородной колонии за пределами Нео-Порт-о-Пренс, но ей нравятся тишина и покой. Ночами не раздается почти никаких звуков. Она готовит себе ужин и перед сном либо читает книгу, либо смотрит телевизор. Это может показаться унылым существованием, но женщина счастлива одна. Но все-таки она женщина. А женщин никогда не оставляют в покое.

Однажды по дороге с работы женщина замечает, что на нее пялится мужчина. Он сидит напротив нее в гиперпоезде. Он обычный – среднего возраста, одет по-деловому, большая часть его тела скрыта выпуском «Нео-Осведомителя». На миг они встречаются взглядами, но потом мужчина возвращается к газете, и женщина не придает этому значения. Мужчина выходит на следующей остановке, а она едет до дома еще полтора часа.

На другой день она вновь видит этого мужчину – замечает краем глаза. Вновь она не задумывается об этом, но он выходит на станции после той, что была его в прошлый раз.

На третий день женщина гадает, какова вероятность, что она увидит мужчину в том же поезде снова. В этом нет ничего подозрительного, думает она. Люди, путешествующие с работы и на работу, предсказуемы. Она садится в тот же поезд до дома каждый день – возможно, и мужчина тоже. И к тому же о чем ей беспокоиться? Этот мужчина ей не докучает. Он не перекинулся с ней и парой слов. Она удивляется своей подозрительности.

И все же на другой день она решает пойти на поводу у своего чувства. Остается на час после работы – чем удивляет начальника, который отмечает, что никогда не видел, чтобы она так задерживалась. (Она объясняет, что пытается проявить инициативу и чуть больше усердия, и начальник до странности доволен слышать это, просит продолжать в том же духе.) Выйдя из офиса, женщина потрясена пустынностью улиц. Очевидно, никто не задерживается в финансовом квартале после рабочих часов – все магазины закрыты. Из-за тишины кажется, что дорога до гиперпоезда занимает больше времени. Она прислушивается к звуку своих шагов, отдающихся эхом от небоскребов, которые заслоняют солнце.

Наконец, она заходит в поезд. Он пуст. Садится. Но как только двери закрываются, кто появляется? Ее попутчик. Он выглядит столь же безобидным, как и обычно, будто все так и должно быть. Садится на сиденье напротив и разворачивает газету. Поезд трогается, а женщина не может отвести от мужчины взгляд.

Гиперпоезд подъезжает к первой станции. Заходит горстка людей. Мужчина переворачивает газетную страницу. На другой станции кто-то заходит, кто-то выходит. Женщина все еще смотрит на мужчину, ждет, что он что-то сделает. Но он занят газетой. Еще несколько остановок, и женщина не может больше терпеть. Она заговаривает с мужчиной. Он будто бы не замечает ее. Она вырывает газету из его рук и спрашивает, какого черта он следит за ней. Теперь она кричит, и все в поезде смотрят на нее. Мужчина молчит и ничего не предпринимает. Его взгляд пуст, мужчина будто не понимает, что происходит. Гиперпоезд подходит к станции, и попутчик выскакивает из вагона.

Десятки лет после Великой войны на Красной планете правители Марса поддерживали мир посредством неукоснительной, постоянной слежки за гражданами. Голографические камеры были установлены в каждом закоулке главных городов планеты, что позволило правительству круглосуточно записывать и отслеживать происходящее в публичных пространствах. Предполагалось, что это позволит всем и всегда чувствовать себя в безопасности. Но женщина не чувствует этого.

Есть много мест для легального приобретения оружия на Марсе. И столько же, где можно купить его нелегально, если хочешь получить его быстрее. Женщина спрашивает знакомого, а тот своего знакомого, и к вечеру дилер с небольшим арсеналом появляется у ее двери. Она просит что-то маленькое, карманное. Объясняет, что это для самообороны, а дилер отвечает, что ему все равно. Небольшой бластер подойдет. На один выстрел. После этого он бесполезен. Женщина спрашивает, что случится, если тот, в кого она выстрелит, не погибнет после выстрела. Дилер уверяет, что такое невозможно.

Она покупает пистолет.

На следующий день по пути домой она, конечно же, вновь видит мужчину. Она подозревает злой умысел: мужчина преследует ее, несмотря на вчерашнюю конфронтацию. Она его предупреждала. Она говорила, что если еще раз увидит его, он об этом пожалеет. И все же вот он, как ни в чем не бывало.

Гиперпоезд совершает обычные остановки. Вагон пустеет. Мужчина продолжает читать газету. «Вот мерзавец», – думает женщина.

Наконец они подъезжают к станции женщины. Она выходит. Мужчина следует за ней. Она слышит его шаги позади себя. Она ускоряется – и он тоже. Она слышит, как он приближается. Еще. И еще, и тут…

Она разворачивается, достает бластер из сумочки и стреляет. Раздается оглушительный взрыв, на миг освещающий темный коридор сверкающим водоворотом розового и зеленого. Лазер прожигает дыру в груди мужчины. Его последнее выражение лица – удивление, недоумение. Он не кричит, лишь безвольно падает на землю.

Женщина вызывает полицию, но это уже не имеет значения. Они и так едут. Голокамеры сняли все. Власти подняты по тревоге.

Суд над женщиной недолог. Большинство судов на Марсе коротки, ведь они почти полностью полагаются на съемку с камер слежения. Вот что показали голокамеры: идет женщина, за ней мужчина – возможно, по своим делам. Судья сообщает подсудимой, что в его поведении нет ничего противозаконного. Неважно, что он шел за ней домой. Нет доказательства, что он хотел ей навредить. Чувство незащищенности не оправдывает приобретение оружия и убийство.

Женщину признают виновной в умышленном убийстве. Ее отошлют далеко и надолго, в тюрьму, укрепленную непробиваемыми стеклянными стенами.

Но женщина знает, что это был ее единственный выход, единственный шанс на спасение. Потому что, в конце концов, Марс – такая же планета, как и все остальные: огромная груда мусора, вращающаяся в космосе, едва способная поддерживать человеческую жизнь.

IV

Опись

Спустя два года писательства на фрилансе Джилл наконец обрела полную занятость: ее взяли штатным корреспондентом в журнал, посвященный торговле предметами роскоши. 2002 и 2003 годы прошли не лучшим образом. В 2004 году должно было повезти. Зарплата не сказалась на уровне жизни, но ее счет пополнялся регулярно каждые две недели. Прямое зачисление денег казалось почти мошенничеством, будто, если она не приносит их в банк сама, это вроде как не считается. Джилл больше не перебивалась случайными заработками, лишь бы заплатить за жилье, и впервые с университетских времен у нее появилась медицинская страховка.

Но она не избежала насмешки судьбы. От нее требовалось показывать людям роскошную жизнь: квартиры, которые стоили кучу миллионов долларов, путешествия первым классом, репортажи с безвкусно расточительных вечеринок – даже если она никогда не смогла бы позволить себе такие траты. Она проводила дни в маленьком тихом офисе, среди горстки таких же корреспондентов и редакторов, но вечерами ей часто приходилось посещать мероприятия для прессы – празднества, которые устраивали рекламные агентства в попытке возбудить интерес к тому или иному продукту раздачей бесплатной выпивки и приглашением пары-тройки едва узнаваемых отстойных «звезд».

Начав освещать эти события, Джилл решила, что ей надо одеваться и вести себя соответственно. Но, влившись в работу, поняла, что никому до этого нет дела. Она отказалась от коктейльных платьев и натянула джинсы (черные). Она наслаждалась закусками (от этого она никогда не уставала, сколь бы они ни были посредственными) и беседовала с людьми ради цитат. Успех вечера измерялся способностью Джилл съесть ужин из канапе, прежде чем официанты переставали к ней подходить. Неудачей считалось, если Джилл приходилось заглянуть по дороге домой за долларовым пирожком, такой голодной, что она в нетерпении обжигала нёбо расплавленным сыром. А потом трогала языком мягкие, ноющие участки десны, пока ехала в метро.

Как и многие ее друзья из Бруклина, Джилл и Виктор съехались отчасти потому, что любили друг друга, а отчасти из соображений удобства. Они познакомились на вечеринке, Джилл привлек высокий парень, наполовину японец, наполовину бразилец с идеально растрепанной шевелюрой. (Оказалось, они оба выросли в Коннектикуте.) Они встречались всего четыре месяца, когда вдруг обнаружили, что их договоры аренды заканчиваются одновременно, – только дурак не воспользуется такой удачей в Нью-Йорке.

Лето в Нью-Йорке жаркое, но в односпальной квартире Джилл и Виктора в Бед-Стай оно было особенно невыносимым. Район прославился благодаря фильму, который Джилл никогда не смотрела, но всегда собиралась. Как же он назывался? Про жару. Неважно. У Джилл и Виктора имелся кондиционер, но он недостаточно охлаждал квартиру. Компьютер Виктора – [24]огромный черный моноблок – оказался непрошеным и мощным источником тепла. Джилл всегда хватало крошечных тонких ноутбуков, но Виктор объяснял, и не раз, что ему для работы с трехмерной графикой требуется настоящий зверь.

Разработчик видеоигр должен уметь многое: нужно быть архитектором, физиком, писателем – всеми сразу, любил повторять Виктор. Он создавал изощренные чертежи для трехмерных моделей, и они валялись на столе как доказательство его трудов, высыпались из ящиков комода, с книжных полок и прочих плоских поверхностей в квартире. Джилл часто видела, как Виктор выписывает формулы, делает быстрые расчеты на ненужных клочках бумаги – чеках, рекламных листках, черновиках неудачных рассказов, все шло в ход. Он даже царапал заметки на обратной стороне конвертов с рекламой, а однажды, когда Джилл принесла домой пару бейглов-сэндвичей, она обнаружила, что все салфетки из пакета переместились на стол Виктора и исписаны закорючками безумного ученого.

Порой Джилл пыталась разобрать эти записи, чтобы лучше понять, над чем работает Виктор. Он сочинял видеоигру, это она знала, но Виктор никогда не говорил какую. Джилл старалась узнать больше, просто из нежного любопытства, но все было бесполезно. Она не такая, в какие ты играла раньше, говорил он. Виктор хотел сделать что-то более личное. Хотел создать игру спокойную и интимную. Джилл восхищалась сосредоточенностью Виктора, даже завидовала, так что оставила его в покое, что бы он там ни творил.

С новым стабильным доходом Джилл и ее полной занятостью Виктор смог уволиться из средней школы, где работал учителем математики. Пока он получал достаточно денег на фрилансе как веб-дизайнер, чтобы оплачивать половину аренды, Джилл не возражала покрывать остальные расходы. Она согласилась потерпеть несколько месяцев, пока Виктор заканчивал проект. Они редко ели вне дома, редко вообще гуляли. И Джилл никогда не видела Виктора таким благодарным, как в день, когда она настояла, чтобы он бросил преподавать. За долгим ужином с суши (Джилл угощала) – они праздновали ее первую зарплату – он рассыпался в «спасибо» и «ты уверена?», а Джилл переполняла гордость, какую она не ощущала никогда прежде. Она могла обеспечить любимого человека, и ее это безмерно радовало. Хотя всякий раз, когда она возвращалась домой с работы, ее сначала приветствовал гул черного компьютера и лишь потом – Виктор.

В итоге таинственность проекта Виктора однажды надоела Джилл.

Будь Виктор художником, она видела бы его картины, музыкантом – до нее из другой комнаты доносились бы его композиции. Он проводил день, одержимо печатая на компьютере, содержание игры спрятано на невидимом жестком диске, словно его и нет вовсе.

Джилл наконец высказала это Виктору. Она хотела убедиться, что он действительно что-то делает. Эту беседу Виктор расценил как предательство. Как она может не верить ему? Разве она не видит, что он работает? Как он может доказать ей это, не показав то, что еще не готово к показу? И почему она кричит?

Виктор действительно работал над игрой. Но он нашел другой способ заработка и не намерен был раскрывать его Джилл.

Самая трудная часть создания игры заключалась не в программировании. А в графике. Виктор не имел специальной подготовки в 3D-моделировании и анимации, так что взялся за самообразование. Учебники по этим темам слишком дороги. Поэтому Виктор учился на материалах, доступных в интернете бесплатно. Он отыскал множество обучающих курсов, какие-то пригодились, большинство – нет. Но лучшим ресурсом оказалось онлайн-сообщество начинающих 3D-художников.

Виктор также нечаянно наткнулся на сообщество любителей компьютерной анимационной порнографии. С виду оно походило на обычный форум, и только вчитавшись, он обнаружил, что пользователи обсуждают анимированные оргии монстров. Но любопытство взяло верх, и Виктор не закрыл страницу браузера. Видео не столько возбуждали, сколько завораживали. Анимация была грубой и нереалистичной, модели плохо прорисованы и нерельефны. В результате получалась гипнотическая сексуальная фантазия в невесомости, и персонажи с гладкой и скользкой кожей, напоминавшей пластик, раскачивались в трехмерном пространстве, не подчиняясь законам гравитации.

На форуме существовал раздел, где люди запрашивали определенные видео. Без сомнения, это было самое бойкое место на сайте, и Виктор понял, что хотя людей, создающих эти фильмы, немного, аппетиты у потребителей огромны.

Виктор перечитал запросы – все разной степени изощренности – и нашел тот, что казался легким:

Я хочу видео, в котором парень трахает большегрудую девчонку сзади, пока не кончит ей в зад. Она блондинка, ее сиськи колышутся, пока он ее дерет. А еще у нее крылья – не как у ангела, а как у летучей мыши. Хаха, не спрашивайте.

Все, что потребовалось, – найти пару стоковых персонажей, приделать крылья к спине женщины. Анимация тоже далась легко, ведь нужно было лишь добавить фрикции. Самым сложным оказалось понять, как должны двигаться крылья. Должны ли они хлопать? Должны.

И уже через пять минут Виктор отправил видео автору запроса под ником «красныйносок1978». Через час получил ответ:

Черт, мужик, это дохера как круто. Спасибо большое!!

После этого он начал принимать заказы.

Виктор брал все больше заданий, и сложные запросы складывались в длинные цепочки писем, в долгую переписку. Но, во-первых, это оказалось хлопотно, а во-вторых, Виктор понял, что обсуждение с незнакомцами их фетишей мало отвечает его представлениям о том, чем бы он хотел заниматься в свои рабочие часы.

И он составил анкету для клиентов и ждал ответов.

ВЫБЕРИТЕ ПЕРСОНАЖЕЙ (МАКСИМУМ 8):

• Белая женщина – блондинка, с большой грудью

• Белая женщина – блондинка, с маленькой грудью

• Белая женщина – брюнетка, с большой грудью

• Белая женщина – брюнетка, с маленькой грудью

• Белая женщина – рыжая, с большой грудью

• Белая женщина – рыжая, с маленькой грудью

• Азиатка – с большой грудью

• Азиатка – с маленькой грудью

• Черная женщина – с большой грудью

• Черная женщина – с маленькой грудью

• Белый мужчина – с обычным пенисом

• Белый мужчина – с большим пенисом

• Белый мужчина – с очень большим пенисом

• Азиат – с обычным пенисом

• Азиат – с большим пенисом

• Азиат – с очень большим пенисом

• Черный мужчина – с обычным пенисом

• Черный мужчина – с большим пенисом

• Черный мужчина – с очень большим пенисом

• Белая женщина – блондинка, с обычным пенисом

• Белая женщина – блондинка, с большим пенисом

• Белая женщина – блондинка, с очень большим пенисом

• Монстр – с обычным пенисом

• Монстр – с большим пенисом

• Монстр – с очень большим пенисом

Персонажей можно адаптировать с учетом желаний заказчика. Пожалуйста, выберите базовую модель и опишите, какие физические характеристики вы хотели бы изменить. Постарайтесь объяснить все как можно подробнее.

Где все происходит?

Опишите сцену, которую вы хотите получить. Постарайтесь рассказать как можно подробнее.

Как и в самом первом заказе Виктора, люди обычно хотели чего-то вполне конкретного, но это были лишь небольшие вариации уже существующих сюжетов. Люди просили изобразить женщин с определенными прическами или татуировками или, например, демона с двумя членами. Фигня, а не работа. А платили хорошо, даже лучше, чем на фрилансе за веб-дизайн, и очень скоро почти весь доход Виктор стал получать от производства анимированной порнушки на заказ.

Как и любая работа, она становилась легче, по мере того как Виктор брал больше заказов, – отчасти потому, что он набивал руку, но еще потому, что каждый новый запрос формировал персонажа, которого можно затем использовать снова. В компьютере на рабочем столе у него хранилась папка с разными звуками, которые издавали порноактрисы, записи отсортированы и организованы по тональности и громкости. Со временем Виктор собрал коллекцию разных мужчин, женщин и промежуточных персонажей, способных совокупляться в любой позе, какую только можно вообразить.

В отличие от других аниматоров, принимавших схожие заказы, Виктор установил очень строгие правила касательно распространения своих работ. Любое порно под заказ делалось только для одного клиента. Если Виктор узнавал, что ролик загрузили на публичный порносайт, он переставал работать с этим человеком. Его репутация росла, и он проводил все больше времени на популярных порносайтах в поисках своих работ. Виктор сознавал, что ценность его искусства определяется не качеством, а редкостью.

И чем больше он занимался проектами по секс-анимации, тем меньше интересовался физической близостью. Может, дело было в сиськах и письках, которые он наблюдал дни напролет. Для Джилл жизнь описывалась посредством всего двух состояний: она либо оказывалась в тупике, либо нет. Их отношения, когда-то жаркие, теперь остыли. Но она знала, что это нормально. Тупик всегда в итоге преодолевается.

– Можешь поиграть, – сказал Виктор ранним субботним утром, пока Джилл пила кофе.

– Правда? – Джилл взглянула на него поверх газеты, которую она сложила в четыре раза, чтобы удобнее было разгадывать кроссворд. Виктор махнул в сторону своего стола.

Усевшись перед огромным компьютером Виктора, Джилл увидела на мониторе лишь одно слово, название игры: ОПИСЬ.

– Что мне делать?

– Думаю, мне лучше не объяснять.

– А есть инструкции?

– Сама разберешься.

– Можешь просто показать, что делать?

– Нет, я ухожу.

Виктор уже надел пальто.

– Погоди, ты серьезно? Уходишь?

– Да. Не могу же я находиться в одной комнате со всеми, кто играет, чтобы удостовериться, что другому человеку интересно.

– Но я же не все.

– Я просто посижу в кафе за углом. Напиши, как закончишь.

И Виктор ушел, не попрощавшись и не поцеловав ее. Компьютер излучал жар. «Как Виктор сидит здесь весь день?» – удивилась Джилл, ладони у нее уже вспотели.

Была ли она взбудоражена? Или встревожена? Ей ничего не оставалось, кроме как нажать клавишу пробела. И начать играть.

Системный блок загудел. На экране появилась дверь в квартиру.

В игре, как и обещал Виктор, не было никаких пояснений. Джилл потребовалось какое-то время, чтобы понять, как двигаться. Мышкой можно было контролировать направление взгляда, и вскоре Джилл сообразила, что стрелки на клавиатуре меняют направление движения. Мышка вроде как была ее головой, а клавиатура – ногами. Она неуклюже подошла к двери. Та не поддалась.

Как мне открыть дверь?

Джилл попыталась снова нажать «пробел». Ничего. Попробовала ENTER. Опять ничего. Кликнула мышкой. Дверь открылась, анимация оказалась резкой и слишком быстрой. Джилл подумала, что Виктору понадобится ее мнение, так что нашла стикер возле клавиатуры и записала: нереалистичное открывание двери.

Войдя внутрь, Джилл очутилась в коридоре. Трехмерное пространство освещено скудно, тускло, зловеще. Игра задумывалась страшной? Если так, у Виктора получилось. Джилл двинулась по коридору к свету, льющемуся из-за угла. Повернула направо – кухня и гостиная. Но никакой мебели. Пустая квартира.

Она продолжила движение вперед. В кухне нашла еще одну дверь. Кликнула по ней. Дверь открылась с той же неубедительной анимацией, что и входная. Джилл подчеркнула свою запись на стикере.

Как она и ожидала, следующая комната оказалась спальней. Планировка квартиры в игре напоминала их собственную. Потребовалось время, чтобы понять это, вот только в виртуальной квартире не было никаких вещей. Это значило, что в спальне есть еще одна дверь – в кабинет Виктора.

Зачем Виктор перенес нашу квартиру в свою игру?

В спальне, как и в кухне и гостиной, не было никакой мебели. Она казалась огромной, словно пещера, – без кровати, книжных полок и одежды, разбросанной по полу, в отличие от их настоящей спальни. Джилл прошла к кладовке. Кликнула, открыла. Ничего, за исключением вешалок. Вешалки – милая деталь! – записала Джилл, подумав, что Виктора подбодрит, если она запишет и то, что ей понравилось.

Она пошла дальше. Как и ожидала, наткнулась на дверь в кабинет Виктора. Но выглядела та иначе. Предыдущие две были коричневыми, рельефными, будто деревянными. А эта – черная. Снизу сочился свет, подсказывая, что в комнате кто-то есть. Джилл почувствовала, как забилось сердце.

Я убью Виктора, если из комнаты кто-то выскочит.

Клик мышкой, и дверь медленно, со скрипом начала открываться – анимация была более проработанной, чем с предыдущими дверями, – за ней скрывалась темная комната. Джилл глотнула воды, выдохнула и переступила через порог.

Комната не была кабинетом Виктора. Перед Джилл обнаружился еще один коридор, похожий на тот, что был вначале. Выходит, открыв дверь кабинета, она переместилась в начало игры. Должно быть, какой-то баг. Джилл повернулась и попыталась вернуться в спальню, но клик мышкой на этот раз ничего не дал. Тогда она снова пошла по коридору, через кухню и гостиную – в спальню.

На этот раз в спальне имелась кровать. Ее появление поразило Джилл. Это была их кровать, смоделированная с поразительной точностью. Джилл обошла ее, рассмотрела темную раму и рисунок древесины, постельное белье в точности как у нее – горчичного цвета пододеяльник и белые простыни. Разница только в том, что постель в игре заправлена, а не смята, как в реальной жизни. Отвернувшись от монитора, Джилл посмотрела в соседнюю комнату, на их настоящую кровать.

Кровать похожа на нашу. Очень точно, – добавила Джилл к своим наблюдениям. Ей уже не хватало места, так что она взяла новую бумажку.

Вновь открыв дверь кабинета, Джилл очутилась в том же самом коридоре. Прошла в кухню, на этот раз заметила появление их обеденного стола и двух одинаковых стульев. Рассмотрев все подробнее, Джилл обнаружила то же поразительное внимание к деталям, как и в случае с кроватью. Она прошла через гостиную в спальню, где вновь увидела кровать, а затем через дверь кабинета вернулась в коридор.

Игра была закольцована. Каждый раз Джилл завершала свой тур по квартире и возвращалась к началу. И с каждым проходом находила новый предмет. Виктор начал с крупных вещей – дивана, полок, комодов, – но, по мере того как Джилл все дальше углублялась в игру, новые предметы становилось все труднее найти – маленькие растения, одежда в кладовке, чайник на плите. Джилл не понимала, в чем смысл игры, ведь не было никакой конкретной цели, но ей нравилась эта небольшая таинственность и поиски нового предмета, который появлялся в квартире с каждым проходом.

Джилл потеряла счет, сколько она совершила кругов. Но по мере углубления в игру ее одолела тоска. Изменения стали столь мелкими, что Джилл утратила интерес к их поиску и начала проходить круги как можно быстрей. Артефакты начали скапливаться – похоже, им не было конца – и все больше загораживали обзор. Странно, но Джилл обнаружила, что может проходить сквозь предметы, будто она призрак. Вещи при этом сжимались и искажались.

В какой-то момент, когда игра достоверно, в деталях отобразила все в квартире Джилл и Виктора, стали появляться новые объекты. Лишние стулья и столы, воображаемые растения и лампы, телевизоры и зеркала. Новые вещи оказывались все более абсурдными: пляжный зонтик, автомобильная шина, огромная менора, статуя Давида. В итоге квартира настолько переполнилась, что превратилась в свалку неправильных многоугольников, сталкивающихся друг с другом в пустом пространстве. Джилл предположила, что раз у игры есть начало, должен быть и финал. Очевидно, нет.

Виктор объяснил, что добавление звуковых эффектов и музыки – последний шаг, сначала он хотел добиться совершенства в каждой детали. Но он не учел, что отсутствие звука иначе влияет на игрока. Игра казалась пустой. Джилл перемещалась по миру Виктора как призрак, парила молчаливо и бестелесно. А может, так и было задумано. Может, именно это пытался сказать ей Виктор. Эта мысль ее взбесила. Это был прием труса.

Но одно измерение Виктор не принял в расчет. Игрок всегда мог выйти. Неважно, насколько Виктор хотел контролировать трехмерные границы пространства и четвертое измерение времени, было измерение, о котором он не подумал.

Джилл нажала ESCAPE.

Пухлые губы и глубокая глотка – м/ж (Верхний Вест-Сайд)

Приходи сегодня, повеселимся. Свободно, чисто, без иллюзий. Приглашаю в свою безопасную квартиру. Пожалуйста, помойся и приготовься к веселью в этот хмурый день.

Белый парень ищет азиатку – м/ж (Астория)

Я ищу сексуальную азиаточку (лучше всего японку, китаянку или кореянку) для приятного времяпрепровождения.

Я женат, никогда не спал ни с кем, кроме жены, но мечтаю о сексуальной, узенькой азиатке для общения на стороне. Может, ты бывала в похожей ситуации – мне это неважно, главное, чтобы ты меня понимала.

Мне 30 лет, белый, 174 см, 98 кг (здоровяк), шатен с карими глазами и бородой, очень чистоплотный. Умный, люблю хорошую беседу. Готов не торопиться и исследовать наши отношения вместе.

Пиши, если тебе интересно, обсудим! Пожалуйста, в теме письма укажи «Азиатская лихорадка», чтобы я понял, что это ты.

Вопрос: фантазии об изнасиловании – м/ж (Мидтаун)

Вопрос к дамам. Верно ли, что у большинства из вас есть какая-то фантазия об изнасиловании?

Спустя несколько месяцев Джилл сидела в своей новой студии в Коббл-Хилл, просматривая раздел личных объявлений на «Крейгзлист». Она пошла по наклонной, но что за беда? Джилл поражалась, как люди могут быть настолько честны в своих желаниях. Некоторые объявления были грубыми и пошлыми, но в целом казалось, что это проявление смелости – сообщить о том, чего больше всего хочешь.

После того как Джилл бросила Виктора, ее быстро выкинули из модного журнала. Фондовый рынок рухнул два года назад, и мир еще пытался справиться с последствиями. Она переехала к старым друзьям, чтобы снизить расходы, и наконец, набрав достаточно фриланса, нашла себе отдельную квартирку-студию. Она забрала одежду, когда уезжала от Виктора, но все остальное, с общей историей, – мебель, кухонные принадлежности, украшения – все вещи, которые они покупали вместе, она оставила ему. В универмаге Джилл загрузила две тележки домашним скарбом: мусорные ведра, лампы, полотенца, столовые приборы, кастрюли и сковородки. Это привело ее в восторг: вот оно, новое начало. Но, добравшись до кассы – она толкала одну тележку впереди себя левой рукой и тянула за собой правой другую, – увидела, как растет счет, а каждый звуковой сигнал считывания штрих-кода отдавался в ее теле: сумма становилась слишком крупной, она не рассчитывала на нее, когда набирала добро. Кассир еще сканировал предметы, когда Джилл ушла. Бросила тележки и направилась к выходу.

Несколько недель одержимых поисков бесплатных и дешевых вещей на «Крейгзлист» – и Джилл смогла обставить всю студию. Единственное, что не получалось найти, – книжную полку, так что книги в твердых переплетах так и громоздились стопками в изножье кровати. Она также исследовала категории сайта «утраченные связи» и «случайные встречи». Прошло много времени после расставания, и ей стало интересно. Кликнула.

Многие посты были с фотографиями парней – обычно без рубашки, но никогда с лицом, разумеется. Порой просто фото члена. Джилл сочла это удивительным – не столь возбуждающим, сколь любопытным. Некоторые парни понимали, что привлекательность фотографии члена связана не столько с самим пенисом, сколько с качеством съемки. (Это нетрудно: хорошее освещение, ракурс не прямо сверху – серьезно, чуть-чуть изобретательности.) После ухода от Виктора приятно было для разнообразия подумать о чьем-то еще члене. Не требовалось никакой жертвы ради будущего. Важно, чувствовала ли она это допустимым и комфортным в настоящем. А сейчас для нее были допустимы и комфортны случайные связи.

Первый «контакт» пожелал встретиться в баре. Это показалось разумным. Но, приехав, Джилл обнаружила, что застряла там с выпивкой, хотя тут же поняла, что они оба не заинтересованы в перепихе. (Он был слишком потным; она подозревала, что его разочаровал ее рост.) Они болтали ни о чем, и Джилл чувствовала, что ее душа медленно покидает тело, пока она задавала унылую череду вопросов в духе «Сколько у тебя братьев и сестер?».

Чтобы не разочаровываться, она установила более жесткие правила. Можно встречаться в баре, но никто не обязан оставаться пить. «Любой из нас может уйти в любой момент, и единственное правило: вторая сторона не должна обижаться», – написала она следующему собеседнику. Он согласился.

Они нашли общий язык. Джилл повела его к себе после короткого разговора, за время которого они нащупали взаимопонимание, ощутили взаимное притяжение, – так и начались разовые свидания Джилл на «Крейгзлист». В половине случаев она уходила, но все мужчины, с которыми она шла домой, были только на одну ночь. (За исключением одного, Гарретта, которому нравилось лизать ей, включив в наушниках «Национальное общественное радио». Джилл встретилась с ним четыре или пять раз.) Обычно она приходила на встречу без каких-либо ожиданий, но придерживалась своих правил. Если во время беседы мужчина выдавал что-то, что ей не нравилось – неуместный комментарий, шутку или политическое убеждение, – она уходила; если он упоминал ее рост, она уходила; если что-то, что он предлагал, выходило за пределы того, о чем они договорились в переписке, она уходила.

«Крейгзлист» – уродливый вебсайт. Текст набирается шрифтом Times New Roman на ослепительно белом фоне, синим обозначаются ссылки – как на сайте, который никогда не знал дизайнера. Но Джилл восхищала брутальность чистого HTML. Было в этом что-то простое и беззащитное, придававшее сайту убедительность, будто он не пытался себя приукрасить. В то время как сайты онлайн-знакомств, на которых она недолго попаслась, были сплошь пастельных умиротворяющих оттенков, «Крейгзлист» обходился без украшательств.

Если для того, чтобы пережить расставание с Виктором, требовалось вернуть хотя бы подобие контроля, то случайные свидания были у Джилл под контролем.

Платить аренду самой было тяжело. Предложения работы на полную ставку для авторов испарились, и Джилл обнаружила, что выполняет заказы на фрилансе и перебивается временными подработками секретаршей.

А еще у нее полно свободного времени. И она начала писать. Она наполнила эти пустые дневные часы сидением за компьютером, работой над текстом, у которого не было сроков сдачи и от которого ничего не зависело. Это успокаивало. Она писала и писала, это казалось исцеляющим – по крайней мере, она верила, что так ощущается исцеление. Со временем подработки стали более надежными: пара постоянных письменных заданий, три дня в неделю работа в юридической фирме рядом с домом. И Джилл приходила домой, открывала ноутбук и продолжала писать. Когда юридическая фирма взяла ее на полную ставку, потребовалось больше усилий, чтобы продолжать писать, но она стала просыпаться раньше, чтобы поработать до выхода из дома. По вечерам она обычно возвращалась домой и снова писала, уставшая, пока не закрывала компьютер и не забиралась в постель в том, в чем была на работе.

Спустя год Джилл закончила рукопись. Через знакомого знакомого она нашла агента. Благодаря агенту у нее внезапно появилась книга, которую хотели купить несколько ведущих издательств. Поразительно, что год трудов может закончиться так. И хотя порой было трудно, во многих смыслах работа над романом стала самой легкой работой в ее жизни.

Гонорар оказался огромен. Джилл этого не ожидала. Она ушла из юридической фирмы – впервые за свою жизнь бросила что-то. (Ну, помимо Виктора, если это вообще считается.)

Книга называлась «Современные взрослые». Похоже, она наконец-то выросла.

Джилл не виделась с Виктором много месяцев, но не удержалась и посвятила книгу ему. Он никогда ее не прочтет – возможно, даже никогда не узнает о ней. Но Виктор создал видеоигру, чтобы объяснить ей свои чувства. Джилл ответила тем же.

Прием труса.

V

Мэвис Бикон

Скорбь накатывает волнами. Во всяком случае, так написано в книге, которую прочитала Джилл. В знаменитых мемуарах знаменитой калифорнийской писательницы[25], чей знаменитый муж, нью-йоркский писатель, умер от сердечного приступа. Джилл говорила, что книга ее расстроила. Этот феномен – волны – возникал внезапно, в виде неожиданных симптомов: одышка, мышечное напряжение, слабость, нехватка воздуха.

– Я ничего такого не чувствую, – сказал я. – Никаких волн. А ты?

– Я тоже. Ничего такого острого, по крайней мере, – ответила Джилл.

Джилл дала мне почитать эту книгу, но я ее так и не открыл.

ПРАВДОПОДОБНОЕ НАСИЛИЕ

СТАНДАРТЫ ОСКОРБЛЕНИЙ

– Чтобы справиться с угрозой насилия, нам нужно понять, насколько правдоподобна эта угроза, – сказал я. И показал следующий слайд.

Мы стремимся поддерживать свободу слова, но не допустим контент, который с большой вероятностью может спровоцировать вред в реальном мире.

Люди обычно выражают неуважение или несогласие посредством угроз или призывов к насилию шутливо и не всерьез.

Я читал слайды в аудитории. Перед этим я долго разрабатывал терминологию, но теперь понял, что ни разу не произносил эти слова вслух. Они казались медицински-отстраненными.

Наша цель – предотвратить потенциальный вред в реальном мире, наносимый людьми, которые подстрекают к насилию или координируют его по отношению к другим людям или их собственности, путем отслеживания определенных элементов высказываний, позволяющих заключить, что перед нами правдоподобная угроза.

Индианка подняла руку. Она была самой молоденькой в комнате. Очень хорошенькой.

– Привет, у меня вопрос.

– Вижу. Ты же подняла руку. В чем состоит твой вопрос?

– Что такое «правдо-»…

– А как тебя зовут?

– Что?

– Внимание всем. Прежде чем задать вопрос, назовите себя, чтобы я запомнил ваше имя.

– О, я Нина.

– В чем твой вопрос, Нина?

– Что такое «правдоподобная угроза»?

– Рад, что ты спросила. – Я открыл следующий слайд. – Во-первых, нам нужно определить, является ли угроза насилия осуществимой. Для этого нужно установить временные рамки.

ОСУЩЕСТВИМЫЕ УГРОЗЫ НАСИЛИЯ

Сегодня

Завтра

Через 3 часа

Когда я тебя увижу

Когда пойдет дождь

Рано или поздно

И так далее

НЕОСУЩЕСТВИМЫЕ

Когда свиньи научатся летать

После дождичка в четверг

И так далее

– Кто вообще так выражается, «когда свиньи научатся летать»?

– Суть в том, что любое идиоматическое выражение или гипербола делают угрозу недостижимой.

– Почему?

– Потому что свиньи никогда не научатся летать.

– А если бы они научились? Вдруг кто-то разработает технологию, которая скрестит свиней с птицами, и свиньи обретут способность к полету.

Вскочил еще один человек. Черный мужик в возрасте.

– Меня зовут Томпсон. Зачем нам, чтобы у свиней были крылья?

– Ты же наверняка любишь куриные крылышки, – сказала Нина. – Представь, что они будут из свинины.

Класс увлекла эта логика, а может, они просто были голодными. Я решил, что мне нравится Нина.

Наши первые проблемы с поведением пользователей были связаны с травлей, которую практически невозможно отследить. Контекст определяет все, особенно если учесть, что травлю легко спутать с обычным добродушным поддразниванием. Невозможно определить, основываясь только на тексте сообщений, тон их игривый или откровенно враждебный.

Но «Фантом» рос, и травля вскоре стала наименьшей из наших проблем. Внезапно возникли проблемы посерьезнее – угрозы насилия, злобные и жестокие.

я тебя убью

я засуну свой ботинок так глубоко тебе в жопу, что выбью передние зубы

еще раз подойдешь ко мне, и я тебя освежую, как свинью

отъебись ниггер

я убью тебя я убью тебя я убью тебя

Как и травлю, угрозы трудно идентифицировать, не владея контекстом. Но, в отличие от травли, тут мы действительно могли вмешаться.

Неделю мы с Брэндоном прятались в конференц-зале, пытаясь написать руководство для модераторов – скучное, унылое занятие, которое казалось бесполезным. Будь мы компанией побольше, то позвали бы профи – фирмы, которые занимаются подобными проблемами, наняли бы эксперта с опытом модерирования, может, даже взяли бы в штат специалиста по этике из университета. Но у нас были только я и Брэндон, два парня двадцати лет с хвостиком, не имевшие никакого представления о том, как справляться с оскорблениями или угрозами убить.

– Тебя травили в старших классах? – спросил Брэндон.

– Конечно. А кого нет? – ответил я. – Ну, тебя, может, и нет.

– Ты удивишься.

– Ты высокий, белый, симпатичный, весьма обаятельный. К чему в тебе вообще можно придраться?

Брэндон понежился в комплиментах какое-то время, но потом ответил:

– Я не всегда был таким уверенным в себе или таким высоким. И травля не сводится к ситуациям, когда бугаи прессуют заучек.

– По моему опыту, тот, кто сильней, делает жизнь того, кто слабей, жалкой, чтобы поднять себе самооценку. На мой взгляд, все очень просто.

– Будь это так просто, ты бы эту задачку щелкнул как орешек.

Поэтому неделю спустя меня затолкали в конференц-зал и поставили у экрана с презентацией перед десятком новых сотрудников. Это были контрактники, по-быстрому нанятые сторонним кадровым агентством. С виду сплошь неудачники, недовольные тем, что оказались здесь, и полностью сознающие, что это лишь низкооплачиваемая подработка. Я тут же их полюбил.

Последний раз я выступал с презентацией перед аудиторией в старших классах. И сейчас нервничал, хотя всем в действительности было плевать. В зале не хватало стульев, так что кто-то сидел, а кто-то стоял, опершись о стену.

– Всем привет, – обратился я к слушателям в заполненном до отказа конференц-зале. Отклик был весьма сдержанный.

Я объяснил основные принципы работы. Всякий раз, как пользователь помечает сообщение как нежелательное, оно направляется одному из модераторов на расследование. Модератор изучает контекст беседы и решает, нарушены ли наши правила.

В конце презентации я подготовил короткую викторину. Готовясь к выступлению, я прочел статью с советами, и в ней предлагалось заканчивать доклад интерактивно. Я решил проверить своих новых модераторов, предложив им несколько высказываний – смогут ли они верно определить, правдоподобные перед ними угрозы насилия или нет.

Кто-нибудь, пристрелите этого президента.

– Это утверждение – правдоподобная или неправдоподобная угроза насилия?

Томпсон поднял руку:

– Неправдоподобная.

– Неверно, – ответил я. – Это правдоподобная угроза, потому что это призыв к действию и задана конкретная цель.

– Я не согласен, – возразил Томпсон. – Пристрелить президента очень трудно. У него разведка и все дела. Нельзя просто пойти и пристрелить президента. Тебя убьют прежде, чем ты сможешь в него выстрелить.

– Но можно застрелить его из снайперской винтовки, как Джона Кеннеди, – вмешался белый парень с дальних рядов. – Того типа так и не нашли.

– Как это – не нашли? Они поймали Ли Харви Освальда.

– Думаешь, он действовал один? Очнись.

– Мы уходим от темы, – хлопнул я рукой по столу, как молотком в зале суда. – В наших правилах сказано: «Если кто-то говорит: “Кто-нибудь, пристрелите этого президента”, это правдоподобная угроза насилия». Не обсуждается.

Давайте лупить толстяков.

– Правдоподобная?

– Неправдоподобная, – объяснил я. – В отличие от «Кто-нибудь, пристрелите этого президента», в высказывании не указывается конкретная цель.

– То есть чтобы это стало проблемой, нужно, чтобы указывался конкретный толстяк?

– Именно.

Надеюсь, тебя кокнут.

– Определенно правдоподобная, – объявила Нина уверенно.

– Пусть еще кто-нибудь выскажется, – ответил я. Поднялись еще руки. Я указал на человека в черном.

– Я Лайон.

– Что?

– Ты сказал представляться, когда поднимаем руки.

– О, конечно. Тебя зовут Лайон?

– Меня зовут Лайон. – Белый парень с дредами. – И это правдоподобная угроза насилия.

– Извини, Лайон, она неправдоподобна.

– Но речь о конкретном человеке.

– Верно, но слово «надеюсь» указывает на желание, а не намерение.

Ударь рыжего.

– Правдоподобная угроза, – сказала Нина.

– Прости, неправдоподобно.

– Опять? А есть правдоподобные угрозы, которые не касаются президента?

– Разве это не оскорбительно для рыжих? – спросил мужчина в задних рядах, рыжий.

– Точно, ведь рыжим так тяжко живется в Америке, – съязвил Томпсон.

– Я имею в виду, а что, если бы тут говорилось: «Нужно бить черных».

– Эй, тебе стоит присесть, если думаешь, что это одно и то же.

– Нет! Я хочу понять правила.

Я объяснил:

– Эти угрозы правдоподобны, только если они направлены на категории, которые мы называем «уязвимыми группами».

– Привет. Меня зовут Лайон.

– Я не забыл, что тебя зовут Лайон.

– Кто считается уязвимой группой?

Вообще-то Лайон задал хороший вопрос. Я сверился с записями.

– Любая группа, которая определяется расовой, этнической или национальной принадлежностью, сексуальной ориентацией, гендером или религией.

– Но не цветом волос? – Это снова рыжий.

– Белый мальчик, сядь!

– Не могу, тут больше нет стульев.

– А кто определяет, какая группа является «уязвимой»? – спросила Нина.

Ответ, конечно, – я. Но я проигнорировал вопрос.

– Мне стоило включить это в презентацию. Я дополню ее и пришлю вам всем новый вариант.

Следующий слайд.

Чтобы свернуть сучке шею, постарайся как следует надавить в середину горла.

Нина кротко подняла руку.

– Правдоподобная?

– Извини, все еще нет.

– ОЙ, ДА ЛАДНО!

Томпсон вскочил:

– Это просто сучка, а не эта.

Я одобрительно кивнул. Ощутил прилив гордости.

– Верно. И это не конкретная угроза. Чем более обобщенное утверждение, даже если язык…

– Грубый? Ужасающий? – Нина выглядела расстроенной.

– Правила не выделяют грубый и ужасающий язык. Только осуществимые угрозы насилия.

Вскоре после этого мы усадили модераторов за работу. Вчера поздно вечером мы с Эмилем расставили компьютеры и столы. Работы уже скопилось много, очередь из запросов была нескончаемая. Члены моей команды заняли свои места и начали.

По настоянию Брэндона в передней части зала установили большой экран. На нем отображались две цифры: сколько новых запросов поступило и сколько обработано за день. Управленческая тактика. Это всех мотивирует, заявил Брэндон. Экран и счетчик видно было всем на этаже.

Вскоре команда поддержки пользователей уже вовсю работала. Звуки негромких ударов по клавиатуре и щелканья мышкой наполнили помещение. Я ходил по залу, временами заглядывая человеку через плечо. Когда у кого-то возникал вопрос, человек поднимал руку, и я подходил к нему. Но по большей части вопросов не возникало, что я счел доказательством хорошо составленного руководства. Все шло даже лучше, чем я мог ожидать.

Действие второй части романа Джилл «Современные взрослые» разворачивается через год. Сначала все в доме кажется обычным, но в действительности никто еще не оправился от открытия, что мать торгует собой ради семьи.

Дети вновь переключились в режим подростковой тревожности. Сын делает вид, что его не интересуют друзья, учеба в школе, и увлечен исключительно видеоиграми. Дочь справляется хорошо – с виду. Она все еще блестящая ученица, очень занята, готовится поступать в университет. Но втайне она стала бунтаркой. А ее поведение сделалось более рискованным и опасным.

Вторая часть романа мне показалась более тонкой и эмоционально сложной. Определились позиции обоих родителей. Мать бросает секс-услуги в надежде залечить семейные раны. Но этого не происходит. Финансовые проблемы лишают ее сна, бремя вины из-за того, что она больше не зарабатывает, становится все тяжелее. Отца тоже изводит моральная дилемма: он чувствует вину, потому что не способен свести концы с концами. И хотя его жена подалась в секс-бизнес добровольно, его терзает мысль, что это он подвел ее. Когда же он пытается выразить свои чувства, она впадает в ярость. Напоминает ему, что это было ее решение и у него нет права упиваться горем. Но он спрашивает, занималась бы она этим, не будь они стеснены в средствах, если бы семья не нуждалась. В душе она знает, что нет. Мучительная сцена.

Вторая часть книги получилась у Джилл умнее и динамичней. В целом же роман производил впечатление неровного. Первая часть смешная, даже беспечная, увлекает тайной, но во второй части весь юмор и легкость исчезают, уступая место терзаниям всех членов семьи, недовольных собой и друг другом.

Закончив книгу, я почитал отзывы на нее. У большинства читателей было схожее мнение.

Записи Марго составляли сотни часов. Мы прослушали уже много. Я проводил вечера, сжимая все файлы WAV в MP3, чтобы загрузить их в старенький iPod, одолженный мне Джилл. Я слушал истории Марго по дороге на работу и обратно, черкал пометки на случайных бумажках, чтобы в конце дня поделиться впечатлениями с Джилл. Порой рассказы обрывались, имена героев и планет путались. Во многих записях было слышно, как Марго пьет, и хотя эти истории порой звучали невнятно, а некоторые и вовсе оказывались чушью, они мне нравились, напоминали мне о наших посиделках в барах. Марго могла замолкнуть на середине предложения, а иногда рассказ прерывался отрыжкой или хихиканьем.

Мы планировали расшифровать все рассказы Марго, но не сознавали, насколько огромна эта задача. Стало ясно, что Марго записывала истории едва ли не каждую ночь на протяжении нескольких лет. Годы записывания историй, и, судя по тому, как они рассказывались, истории были спонтанны, придумывались на лету, безо всякой подготовки. Джилл шутила, что она-то намучилась с одним-единственным научно-фантастическим романом. Конечно, не все истории Марго были блестящими. Но в целом ее труд восхищал.

Обычно мы заканчивали работать около полуночи. Если у нас оставались силы, то занимались сексом, ну или хотя бы устраивали возню. Однажды, когда мы оба почти разделись, Джилл осенило.

– Знаешь, что мы еще никогда не делали? – Она вскочила, порылась в шкафу и достала пару полотенец. – Мы с тобой ни разу не были в сауне.

В ее кондо имеются подобные излишества, объяснила Джилл. Здание новое, сплошь металл и стекло, маскирующие дешевый остов. В Бруклине полно бурых кирпичных построек, которым уже почти век, если не больше, и выглядят они вполне достойно, но теперь среди них понатыканы безвкусные высотки – как дом Джилл. По ее словам, она живет среди «самых дешевых богачей».

– Как тебе удается снимать такую квартиру? – спросил я.

– О, – воскликнула она смущенно и ответила: – Не удается.

Я предположил, что родители помогают ей с арендой. Или что она тратит свои накопления.

– Тебе родители помогают или вроде того?

– Что? Я бы ни за что не позволила родителям оплачивать мне аренду. – Казалось, она рассержена.

Я пожал плечами:

– Ну, будь мои родители в состоянии помочь мне с арендой и предложили бы это, я бы принял помощь мгновенно.

Мы болтали в сауне, босые, замотанные в полотенца; я захватил нам по пиву. Несмотря на экстравагантные удобства, дом казался призрачным. Я очень редко видел других жильцов. Дом был сдан почти пять лет назад, но более половины квартир так и стояли непроданные, а многие купленные – незаселенными: предположительно, их приобрели люди, жившие не в Нью-Йорке, в качестве капиталовложения.

Несколько заселенных квартир относились к доступному жилью. По закону новые здания вроде этого должны выделять небольшой процент квартир бедным. Чтобы получить их, нужно участвовать в городской лотерее.

– Десятки тысяч людей участвуют в такой лотерее, но лишь единицам везет. Я выиграла эту квартиру, и это самая большая удача в моей жизни, – сказала Джилл. – Может, единственная удача в моей жизни.

– Но разве доступное жилье не для настоящих бедных?

«И может, оно не предназначено для хорошо образованной белой девушки, чьи родители относятся к среднему классу и живут в пригороде?» – не сказал я.

– Не думаю, что ты понимаешь, как мало у меня средств. Мой доход был сильно ниже планки, позволявшей участвовать в лотерее.

Хотя я редко встречал кого-то в здании, Джилл говорила, что постоянно сталкивается с жильцами, поглядывающими на нее пренебрежительно, потому что она не владеет своей квартирой.

– Никому из программы доступного жилья не разрешается пользоваться этими удобствами, – пояснила Джилл. – Но слямзить эту штуку проще простого. – Она показала маленький черный кусок пластика – брелок – и коснулась им замка в двери сауны. Замок одобрительно пикнул, и светодиод сменил цвет с красного на зеленый, разрешая нам войти.

Жар расслабил мои мышцы, прояснил голову, а холодное пиво было удивительно вкусным.

– Когда у тебя были последние отношения? – спросила Джилл.

Я удивился вопросу.

– Давно. Я тогда жил в Орегоне. Мы с девушкой встречались пару раз в неделю, и это было часто, учитывая, что я жил с родителями и не мог пригласить ее домой. Учишься заниматься сексом в тесноте. Например, в машине.

– То есть до серьезного не дошло?

– Она так и сказала мне: «Лукас, ты несерьезный человек». Обидно, но в общем-то верно.

– М-м. Определенно обидно – как минимум.

– А ты?

– Я жила с парнем какое-то время. С тех пор только случайные встречи. Но меня это устраивает. – Она помешкала и спросила: – А что мы?

Отвечать мне не хотелось, поэтому прикинулся дурнем.

– Сидим в сауне, пьем пиво?

– Нет, я имею в виду, чем мы занимаемся?

– В смысле, с историями Марго?

Джилл, разумеется, спрашивала не об этом, но она отхлебнула пива и сдалась:

– Конечно.

– Истории отличные.

– М-м-м.

– Пожалуй, эгоистично держать их исключительно для себя.

– Хочешь выложить в Сеть?

– Нет, нужно сделать из них книгу. Опубликовать. Ты писательница, ты ведь знаешь, как это работает?

– Да, конечно.

Вспоминая это теперь… Джилл не дала четкого согласия.

Я потянулся к ней и поцеловал, пока она улыбалась, – может, под влиянием момента, а может, мне было совсем неважно, считает ли она это хорошей идеей. Я запустил руки под полотенце Джилл, погладил ее по спине.

– О, поэтому ты хотела в сауну, – сказал я, обнаружив, что на ней нет купальника.

Джилл стянула полотенце, откинулась на спину.

– Так ты хорош в тесноте?

Из-за жары в сауне дыхание у нас было тяжелым и шумным. Я беспокоился, что кто-то войдет, но, разумеется, никто не вошел.

Лукас, ты должен посмотреть это видео.

Мне нужно отвечать на письма, Марго.

Сейчас посмотри.

Ты же знаешь, как трудно мне открывать видео, когда начальник пыхтит у меня за плечом. Клянусь, его больше занимает то, что у меня на мониторе, чем его собственная работа в «Нимбусе».

Ладно, тогда я просто опишу тебе. Белый парень в черной толстовке с капюшоном и черной шапке. Он на крыше одноэтажного дома. Подходит к мусорному баку.

Металлическому?

Нет, к большому пластиковому баку. Ты видел такие в пригородах.

И он собирается прыгнуть в мусорный бак?

Похоже на то. Он подходит к нему. Прыгает, делает переворот в воздухе, но на полуобороте вопит «блядь!» и приземляется в бак жопой.

Я слышу, как ты ржешь на той стороне офиса.

Так здорово. И еще один видос. Белый парень, тоже в толстовке с капюшоном, размахивает нунчаками. О, а он весьма неплох! Показывает несколько приемов.

Он бьет себя в пах?

О боже, он только что вдарил себе нунчаками по члену.

Ты там так громко смеешься.

ОН ЗАЛЕПИЛ СЕБЕ ПО ЧЛЕНУ.

Марго, на тебя все пялятся.

Охренеть. Следующий видос.

Я не понимаю, чем тебя так привлекают эти ролики. В них просто какие-то парни травмируют сами себя.

Во-первых, это называется «фейлы». А во-вторых, они чертовски смешные. Нет ничего смешнее неудачи.

Я не понимаю привлекательности этого. Ты просто смотришь, как какие-то люди получают травмы, и смеешься над ними.

Мы работаем в технологической индустрии, которая фетишизирует неудачи. Мы превозносим мужчин, которые основывают компании и с треском банкротятся. Людей, которые запускают провальные стартапы, превозносят за то, что у них хватило ума и уверенности. Это даже не падение вверх. Это падение… во всех направлениях.

Полагаю, есть что-то бунтарское в просмотре видео о парнях, получающих по яйцам. Приятно видеть неудачу просто как неудачу, а не как путь искупления, который могут себе позволить только белые.

Да, именно. О боже, Лукас, взгляни на это!

Я не буду открывать.

Открой.

Нет.

Открой.

Ладно.

Хороший мальчик.

Ладно, это… съемка с приборной панели автомобиля.

Да, это видеорегистратор.

Видеорегистратор. Отлично. Кто-то ведет машину и… о, в них только что въехала другая машина. О, тут не одно видео. Это серия автоаварий. Подборка с видеорегистраторов. Марго, какого черта, это ролик на двадцать минут.

Дико, да? Я так рада, что не умею водить.

А почему они все из России?

Я читала, что в России у всех видеорегистраторы. Видимо, законы так слабы, а дорожная полиция настолько коррумпирована, что все ставят эти дешевые видеокамеры в свои машины, чтобы защититься в случае аварии. Если тебе въедут в зад, человек, который тебя ударил, может заявить, что ты сам виноват. Или у него больше денег, и он может дать на лапу копам, чтобы те встали на его сторону. Но система хотя бы признает съемку как улику. Поэтому у всех видеорегистраторы.

Словом, все следят друг за другом.

Лучшее нападение – сильная защита, а в России сильная защита – это видеокамера.

У кого есть время собирать все эти видео с авариями, а потом еще накладывать на них рэп-метал?

Лукас, мы все годы в старших классах только и занимались тем, что воровали музыку и загружали ее на форум.

Справедливо. Я все еще слышу твой ржач на том конце офиса. Ты продолжаешь смотреть ролик с авариями?

О, я посмотрю все двадцать минут.

Как ты умудряешься даже не притворяться, что работаешь?

Это привилегия самого крутого программиста в офисе. Кто посмеет мне указывать, если я очевидно лучше всех кодирую в компании?

Марго, ты сама скромность.

Слушай, нет ничего более смиряющего гордыню, чем просмотр видео с людьми, которые лажают.

Нина стала самой компетентной сотрудницей в моей расширяющейся службе поддержки. А вторым шел Томпсон, который работал не так быстро, но нравился мне, потому что смешил весь офис. Почему-то никто не говорит о том, как важен юмор на рабочем месте. Томпсон был старше нас – лет сорока пяти – и хуже разбирался в компьютерах. В качестве поощрения пятьдесят долларов платили тому, кто обрабатывал больше всех запросов за день, – внушительная сумма, учитывая, что базовая дневная оплата труда составляла меньше сотни долларов. В первую неделю Нина получила бонус наличными за четыре дня из пяти. В пять часов вечера, когда поддержка официально уходила в офлайн, я в присутствии всех передавал ей хрустящую банкноту – небольшая церемония, которая вдохновит других состязаться за эту честь на следующий день.

Но, помимо Нины и Томпсона, состав сотрудников на этаже поддержки часто менялся. К концу второй-третьей недели ушли почти все из первого тренировочного класса. Либо нашли работу получше, либо выгорели. Или они не справлялись, и их требовалось отпустить. Или, как в случае с Лайоном, их увольняли после нескольких предупреждений за наркотики на работе. Я боялся однажды потерять Нину и Томпсона, так что уговорил Брэндона поднять им почасовую оплату. Оба были счастливы. Я чувствовал, что сделал хорошее дело.

Брэндон был доволен нашей работой на нижнем этаже, но Эмиль утверждал, что результатов ее не видно.

– Твоя команда проверяет лишь тысячи запросов в день, – объяснил Эмиль. – Этой информации недостаточно для алгоритма, ему требуется скармливать десятки тысяч за сутки.

Меня возмутило, как Эмиль описывал свой алгоритм, который требовалось кормить, как какого-то оголодавшего человека – более живого, чем люди внизу, которые реально хотели есть и спускали всю свою скудную зарплату на еду. Но вполне объяснимо, что он был расстроен. Почти месяц, с тех пор как мы сколотили команду поддержки, Эмиль безуспешно пытался автоматизировать рассмотрение запросов.

– Если хочешь больше данных для скармливания своему алгоритму, нужно нанять больше людей, – сказал я. – Моя команда работает так быстро, как только могут работать люди.

– Люди, – повторил Эмиль. – Поэтому нам нужно запустить алго…

– Заткнись, Эмиль, – сказал Брэндон. – Не вини Лукаса и его команду за то, что твоя программа не способна отличить угрозу убийства от песни Эминема.

– Как это? – спросил я.

Эмиль в раздражении покинул комнату.

– Я настаиваю, чтобы Эмиль делал свою систему умней, но он убежден, что единственный способ научить ее – давать ей больше данных. Машинное обучение, понимаешь?

Брэндон показал мне несколько тестов: алгоритм Эмиля просканировал несколько сотен тысяч сообщений, пользуясь разными вариантами лингвистического анализа, и сверил их с результатами работы службы поддержки и списком слов, отмеченных как нежелательные, чтобы определить, приемлемое перед ним сообщение или угроза. Результаты оказались крайне противоречивыми. Часто «сука» отмечалась как неуместное слово, вне зависимости от контекста. С «грудью» были проблемы, даже когда дело касалось куриных грудок. Система отмечала почти все случаи расистских слов – не нарушение по нашему руководству, так как невозможно определить, белый человек употребляет слово на «н» или черный. Но самое нелепое, что алгоритм браковал большинство хип-хоп песен, даже если они относились к крайне популярным, топу-40. (Эмиль сказал, что в будущем он введет в базу данных тексты песен в качестве исключений.) В итоге, когда дело дошло до согласования с нашими правилами, алгоритм подтверждал лишь 17 процентов ответов. Очевидно, что система Эмиля способна определять текст лишь на уровне слов. Она не способна понимать целые предложения.

– Со временем будет лучше. Надеюсь.

– Да, но думаю, пока нам нужно еще человек десять, если мы хотим поспевать в обработке запросов.

– Очевидно, что мы не можем расширять службу поддержки до бесконечности. Но пока продолжай в том же духе.

Он выделил мне еще сотрудников. Прежде чем вернуться в подвал, я спросил, можно ли взглянуть на список Эмиля.

Черный список (771 термин)

0пездол, 0пезд0л, 0ргазм, 0ргаzм, 0ргия, 0чко, 0чк0, 04ко, 04к0, афедрон, афедр0н, афедронщик, афедр0нщик, анал, анальный, анилингус, анус, апездол, апезд0л, апеzдол, апеzд0л, ариец, арийский, аспарагус, аспер, блевать, блевота, блевотина, бля, блядина, бл*дина, блядища, бл*дища, блядки, бл*дки, блядство, бл*дство, блядунья, бл*дунья, блядушка, блядь, бл*дь, блять, большие сиськи, большие титьки, бомба, буфера, буферища, буферищи, бюст, бюстгалтер, быдло, быдлятина, вагина, вдуть, венера, венерическое заболевание, вибратор, вибрат0р, вич, ВИЧ, влагалище, водка, впердолить, вульва, вуайеризм, вуайерист, вульгарно, вульгарный, вхуярить, въебать, въебенить, выдрать, выебать, вымя, гад, гаденыш, гадёныш, гадина, гадить, гадство, гандон, ганд0н, гастер, геи, гей, гениталии, гера, героин, герпес, герыч, Гитлер, гитлер, глупый, глупец, глупыш, говно, г0вно, говн0, г0вн0, говнюк, г0внюк, говнище, г0внище, головка, г0ловка, гол0вка, г0л0вка, голубой, голубок, голубые, гомик, гомосек, гомосексуалист, гонада, гонады, гондон, гонд0н, г0ндон, г0нд0н, гопник, гопота, горошина, горошинка, грабить, гринго, грудь, грудка, грудки, гук, гуки, гульфик, дерьмо, дебил, дебилоид, девка, девственная плева, девственница, дерьм0, дерьмецо, дерьмец0, дерьмище, детка, детки, дилдо, дилд0, догги, д0гги, догги-стайл, д0гги-стайл, доминировать, доминатрикс, д0минатрикс, драть, дрочево, дро4ево, дро4ев0, др0чево, др04ев0, дрочер, дро4ер, др0чер, др04ер, дрочить, дро4ить, др0чить, др04ить, дрянь, дура, дурак, дурка, дурилка, дурить, дурь, дыра, дырень, дырочка, дыр0чка, дырища, дырка, ебало, ебать, ебанутый, еблище, ебля, ети, еть, жарить, жахаться, жахнуть, жахнуться, женатик, жеребец, жеребчик, жереб4ик, жид, жидяра, жиголо, жир, жирная, жирный, жиртрест, жлоб, жлобина, жлобище, жопа, ж0па, жопа с ручкой, жопень, ж0пень, жопочка, жоп0чка, ж0почка, ж0п0чка, зад, задница, задний проход, задрот, заебать, залупа, замочить, занюхнуть, засос, зас0с, заткни ебало, заткни пасть, звездюк, зоофил, зоофилия, изврат, извращенец, извращение, изнасилование, изнасиловать, инцест, итальяшка, исподнее, каннабис, квир, киска, клитор, клит0р, ккк, ККК, кобель, к0бель, коитус, к0итус, кокаин, кокать, кокнуть, колеса, колоться, комми, коммунист, коммуняка, кондом, к0ндом, конд0 м, к0нд0 м, конопля, кончина, к0нчина, кончай, к0нчай, конченый, конченая, кончить, к0нчить, косяк, косячок, крайняя плоть, куни, кунилингус, курва, ланиты, лахудра, лахушка, лесби, лезби, леzби, лесбиянка, леzбиянка, лесбиянки, леzбиянки, лизать, лиzать, лифчик, лиф4ик, лобок, л0бок, лоб0к, л0б0к, лоно, лох, лохушка, лохудра, манда, мандавошка, мандавошки, марихуана, мастурбировать, мастурбация, матка, менструация, месячные, мешок с дерьмом, минет, мозгоеб, мозгоёб, мозгоебство, мозгоёбство, мокрое дело, мокруха, мокрушник, морда, мотня, моча, мочить, мочиться, мошонка, мош0нка, м0ш0нка, мошна, м0шна, мразь, мразина, мудак, мудло, мудозвон, муди, мудило, мудя, набраться, надрать, надраться, накачать, накачаться, накачивать, нализаться, напалм, насилие, насильник, насосать, нас0сать, насрать, натянуть, наци, нацизм, нацик, нацики, нацист, нацисты, недоеб, недоёб, негр, негроид, нигга, ниггер, нюхнуть, обдолбанный, обдолбыш, обкончать, обконченная, обконченный, обкончанная, обкончанный, обкуренный, оргазм, оргия, орально, оральный секс, опездол, опезд0л, опеzд0л, опустить, опущенный, отсос, отс0с, 0тс0с, отсосать, отс0сать, 0тс0сать, отъехать, отыметь, очко, очк0, очковтиратель, очкоеб, очк0еб, очкоёб, очк0ёб, пархатый, пах, педераст, педик, педофил, педофилия, педофильский, пезда, пеzда, пездабол, пездобол, пелотка, пел0тка, пенетрация, пенетрировать, пенис, перверсия, перверт, пердеть, пердеж, пердёж, пердун, перепих, перепихнуться, перепихон, перепих0н, пернуть, пёрнуть, перси, песда, пидор, пид0р, пизда, пиzда, пиздеж, пиздёж, пиzдеж, пиzдёж, пиzдец, пизденка, пиздёнка, пиzденка, пиzдёнка, пиздеть, пиздить, пиздища, пиздабол, пиздализ, пиzдализ, пиzдалиz, пизданюх, пиzданюх, пиздобол, пиздозавр, пиздоzавр, пизд0завр, пизд0zавр, пиzд0zавр, пиздолиз, пизд0лиз, пиzд0лиз, пиzд0лиz, пиздонюх, пиzдонюх, пизд0нюх, пиzд0нюх, пиздюк, пилотка, пил0тка, пиписька, пиписка, писька, писюк, писюн, плева, ПМС, пмс, подзалупень, подпиздень, порвать, п0рвать, порево, п0рево, порев0, п0рев0, пороть, пор0ть, п0р0ть, подкаблучник, подонок, подстилка, порно, п0рно, порн0, п0рн0, порнография, п0рнография, п0рн0графия, порнуха, п0рнуха, порнушка, п0рнушка, презерватив, презик, прибор, прокладка, промежность, проститутка, пр0ститутка, профурсетка, прошмандовка, псих, психи, психопат, психопаты, психушка, путана, разврат, развратитель, развращать, раб, рабство, рабыня, разведенка, разведёнка, развести, разложить, разл0жить, раzложить, раzл0жить, раком, рак0 м, раскладывать, распутник, распутница, растление, растлить, растлитель, резинка, рвота, рожа, розовая, розовые, ротик, р0тик, садизм, садист, садо, садомазохизм, садомазохист, садюга, сволота, сволочь, секс, секси, семя, синий чулок, сиська, сиськи, скважина, скот, скотина, скотоложец, скотоложство, смегма, совокупление, совокупляться, содом, с0дом, сод0 м, с0д0 м, содомит, сод0мит, с0домит, с0д0мит, сортир, сосать, с0сать, соска, с0ска, соски, с0ски, сосни, с0сни, сосок, сос0к, с0сок, с0с0к, сперма, сперматозоид, СПИД, срака, сральник, срать, ссать, ссука, ссучиться, ссыкло, старая дева, ствол, ств0л, стерва, стервозина, стояк, ст0як, стриптиз, стриптизер, стриптизёр, стриптизерша, стриптизёрша, сука, сукин сын, сучара, су4ара, сучка, су4ка, сучки, су4ки, тампон, тестикулы, точка G, точка g, т0чка G, т0чка g, титька, титьки, топтать, трава, травка, трах, трахать, трахаться, трещина, тройничок, трусы, трусики, тупой, тупица, убивать, убийство, убить, ублюдки, ублюдок, уебок, уёбок, уехать, узи, узкоглазый, узкоглазые, укуренный, укурок, укурыш, урод, уродина, уродство, ушлепок, ушлёпок, универсалка, усраться, усрачка, фаши, фашик, фашики, фашизм, фашист, фашисты, фелляция, фен, феназепам, фенозепам, фен0зепам, фен0zепам, филей, филейная часть, фистинг, фюрер, хер, хрен, хуево, хуевый, хуй, х*й, ххх, ХХХ, целка, целочка, цел0чка, цел04ка, цыпа, цыпы, цыпочка, цыпочки, черножопая, черножопые, черножопый, черномазая, черномазые, черномазый, чинк, чинки, член, чокнутый, чпокать, чп0кать, чпокнуть, чп0кнуть, чрево, чресла, чудак, чудик, чурка, чурки, шалава, шанкр, шар, шароебник, шароёбник, шароебиться, шароёбиться, шары, шваль, шизик, шизоид, шизофреник, ширинка, ширево, ширнуться, ширяться, шланг, шлепнуть, шлёпнуть, шлюха, шлюхи, шлюшка, шлюшки, щель, эксгибиционист, эксгибиционизм, экстаз, экстази, экстаzи, эрекция, эрегировать, эротика, эр0тика, эротичный, эр0тичный, эротично, эр0тично, эр0тичн0, эякулировать, эякуляция, ягодицы, яг0дицы, яйца, яйки, яйцо

Я посмеялся, представив, как Эмиль, который редко сквернословил или повышал голос, составляет список оскорбительных слов, какие он только знает. У меня возникло странное желание проверить, есть ли в списке «чинк». Меня так обзывали в старших классах. Сейчас я слышал это слово редко – может, раз в несколько месяцев мне бросали это в метро.[26]

Однажды в лифте универмага пожилой белый мужчина стоял позади меня и бормотал, что ему не верится, что гуки добрались до Америки. Он сказал это негромко, но я расслышал. Повернулся к нему:

– Что вы только что сказали?

Он повторил, на этот раз на полную громкость:

– Я сказал: не верится, что гуки добрались до Америки.

Мужчина уставился мне прямо в глаза. Ему было уже лет семьдесят, он был ниже меня ростом, но я съежился. Ненависть в его глазах была так чиста и очевидна.

– О боже, дед. – С ним была молодая белая женщина, примерно моего возраста, видимо внучка. Наверно, она не услышала его сначала, но теперь смутилась, когда он произнес это громко.

– Я таких, как ты, на войне убивал.

– Дед, прекрати!

– Вы сраные зверьки.

– Боже, дедушка, оставь его в покое!

Двери с деликатным тренькаем открылись, и женщина потянула деда из лифта. Она обернулась ко мне:

– Мне так жаль. Он не в своем уме…

– Сраные гуки!

– Дед, мы уходим.

Я бы сказал ей, что она не виновата и все хорошо, правда, но двери лифта закрылись, прежде чем я смог что-то произнести. Женщина снаружи вовсю ругала деда, мне стало неловко за них обоих. Она сгорала от стыда. Перепалка была резкой, но короткой. Лифт двинулся дальше, а я подумал: даже приятно, что он назвал меня «гуком», – значит, он заметил, что у меня в роду есть вьетнамцы.

Когда я сообщил об этом Марго, она не поняла.

– Меня бы бомбануло.

– Если бы кто-то назвал тебя «гуком»?

– Ты знаешь происхождение этого слова? Ведь формально мы оба гуки.

– Только если в тебе есть азиатская кровь, но вряд ли ты сойдешь за гука.

Она была предельно серьезна. Это оскорбление, объяснила она, возникло задолго до войн во Вьетнаме и Корее. Слово «гук» стало использоваться в 1910-х годах, когда США оккупировали Гаити. Морские пехотинцы называли черных гаитян гуками. Любой дурак мог узнать это в интернете.

– У меня гаитянские корни, а часть моих предков с Ямайки. Я знаю, что «гуки» сейчас – это по большей части азиаты, но исторически мы оба гуки, – объяснила она. – Проверь.

– Не буду я ничего проверять.

Я не собирался спорить с Марго и определенно не хотел спорить с историей.

– Откуда ты знаешь происхождение слова «гук»?

Марго не ответила. Она уже махала бармену, чтобы тот принес еще два пива.

Чтобы отпраздновать прибавку к зарплате, которую я выбил у Брэндона для Нины и Томпсона, я пригласил их в бар после работы.

– Пиво с меня, – объявил я. (Я одолжил корпоративную кредитку Брэндона.) – Что будете пить?

– То, что подают в «счастливый час», – ответил Томпсон. – Я пью только по скидке.

– Забавно, что «счастливый час» подразумевает, будто остаток вечера не счастливый, – откликнулась Нина. – Будто вечер начинается хорошо, но дальше только хуже.

– Почему ты всегда такая мрачная?

Дальше стало еще мрачнее. Нина жаловалась на всех и каждого. Коллеги были или слишком ленивы, или слишком ретивы. Томпсон жаловался на туалеты. На нашем этаже, где работают два десятка человек, есть лишь один грязный туалет. Существовало негласное правило, что им можно пользоваться только по-быстрому. Томпсон сообщил нам, что однажды провел вторую половину дня, бродя по району в поисках «изысканного места, чтобы навалить кучу».

– Вы в курсе, что я ваш начальник?

– Умоляю, я видел, с кем мы работаем.

– Постой, я хочу знать, где в итоге Томпсон… – Нина осеклась.

– Посрал?

– Ну кто не любит чистых туалетов?

В двух кварталах от офиса расположена гостиница. Если войти достаточно уверенным шагом, сказал Томпсон, никто не усомнится, что ты постоялец. Я взглянул на Нину. Она записывала это в телефон.

Мы выпили по бутылке, и Томпсон откланялся.

– Мне надо домой. Детки и все такое.

– Не знал, что у тебя дети, – удивился я.

– Четверо.

– Сколько им?

– Не думаешь же ты, что я помню возраст всех четверых.

– Помнишь, – сказала Нина.

– Я едва их имена помню!

Томпсон поблагодарил меня за выпивку, а по пути к двери выкрикнул:

– Моим детям шесть, восемь, тринадцать и шестнадцать!

Я пошел к стойке и вернулся за стол с двумя бутылками пива.

– Вообще-то мне хватит. Мне больше не нужно пива.

– О, ты уходишь?

– Нет, могу еще поболтать. Просто пить не хочу.

– Мне стоило спросить.

– Ничего, – ответила она. – А ты не хочешь пройтись?

– А как же пиво?

Нина уже надевала пальто и закидывала сумку на плечо.

– Да какая разница? Оно же бесплатное.

Смеркалось, и Нина не собиралась упускать ни лучика из остатков дня. Мы были недалеко от Брайант-парка. Могли прогуляться туда. Нина шла быстро, пробираясь сквозь толпу с грациозной агрессией, которой владеют лишь коренные ньюйоркцы. («Родилась и выросла», – сообщила она.) Она срывалась переходить улицу, когда еще не горел зеленый свет, совершенно не опасаясь летящих такси. Минимум дважды по дороге к Брайант-парку я думал, что погибну. Но Нина уложила двадцать минут пути в десять.

В Брайант-парке, как всегда, были толпы туристов. Нина окинула его хищным взором, заметила пустую скамейку и немедленно помчалась к ней, дернув меня за собой.

– Тебе нравится работать в «Фантоме»? – спросила она, когда мы сели.

– Ну, это работа.

– Но ты испытываешь удовлетворение?

– Никогда не испытывал «удовлетворение» на работе.

– Мои родители – профессора, историки. Сразу после университета они поступили в аспирантуру, там и познакомились. Они всегда занимались только наукой и всегда казались удовлетворенными – эмоционально, духовно. – Нина выдохнула. – Не знаю, как им это удается.

– А ты хорошо училась?

– На «отлично», – ответила Нина. Она сгорбилась на скамейке. – Но хорошо знать предмет еще не значит любить его.

Был теплый летний день, но когда солнце скрылось, подул легкий прохладный ветерок. Нина вдруг вздрогнула, почти яростно, и инстинктивно я положил руку ей на плечо и спросил, все ли хорошо. Конечно, все было нормально. Кожа у нее была мягкой, гладкой. Я чувствовал, как по плечу у нее побежали мурашки.

– Ты… что, обнимаешь меня?

– О, прости?

– Я думала, ты собираешься меня поцеловать?

– О. – Я отодвинулся. – А надо?

– Наверно, нет? Ты ведь мой начальник и все такое?

– Да, верно?

Все наши слова звучали с вопросительной интонацией.

– Будем поддерживать профессиональные отношения? – уточнила Нина.

– Наверно?

Я думал, что все же стоит ее поцеловать. Но в тот момент, хоть и краткий, но длившийся очень долго, я вспомнил про Джилл. И мы попрощались по-нью-йоркски, спросив друг дружку: «Тебе на какую линию?» Нам обоим нужна была ветка N. Нина направлялась на юг Манхэттена, а я куда подальше.

– Мы уже получаем треть верных ответов, – объявил Эмиль гордо на одной из планерок. – Знаю, предстоит еще много работы, но такими темпами, думаю, мы сможем достичь пятидесяти процентов через два месяца.

Он говорил об успехах своего алгоритма. Когда мы с Брэндоном начали каждую неделю сверять алгоритм с результатами службы поддержки, Эмиль часто конфузился, поскольку мало чем мог похвастаться. Но спустя несколько недель он стал потихоньку продвигаться вперед. Внезапно алгоритм показал 32 % успешных угадываний.

– Два месяца – это слишком долго. Каждый день мы платим команде из двадцати с лишним человек. Мы теряем деньги, – сказал Брэндон. – У тебя месяц, чтобы разобраться во всем.

Умом я понимал, что моя команда соревнуется против системы модерации Эмиля, которая со временем будет становиться только лучше. Однако первые результаты убедили меня, что у меня еще месяцы – может, даже год, – прежде чем она начнет поспевать за нами.

Эмиль, сияя, вышел из комнаты с ноутбуком под мышкой.

– Лукас, задержись. – Брэндон похлопал меня по плечу. – Мне жаль, что Эмиль продвигается так медленно.

Я хотел ответить, что все хорошо. Вообще-то, если бы Эмиль решил не продвигаться дальше, я был бы вполне счастлив.

– Знаю, тебе трудно, – продолжал он. – Вряд ли тебе доставляет удовольствие управлять такой толпой там, внизу. Но ты отлично справляешься.

Я поблагодарил Брэндона за похвалу и вернулся на этаж службы поддержки. В зале было тихо, разве что модераторы усердно стучали по клавишам, почти все сидели в наушниках. Я знал, что служба поддержки не в приоритете, но никогда не сознавал, насколько это временное место. Никаких украшений, даже растений. Я едва знал большинство нанятых мною людей, но подумал о том, что у них у всех есть счета и аренда, которые нужно оплачивать. И я за них отвечал.

Тем вечером я опоздал на встречу с Джилл в баре из-за задержки поезда в метро и обнаружил ее за столиком играющей в телефоне. Она жестом дала понять, что хочет показать мне что-то. Я подсел к ней на диван.

– Настоящая зараза, – сказала она. – Не могу прекратить играть.

Это была игра-головоломка. Решетка ярко расцвеченных блоков – при близком рассмотрении разные виды конфет, которые требовалось перемещать, чтобы собирать по три. Простая задумка, сложная в исполнении. Джилл дала мне попробовать. Она дошла до 67-го уровня. Я спросил, сколько тут уровней, и она пожала плечами, будто игра может продолжаться бесконечно и ей это неважно. Игра одновременно сводила с ума и радовала – какая-то идеальная алхимия приятных цветов и звуков, маскирующих систему, основанную на эксплуатации самой сильной склонности человеческого мозга к зависимости. Гениально.

– Мне стыдно, сколько времени я убила на это. И особенно стыдно за то, что я трачу деньги, лишь бы продолжать играть.

Тыкаясь в конфеты, я вспомнил кое-что.

– Я тебе говорил, что Марго была одержима «Пакманом»? Мы всегда ходили в тот захудалый бар только потому, что там стоит древний автомат с «Пакманом». И Марго заказывала пиво, разменивала пятидолларовую купюру на четвертаки и вставала перед ним, пока не напивалась настолько, что уже не могла играть.

Убедившись, что играю я ужасно, Джилл отобрала у меня телефон. Я наблюдал за тем, как расширяются у нее зрачки, пока она тыкает и смахивает.

– Почему «Пакман»? – спросила она.

– Она изучала его как программист. Поняла принцип, по которому призраки гоняют тебя по лабиринту. Игра разработана так, чтобы казаться легкой, хотя она довольно сложна. Люди должны пытаться победить снова и снова.

Джилл наконец отложила телефон.

– Это ведь очень грустно? – спросил я. – Что можно обманом вовлекать людей делать что-то до бесконечности.

– Люди ни за что не посвятят себя чему-то одному навсегда. Но готовы заниматься ерундой, пока ты их дурачишь, – выдала Джилл. – Как мои бывшие.

Когда я не рассмеялся, Джилл добавила:

– Это шутка.

Шутку я не распознал, но задумался. Если на это способна игра, то и я смогу. Водя за нос Эмиля, я могу продлить жизнь своей команде.

– Брэндон на работе всегда говорит: не проси разрешения, проси прощения.

– Идеология насильника.

– Что? – переспросил я. – Извини, мне нужно вернуться на работу.

Каждый решенный клиентский запрос сохранялся в базе данных, которая скармливалась алгоритму Эмиля. Чем больше решенных запросов, тем точнее будет алгоритм. И в какой-то момент данных окажется достаточно, чтобы алгоритм смог автоматизировать процесс.

Но что, если слегка изменить данные? Если система Эмиля станет поглощать ложную информацию, то будет обучаться на основе ложных событий. И вместо того, чтобы улучшаться, откатится назад.

Когда я вернулся в офис «Фантома», все уже ушли. Еще мерцали заставки на мониторах компьютеров, которые работали круглые сутки. Я проводил почти все время на этаже службы поддержки, но на главном этаже за мной сохранились стол и компьютер. Я не пользовался им много недель.

План был прост: изменить статус нескольких сотен случайных запросов, чтобы запутать алгоритм Эмиля. Система пыталась найти закономерность в десятках тысяч пользовательских запросов, которые мы решали. Если мне удастся внести в итоговые решения элемент случайности, система не сможет обнаружить принцип, которым мы руководствовались. Успехи Эмиля пойдут на спад, а люди в службе поддержки не потеряют работу. Но мое вмешательство должно быть хаотичным насколько возможно – нужно внести в систему человеческую непредсказуемость.

Мне пришло в голову, что Эмиль может что-то заподозрить, если точность его алгоритма резко упадет. Но скорее всего, он будет винить себя, а не данные. В отличие от людей, данные нейтральны, данные непогрешимы, голые цифры никогда не бывают корыстны.

И на каком-то уровне программисты правы насчет данных. Но ведь есть люди.

Когда я приехал к Джилл, то обнаружил, что она готовит… что-то.

– Не думала, что ты вернешься так быстро. А еще я не думала, что эта хрень так затянется. Я надеялась закончить до твоего прихода.

Она выглядела слегка измотанной – беспокойно металась между большой кастрюлей и сковородой на плите.

– Что ты готовишь?

– Пасту. – И пояснила: – Спагетти.

– Ну, пахнет отлично, – откликнулся я, ведь это и полагается говорить.

Я предложил помощь, но Джилл заявила, что у нее все под контролем. Я заметил, что лук она накромсала здоровенными ломтями. А паста определенно кипит уже слишком долго. И сомневаюсь, что она сначала посолила воду. Но все же я оценил ее жест. Обычно готовил я, и мне это вполне нравилось. Но каждому полагается выходной.

– Что тебе нужно было сделать на работе? – спросила Джилл.

– Да так, неинтересная ерунда.

Джилл, похоже, задело мое нежелание рассказывать.

– С кем ты разговариваешь?

– В смысле?

– Ну, когда ты думаешь о чем-то, взвешиваешь решение, – она перевела взгляд со спагетти на меня, – с кем ты это обсуждаешь?

– Ты хочешь, чтобы это была ты?

– Нет, необязательно. Но должен же быть человек в твоей жизни, с которым ты общаешься по-настоящему.

– Ну, раньше это была Марго, – ответил я. – Очевидно.

Джилл вернулась к готовке, но вопрос напрашивался сам собой.

– Вы с Марго не были парой?

– Ты уже спрашивала это в вечер нашей первой встречи. Нет, мы не были парой.

– И ни разу не перепихнулись?

– Ни разочка.

– И ты об этом даже не думал?

– Ни-ког-да. – Настойчивость Джилл пробудила во мне раздражение. И злость.

– Хотя ты ей восхищался, говорил с ней обо всем и хотел быть с ней рядом постоянно.

– К чему этот допрос?

– Ты явно одержим Марго, и мне трудно поверить, что мысль о том, чтобы переспать со своей красивой подругой, никогда не приходила тебе в голову.

– Лишь потому, что она привлекательна…

– Она была красивой.

– Ладно, согласен, Марго была красива. К чему ты ведешь?

– Я просто не верю, что ты не был влюблен в нее.

– Конечно, я был влюблен! Но что, если я могу любить кого-то и не желать его оттрахать? Люди вечно твердят, что романтические отношения – это больше чем дружба. Но что, если дружба – куда более глубокая связь? Что, если близость не требует физического контакта? Что, если в действительности лучше без него? Что, если есть люди важнее тех, с кем мы спим?

– Очень странно говорить такое человеку, с которым спишь, – заметила Джилл.

Даже сейчас я не мог объяснить это ей. Она не понимала, что было у нас с Марго. Не могла даже вообразить.

– Просто ты постоянно твердишь про Марго, – сказала Джилл, – но в твоих рассказах она больше похожа на памятник, чем на человека.

– У тебя лук горит.

– Что?

Я указал на дымящуюся сковородку.

– Блядь!

Я надел пальто и сказал, что схожу в магазин за луком. Вернувшись, показал ей, как резать лук – сначала на полумесяцы, потом длинные вертикальные разрезы, подталкиваем лук под нож, чтобы он не рассыпался. Она снова заявила, что ей не нужна помощь. Так что ужинали после десяти. Спагетти оказались хороши, хотя в соусе не хватало соли.

– Ты бы сказал, если бы тебе не понравилось? – спросила Джилл.

– Конечно, – ответил я, вероятно соврав.

Каждый четверг в шесть вечера группа из четырех программистов собиралась в одном из конференц-залов «Фантома», чтобы сыграть в настолку. Меня поражало их постоянство.

Но как-то один из игроков выбыл. Брэндон забрал его с собой в Сан-Франциско, где встречался с инвесторами – обсудить следующий этап финансирования. И меня позвали на замену. Я нехотя согласился.

Хуже, чем слушать, как кто-то объясняет правила настольной игры, может быть лишь одно: когда их объясняет серверный администратор.

– Какова моя цель в этой игре? – спросил наконец я, устав слушать нудеж.

Игроки рассмеялись, будто впервые признавая, что конечная коллективная цель, слагаемая из раскладки картонных шестиугольников, игральных карт и набора деревянных фишек, не самоочевидна. Темой игры был необитаемый остров. Вы, первооткрыватель, должны заселить его – и не просто заселить, а сделать это лучше других игроков. В идеале цель – набирать очки, которые получаешь за постройку деревянных домиков. Домики можно построить, имея ресурсы. Ресурсы даются за постройку домов в определенных местах. Закольцованная логика. Программистам нравилась игра, поскольку она представляла собой замкнутую систему, в которой они могли состязаться.

Я играл кое-как. Мои слегка раздраженные соперники снова и снова поясняли мне правила. Но когда я начал понимать, как все работает, дело пошло веселей. Я обретал контроль над ситуацией. Спустя пару часов игра закончилась, и я здорово продул, но ощущал удовлетворение от того, что уже почти уловил ее основные принципы. Было уже больше восьми, и в офисе никого не осталось. Мы пошли на второй круг.

Мы уже выпили по шесть или семь банок пива, когда приблизились к финалу второго кона. Я опять проиграл, хотя кое-какие мои ходы и удивили знатоков. И мне было весело, как ни странно. Не знаю, почему я думал, что мы с Марго единственные, кто брюзжит из-за Брэндона и Эмиля. Что ж, у этих парней хватало претензий к Брэндону, и побольше, чем у нас, – правда, не столько насчет его зазнайства, сколько в связи с направлением развития компании. Скотт, который работал в «Фантоме» дольше всех (еще до того, как возникло само название), заявил, что нельзя потворствовать инвесторам ради финансирования. Неужели мы действительно хотим создать сервис для подростков, лишь бы ублажить венчурных капиталистов? Том был с ним не согласен. Он считал, что идеалистическая миссия «Фантома» провалилась, но пользователи нащупывают новое и даже более интересное применение сервису. Нам повезло, что подростки, подыграв, дали нам жизнеспособный проект. Джош, напротив, сомневался, что мы когда-нибудь сможем зарабатывать на подростках. Как только мы пытались построить бизнес на них – поощряли, а затем вынуждали их платить, – они массово мигрировали на другой, бесплатный мессенджер. И вообще однажды нас обчистят: кто-нибудь профинансирует схожий сервис с помощью венчурных капиталов, а мы останемся с носом.

– Не знаю, – сказал Скотт. – А ты что думаешь, Лукас?

Я удивился, что их интересует мое мнение. Попытался увильнуть.

– Если честно, я слабо разбираюсь в технологиях, чтобы понимать, что хорошо для «Фантома».

– Никто из нас не разбирается, – заявил Том. – В смысле, Брэндону всего двадцать четыре года, а он уже директор.

Джош поддакнул:

– Ты в службе поддержки. Ты целыми днями общаешься с пользователями. Возможно, ты лучше всех в компании понимаешь «Фантом».

– Я читаю жалобы, но никогда не встречал людей, которые используют «Фантом», – ответил я. – И сам никогда не пользовался.

Я вынул свой телефон-раскладушку.

Джош рассмеялся. Том сказал мне, что я нелеп. Скотт уверил, что компания купила бы мне смартфон.

– Кто-нибудь обменяет руду на пару овец? – спросил я.

Желающих не нашлось.

Какой поступок Марго особенно тебя удивил?

Как-то мы ехали в метро, и напротив нас сидела женщина и читала книгу, ничего вокруг не замечая. Высокая, красивая, белая. С виду – модель, но, может, так только казалось. А рядом с ней сидел мужчина средних лет, совершенно неприметный – пока не достал свой член. И не начал дрочить. Я никогда не думал, что смогу сказать, что некто дрочит «деликатно», но орудовал он в самом деле настолько незаметно, что женщина рядом с ним не замечала его манипуляций. Она продолжала читать.

Марго тут же разоралась. «Спрячь своего вялого, гондон вонючий!» Что-то в этом духе. В вагоне наступила тишина. «Спрячь! Засунь себе в штаны, больной урод!» Тут женщина вскочила, и все уставились на извращенца, который пытался запихнуть член в штаны. «Нашел место!» И тут поднялся хохот. Весь вагон так и покатывался со смеху, хотя происшествие было отвратное. Марго удалось разрядить обстановку. Поезд подъехал к станции, и мужик сбежал, буквально поджав хвост.

Красавица поблагодарила Марго, та отмахнулась – мол, нет проблем. Какой-то чувак бросился было вслед за мужиком, Марго остановила его, крикнув, что не надо заморачиваться, оно того не стоит. Позволив извращенцу бежать, Марго спасла всех участников ситуации.

А самый злой поступок Марго?

Зачем тебе это знать?

Не бывает человека без недостатков. Я хочу полный портрет Марго, а не ее идеализированную версию.

Не пойми меня неправильно. Она бывала злой. Но никогда намеренно, понимаешь? Я не могу вспомнить ни одного случая, когда Марго специально вела себя как сука. Но порой она бывала жестокой. В основном когда напивалась. Перебрав виски, она могла начать лупить тебя по больному месту, просто потому что могла. Она, стоило ей только захотеть, могла четвертовать человека, освежевать его – с помощью слов. Это была ее мутантская суперспособность, как в «Людях Х», – способность уничтожить человека. Но она держала это при себе. Ты когда-нибудь читала «Людей Х»?

Нет. Я думала, это фильм.

Сначала была серия комиксов. Но неважно. Там есть персонаж, Джин Грей, мощная ясновидящая. Она сильнее даже Профессора Х.

Кто такой Профессор Х?

Тоже ясновидящий, раньше был сильнее всех. Неважно. Важно, что теперь Джин Грей сильнее.

Ладно, и…

Но происходит трансформация, и Джин Грей оказывается во власти своих сил. Теперь она Черный Феникс.

Погоди, я не…

И внезапно самая сильная ясновидящая становится другим человеком, способным уничтожать целые галактики. Она угроза космического уровня, даже страшнее Галактуса. Знаю, ты не в курсе, кто это, но его называют Разрушителем миров. Так что Феникс теперь опаснее РАЗРУШИТЕЛЯ МИРОВ.

Так Марго, напившись, превращалась из Джин Грей в Темного Феникса. И в такие моменты была злой?

Что?

Я просто пытаюсь понять твою мысль.

Нет, просто Марго была очень умной, умнее всех. И очень резкой на слова. Могла уничтожить тебя ими в любой момент. Но обычно она это из себя не выпускала. Но в редкие моменты, слегка перебрав, она переставала себя контролировать и эта сила вырывалась наружу.

И тогда она становилась Фениксом?

Да, это я и имел в виду. Это метафора. Как бы.

Ты понимаешь, что задача метафоры – прояснить мысль?

Верно.

И ты выбрал систему координат, в которой я совершенно не ориентируюсь.

Все равно это несовершенная метафора. «Сага о Темном Фениксе» заканчивается тем, что Джин Грей внезапно обретает контроль над своим телом и жертвует собой, чтобы спасти друзей и Вселенную.

Думаешь, так и поступила Марго?

В каком смысле?

Пожертвовала собой?

Что? Нет. Почему ты так говоришь?

Ну, обстоятельства ее смерти туманны.

Она была пьяна, и ее сбила машина.

Похоже, она сильно набралась.

Да, но это никогда не было проблемой.

Тогда вряд ли Марго… решила выйти на проезжую часть.

Я сказал, что это плохая метафора. Ты должна понять: Марго была счастливее пьяной. Порой злой, конечно, но обычно ей было весело, легко. Так она расслаблялась.

А тебе для такого нужно много выпить?

Возможно. Да. Нет, вряд ли. В отличие от Марго, я не слишком-то хорошо функционирую после нескольких бутылок пива. Больше, чем нескольких. Гм. Мы закончили с этим упражнением?

Да, это был мой последний вопрос.

Ладно. Ладно. Прости, что разозлился.

Ты пьян, и она тебе небезразлична. Бывает. Вообще-то у меня еще один вопрос.

Какой, Джилл?

Думаешь, ты знал Марго лучше других?

Я думал, что да. Но, кажется, я просто хотел в это верить. Можно проводить с человеком все свое время и все же не знать его досконально. Ты знаешь лишь то, что тебе показывают. И даже то, что тебе показывают, даже это ты не понимаешь в тот момент. И не поймешь, пока не станет слишком поздно.

ПОПУЛЯРНОЕ_РЕШЕНИЕ.WAV

Трибунал пришел к заключению: человечество не достойно спасения.

Дебаты были цивилизованными, разумеется, но долгими – к тому моменту они длились уже много лет. Даже десятилетий. Совет умнейших представителей Земли, посланцев от каждой страны, был призван наблюдать за планетой с «Цитадели», гигантской космической станции, которая являла собой венец развития всех современных технологий и человеческих усилий. Она невозмутимо вращалась вокруг Земли, точно нравственный судия человека.

Эта отдаленность ощущалась очень странно. Наблюдение из холодного мрака космоса должно было прояснить человеческие стремления. Но ничто на Земле не казалось теплее и добрее смерти. Эта истина угнетала больше, чем пребывание в космосе. Одно дело, когда людей настигала болезнь. Эпидемия становилась общим врагом, который сплачивал мир посредством науки и сотрудничества. И следить за происходящим, даже с учетом огромных людских потерь, было приятно. Человечество способно объединиться в период кризиса. Доминирующая структура общества ломалась перед необходимостью выживания. Оказалось, что угроза истребления пробуждала лучшее в людях.

Но болезни – не созданная человеком проблема, а все остальное – да. Вообще-то похоже, что эпохи процветания вызывали больше неравенства. Богатство порождало бедность, несправедливость разжигала войну. Людям нравилось убивать друг друга, чтобы возвыситься. Это единственное, что человеческие существа способны делать эффективно.

Поначалу трибунал был не просто формальностью. Он оценивал политические вопросы с позиции сторонних наблюдателей, которых никак не затрагивали земные последствия. Предполагалось, что абсолютной нравственности можно достичь через полную объективность. За столетие, прошедшее с тех пор, как члены трибунала поднялись на «Цитадель», они редко соглашались в чем-либо. В итоге их советы по большей части игнорировались, а их существование превратилось в условность. Но лишь в одном они все сходились: дела на Земле плохи.

Земля сгорает. Каждый год глобальная температура поднимается на три градуса. Солнце обрушивает свои лучи на планету, и они пробиваются сквозь остатки атмосферы, уничтоженной всего парой веков вредных выбросов. Ах, «выбросы» – какой чудный эвфемизм, когда в действительности мы имеем в виду последствия жизнедеятельности человечества.

Всего через десять лет Земля станет необитаемой. Раскаленной. Никакой урожай не вызреет. Океаны высохнут. Человеческая жизнь, какой мы ее знаем, перестанет существовать.

Но это будет медленная смерть. Годы засухи, голода, страданий. Ужасно. И трибунал принимает решение. Он задает координаты для столкновения «Цитадели» с Арктикой. Удар вызовет приливную волну, которая поглотит Землю, утопив всех людей до одного.

(Марго рыгает.)

И это последний великий поступок человечества: взять дело в свои руки. Кто знает? Может, великое вымирание вновь пробудит лучшее в людях. И они уйдут красиво.

(Марго рыгает еще громче.)

Хехехехехехехехехе

VI

Кадры

Я недооценивал живучесть жестокости. Как и все мы. В службе поддержки работало уже почти сорок человек. На этаже не хватало места. Система Эмиля тоже работала, несмотря на мои попытки затормозить ее развитие. Она начала помечать подозрительные сообщения, создавая отдельную очередь. Но как бы мы ни ускорялись – задействовав людей или технику, – все равно оставалось слишком много жестоких и едких фраз, которые требовалось рассмотреть. Чем больше усилий мы прикладывали, тем больше, казалось, становилась проблема.

Если кто-то травил другого пользователя «Фантома», мы блокировали его аккаунт после трех предупреждений. Но этот человек просто создавал новый аккаунт и начинал заново, с чистого листа. Я предложил затруднить процедуру создания нового аккаунта – может, прикрепить учетный профиль к номеру телефона или электронной почте, но эта идея тут же была отвергнута Брэндоном, поскольку противоречила самой концепции «Фантома», ориентированного на тех, кто захочет анонимно изменить мир. Разоблачители корпораций, журналисты-расследователи. Брэндона не волновало, что за два года этот добродетельный народец так у нас и не появился.

Правда заключалась в том, что «Фантом» по-прежнему в основном использовался злыми подростками. Но инвесторов не волновали наши проблемы. Единственной мерой успеха – и условием для продолжения финансирования – оставалась вербовка новых пользователей. Требовалось показать, что «Фантом» растет. Любая задержка роста – это сигнал, что что-то перестало работать, а значит, пришло время перекрыть краник с деньгами.

Между тем мы учились лучше распознавать оскорбительные фразы, а пользователи находили новые способы обойти модерацию. Поскольку «Фантом» не поддерживал отправку фото, они начали отправлять ссылки на изображения. И если раньше мы могли вводить отдельные слова в черный список, то ссылки путали нам карты. Люди рассылали фотографии жестоких военных преступлений. Откровенно порнографические изображения. Разнообразную свастику.

Нина первой обнаружила, что происходит со ссылками.

– Так наши пользователи – нацисты? – спросил я.

– Нет, им просто нравятся нацистские изображения, – уточнила она.

– А в чем разница?

– Большинство этих детей не знают, кто такие нацисты. Они просто знают, что нацисты – некий предельный образ зла. Нацисты страшные и плохие даже без знания о таких штуках, как Холокост.

– О таких штуках, как Холокост, ха, – отозвался я. – Ага.

– Не умничай, – сказала Нина, ткнув меня локтем в плечо.

Мне пришлось признать ее наблюдательность, хотя это было неприятно. Эти бестии разобрались, как мы отслеживаем сообщения, и нашли новый способ выплескивать свою агрессию.

Нина предложила руководство для модерации – подобное тому, что мы написали для угроз насилия. Я быстро пролистал распечатанный текст.

– Это… превосходная работа, – сказал я.

– Спасибо, – ответила она. – Я очень старалась ради тебя.

– Это хорошо, потому что я…

Я осекся. Нина улыбалась, ожидая моего одобрения. Я хотел сказать ей, как меня поразила ее работа, как вдумчиво она отнеслась к тому, что, в каком-то смысле, я только начал понимать. Но лучшее, что я мог сделать для нее, это отнести отчет наверх, Брэндону.

– Куда ты? – удивилась Нина.

Помахав ей отчетом, я ответил:

– Все это впустую, пока Брэндон не подпишет.

Пока мои родители не открыли мини-гостиницу, отец работал шеф-поваром в японском ресторане в торговом центре. Это была одна из многочисленных франшиз по приготовлению тэппанъяки, в которых гостей рассаживали вокруг хибати. Главная изюминка этих ресторанов заключалась в том, что шеф-повар готовил еду на глазах у гостей, жонглируя ножом и рассказывая шутки. И ужин, и представление.[27][28]

Сеть основал в 1960-х японский борец, которого дисквалифицировали на Олимпиаде за драки со спортсменами из его же команды. Он добился большего успеха как ресторатор, чем как спортсмен. Как и со всякой незападной едой, назначить для блюд японской кухни достойные цены было невозможно – и не имеет значения, насколько она качественная. Этническую кухню, особенно в те годы, американцы считали дикарством. Стряпней, которую готовят люди низшего сорта, так что она и стоить должна дешево. Но рожденный в Токио борец сообразил, что чуждость можно побороть тягой к экзотике. Удивить публику диковинным очарованием Востока, и люди будут за это платить.

Отец мой, разумеется, не японец, но хозяева этого не знали. Азиат, и ладно. Все шеф-повара брали псевдонимы, распространенные японские имена: Хару, Юки, Харуки. В шутку, которую понимал только он, папа выбрал Сони, что, конечно, никакое не японское имя. Хозяева часто говорили, что им нравится телевизор «Сони», будто отец отвечал за эту высококачественную технику – как тезка. Он кланялся и говорил, изображая японский акцент: «О, спасипо, спасипо».

Чтобы сымитировать акцент, он пересматривал свои любимые фильмы с Брюсом Ли, где японцев оклеветали, навесив на них ярлык в виде коварного бизнесмена мистера Судзуки. Помню, когда я был маленьким, отец смотрел фильмы с этим персонажем, пока упражнялся орудовать ножами. Он стремительно рассекал жареные креветки, а потом бросал их в карман рубашки или поварской колпак. Складывал ломтики жареного лука в форме вулкана. Сверху лил масло. «Огонь!» – кричал он, поджигая масло, и пламя вырывалось наружу. Я аплодировал.

Он выполнял эти трюки изо дня в день. Его удивляло, что люди не раз возвращались в ресторан, ведь его шоу не менялось. Но платили хорошо, рабочий день был умеренный для повара. Его не волновало, что он выдает себя за японца. Сомневаюсь, что он задумывался об этом, даже когда имитировал другой акцент. Это был редкий случай, когда мой отец, иммигрант из Вьетнама, мог воспользоваться своей внешностью. Какая разница, что люди считали, будто его зовут Сони?

Некролог борца появился в газете за год до моего переезда в Нью-Йорк. Он умер от пневмонии. Но он не только создал империю прибыльных японских ресторанов – его все же приняли в зал славы, а еще он запустил порножурнал, недолго участвовал в гонках на моторных лодках и стал отцом девятерых детей. Одна дочка стала знаменитой моделью, а сын – знаменитым, но посредственным диджеем. Он воплотил идеал американского мужчины: спортсмен, бизнесмен, сорвиголова, отец, ловелас.[29]

В газетной статье написали, что борец познакомил Америку с японской кухней. Сомнительное утверждение, в его сети на хибати готовили обычный стейк, только вымоченный в соевом соусе, но капелька правды в этом все же есть. В отличие от остальной азиатской кухни, будь то китайская, корейская или вьетнамская, японская считается высокой. Ее уважают, почитают. На ней можно по-настоящему заработать. Куда уж круче для Америки?

После трех одинаковых недель подряд – бар, ужин, работа над рассказами Марго – Джилл начала потихоньку сходить с ума.

– Я весь день пишу в квартире, потом приходишь ты, и я снова пишу. Мы можем погулять? Повидаться с друзьями?

У меня не было друзей. У Джилл тоже их было мало. И мы решили встретиться с ее бывшей соседкой по квартире, у которой появился парень. Они тоже давно никуда не ходили. Ужин и выпивка, должно быть просто – даже весело. Мне не очень-то хотелось куда-то идти, но любопытно увидеть друзей Джилл. Она почти не упоминала людей, с которыми общается.

Ресторан, который они выбрали, был как раз из нью-йоркской сети тэппанъяки.

Он напомнил мне ресторан, в котором работал папа, только этот был больше и многолюднее. Мы прибыли рано, и нас усадили первыми. Я сказал Джилл, что мой папа был шеф-поваром в одном из таких заведений. Она спросила, не неприятно ли мне здесь есть. Я ответил, что нет, но поблагодарил за вопрос.

Друзья Джилл, Джеки и Джереми, опоздали.

– Простите, поезд, – сказал Джереми. Он крепко пожал мою руку.

– Рада знакомству, Лукас, – сказала Джеки, неожиданно обняв меня.

Она заявила, что Джилл обо мне не рассказывала. Шутка?

Джеки и Джереми оказались красивой белой парой. Оба приехали прямо с работы и были нарядно одеты – интеллигентно, в некотором роде консервативно, своеобразный коннектикутский шик. Он – в накрахмаленной рубашке идеального покроя, нежнейшего голубого оттенка. И в чопорном костюме, строгость которого чуть смягчал клетчатый платок, выглядывавший из нагрудного кармана. Она была одета с легкой модной небрежностью: блейзер с закатанными рукавами – такой обычно носят после работы. Мы с Джилл, как люди, работающие из дома и в стартапе без дресс-кода, об одежде не подумали и пришли в футболках, джинсах и старых кедах.

Может, потому, что мы вообще тихие, за обедом болтали в основном Джеки и Джереми. Рассказывали о работе, какая работа тяжелая и как много они работают. Но кое-что у них все же отличалось. Джеки занималась связями с общественностью и туманно отзывалась о трудных клиентах; Джереми, насколько я понял, специализировался на финансах, но точнее выяснить не удалось, кроме того, что деньги крутились значительные.

– Джереми так много путешествует, что иногда предпочитает спать сидя.

– Верно. Иногда я сплю в гостиной на диване с дорожной подушкой для шеи. Я порой очень странный.

– Ты просто слишком много работаешь, дорогой.

– Надо зарабатывать для моей девочки.

Они поцеловались, и Джилл посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, в которых читались ужас и отчаяние.

– Знаете, папа Лукаса был шеф-поваром в одном из таких ресторанов, – сказала она.

– О, неужели? – отозвался Джереми.

Я кивнул.

– Круто, – сказала Джеки.

Я кивнул.

У Джеки и Джереми внезапно пропали все слова. Джилл, возможно смущенная своей фразой, спросила, посмотрел ли я уже меню.

Мне это было не нужно. Я знал все блюда.

Шеф-повар выступил безупречно, и все трюки были в точности такими же, какие выполнял мой отец двадцать лет назад. Он подбрасывал креветки, сооружал вулкан из лука. Джереми все пытался заговорить с шефом. Джеки требовала «бомбы саке» – не столько напиток, сколько ритуал запугивания новичков. Она объяснила: нужно поставить рюмку саке на две палочки над бокалом пива. Затем все вместе бьют по столу, пока рюмка не опрокинется в пиво, и тогда нужно выпить как можно быстрее. Джилл возражала, но Джеки убедила нас, что это весело. Когда пришел официант, Джеки показала четыре пальца, чтобы он ничего не перепутал. Официант извинился и указал на табличку над баром: НИКАКИХ БОМБ САКЕ.

Когда пришел счет за стейки, Джереми настоял, что заплатит он. А потом они с Джеки уговорили нас пойти пить дальше. За углом вроде как находился отличный бар.

В баре Джереми поинтересовался, где я работаю, – первый вопрос, который он задал мне за весь вечер.

– Нихрена себе! Я все время пользуюсь «Фантомом». Отличный сервис. Вы круто работаете.

– О, спасибо, – ответил я. Впервые я встретил кого-то не из своей компании, кто использовал «Фантом». – Все очень стараются, так что приятно слышать, что наш мессенджер нравится.

– Нравится? Да я его обожаю. Исчезающие сообщения – это же класс. Гениальная идея. Ты сам придумал?

Я ответил, что нет, но Джереми продолжил рассыпать комплименты. Чрезмерные, лицемерные. Тактика продавца, как мне показалось, но я не понимал, что он продает.

Джеки вмешалась:

– Если вы будете обсуждать работу, я хочу еще выпить.

– Я быстро. Просто хочу задать Лукасу пару вопросов. «Фантом» – это так круто.

Джеки вздохнула.

– Я закажу всем выпить, но расплачусь твоей картой.

Джереми открыл кошелек и выудил кредитку. Бледно-зеленую, с надписью КОРПОРАТИВНАЯ.

– Будешь платить этим?

– Да, разговор с Лукасом о «Фантоме» – это… исследование будущих возможностей инвестирования. – Джереми сам рассмеялся.

– Идем, Джилл. Поможешь принести. – И они начали протискиваться сквозь толпу к бару.

– Никому не скажешь? – спросил Джереми. Я ничего не ответил, но он продолжил: – Признаюсь: я использую «Фантом», чтобы трепаться с одной девчонкой. Идеально. Сообщения просто исчезают. Джеки никогда не узнает об этом.

Странно, как быстро Джереми доверил мне эту информацию. Еще более странно, с какой готовностью он ее сообщил, думая, что меня это впечатлит. Я с тревогой ждал, что он попытается дать мне «пять», и тревога лишь возрастала, поскольку этого все не происходило.

– Мои разговоры в «Фантоме» – это проявление свободы. Можно нести самую грязную, непристойную хрень. Настоящие, глубокие, первобытные человеческие эмоции, ведь тебе за это ничего не будет. А если кто-то попробует возразить, то какие у них доказательства? Их слово против моего. А вы добавите возможность отправлять фото? Ведь сейчас это только текст. Вам нужно быстрее добавлять фото, верно? «Фантом» станет тогда идеальным для секстинга.

Меня подмывало сообщить ему, как эту проблему обходят другие – отправляют ссылки на изображения запрещенной свастики. Но Джереми не давал мне и слова вставить. Он все трепался и, похоже, был докой в секстинге. Кандидата в мэры Нью-Йорка недавно задержали – всей его карьере и будущему конец, – потому что его поймали на сексуальной переписке. Если бы он пользовался «Фантомом», утверждал Джереми, он бы еще баллотировался.[30]

– Мы не для этого создавали «Фантом».

– А для чего же тогда?

– Предполагается, что самоуничтожающиеся сообщения позволят людям совершать смелые поступки, без опасения оставить документальные свидетельства, – например, рассказать о нарушениях в корпорации или правительстве; наш мессенджер для разоблачителей или журналистов под прикрытием. – Я впервые защищал «Фантом», и меня тошнило от самого себя, ведь я говорил как Брэндон, упражняющийся в подаче своей задумки.

Джереми фыркнул.

– Но сколько разоблачителей и журналистов пользуются «Фантомом» по сравнению с мужиками, ведущими сальные беседы с цыпочками?

– Если честно, наши пользователи – в основном подростки.

Это его заткнуло. Джеки и Джилл вернулись с четырьмя бокалами пива. Я быстро осушил свой и помог Джилл допить ее.

– Прости, Джереми был… омерзителен.

Я убедил Джилл, что он вполне ничего. Что я неплохо провел время.

– Не нужно притворяться, – сказала Джилл. – Особенно учитывая, что ты не умеешь скрывать, когда тебе кто-то неприятен.

– Ты меня не знаешь. Может, я люблю, когда мне читают лекцию о… рынках.

– Бизнес-транзакциях.

– Инвестировании.

– И позволь рассказать тебе про мои бонусные баллы «Старвуд».[31]

– Будет забавнее, если представить, что «Старвуд» означает «космический стояк».

Я не ожидал, что меня поцелуют сразу, как только я произнесу «космический стояк», но это случилось, и мы начали обжиматься на улице. Джилл снова извинилась, что вынудила меня провести вечер с Джереми. Может, лучше всего люди сближаются, когда могут вместе кого-то ненавидеть.

Той ночью я ночевал у себя, так что смог приехать на работу раньше всех. Поискал аккаунт Джереми в «Фантоме». Потребовалась минута, чтобы удостовериться, что это нужный мне Джереми, но когда я просмотрел его историю сообщений – эту возможность создала команда Эмиля, – все стало очевидно. Теперь, когда все сообщения архивировались в базе данных «Фантома», я мог проверять переписки пользователей. Для нужд службы поддержки, но этот случай мне казался оправданным. Джереми не шутил. Он на полную занимался сексом по переписке с некоей Лили:

Дж: детка, ты так меня возбуждаешь

Дж: что я с тобой только ни сделаю

Л: я от тебя вся влажная

Л: скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала

Дж: пососи мои яйца, детка

Л: ладно, давай

Л: я хочу, чтобы ты вошел в меня

Л: хочу чувствовать в себе твой твердый член

Дж: я тоже хочу в тебя войти

Дж: но сначала пососи мои яйца

Л: ладно ладно сосу твои яйца

Я распечатал весь этот трёп. После чего попросил у Джилл адрес Джеки. Она удивилась, но я сказал, что обещал Джереми рекламную продукцию «Фантома»: майку, стикеры, такое. Джилл, казалось, не слишком поверила, но сдала мне адрес их квартиры в Верхнем Ист-Сайде.

Забавно, трудней всего оказалось найти конверт и марки. Я хотел пояснить, что это тайная переписка Джереми, но раздумал. Джеки поймет, что это, или, по крайней мере, спросит Джереми.

Бросил конверт в почтовый ящик, и тут мне пришла в голову мысль: «Как давно я отправлял кому-то письмо?»

После серии сбивчивых интервью для журналов, призванных пробудить интерес инвесторов, с Брэндоном наконец начали встречаться люди, которые прежде отказывались от удовольствия выслушать его заманчивое предложение. Но внимание к «Фантому» вызвало и волну критики. Спустя две недели после того, как Эмиль начал работать над новым алгоритмом, ранним утром на меня обрушился шквал писем от Брэндона, в которых он требовал, чтобы я немедленно прибыл в офис.

– Я писал тебе раз десять, – сказал он, когда я вошел.

– У меня нет смартфона. – Я потряс в воздухе складным телефоном. – Мне можно писать СМС и звонить.

Брэндон едва взглянул на него, пригласил меня жестом в конференц-зал и на своем ноутбуке открыл статью о фотографии, которую мы подвергли цензуре. Публикация, в которой не содержалось комментария от нас, называлась «Существует ли в “Фантоме” цензура личных сообщений?».

Очевидно, журналист пользовался «Фантомом», одно из его сообщений было помечено как сомнительное, и его удалили.

– Люди не должны узнать, что мы это делаем, – сказал Брэндон. – Это уничтожит репутацию компании.

Я и так знал, что наша модерация не вполне честная. Конечно, мы обновили условия соглашения, чтобы прикрыть себе задницу юридически, но написано все было намеренно расплывчато и туманно.

И все же наше руководство по модерации не могло оставаться тайным вечно, особенно учитывая, как много через нас проходило временных работников. Все они подписывали договор о неразглашении, но отслеживание утечек информации и судебные тяжбы привлекли бы еще больше лишнего внимания.

Брэндон был вне себя, расстроен и встревожен как никогда прежде. Он мерил шагами комнату. Бешено размахивал руками, чем напомнил мне комиков, которые предваряют жестами шутку, только вот Брэндон орал. Я пытался сдерживать смех. Я понимал опасность ситуации. Но наблюдать за Брэндоном, когда он не в духе, всегда было уморительно.

– Нас вынудили откликнуться на проблему кибертравли, и мы нашли способ решить ее. Что еще нужно этим людям?

Неясно, кого Брэндон имел в виду под «этими людьми». Я пытался успокоить его, сказал, что проверю записи и разберусь, что случилось.

– Черт, это тупой алгоритм Эмиля, – вспомнил Брэндон. – Он хотел проверить его наравне с твоей командой, доказать, что тот не хуже человеческого суждения. Мне не стоило на это соглашаться.

– Погоди, алгоритм Эмиля активен? Я думал, он еще тестируется внутри компании.

Тот самый алгоритм, который уже две недели ест испорченные данные. Теперь понятно, откуда ноги растут.

– Мы подключили его несколько дней назад. Хотели собрать данные в течение недели и проверить результат. Прости, что не сказали тебе, но Эмиль настоял. Дескать, если ты узнаешь, то можешь изменить работу команды модераторов, и эксперимент станет ненаучным.

– Я рад, что «научность» теста оказалась важнее доверия, – огрызнулся я.

Меньше всего меня беспокоила расстановка сил в офисе. Но внезапно у меня появился козырь. И я ощутил желание побыть в новой роли – вести себя как можно более самоуверенно.

Брэндон извинился. Он признал ошибку, чего никогда прежде не делал. И я дал ему выговориться: опубликованная статья – неполная, молодого и неопытного автора, не представившего никаких реальных доказательств, что «Фантом» подвергает сообщения цензуре, даже если это и правда. Но она натравит на нас настоящих журналистов с опытом расследований, имеющих авторитет в серьезных изданиях, и они докопаются до истины. А это самое плохое, как считал Брэндон. Правда на их стороне. «Фантом» скомпрометировал себя как сервис. Публично он декларировал одни ценности, а тайно и эгоистично придерживался других. Люди не потерпят того, как компания обращается с личными данными пользователей. Их взбесит подобное лицемерие.

Я невольно удивился тому, что хотя Брэндон буйствовал (опять-таки, громко и уморительно), он быстро предвосхитил действия прессы. Я надеялся, что он ошибается, но умом понимал, что он прав.

Сквозь стеклянную дверь конференц-зала мы оба заметили Эмиля.

– Иди сюда сейчас же! – заорал Брэндон.

Эмиль рванул к нам, даже не сняв куртку или рюкзак.

Брэндон приказал мне разобраться в том, что же все-таки случилось. Я направился вниз.

Почти все в службе поддержки уже пришли на работу, но в зале было до ужаса тихо – никто не стучал по клавиатуре. Я подошел к компьютеру Томпсона и увидел на мониторе ту же статью.

– Все ее читают, – сообщил он.

– Мы знаем, что случилось? – спросил я.

Повернулся к залу и повторил вопрос. Жестко. Я решил, что сейчас самое время воспользоваться властью. Весьма вероятно, что виновата автоматизированная система модерации Эмиля, но я хотел, чтобы все поняли, как это серьезно. Легкомыслие тут непозволительно.

Ноль реакции.

– Послушай, э-э, – тихо сказал Томпсон, – я проверил журнал службы поддержки.

– И?

– Ну… – Он неопределенно махнул в сторону лестницы.

– Что?

– Это Нина. Она…

Все смотрели на нас. Очевидно, вся команда понимала серьезность ситуации и все уже вычислили, что произошло, даже если и не понимали последствий для «Фантома».

– Все за работу! – потребовал я.

Люди без особого энтузиазма вновь обратились к мониторам, а я направился к лестнице.

Тихие всхлипы Нины эхом отдавались в лестничном пролете. Я спросил, все ли хорошо, но она никак не могла успокоить сбившееся дыхание. Лицо она вдавила в ладони и рыдала с такой ожесточенностью, что я счел бы этот плач мультяшным, не сочувствуй я ей так сильно.

– Мне нельзя потерять работу, – наконец выдавила она.

– Никто не говорил, что ты ее потеряешь.

– Людей и за меньшее увольняли.

– Кого, например?

– Например, Лайона.

– Лайон четыре раза приходил на работу под кайфом. Знаешь, как по-идиотски ты выглядишь, когда сообщаешь человеку, что тот провинился трижды, а он все равно совершает тот же проступок в четвертый раз?

Нина подавила смешок. Похоже, прогресс.

– Но я и впрямь виновата.

Она мне все рассказала. Статья вышла утром, и Нина скопировала имя автора, чтобы поискать его в базе пользователей «Фантома». Она предположила, что фотографию удалил кто-то из новичков, и, по сути, хотела найти облажавшегося, чтобы его отругать. К ее изумлению, оказалось, что сделала это она сама.

Нина едва помнила, как разбиралась с помеченным сообщением, одним из сотен с прошлого дня. Но она запомнила, что сомневалась насчет изображения. Это было черно-белое фото времен вьетнамской войны, камера запечатлела казнь закованного в наручники вьетконговца главой южновьетнамской национальной полиции. Фотография знаменитая – кольт сорок пятого калибра только что выстрелил, и пуля входит в череп узника.

Она сомневалась, пометить ли изображение, но оно нарушало наши правила о визуальном контенте: известность не важна – сцена на фото все равно жестокая и варварская. Отправка такой фотографии другому пользователю вполне может быть понята как угроза. Нина расценила это так и перешла к следующему изображению в очереди.

– Это же знаменитое фото, – сказал я беспомощно.

– Думаешь, я не знаю? – Нина наконец взглянула на меня.

Сквозь слезы пробился гнев, хотя и неясно, на кого обращенный.

– Тогда почему ты пометила изображение?

– Потому что наши правила никак не выделяют фотографии исторического значения. Это все равно изображения насилия.

Конечно, Нина была права. Мы не уточняли, что делать с искусством.

– Поэтому запросы обрабатывают люди. Человек, по идее, способен узнать это изображение и понять, что это пограничный случай. Или, по крайней мере, разобрать, что этот конкретный случай сложнее описанных в руководстве.

– Суть правил в том, что они универсальны!

– Все же думаю, что ты должна была это уловить. Ты знаешь, что в спорных случаях можно и обсудить.

– Но наша задача – разрешать как можно больше запросов как можно быстрее, – ответила Нина. – У нас квоты. Бонусы. Блядская доска лидеров.

Мне нечем было ответить на это. Нина даже в состоянии отчаяния мыслила ясно и рационально. Мы создали среду, которая награждала людей за максимальную эффективность, а не за вдумчивость.

– Мне правда нельзя потерять работу, – повторила Нина. – Иначе придется вернуться домой к родителям. Эта работа и так позорище.

Я постарался не обидеться.

– Я делала все, что от меня требовалось, прилежно училась. Получала хорошие оценки. Окончила университет со сраным отличием. И все равно, куда бы ни подавала резюме, мне даже не удосуживались перезвонить.

Она объяснила, что получила диплом бакалавра по американской истории, а в нагрузку – студенческий долг от университета из Лиги плюща. Она изучала вторую половину ХХ века. Знала все, что только можно знать, о вьетнамской войне. Определенно больше меня.

– Ты слышал про «Систему оценки деревень»? Вопрос риторический, никто не знает, что это. Поэтому, возможно, об этом и стоит писать диссертацию – посвятить долгие месяцы исследованию темы, до которой никому нет дела…

Беседа, похоже, ее успокаивала.

– …Мало кто это понимает, но вьетнамская война была первой, которую намеревались выиграть с помощью технологий…

Что мне сказать Брэндону?

– …Генерал Уэстморленд верил в то, что называл «электронным полем боя», в системно-ориентированный подход для более эффективного управления боевыми действиями…[32]

Я был уверен, что мог бы спасти Нину от увольнения, но ответственность в итоге падала на меня.

– …Так что стратеги Уэстморленда создали «Систему оценки деревень», которая количественно оценивала действия американских войск по ряду показателей, призванных наглядно демонстрировать продвижение к победе…

Моя команда облажалась, я должен взять вину на себя.

– …На деле попытки статистически измерить военные действия означали, что военные советники заполняли таблицы по восемнадцати показателям…

Мне пришло в голову, что я могу соврать – защитить Нину, сказав, что во всем виноват алгоритм модерации Эмиля, как и подозревал Брэндон.

– …По большей части, однако, индексы были субъективными и даже почти неизмеримыми, так что в отчетах советников почти всегда сообщалось об успехах…

Но Эмиль проверит журнал и с легкостью раскроет вранье.

– …Понятно ведь, почему так? Когда от тебя ждут хороших новостей и никто не может доказать обратное, любой скажет, что все идет гладко…

И все же я мог повернуть дело в свою пользу.

– …Ко всему прочему, все эти цифры использовались не только для того, чтобы убедить американское военное командование в близкой победе…

Из-за нужд алгоритма Эмиля моей команде приходилось разбираться с запросами с чрезмерной скоростью.

– …Но командование также убеждало СМИ, что войска уверенно продвигаются вперед…

Действительно, во всем виноват Эмиль. Я мог это доказать.

– Это была правда, поскольку никто не мог доказать обратное. – Нина замолчала, будто осознала что-то. – Боже, это даже смешно.

Я не понял, о чем она, но знал, что это не очень важно.

– Ты меня вообще слушаешь?

Я коснулся ее руки, чтобы утешить. Вышло неожиданно.

– Серьезно? – Нина оттолкнула меня. Резко.

Наверху Брэндон орал на Эмиля и даже не пытался это скрыть. В конференц-зал вела стеклянная дверь, и она не слишком-то изолировала звук. Все в «Фантоме» слышали вопли. Эмиль сидел и внимал, пока Брэндон отчитывал его. Он держался вежливо, но невозмутимо, и подозреваю, что это еще больше злило Брэндона.

Я ждал паузы в разговоре. Прошло несколько минут, прежде чем наступило затишье. Я постучал по стеклу. Брэндон выдохнул и махнул мне рукой – мол, заходи.

– Мы как раз обсуждали вероятность отключения системы модерации Эмиля – по крайней мере, пока она не улучшится настолько, чтобы мы смогли протестировать ее в реале.

– Как раз об этом я и хотел поговорить, – сказал я.

Сел за стол. Брэндон наконец тоже уселся.

– Сообщение из статьи, которое подверглось цензуре, не было помечено алгоритмом Эмиля. Это сделал человек из моей команды.

– Что?

Эмиль тоже удивился, но ничего не сказал.

– Это было изображение – старая военная фотография, знаменитая. Модератор ее узнал, но удалил, потому что она все равно нарушала правила о сценах насилия.

Эмиль издал смешок, хоть и пытался его подавить, – мелкое, приятное нарушение его холодного безразличия.

Брэндон не извинился, только глубоко выдохнул. Вернулся к своему уравновешенному стилю гендира.

– Эмиль, возвращайся на свое место. Лукас, выкладывай подробности.

Эмиль ушел, и я рассказал Брэндону все, что случилось, шаг за шагом. Объяснил, что Нина не виновата. (Брэндон не помнил ее. «Одна из старших модераторов, – пояснил я, но он все равно не смог вспомнить, и тогда я уточнил: – Маленькая индианка».) Мы установили жесткие правила и поощряли работников за строгое следование им, а не за гибкость.

– Если у тебя весь этаж принимает эти решения, почему нельзя рассматривать каждый случай индивидуально? – спросил Брэндон.

Какой подарок, и Брэндон даже не понял, что сказал. Если я разыграю эту карту правильно, то смогу прикончить алгоритм Эмиля одним ударом и защитить свою команду.

– Мы рассматривали службу поддержки как временную меру и готовились к будущему, когда автоматизированная система модерации Эмиля начнет рассматривать все запросы. Чтобы эта система работала, наши правила должны быть последовательными – даже ценой случайных ошибок вроде этой.

– Мы не можем допустить, чтобы подобная ошибка повторилась, – сказал Брэндон. – Пресса нас укокошит.

– Тогда, возможно, автоматизированное будущее не должно входить в наши планы.

Брэндон откинулся в кресле. Похоже, он обдумывал мои слова.

– А какие изменения нам придется внести, чтобы подготовиться к прокладке нового курса?

Я попытался не отвлекаться на жалкую метафору мореплавания.

– Прямо сейчас мы побуждаем всех обрабатывать как можно больше запросов. Людей поощряют за быструю работу, а не за вдумчивую. Мы нанимаем, учитывая, что многие уйдут, в том числе опытные сотрудники, в течение нескольких месяцев – возможно, даже недель. Им плевать на «Фантом», потому что мы ясно даем понять, что нам плевать на них. – И тут я водрузил свой флаг: – Сделай их полноценными сотрудниками, с зарплатами, льготами и долей в компании. Дай им реальный повод остаться.

Брэндон закивал. Сказал, что это сильный довод, и обещал «все просчитать» – эту его фразу я всегда полагал ничего не значащей. Но на этот раз Брэндон, похоже, слушал, и даже, возможно, услышал. Мы обсудили еще некоторые мелочи – как изменить правила модерации, особенно чтобы избежать подобных случаев. Брэндон предположил, что лучший способ проиллюстрировать изменение публично – привести кого-то в пример. Я ответил, что это лишнее – я считаю ответственным себя лично.

– Отлично, я тебе доверяю, – заверил Брэндон.

Более вдохновляющих слов мне никогда не говорили.

Я побежал вниз, чувствуя себя победителем. Если бы не одиннадцать утра и не нужно было бы работать, я бы выпил в честь этого.

Но когда я вернулся на этаж службы поддержки, чтобы сообщить Нине, что ей не нужно беспокоиться об увольнении, ее нигде не было. Я снова заглянул на лестницу. Никого. Спросил Томпсона, не видел ли он ее.

– Она ушла.

– Куда она пошла?

– Нет, ты не понимаешь, мужик, – с нажимом сказал Томпсон. – Она ушла.

– Не знал, что у тебя есть машина.

– Я редко ей пользуюсь, – ответила Джилл. – В основном держу ее, потому что обожаю тратить свои гроши на автостраховку. А еще обожаю перепарковывать машину каждые несколько дней, чтобы ее не утащил эвакуатор.

– По крайней мере, вылезаешь из дома.

– Боже, я пошутила, но думаю, ты прав: я бы и не выходила из квартиры, не будь этой дурацкой машины.

С сумками в руках мы брели по улице, обсаженной деревьями, в поисках машины Джилл. Она забыла, где припарковалась. Где-то в этом квартале. Мы обошли его пару раз, и когда наконец нашли потрепанную «хонду аккорд» 1994 года, Джилл воздела руки в притворной радости из-за отсутствия штрафа за парковку на грязном ветровом стекле.

После пятницы со всей этой руганью в прессе, обрушившейся на команду модераторов, Джилл решила, что стоит уехать на выходные, – пожалуй, самый заботливый поступок, который кто-либо совершил ради меня. Я распечатал маршрут длиной в две страницы. По дороге из Бруклина по направлению к мосту Джорджа Вашингтона мы попали в пробку. Но после нее путь был свободен.

– Хочешь включить музыку? – спросила Джилл, передавая мне шнур айпода.

– Может, включим рассказы Марго? – предложил я. – Там еще много тех, что я не слышал.

– О, круто. Конечно. Отличная мысль.

– Ты хочешь послушать что-то другое?

– Нет, давай Марго. Конечно.

Я подключил айпод, и рассказов хватило до конца пути – из Бруклина, вверх по I-87, прочь из города. После двух с половиной часов легкой дороги мы оказались у дома, который Джилл сняла для нас. Подрулив, Джилл пошутила, что больше всего ей нравится ездить на север штата, ведь тут она может парковаться, где, мать вашу, ей захочется.

С улицы дом казался несколько странным, но изнутри был безупречно обставлен стильной мебелью середины прошлого века и украшен изящными произведениями искусства. Никакого безвкусного плоскоэкранного телевизора – вместо него обнаружился древний проигрыватель с внушительным ящиком из-под молока, полным виниловых пластинок. В таком же ящике в спальне мы нашли основательную подборку книг в мягком переплете – почти все, заметила Джилл, она читала.

Джилл забронировала нам столик в ресторане неподалеку от гостевого дома. Знай я это заранее, взял бы рубашку поприличнее, но в итоге обошелся футболкой с воротником, которую привез с собой. Она сильно помялась в рюкзаке. Я несколько минут пытался разгладить ее ладонью. Помогло лишь отчасти.

Снаружи ресторан выглядел непритязательно – обычный старый дом. Однако внутри удивлял: полы из темного дерева, нового, но состаренного – возможно, «восстановленного»; тусклые лампы Эдисона – пусть света они давали немного, зато нити накаливания поражали своей затейливостью; маленькие столики сочетались с широкими диванами в стиле «честерфилд»; бар с барменом; бармен в жилетке; в центре стены – тщательно ухоженный камин, над ним массивная голова оленя, стеклянные глаза которого смотрели не столько с огорчением, что его водрузили на стену, сколько со скукой, что ему приходится бесконечно наблюдать все это.

Деревенский загородный дом в сочетании с викторианской роскошью. Я никогда не бывал в подобных ресторанах, где в равной степени заботились о еде и об атмосфере. В моей семье редко ели вне дома, да и не то чтобы в Восточном Орегоне было много возможностей изысканно поужинать. Конечно, я бывал в хороших ресторанах прежде, в Нью-Йорке. Но никогда в подобном. Кто мог себе такое позволить?

Нас усадили у камина. Официант спросил, какую воду мы предпочтем, выбирать нужно было между водой без газа, с газом, из-под крана. Я собирался попросить бесплатную, когда Джилл объявила, что мы оба будем пить газированную.

– Очень хорошо, – сказал официант, словно уже это было достойно похвалы.

Меню меня испугало. Рыбу-меч здесь подавали на картофельной эмульсии, политой уксусной заправкой с травами и чили, а также с одуванчиками. Картофель был «молодым», он сочетался с сыром гауда трехлетней выдержки, тмином и вымоченным в сыворотке фенхелем. Даже равиоли были нафаршированы сыром с тыквой и подавались с лимонным джемом. Все казалось весьма привлекательным, хотя мне и трудно было себе представить, каким это будет на вкус.

Джилл, должно быть, уловила мое выражение лица, когда я взглянул на цены в меню, и успокоила, что ужин за ее счет.

Я смутился.

– О нет, я просто… Тебе не нужно платить за ужин.

– Расслабься, я угощаю. Я все равно собиралась сюда приехать. Приятно поесть в хорошей компании.

Официант вернулся с газированной водой.

– Если честно, я никогда не ел в подобном месте, – признался я.

– В фермерском ресторане?

– Нет, в модном.

Официант рассмеялся. Джилл улыбнулась.

– Не волнуйтесь, мы о вас позаботимся. Я буду рад рассказать вам о позициях в меню. Что вы вообще любите?

– Я люблю острое. У вас есть что-нибудь острое?

Официант задумался на мгновение. Затем он взял у меня меню и пробежался по нему взглядом.

– Боюсь, у нас нет ничего острого, к сожалению. Мы специализируемся на свежих местных продуктах.

Я выбрал равиоли. Джилл – рыбу-меч и бутылку вина для нас обоих. Официант одобрительно кивнул.

– Ты часто ешь в таких заведениях? – спросил я.

Джилл сказала, что на последней работе – ну, на единственной официальной, несколько лет назад, – ее дорогие ужины оплачивал журнал. Это было главное преимущество той работы – возможность поесть в изысканнейших ресторанах Нью-Йорка, порой – даже мира, да еще и за чужой счет. Я удивился, с какой точностью, в каких подробностях Джилл вспоминала те блюда, будто старых друзей, которых давно не видела.

– Это место модное, но не на три мишленовские звезды, – заключила Джилл.

«Точно, не на три мишленовские звезды. Как же».

– Я вижу, что тебе неуютно. Можем пойти в другое место, если хочешь.

– Дело не в этом. Просто я к такому не привык.

– Не думала, что поесть в хорошем ресторане окажется такой проблемой.

– Просто Марго пришла бы в бешенство от такого места, – пояснил я. И тут же об этом пожалел.

– Откуда ты знаешь? – Джилл подлила в свой бокал вина. – Порой я гадаю, действительно ли ты знал ту же Марго, что и я. Такое ощущение, что твоя Марго ненавидела все вокруг. Я знаю только то, что моя Марго любила.

– Ты бы повела ее в этот ресторан?

– Не знаю. Возможно. Но я пригласила сюда не Марго. Я пригласила тебя.

Мне было что сказать, но к столику подошел официант, на этот раз с блюдами. Он одновременно поставил их перед нами. Я принялся жевать равиоли с сыром и тыквой с лимонным джемом. Они оказались пересоленными.

После ужина мы мало говорили. И уснули, тоже почти ничего друг другу не сказав.

Наутро стало получше. Мы проснулись, притворившись, будто накануне вечером ничего не случилось, разве что Джилл мучило похмелье. Она туманно извинилась, что перепила, и списала наш спор за ужином на алкоголь. Сработало. Я тоже извинился, хотя никто из нас не пояснил причину.

Мы решили пробраться во внутренний бассейн местной большой гостиницы – этому трюку она научилась, когда писала о роскоши. Главное, утверждала Джилл, вести себя уверенно, словно мы хозяева этой чертовой гостиницы, будто нам тут все обязаны, и никто не усомнится, что мы заплатили за пребывание там.

На удивление, план удался легко. В бассейне я сказал Джилл, что ей идет купальник, черный, раздельный. Она поблагодарила и ответила, что я тоже неплохо выгляжу. У меня живот свисал над пляжными шортами.

– Я похож на подростка, да?

– С папочкиным пузиком.

Мы рассмеялись.

– Мама всегда говорила, что все люди делятся на озерных и океанических.

– И какая ты? – спросил я.

– Определенно, я люблю океан. Мы часто проводили лето на пляжах в Ньюпорте, Род-Айленд. Волны и лимонад с мелким колотым льдом. Замечательно.

– А у нас в Восточном Орегоне, конечно, только озера. Никаких волн. Очень спокойно, чистые голубые озера.

Я плеснул в ее сторону водой. Она ответила тем же.

– Принести вам что-нибудь?

Словно из ниоткуда материализовался официант. Мужчина во фланелевой рубашке и джинсах – не выделяющаяся униформа для подавальщика.

– Два пива, пожалуйста, – ответила Джилл.

– Сейчас принесу. В каком номере вы остановились?

– Двести сорок два, – сказал я.

Джилл быстро взглянула на меня.

– Очень хорошо. Я вернусь с двумя бутылками пива.

– Хочешь повесить наши напитки на других?

– Если бы мы ничего не сказали, он бы понял, что мы не отсюда. К тому же тот, кто может позволить себе такую гостиницу, не заметит пары бутылок.

– Ты плохо на меня влияешь.

– Я? Это же не я заказал пиво в десять утра.

– О боже, сейчас всего десять? – Она вновь меня обрызгала. – Ты же озерный мальчик. А я люблю океан. У нас ничего не выйдет.

Мы начали целоваться в бассейне. Я поднял Джилл за бедра, и она обвила ноги вокруг моей талии. Принесли пиво. Мы тут же осушили бутылки и заказали еще две на счет номера 242. И к полудню были пьяные.

Остаток выходных прошел восхитительно. У нас были грандиозные планы – совершить длинную пешую прогулку, но мы предпочли остаться в доме. Я приготовил ужин, пока Джилл читала на диване. Впервые за долгое время я не был занят работой. Временами я проверял телефон, ожидая увидеть пропущенный звонок или сообщение от Брэндона. Но он не писал. Какое облегчение.

Все шло гладко, пока мы не двинулись обратно в воскресенье днем. Попали в пробку сразу за городом.

– Можешь включить музыку или что-то еще?

Мы снова слушали записи с Марго большую часть пути назад.

– О, ладно, – сказал я, остановив наконец айпод. – Что ты хочешь послушать?

– Не знаю. Но только не Марго.

Мы переключились на радио. Я нажал кнопку «сканировать», которая на пять секунд останавливалась на каждой доступной станции в диапазоне FM. Музыки почти не было. В результате мы наслаждались рекламой автодилеров в Нью-Джерси. Сканирование помогает найти то, что нравится, но нам редко что-то нравилось, и остаток пути мы прыгали по радиочастотам.

Прибыв на работу в понедельник утром, я обнаружил, что этаж службы поддержки совершенно пуст. Все оборудование было на месте – системные блоки и мониторы на складных столах, которые мы закупили вместо нормальных. Мы так экономили деньги? Или причина в том, что все это предприятие не было рассчитано на долгий срок?

Наверху я нашел Брэндона, он сидел за столом и кликал мышкой, уставившись в компьютер, будто ничего не случилось.

– Где все? Где моя команда?

– Лукас, давай зайдем в конференц-зал.

– Нет, я хочу знать, где все, немедленно.

– Мы всех отпустили. У нас больше нет службы поддержки. Я объясню. Давай зайдем в конференц-зал.

– Как это «больше нет службы поддержки»? Почему со мной не посоветовались?

– Не впадай в истерику. Я знал, что ты уехал, и решил, что будет лучше, если сам обо всем позабочусь. Собрал всех на выходных и сообщил, что мы прекращаем временные контракты раньше срока.

– Это была моя команда.

– Это были всего лишь временные работники. Я правда думаю, что нам стоит поговорить в конференц-зале. – Брэндон говорил жестко.

Брэндон воспринял мое предложение сделать службу поддержки полноценными сотрудниками очень серьезно. Сказал, что я прав. Но сейчас все перевернулось, это никуда не годилось, крайне недальновидное решение. Если мы собирались модерировать сообщения «Фантома», нам требовалось либо заняться этим как следует, либо вовсе не браться. И, очевидно, Брэндон заключил, что лучше вовсе не браться.

За выходные вышло еще несколько статей. Я об этом понятия не имел. Вскоре все подробности нашего процесса модерации станут известны публике. Все наши руководства и правила неизбежно просочатся наружу. Все не только узнают, что «Фантом» подвергал цензуре сообщения пользователей, но и ознакомятся с тем, как именно мы это делали. Кошмар пиарщиков.

– Мы же поддерживаем эти правила, – сказал я.

– Неважно. Факта, что мы вообще этим занимаемся, довольно, чтобы люди возмутились.

– Так план – применить систему Эмиля? Она ведь совершенно не готова.

– Алгоритм Эмиля мы тоже не будем использовать. Мы от него избавимся.

– Что? Как мы будем защищать пользователей без людей, которые проверяют помеченные сообщения, и без алгоритма Эмиля?

– Мы не будем.

– Совсем?

– Мы больше не несем ответственности за пользователей «Фантома». Мы предоставляем платформу, сервис. Мы не отвечаем за то, как люди его используют.

– Как можно так говорить?

– Слушай, даже с командой из сотни или тысячи модераторов, или если бы алгоритм Эмиля работал с почти стопроцентной точностью, мы бы все равно не смогли отследить все нарушения. И всякий раз, как что-то ускользнет, нам будут предъявлять претензии, как бы мы ни старались. Люди всегда найдут новые лазейки для своей жестокости.

– Так ты просто сдашься?

– С тех пор как возникла та история с травлей через «Фантом», мы потратили уйму часов – и огромную часть бюджета, пытаясь решить проблему. И хотя мы продвинулись вперед, публика этого не заметила. Мы так и остались сервисом сообщений с проблемой травли.

– Все гораздо хуже. Наш сервис используют для оскорблений и запугивания. Людям угрожают убийством.

– Это наша проблема, только если мы сразу не объявим, что больше не отвечаем за это. Пользуйтесь «Фантомом» на свой риск.

– Ты предпочтешь намеренно сделать «Фантом» хуже, превратить в опасную среду?

– Нам нельзя принимать на себя эти удары. Нужно привлекать капитал, но ничего не выйдет, если пресса будет набрасываться на нас каждую неделю.

Вот он – подлинный мотив Брэндона.

– Я основал «Фантом» из высоких побуждений и не отказался от них. Но нам ни за что не достичь этих идеалов, никогда не изменить мир к лучшему, если у нас закончатся деньги.

Ситуация была гораздо плачевней, чем я думал. Без серьезного сокращения расходов «Фантом» загнется через шесть месяцев, если не раньше. Брэндон уверил, что серьезно обдумал мое предложение. Но расходы на зарплаты, пособия и акции компании сократили бы жизнь «Фантома» с шести месяцев до трех.

– К тому же я не могу просить денег у инвесторов, если сообщу им, что половина сотрудников занята в службе поддержки.

– Почему?

– Потому что технологическая компания должна создавать технологию, а не извиняться за нее.

Брэндон сказал, что я могу взять выходной, но на самом деле мне попросту было нечем заняться в офисе.

Мысль, что придется идти домой и сидеть в своей квартире, оказалась невыносимой, и я отправился бродить по городу, пытаясь отвлечься. Выпил три «маргариты» со льдом в мексиканском ресторане за углом – только там и продавали алкоголь до полудня. Заглянул в кинотеатр, но там не давали ничего интересного. Хотел было написать сообщение Джилл, но не смог придумать, как объяснить внезапный выходной, кроме как признать полное фиаско в роли руководителя. Поэтому я слонялся по городу, пока не забрел в тихий скверик. Сел на скамейку, нацепил наушники – а вот и Марго.

Земля сгорает. Каждый год глобальная температура поднимается на три градуса. Солнце обрушивает свои лучи на планету, и они пробиваются сквозь остатки атмосферы, уничтоженной всего парой коротких веков вредных выбросов. Ах, «выбросы» – какой чудный эвфемизм, когда в действительности мы имеем в виду последствия жизнедеятельности человека.

Всего через десять лет Земля станет необитаемой. Раскаленной. Никакой урожай не вызреет. Океаны высохнут. Человеческая жизнь, какой мы ее знаем, перестанет существовать.

В запасе имелась уйма непрослушанных рассказов Марго, но к некоторым я возвращался всякий раз, когда психовал на работе. Я бы ни за что не назвал голос Марго умиротворяющим, но он был мне хорошо знаком и уже поэтому успокаивал. В одном рассказе говорилось о трибунале, состоящем из умнейших людей мира, они следили за планетой с космической станции. В их задачу входило наблюдать за Землей беспристрастно, со стороны и давать советы с отличной от земной точки зрения мировым лидерам, дабы предотвращать геополитические конфликты.

Шли десятилетия, а ситуация на Земле не улучшалась. По сути, все становилось только хуже, и, много лет наблюдая из космоса за жестоким, эгоистичным поведением человека, трибунал приходит к решению, что единственное, на что способен человек, – это причинять боль и страдания самому себе. Люди безнадежны. Планета обречена. Лучшее, что может сделать трибунал, как решают умнейшие, – прекратить мучения человеческой расы. Они меняют орбиту космической станции, чтобы та столкнулась с Землей. Удар разрушит арктический ледяной покров, вызовет приливы на всех континентах Земли, и моря поглотят цивилизацию целиком, покончив с человеческими страданиями.

И это последний великий поступок человечества: взять дело в свои руки.

Аудиофайл заканчивался смехом Марго. Сидя один в сквере, я тоже смеялся.

Вечером я отправился к Джилл, но рассказывать ей о случившемся не стал. Утром мы сели в поезд N, на ветке, которая связывала бруклинский чайна-таун с манхэттенским и тянулась до Куинса. Я ехал на работу, а Джилл собиралась встретиться со своим агентом в Мидтауне. Мы решили поесть где-нибудь на Кэнел-стрит, например, пельменей.

В вагоне Джилл выудила белые наушники из кармана куртки. Они спутались в такой плотной узел, что напоминали сухой брусок лапши рамен быстрого приготовления. Джилл принялась дергать провод, надеясь распутать.

– Будешь слушать музыку?

– О, прости, привычка. Обычно я надеваю наушники в поезде, чтобы никто со мной не заговорил.

Я осознал, что мы прежде не ездили в метро вместе. Обычно я приезжал к Джилл и мы никуда не выходили.

В вагоне было полно азиатов, скорее всего китайцев, учитывая ветку. У дверей стоял мощный белый мужчина, одетый как строитель – тяжелые ботинки, испачканные краской джинсы, неоново-желтая майка.

– Чинков как грязи, – пробурчал он себе под нос. – Куда ни плюнь, в чинка попадешь. – И забормотал, имитируя китайский: – Чинг чонг чанг, чинки чинк чинк.

С таким пассивным расизмом время от времени сталкиваешься в подземке. Я уж точно сталкивался. Когда я впервые услышал «чинк» в метро, меня это шокировало. Но за месяцы, проведенные в Нью-Йорке, уже привык не замечать такое.

– Простите, сэр, – это была Джилл, – но то, что вы говорите, крайне оскорбительно. – Она резко вскочила и в два шага пересекла вагон, оказавшись перед мужиком.

– Какая разница? Эти люди не понимают. Они знают только китайский.

– Во-первых, это лишь ваши догадки.

– Дамочка, может, займетесь своим делом, вместо того чтобы орать на незнакомцев?

– Вы ведете себя как расист.

– Брось, какой это расизм. Они не говорят по-английски. Если приезжаешь в Америку, нужно говорить так, как все мы.

– Я говорю по-английски, – сказал я.

– Это еще кто? А, так ты защищаешь своего желтохерого дружка.

– Как вы, мать вашу, смеете…

– Джилл, брось, оно того не стоит. – Я потянул ее назад.

– Да, Джилл, брось, оно того не стоит, – передразнил мужик, позвысив свой голос на октаву. – Послушай своего чинка, пока он не заплакал.

– Формально, я скорее гук, – заявил я, полагая, что надо сворачивать дело, пока оно не переросло в драку.

– И кто теперь расист? – гоготнул мужик.

Поезд подъехал к «Кэнел-стрит», двери открылись.

– Наша станция.

Мы с Джилл вышли из вагона. Лицо у нее было пепельно-серым – отчасти из-за того мужика, а отчасти из-за меня.

– Поверить не могу. КАКОЙ УБЛЮДОК.

– Бывает. Люди такие.

– Да, и они продолжат вести себя так, если не ставить их на место.

– Ты не изменишь их взгляды, если будешь нападать на них в метро.

– Так это я нападаю?

– Просто не думаю, что нужно заступаться за нас, когда такое происходит. Меня не нужно защищать от парня, который обзывает меня «чинком». Я это слышу постоянно.

Прошла минута, мне показалось, что инцидент исчерпан.

– Не знаю, почему ты не злишься, – сказала Джилл.

Теперь я и вправду злился. Но не на парня. А на Джилл. С чего это она решила, что может мне указывать, что чувствовать в ответ на оскорбление? Мне это не понравилось. Но я не собирался портить день, устраивая сцену.

– Ты бы сцепилась с этим типом, не будь там меня?

Взгляд Джилл я никогда не забуду.

– Как ты можешь спрашивать такое?

Мы оба еще кипели, когда вошли в пельменную. Поели молча и разбрелись в разные стороны.

Как только я вошел, Брэндон тут же сказал, что выгляжу я ужасно, – будто мне нужен еще один выходной. Я подумал, не сообщить ли ему, что я не спал прошлой ночью, но вместо этого пренебрежительно рассмеялся и направился к своему столу. Пощелкал мышкой, поводил курсором без особого смысла и только потом заметил, что Брэндон стоит у меня за спиной.

– Я просто хотел уточнить, как идет работа над проектом.

– Хм?

– Почтовым проектом.

Брэндон поручил мне «почтовый проект» за несколько недель до сокращения персонала. Я был слишком занят управлением командой поддержки, чтобы как-то в нем продвинуться. А теперь мне и оправдываться нечем.

– О да, я набрасываю тезисы. (Вранье.) Закончу в конце дня.

– Отлично, отлично.

Никогда не мог понять, зачем Брэндон повторяет слова – для пущей убедительности или потому что не способен придумать другое слово.

Я повернулся к монитору, полагая, что Брэндон уйдет. Он не ушел. Придвинул ко мне стул.

– Знаешь, не напрягайся так. Понимаю, ты расстроен из-за службы поддержки. Если хочешь отдохнуть, можешь передать почтовый проект кому-то другому.

Мне хотелось принять предложение Брэндона, но совершенно не хотелось облегчать его чувство вины за то, что он так резко выставил людей. Я поблагодарил его, убедил, что справляюсь с задачей, и поинтересовался, не оставит ли он меня в покое. Он ретировался.

Наша клиентская база вышла на плато, все больше пользователей переходили из активных в «спящие». Активными считались те, кто открывал «Фантом» регулярно, посылал сообщения достаточно часто, для того чтобы мы считали их ценными участниками процесса. «Спящие» когда-то прежде пользовались «Фантомом», но уже какое-то время не проявлялись. Я всегда считал такую формулировку странной, будто «спящие» пользователи так и ждут, когда их разбудят.

– Нам нужно вовлечь этих людей заново, – сказал Брэндон. – Напомнить им, какой «Фантом» классный.

Это означало, что требуется рассылка. Большая рассылка. Брэндон сообщил, что это зовется «кампанией по возвращению клиентов» и нет более эффективного способа пробудить «спящих».

Впервые про «возвращение клиентов» я услышал от Марго еще в «Нимбусе», тогда это была солидная операция, хорошо организованная и автоматизированная. Марго ненавидела это выражение. Оно поддерживало ее теорию, что все технологии изобретены возбужденными брошенными парнями, полагавшими, что чувства другой стороны можно вернуть, если проявить напор. Почему бы этим бравым стартаперам не понять, что некоторые чувства проходят навсегда? Что порой у тебя есть лишь один шанс, и если ты его просрешь, то уже ничего не воротишь?

Для начала требовалось сочинить письмо. Мы собирались рассмотреть разные сообщения, чтобы найти наиболее эффективный язык для «возвращения». Я создал новый документ и начал записывать идеи.

Тема письма: Давно не виделись

Тема письма: Много воды утекло

Тема письма: Взгляни, что ты пропускаешь

Все это звучало убого.

Тема письма: Забыли про нас?

Тема письма: Мы скучаем по тебе

Тема письма: Возвращайся

Брэндон велел отправить наброски Эмилю, поскольку, как и мне, ему нечем было заняться после того, как было решено, что «Фантом» – нерегулируемая платформа. Эмиль поручил мне придумать десять-двадцать вариантов и объяснил, что мы устроим «А/Б тест». Я спросил, что это такое. Эмиль закатил глаза, показывая, что считает незнание подобных вещей нелепым. Объяснил: мы разошлем разным группам пользователей письма с уникальными темами и проверим, какие чаще открывают.

– Это как создание параллельных измерений, отличие только в том, что во вселенной А мы отправили письмо с темой «Давно не виделись», а во вселенной Б – «Много воды утекло».

Я ответил, что будь у нас технологии для создания параллельных измерений, это было бы самое скучное их применение. Эмиль шутку не оценил и сменил тему.

Я вернулся к своему компьютеру и принялся изобретать новые заголовки для писем. Долго пялился в монитор, надеясь, что слова материализуются сами. Прошло несколько часов, и когда Эмиль вновь подошел, чтобы выразить вежливое нетерпение, я сказал, что ему придется довольствоваться тем, что у меня есть.

Тема письма: кырнерэжр

Тема письма: крыпфражлрзадлр

Тема письма: ужвлржплнрлжвлкпжщклр

После ссоры в метро мы с Джилл не общались несколько дней. Я не злился, но и не был расположен к беседе.

Не отправляясь к Джилл по вечерам и не имея четких задач на работе, я обнаружил, что возвращаюсь к прежним привычкам. Стал заявляться в офис с опозданием, едва находил себе там занятия, ехал домой и напивался в одиночестве. По вечерам с трудом мог сосредоточиться, чтобы записать очередную историю Марго, быстро проваливался в сон.

На работе Эмиль был мной недоволен, поскольку я задерживал запуск «возвращения клиентов». Ему требовался текст письма, а я все твердил, что занят этим, хотя это было чистым враньем. Пообещал, что сделаю к концу недели. К пятнице я не написал ни слова.

Я проснулся в воскресенье от потока отчаянных СМС и голосовых сообщений от Брэндона. У меня было похмелье, но, приняв по-быстрому душ, я поспешил в офис. У лифта я наткнулся на Эмиля.

– Ты в курсе, что происходит? – спросил Эмиль. Он выглядел обеспокоенным и злым от того, что пришлось приехать на работу в выходной.

Брэндона мы нашли в конференц-зале.

– Я разослал письма для возвращения клиентов, – признался он, точно на исповеди.

– Они не готовы, – возразил Эмиль. – Лукас не закончил текст письма.

– Знаю. Я сам его написал.

– О, ладно. Тогда в чем проблема?

Брэндон развернул к нам свой ноутбук. В почтовом ящике в новых сообщениях значилось:

Тема письма: Давно не виделись

Тема письма: Много воды утекло

Тема письма: Взгляни, что ты пропускаешь

Тема письма: Забыли про нас?

Тема письма: Мы скучаем по тебе

Тема письма: Возвращайся

Тема письма: кырнерэжр

Тема письма: крыпфражлрзадлр

Тема письма: ужвлржплнрлжвлкпжщклр

Я не понял, что это. Брэндон откинулся на спинку кресла и прижал руки к глазам.

– Я облажался.

– Что это такое?

Эмиль ожесточенно бил по клавишам и кликал мышкой.

– Почему ты нас не подождал?

– Я решил, если отправлю письма на выходных, смогу вызвать всплеск активности пользователей.

Брэндон улетал назавтра в Сан-Франциско для встречи с инвесторами, и это была его последняя отчаянная попытка сделать вид, будто рост «Фантома» не замедлился.

– А что это вообще за темы? – спросил он.

– Я просто написал их для затравки, пока не придумаю само письмо, – сказал я.

– А почему ты так долго тянул с письмом?

– Не нужно переводить все на меня. Не я отправлял неготовые письма.

Эмиль уже осознал масштаб катастрофы, запущенной Брэндоном.

– Вместо того чтобы получить одно тестовое письмо, каждый получил девять писем с девятью разными темами одновременно, – сказал он.

Так вот что Брэндон показал нам в своем почтовом ящике: несколько сообщений подряд – их получили все. Лучший сценарий – их поймали спам-фильтры, и, возможно, никто их не увидел. Но с гораздо большей вероятностью клиенты оказались в замешательстве, почему служба сообщений, которой они уже не пользуются, отправляет им девять писем подряд, умоляя их вернуться, словно дико прилипчивый бывший.

– Это не здорово, но и не конец света, – сказал я. – Неловко вышло, но мы все равно собирались попробовать стратегию всего на паре тысяч человек.

– Это… получило намного больше людей, – признался Брэндон.

– На сколько больше?

Эмиль снова пощелкал в ноутбуке.

– Вот же хрень. Двести миллионов? Откуда ты вообще взял такой огромный список?

Но я-то прекрасно знал, откуда Брэндон взял эти адреса. У меня не было ни капли сомнения, откуда они у него. Эмиль продолжал кричать, но я смотрел только на Брэндона. Выглядел он расстроенным, но было что-то еще. Брэндон прекрасно сознавал, что он натворил.

Я понимал, что даже тихоням нужно сбрасывать пар. И Эмиль занимался именно этим – почти полчаса вопил на Брэндона, дотошно перечисляя все причины для скандала. Разделавшись с этим, Эмиль собрал вещи и ушел. У двери он развернулся и спросил, не хочу ли я выпить, впервые предложил мне такое, но я сказал, что присоединюсь к нему позже.

Мы с Брэндоном молчали, пока Эмиль уходил, ждали, когда он хлопнет дверью офиса и язычок замка вернется в затвор.

– Я знаю, что ты сделал.

Брэндон смотрел на меня с минуту, а затем неубедительно выдохнул:

– Я не понимаю, о чем ты.

– Список. Из «Нимбуса». – Я подошел ближе, не сводя с него глаз. – Я знаю о нем.

Его мои слова будто и не смутили. И не удивили. Он ничем себя не выдал.

– Перед тем как уйти из «Нимбуса», мы с Марго скопировали базу данных всех клиентов, включая адреса электронной почты. В ней было двести миллионов аккаунтов. Странное совпадение, не правда ли?

Брэндон наконец задергался.

– Думаешь, это произошло?

– Именно это и произошло, – сказал я. – Но я хочу знать, как именно ты получил базу данных Марго?

– Она пришла ко мне, когда вы своровали базу «Нимбуса», – и замечу, это было крайне неэтично и аморально.

– А что насчет тебя, раз ты ее купил?

– Я не покупал.

– Тогда как база оказалась у тебя?

– Она мне ее отдала.

– Херня! – взорвался я. – Знаешь, что я думаю? Ты использовал базу, чтобы надавить на Марго. Использовал ее предложение как шантаж, чтобы она начала работать на тебя.

– Не смеши меня. Марго пришла ко мне, потому что знала: она поступила неправильно. И хотела, чтобы я сказал ей, как это исправить. Она была в ужасе.

– С чего ей приходить к тебе?

Из нагрудного кармана рубашки Брэндон достал сигарету. Из брюк – зажигалку.

– Ты куришь?

Он зажег сигарету.

– Ты куришь в офисе?

– Я позволяю себе лишь одну сигарету, которую беру из дома, и курю только по выходным, когда больше никого нет.

Брэндон говорил, растягивая слова, с длинными выдохами. Выглядел он по-идиотски.

– Лукас, ты ведешь себя так, словно только ты и знал Марго. Будто ты был единственным в ее мире.

– Вы дружили до того, как она начала работать здесь?

– Я бы сказал, мы были… больше чем друзьями.

Я не верил своим ушам. Не мог.

– Не может быть, чтобы вы встречались! Я бы знал! – Я уже орал.

– Ну, ты не знал. Так что вот так. – Брэндон сделал еще одну затяжку. – Не ты один что-то потерял.

Я чувствовал, как где-то в животе набухает ярость, жжет изнутри. Я был в бешенстве, хотя умом и понимал, что Брэндон не сделал ничего дурного. В действительности я злился на Марго – злился за то, что она скрыла это от меня; почему она мне не сказала?! – но на мертвеца не поорешь.

– Что это за начальник, который встречается со своей подчиненной?

– Давай не будем притворяться, что тебе не нравилась Нора…

– Нина, – поправил я и тут же понял, что признался.

– Мы с Марго встречались задолго до того, как она начала тут работать. Ты был начальником Нины и повел себя по отношению к ней неприемлемо. Так что не читай мне нотации о неуместном поведении на работе.

– Погоди, как ты об этом узнал?

– Она написала жалобу в кадры. А поскольку у нас нет отдела кадров, жалоба прилетела ко мне.

Я и не знал. В смысле, Нине не понравилось, когда я попытался ее утешить. Но написать жалобу?..

– Зачем ей жаловаться тебе? Она могла бы просто… сказать мне, что я не прав. – Я ощутил потребность объясниться, но смог только выдавить: – Мы с ней нормально общались.

– Как сказать своему начальнику, который неприятно коснулся твоей руки в офисе, что он полный мудак?

– Я лишь пытался поступить правильно.

– Ну, она так не расценила. – Брэндон закатил глаза. – Не волнуйся, Лукас. Я об этом позаботился. Так поступает хороший начальник.

– В смысле, ты позаботился?

– В обмен на пару недельных жалований Нина подписала кое-какие бумаги. Ты снят с крючка.

Я налажал, а Брэндон гордился, что защитил меня от последствий. Я злился на себя, что не просек ситуацию. Мое унижение быстро переплавлялось в ярость на Брэндона, скрывшего этот инцидент. Я не из тех, кто дает волю кулакам, но мысль о том, чтобы врезать по этой самодовольной роже, страшно бодрила. Только что я наблюдал, как Эмиль целых полчаса орал на Брэндона, а тому хоть бы что. Мне хотелось, чтобы Брэндон ощутил боль. Нестерпимую боль. Не физическую, а душевную. Чтобы он усомнился в своих решениях, которые привели его вот к этому моменту, к тому, кем он стал.

Но я не знал, как добиться этого, поэтому просто потянулся через стол, выдернул сигарету из его рта и бросил на пол.

– Да ладно, чувак.

– Здесь нельзя курить.

Я встал и двинулся прочь. У двери обернулся, чтобы еще что-то сказать, но Брэндон уже зажигал новую сигарету, долбаный врун.

Первый бар, в который я забрел, оказался дрянным. Весьма дрянным. Но какая разница. Я никогда не понимал людей, слишком разборчивых по части мест, где можно надраться.

Около полуночи я завалился в бар возле своего дома и заказал пиво и шот виски.

– Какое пиво? – спросил бармен.

– Самое дешевое.

– А виски?

– Самый дешевый.

Выглядел я, должно быть, препаршиво. Я пил весь день. Бармен – чисто выбритый, подтянутый парень лет тридцати с небольшим – оглядел меня сверху вниз с привычной озабоченностью полицейского не при исполнении. Спросил, не нужно ли ему присматривать за мной, что было скорее предостережением, чем вопросом. Я отмахнулся.

Я написал Нине сообщение с извинением и тут же его запил. Не знаю, с чего я решил, что она ответит. Пять бутылок пива спустя, когда заведение закрывалось, бармен потребовал расплатиться. Я вытянул горсть купюр из кармана и принялся считать. Он налил еще две стопки виски, залпом проглотил одну, вторую подтолкнул ко мне:

– За счет заведения, но выпивка не помогает, малыш.

Я не выношу, когда меня называют «малыш», но сейчас это меня не задело. Он прав. Веду себя как малолетка.

Я начал говорить и уже не мог остановиться. Было поздно, в баре мы остались одни. Я рассказывал про Джилл, про Брэндона и «Фантом», про Нину и про то, какой я мерзавец, про головную боль – до того адскую, что хотелось лечь лицом на барную стойку. Но в основном я говорил про Марго.

Бармен мыл бокалы, вытирал длинные деревянные столешницы. Переворачивал барные стулья вверх тормашками и ставил на столы.

– Есть у меня подруга, – сказал он. – Ее мать недавно погибла. Внезапно. Автоавария, ехала на машине, шел дождь, колеса повело, и она врезалась в дерево. Мгновенная смерть. Жуткая, жуткая история. Моей подруге позвонили и сообщили эту ужасную новость среди ночи. Подруга не любит проверять голосовую почту. Да все мы такие, пожалуй. Какой человек часто проверяет голосовые сообщения? Разве что псих. Но не суть. После похорон и поминок на подругу наваливается тяжеленная скорбь. Она не плачет, но едва живет. Спустя несколько недель проверяет голосовые сообщения. И находит то, что не слышала. От матери. В день ее смерти. Тут мы с подругой расходимся. Я бы прослушал его немедленно. Но она – нет. Слишком тяжело. Можешь себе представить: в твоем телефоне последние слова твоей матери? Как она могла заставить себя прослушать их? Моей подруге казалось, что как только она их услышит, ее мать исчезнет навсегда. Такова скорбь, верно? Осознаешь, что печальнее всего не то, что больше никогда не увидишь этого человека. А что никогда не услышишь от него ничего нового. Но шли дни, недели. Я умолял подругу прослушать сообщение, я видел, что ее это убивает. И вот наконец она решилась. Зажгла свечи, выпила, подготовилась попрощаться с матерью навсегда. Открыла телефон и включила сообщение. А там что-то странное – голоса матери не слышно. Какие-то шорохи, непонятное. И все послание – две минуты такого шума. В нем ничего для нее нет. И тогда подруга поняла, что последнее голосовое сообщение ее матери – которого она избегала несколько недель, из-за которого винила себя в том, что не сняла трубку, – шорохи от ерзанья задницей.

Тут мы с барменом рассмеялись. Не знаю почему. Ничего смешного, но я все смеялся и смеялся, не мог остановиться. Я так хохотал, что горло скрутило спазмом и смех перешел в кашель.

– Сколько раз ты рассказывал эту историю?

Музыка уже была выключена, так что я слышал звон бокалов, которые бармен понес в пластиковом ящике к задней двери. Он крикнул из подсобки:

– Определенно не раз.

Он вернулся с пустым бокалом и налил себе воды.

– Сюда много кто заглядывает. В конце смены, когда в баре тихо, пьяные чуваки навроде тебя любят вывалить мне кучу дерьма, словно мы старые приятели. А я и рад стараться.

Он осушил стакан в один глоток. Вытер рот.

– У большинства проблемы на работе, у меня есть и про это история. У многих проблемы с женами или близкими, есть три-четыре истории на эту тему. – Он помолчал. – Не так много людей говорят о погибших друзьях или любимых. Так что эту я рассказываю нечасто.

Он махнул на часы, я оглянулся, что они показывают, разглядеть не смог, но намек понял: пора закругляться.

– А это все правда? Про подругу и голосовое сообщение от погибшей мамы?

Бармен надел куртку. Выключил свет.

– Ты похож на человека, который задает много вопросов, но в действительности не хочет получить ответ.

Джилл сообщила, что от меня несет как от бара.

– В смысле, от целого бара. Будто кто-то взял всю выпивку, слил в котел, сотворил заклинание, и из котла возник парень.

Она была в поразительно хорошем расположении духа, учитывая, что я заявился к ней среди ночи, а перед этим мы неделю даже не разговаривали. Джилл сказала, что все равно не спала, и хотя я был изрядно помят, она, казалось, рада мне. Может, соскучилась.

Джилл налила мне воды и усадила на диван.

– Насколько ты пьян? По шкале от одного до десяти?

– Я просто… думал, понимаешь?

– О, ладно, пятьдесят.

– Мне кажется, мы слишком медленно… продвигаемся… с книгой Марго.

– Лукас, сейчас три часа ночи.

– Мы должны работать усерднее.

– Может, поговорим, когда ты протрезвеешь?

– Я хочу говорить сейчас.

– Ясно.

Джилл исчезла в спальне и вернулась с одеялом и подушкой. Пристроила их рядом со мной на диване.

– Просто отдохни, а завтра обсудим.

Выключила свет и вернулась в спальню.

Я закрыл глаза. Было жарко, влажно. Я ворочался. Сходил с ума. Чувствовал себя несчастным, и злым, и потным. Выпил воды из-под крана, надеясь, что она меня остудит. Но только еще больше встревожился от холодной жидкости, плескавшейся в животе. Пошел в ванную, плеснул водой в лицо. Оно всегда такое красное и опухшее? А глаза всегда в красных прожилках? Еще раз умылся, но лицо лучше не стало.

Открыл дверь в спальню. Джилл читала в постели, ночник она пристроила на краешке кровати, и света от него едва хватало на страницу.

– Все хорошо? – спросила она.

– Ты не хочешь публиковать рассказы Марго.

– В чем ты меня обвиняешь?

– Я же вижу. Я чувствую. Ты этого не хочешь.

– Лукас, конечно, хочу. Иначе зачем я потратила на них столько часов своей жизни? Часов, которые могла бы посвятить собственному роману?

Она закрыла книгу и положила ее на столик. Посмотрела на меня, пытаясь понять, удовлетворен ли я ответом. Но нет.

– Лукас, это ужас как трудно. Нужно убедить агента, затем пристроить текст в издательство, в котором полно редакторов и специалистов по маркетингу. Если хочешь создать что-то успешное, нужно сильно постараться. Я целыми днями этим занята. Никому нет дела до рассказов Марго, кроме нас.

– В смысле?

– Это правда: рассказы Марго никогда не опубликуют.

– Тогда зачем мы это делаем?

– Не знаю. Мы оба переживаем утрату, и мне было приятно снова начать писать, даже если рассказы не мои. И мне кажется, это правильный способ запомнить Марго.

– Нет, – уточнил я. – Зачем мы вместе.

Джилл откинулась на постели, выпрямилась.

– О, так мы об этом. Прямо сейчас. В три часа. Вот как.

– Давай поговорим! Мы никогда не говорили об этом.

Не знаю, почему я это сказал. Я испытывал к Джилл лишь благодарность. Она единственная понимала мою боль утраты. Она была доброй, и теплой, и заботливой. Но в этот момент я хотел причинить ей боль. Раз она смогла разделить скорбь по Марго, то сможет разделить и остроту разочарования. Все мои дерьмовые чувства разделить.

– Ладно, я начну, – сказала Джилл. – Мне было грустно, и тебе было грустно, и мы могли грустить вместе, и ты оказался удивительно хорош в постели.

– Почему удивительно? Потому что ты полагаешь…

Она оборвала меня:

– Потому что ты оказался невероятно бережным для двадцатилетнего парня, который слишком много пьет и ничего не знает о мире. И мне очень, очень обидно, ведь я знаю тебя уже достаточно хорошо, чтобы понять, что ты собираешься намекнуть мне, что я расистка.

– Правильно понимаешь.

– Лукас, тебе нужно прекратить винить во всем окружающих.

– Белым людям легко это говорить.

– Именно! Боже, я знала, что ты это скажешь. Прости, что я белая, Лукас. Я ничего не могу с этим поделать. Обычно отношения выстраиваются лучше, когда этим не тычут в лицо.

Джилл была права. Но меня переполняли ярость и алкоголь, и пусть это ничуть не извиняло меня, я не желал, чтобы последнее слово осталось за ней.

– Я рад, что Марго не довелось с тобой встретиться.

Это была неправда. Но я знал, что эти слова ранят Джилл. Так и случилось, и когда она расплакалась, я ушел. Я покинул квартиру Джилл, зная, что, скорее всего, видел ее в последний раз.

В такую рань обычно такси не найти, так что я пешком побрел на север. Решил, что такси в какой-то момент проедет мимо и я его остановлю. Но такси не спешило появляться. Наверное, я это заслужил. Так и шел всю дорогу пешком. Убил на это три часа и весь путь слушал айпод. А дома упал в постель как был, в одежде и обуви.

Но заснуть не смог. Включил телефон. По дороге я написал Брэндону, что увольняюсь, и он тут же ответил, что я не могу уволиться, потому что уже уволен. Я собирался послать все к чертям. Что еще оставалось?

И тут мой взгляд упал на компьютер Марго. Я поклялся никогда его не открывать. Но так и не избавился от него, а потому сознавал, что это вранье. Марго мертва. А мы с Джилл больше не вместе, так что она не может мне указывать, что делать. Какая разница?

Листок с паролем Марго я порвал, но пароль засел в памяти. Потребовалось всего несколько попыток, и вот я уже открыл ее почту.

Не знаю, что я ожидал увидеть, но нашел лишь себя.

Тема письма: Давно не виделись

Тема письма: Много воды утекло

Тема письма: Взгляни, что ты пропускаешь

Тема письма: Забыли про нас?

Тема письма: Мы скучаем по тебе

Тема письма: Возвращайся

Тема письма: кырнерэжр

Тема письма: крыпфражлрзадлр

Тема письма: ужвлржплнрлжвлкпжщклр

VII

Шесть недель в «Хрустальной ладони»

Неделя 1

Мужчины утверждают, что им важно быть услышанными. Поэтому они знакомятся с женщинами в барах. Им кажется, что они участвуют в беседе на равных, но в действительности говорят в основном они. И не для того, чтобы залезть тебе в трусы, – конечно, они хотят с тобой переспать, но их потребности на этом не заканчиваются. Им нужно быть выслушанными, им важно признание их ценности. Поэтому они будут рассказывать тебе в баре свои истории. Мужчины жаждут не просто твоей симпатии, но и одобрения. Они купят тебе выпивку в надежде получить либо то, либо другое, либо все сразу. Это обмен. А в какие-то ночи – даже удачная сделка. Я приму эту бесплатную выпивку и выслушаю твою печальную историю, ведь я совершенно на мели. Люди говорят, что им «нужно» выпить. Никому не нужно пить. Лукас вечно говорил, что ему нужно выпить, но ему просто требовался повод для грусти.

Но теперь мне грустно, и я убедила себя, что мне «нужно» выпить. И мне нужно было пить каждый день в одно и то же время, в одном баре. Чтобы прийти в себя, требовалось внести печаль в расписание и организовать свою жизнь вокруг нее. Чтобы пережить это, нужно было писать и чувствовать печаль. Я проводила всю неделю за рукописью – весьма дисциплинированно, – а потом каждый вечер несла свою печаль в «Хрустальную ладонь».

Это не какой-то там высококлассный коктейль-бар, обшитый темным деревом и с идеально продуманным освещением, и не гавайский ретрокабак с мебелью из ротанга и приглушенными неоновыми огнями. В Бруклине полно таких заведений. Это и не дешевый бар с ироническим названием и дешевым пивком, с автоматом для игры в аркаду, которая предлагает тебе убить оленя, с невозможно грязным туалетом – своеобразный напускной реализм, обожаемый ньюйоркцами. Нет, «Хрустальная ладонь» – это бар с абсолютно нулевым своеобразием и эстетикой, которую можно описать так: «без комментариев». Здесь подавали выпивку, но отсутствовало какое-либо разливное пиво и нельзя было заказать коктейль, в котором содержалось больше двух составляющих.

В каком-то смысле по своему назначению «Хрустальная ладонь» больше походила на аэропорт или автобусную станцию. Переходное пространство, где ты можешь обрести себя на пути туда, где лучше. Что ж, мне это нравилось.

Если ты пишешь, то находишь себе литературного агента, чтобы не быть сквалыгой. Хороший агент обговаривает условия от твоего имени. У него есть стимул заключить для тебя максимально выгодную сделку, ведь он берет 15 процентов. Мне говорили, что по этой причине хорошие агенты не могут быть тебе друзьями. Их интерес – 15 процентов. Им платят не за то, чтобы они из кожи лезли вон, пытаясь с тобой подружиться.

Черновик «Шахтерской колонии» разошелся по издательствам, но, в отличие от моей первой книги, не вызвал ни малейшего интереса. Агент побуждала меня начать новую книгу, но я была уверена, что «Шахтерскую колонию» можно переработать. По ее предложению я принялась набрасывать новое, но вскоре махнула рукой. Агенту это не нравилось, она настаивала, что мне следует сосредоточиться. Порой я гадала, заботит ли ее сама моя писанина. Но я не написала новой книги, а она не получила новые 15 процентов.

«Тупик» – так я назвала это состояние и всегда писала это слово с заглавной буквы. Название выглядело серьезным и достаточно точным, достойным быть именем собственным. Я обращалась с ним как с человеком и чувствовала себя не столь безумной всякий раз, когда писала агенту письма с заголовком «Нахер этот Тупик», словно речь шла о каком-то мерзавце, а не о моей неспособности написать что-то стоящее. Без Марго я никуда не торопилась, и постепенно меня это добивало.

Большую часть дней я проводила, намереваясь засесть за работу. Пялилась в монитор, будто ожидая чего-то. Шарилась по интернету, в нескончаемом потоке статей. Прочтешь одну, щелкаешь на другую, и вот уже конец дня сожран черной дырой гиперссылок. Порой я нажимала кнопку «НАЗАД» в браузере, чтобы проследить последовательность своих шагов. Я словно путешествовала назад во времени, и это путешествие вызывало досаду из-за потраченного зазря прекрасного дня.

Каждые несколько недель агент напоминала о себе, спрашивая, как продвигается дело. Я отвечала сразу же – уверяла, что книга продвигается отлично. Ничего в жизни я не писала так легко, как вранье своему агенту.

Когда мы с Лукасом занимались рассказами Марго, у нас было четкое расписание. Встречались в баре возле моего дома в шесть вечера и непременно выпивали по пиву. Отмечали конец рабочего дня, хотя прежде мой день не делился на части. До Лукаса я позволяла писанине перетечь в вечер, пока не наваливались голод и усталость. Спустя несколько бесконечных дней, когда я зализывала раны, до меня дошло, что режим – это хорошо.

Зайдя в первый раз в «Хрустальную ладонь», я оказалась там одна. Вернее, была еще барменша, готичная девчонка с рукавом из татуировок и проколотым носом, которая завела вежливую беседу. Но в основном я дула ром с колой и читала книгу в тишине. Это было прекрасно. А допив коктейль, отправилась домой и приготовила ужин. Согласна, «приготовила ужин» – это уж слишком громко. Я училась готовить. Таков был план.

На другой день в баре обнаружился мужчина. Симпатичный, выглядел лет на тридцать, спросил, может ли он меня угостить. Я ответила, что с меня хватит и того, что я уже заказала. Тогда он представился Алексом, и я буркнула, что хочу почитать. Алекс спросил, почему я веду себя как стерва, ведь он лишь проявляет дружелюбие, и барменша – та же, что и вчера, – потребовала, чтобы он выметался отсюда к ебене матери. «У нас в “Хрустальной ладони” есть правило: никаких мудаков».

Он вылетел вон.

– Поэтому тут пусто? – спросила я.

Она представилась: Меган, но друзья зовут ее Шарлоттой.

– Почему Шарлоттой?

– Потому что Меган такое тупое имечко.

Всегда можно назваться иначе, объяснила она. Незачем позволять имени, которое выбрали тебе родители – еще до встречи с тобой, прежде чем ты стала личностью, – определять всю твою жизнь. Мне понравилась эта мысль.

– Так как тебя зовут?

– Джилл, – ответила я, и, не слишком-то подумав, продолжила: – Но почему бы тебе не звать меня Марго.

– Приятно познакомиться, Марго.

– Взаимно.

АФРОНАВТ3000: Привет, мы прежде не переписывались, но взаимодействовали немного на форуме «Фантастической планеты». Как бы то ни было, я лишь хотела сказать, что мне очень понравилась твоя первая книга и мне крайне интересен твой научно-фантастический роман, над которым ты работаешь. Очень здорово, что ты пришла на наш форум в поисках помощи от сообщества знатоков (пусть и слегка чудаковато, что твой юзернейм повторяет название книги). Но если я могу чем-то помочь, пожалуйста, говори.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Привет! Очень лестно получить такое сообщение, особенно от того, кто так много пишет на этом форуме. Я слегка оробела, чувствую себя не в своей тарелке. Но сообщество очень дружелюбное – в основном благодаря людям как ты и особенно благодаря тебе.

Неделя 2

Это, конечно, лажа, знаю. Но если уж совсем начистоту, мне понравилось быть Марго, такого удовольствия я не знала уже много месяцев, а возможно, даже лет. Я превратилась в Марго в «Хрустальной ладони».

Впервые за долгое время роман продвигался хорошо. Я писала каждый день и могла успеть отдать рукопись агенту прежде, чем она меня бросит. Постепенно я начала вплетать элементы из рассказов Марго в свой текст – вовсе не отрывки из ее записей, но идеи. Главное, я теперь обдумывала, а как бы написала она. Марго, с которой я общалась, была открытой и оптимистичной. Но в ее рассказах я обнаружила скептицизм, обращенный на все: она ощущала враждебным весь мир, считала, что интересные персонажи должны быть не в ладах со своим окружением. Как минимум это придавало убедительности (если не цинизма) всем ее рассказам, и мне тоже должно помочь.

Барменша Шарлотта стала моей соучастницей. Не то чтобы она знала настоящую Марго и понимала, что та для меня значила. Мы никогда не вдавались в такие подробности, но подружились достаточно, чтобы время от времени мне перепадала бесплатная выпивка – шот жутковатого темно-фиолетового ликера, и мы выпивали вместе. («Это амаро, – объяснила Шарлотта. – Всем барменам нравится».) На второй неделе между нами установилась связь. Я приходила выпить и почитать за стойкой, Шарлотта отгоняла мужиков, и я оставляла ей хорошие чаевые.

В шесть вечера я почти всегда оказывалась первой посетительницей, но однажды в баре обнаружился мужчина с ноутбуком. Он был, ну, обычным парнем, не отличить от того придурка на прошлой неделе, как-там-его, который обозвал меня стервой, когда я отказалась от его выпивки. Парень спросил у Шарлотты, есть ли тут вай-фай, и когда она ответила, что нет, заметил, что в большинстве баров в Сан-Франциско, откуда он прибыл, есть интернет-доступ для посетителей. Шарлотта извинилась, в действительности не извиняясь.

Я села, и она поставила передо мной ром с колой.

Обычно за барной стойкой я читала принесенную с собой книгу. Но в этот вечер я зашла в копировальный центр и распечатала все рассказы Марго, которые мы с Лукасом записали на слух. Некоторые я даже начала редактировать – подчищала стиль, придавала им литературный лоск. Но Лукас расшифровывал записи быстрее, чем я работала, так что большинство были неотредактированными, а часть даже не прочитанными – мной. Я увязла в работе в тот день. Загнала себя в угол, и мне требовался отдых. Я надеялась, что мое вдохновение подстегнут рассказы Марго. Просматривая распечатки, я выделяла понравившиеся отрывки маркером, делала заметки на полях.

– Ты студентка? – спросил мужчина.

Я подняла взгляд, на мгновение встретившись с ним глазами, и ответила:

– Нет.

– Юрист?

– Определенно нет.

Он кивнул сам себе, похоже признавая, что понял: я хочу побыть одна. Заказал себе еще выпивку и закрыл ноутбук, смирившись, что без интернета тот бесполезен. Я продолжила заниматься своим делом.

Парень вынул из сумки книгу. Я тут же ее узнала. Это был мой роман, издание в бумажной обложке.

– Откуда она у тебя?

– А?

– Книга. Откуда она у тебя?

– Из моей сумки?

– Нет, почему ты ее читаешь?

– А она что, плохая? Я не знаю. Мне ее друг дал в поездку, вот решил почитать, потому что тут нет вай-фая.

– Ты не понимаешь…

– Очевидно.

– Я ее написала.

– Что? Ты, – он посмотрел на обложку, – Джилл Огаст?

– Во плоти.

На задней стороне книжки имелся мой маленький черно-белый портрет. Парень поднял книгу, прищурился, сравнивая фото с моим лицом.

– Ладно, наверное, сходство есть.

– Что думаешь?

– Ну, раз уж я знаю, что ты ее написала, то определенно скажу, что мне нравится.

– Можешь честно ответить.

– Нравится.

– О, неужели.

– Нет, правда. Если честно, я мало читаю, а тут просто взахлеб. Прочел первые сто страниц залпом за перелет сюда.

– Ты из Сан-Франциско?

– Да. Из Бэй-Эреа, точнее.

– Оттуда пять часов лёту. За пять часов прочел всего сто страниц.

– Я медленно читаю. Увидишь, как я за весь вечер в баре едва продерусь через двадцать.

Не знаю, почему я рассмеялась. Ничего особо смешного он не сказал, но так уж вышло, и было уже поздно отыграть назад.

– Можно угостить тебя выпивкой?

Шарлотта подобралась к нам, полная решимости отшить парня. Я подняла руку, успокаивая ее. Шарлотта кивнула и занялась коктейлем для меня, хотя мгновение назад была уверена, что он не понадобится.

Парень представился:

– Майкл.

Мы почему-то обменялись рукопожатием.

– Марго.

– Не Джилл Огаст?

– Это псевдоним, – соврала я.

– Nom de plume[33], – произнес он, будто поправляя меня. – Ладно, Марго. Приятно познакомиться.

Шарлотта со стуком поставила перед нами стаканы.

У него был стартап, и он приехал в Нью-Йорк, надеясь раздобыть денег. Он уже обошел всех инвесторов в Сан-Франциско. Может, в Нью-Йорке найдется кто-нибудь, готовый поставить на него.

– Последнее, что женщина хочет слушать в баре, – это рассказы про стартапы, – сказала я.

– Справедливо.

– Никому не интересно.

– Ладно, ладно.

– Но вот что. Если я тебя выслушаю, ты потом выслушаешь меня. Я расскажу тебе печальную историю, и ты выслушаешь ее внимательно от начала до конца.

Майкл смотрел недоверчиво, но, видимо, любопытство взяло верх. А может, он просто очень сильно хотел поведать мне про свой стартап.

– А еще, – добавила я, – ты заплатишь за всю выпивку.

Прибыли новые напитки, хотя Шарлотту никто о них не просил.

У стартапа Майкла имелась история. Майкл был влюблен, видите ли. Женщину звали Кристен (разумеется), и он помнит день, когда они съехались. В то время им не хватало денег на грузчиков, так что они наняли фургон и таскали все сами. Устали, выдохлись и бесконечно пререкались. Переместив наконец все барахло, Майкл и Кристен разругались так, что перестали разговаривать, и внезапно сама идея совместной жизни показалась им не столь уж удачной.

После душа они хотели заказать доставку еды. Но Кристен поняла, что молчаливое поедание дешевой китайской еды – уже перебор. И предложила пойти в ресторан. В роскошный. Нарядиться и отправиться в самый лучший ресторан, куда можно попасть без брони. На взгляд Майкла, идея была безумная. Оба измотаны до предела. И уж он точно не желал праздновать день ссоры. И все же он согласился. Они выкопали из коробок лучшую одежду – Кристен выбрала платье, которое надевала лишь раз, а Майкл влез в свой единственный, плохо сидевший на нем костюм, – и они сбежали из скудно обставленной квартиры, где громоздились коробки.

Цены в ресторане оказались чудовищными, и парочка, разумеется, начала ссориться по новой. Дорогая еда и не могла усмирить накал страстей, накопившихся за день. Словом, вечер не сулил ничего хорошего их отношениям, которые с того дня постепенно портились, пока наконец Кристен не съехала и не перестала общаться с Майклом. Но по пути в ресторан все казалось радужным. Предвкушение роскошного ужина после долгого трудного дня намекало, что они приняли верное решение, что совместная жизнь – это новый этап в долгой, полноценной близости, путь к браку, дому, а может, даже детям. Все эти возможности, казалось, осеняли их в получасовой поездке на метро к ресторану.

В вагоне ехали в основном подростки и туристы. Подростки шумели, веселились в своем герметичном мирке, будто никого на свете больше не существовало. Еще там сидели три женщины лет сорока пяти, скорее всего, туристки, судя по сумкам на поясе; они говорили на каком-то предположительно скандинавском языке (шведском? а может, датском?). Одна из них, вооруженная большим фотоаппаратом с угрожающего вида объективом, подошла к Майклу и Кристен и спросила, можно ли их сфотографировать. Сказала, что они так чудесно смотрятся. Польщенные, они согласились.

Закончив снимать, она развернула фотоаппарат, чтобы показать Майклу фото на маленьком экране. Кристен, разумеется, выглядела прекрасно в своем черно-белом платье, эффектная, яркая. Но и его костюм, обычно сидевший мешком на худощавой фигуре, казался будто сшитым на заказ.

Майкл попросил женщину прислать ему фото. Он выудил из кармана старый чек, поискал ручку (ее предложила одна из туристок) и записал свой электронный адрес. Она кивнула, обещая отправить фотографию, когда доберется до компьютера.

Но фото так и не пришло. Может, Майкл написал адрес неразборчиво, а то и вовсе напутал. Или женщина попросту забыла. Но Майкл часто вспоминал ту фотографию. И дошло даже до странностей, признался он. В последующие месяцы он облазил весь интернет в поисках фото. Его отношения с Кристен не сложились, но если бы он только мог вернуть себе тогдашнее чувство предвкушения, то, может, все бы и сложилось.

Ничто не обещало – даже не намекало, – что изображение существует где-либо в открытом доступе. Для этого фотограф должна была загрузить его на сайт, где люди делятся снимками. Скорее всего, оно так и осталось на карте памяти фотоаппарата. А может, она и вовсе его удалила, стерла с лица земли.

И все же Майкл продолжал искать фотографию. Провел десятки часов, пролистывая фотосайты. Существовали грубые способы поиска и фильтрации по метаданным, поскольку цифровые фотографии содержат в себе информацию о дате съемки. Майкл знал день, и, если фотоаппарат был новой модели, техника могла даже определить город. Майкл пытался реконструировать в памяти модель устройства, хотя трудно разобрать такие подробности. Но даже с тщательной фильтрацией Майкл обнаружил миллионы изображений – невозможно разобрать их в одиночку.

Это и вдохновило его на стартап. Его компания занимается распознаванием лиц, объяснил он. Используя машинное обучение, сервис способен найти фото человека, сканируя тысячи изображений в секунду.

– Словно миллион разных версий меня ищет фотографию одновременно, – объяснил он.

– И это работает? – спросила я. – Ты смог бы сфотографировать меня, а затем найти все мои фото в интернете?

– И да и нет, – признался он. – Основа имеется. Нужно только время, чтобы все довести до ума. Но если я найду финансирование, то да, однажды ты сможешь найти все свои фотографии в Сети.

– Сначала я сомневалась, но, похоже, умная идея.

– Спасибо, – поблагодарил он, довольный, что заслужил мое одобрение.

– Как сервис называется?

– «Паноптикум».

Я фыркнула.

– Это ведь тюрьма, где за узниками наблюдают со всех сторон?

– Никто этого не знает. «Паноптикум» просто круто звучит.

Это звучало круто, если не слишком задумываться, и, видимо, никто и впрямь не задумывался.

– Так ты в Нью-Йорке ищешь деньги, потому что инвесторам в Сан-Франциско не нравится твоя история?

– Я уже мало кому ее рассказываю.

– Она вообще правдивая?

– Правдивая. Но это не тот контекст, которым можно заинтересовать финансовые компании.

– Инвесторы не особо сентиментальны?

– Именно так. Что странно. – Майкл подумал, подбирая объяснение получше. – Инвесторы не хотят думать о девушках, которые их бросили. Им нравится думать о девушках, которых они смогут заполучить.

Я попыталась – безуспешно – сдержать стон.

А затем Майкл загрустил. Ночами он ворочался в постели без сна. Так что он просто усаживался за компьютер и лазал по открытым фотосайтам в поисках идеального образа.

– Почему ты просто не использовал «Паноптикум»? Разве ты создал его не для этой цели?

– Для этой. Конечно, для этой. В смысле, я проверял «Паноптикум» больше чем кто-либо, так что если сервису и удается определить чье-то лицо как следует, так это мое. К тому моменту я просканировал миллионы, может, даже миллиарды фотографий. Но теперь это просто ритуал. Привычное, успокаивающее действие. Трудно объяснить.

Все-таки «Паноптикум» оказался тюрьмой.

– Твоя очередь.

– В смысле?

– Это же был уговор. Ты выслушаешь мою историю, а я – твою.

Я уже и забыла про нашу сделку. Помахала Шарлотте, чтобы она принесла еще выпить.

– О, вообще-то с меня уже хватит, – отказался Майкл.

Я взглянула на него, и он сдался:

– Ладно, еще один бокал.

И я поведала ему свою печальную историю, всю целиком. Как у меня была подруга в Сети – ближайшая, целый год, – и как она погибла, и как я встретила ее друга в реальной жизни, и мы забывали нашу общую скорбь, засыпая в обнимку. Я рассказала Майклу об огромном архиве аудиозаписей Марго, которые мы нашли и решили расшифровать, с наивной и возвышенной надеждой Лукаса издать эти рассказы.

Я все ждала, что Майкл откланяется, но нет. Он действительно оказался очень хорошим слушателем.

– Как жаль, – сказал он, когда я закончила. – Вы с Лукасом, похоже, были хорошей парой.

– Мы трахались, чтобы пережить утрату общей подруги.

На это он, похоже, не знал, что ответить, хотя наверняка уже понял, что если хочет позвать меня к себе, то самое время.

– Можно, я скажу кое-что?

– Пожалуйста, – ответила я. – Я уже целый час вещаю.

– Если ты знала, что рассказы Марго вряд ли удастся опубликовать, почему не объяснила это Люку сразу?

– Лукасу, – поправила я, будто это имело значение. – Он так надеялся, так твердо верил, что это наш долг. Это придавало нашим отношениям смысл. А я зависла со своим романом – настоящий тупик. Было приятно снова писать, даже если слова не мои. Наверно, звучит эгоистично? – Не желая услышать ответ, я быстро продолжила: – Я не врала ему. Сказала, что покажу агенту рассказы Марго, и показала. Ее вердикт: «Исключено, никто такое не опубликует», и именно этого я и ожидала.

Я осушила свой стакан в пару глотков. Воцарилось молчание, Майкл допил свой и попросил счет.

– Итак, ты пригласишь меня к себе или нет? Мне точно не помешает заместительный перепих.

– Ах, я бы с удовольствием, но не могу, – пробормотал Майкл. И смущенно добавил: – У меня же есть девушка. Сама понимаешь, каково это.

Будто он упоминал ее в нашей многочасовой беседе.

– Знаешь, буду с тобой предельно честна: не понимаю. Почему бы тебе не рассказать, Майкл. Каково это?

Даже не скажу, с чего я была так настойчива, но это сработало. Две минуты спустя мы сели в такси и поехали к нему в гостиницу.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Так, шлю тебе план моей новой книги. Ты единственная, кто его увидел. Пожалуйста, отнесись к нему бережно. Но и честно. Но и бережно.

АФРОНАВТ3000: Не бойся, если он ужасен, я заставлю тебя бежать с «Фантастической планеты».

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Иного я и не жду. Спасибо, что посмотришь. Я знаю, что многого прошу от незнакомого человека.

АФРОНАВТ3000: Вовсе нет. Мы уже не незнакомцы!

Неделя 3

Я все еще часто вспоминала Лукаса. На протяжении четырех месяцев мы проводили почти каждую ночь вместе. Должно быть, он мне нравился, хотя я и не воспринимала его всерьез. Он был ласковым, честным. Меня это восхищало. И ему нравилось делать мне куни. Это мне тоже нравилось.

Джеки сказала, что не понимает, что я в нем нашла, и это было слишком с ее стороны, ведь она только что приняла предложение этого козла Джереми. Он устроил из помолвки настоящее шоу – бросил кольцо в бокал шампанского в трехзвездочном мишленовском ресторане, обнаружив полное отсутствие воображения, – но фотографии на фейсбуке оказались хороши (Джереми нанял профессионального фотографа), и я даже лайкнула и оставила комментарий «Поздравляю!!!»

Помолвка явно случилась в непростое для них время. Джеки узнала, что Джереми ей изменяет, хотя и не объяснила, как ей это открылось. Но, вместо того чтобы расстаться, как нормальные люди, они сплотились из-за «испытания» – так Джеки мне объяснила. Именно так и сказала. Испытание.

Джеки встретилась со мной в «Хрустальной ладони», и бар ее явно разочаровал. Она пьет только белое вино, но обожает роскошные коктейль-бары. (Всегда просит винную карту, а потом заказывает домашнее шардоне.) Мы давно не виделись – ни после ее помолвки, ни после моего расставания с Лукасом, – и все оказалось как прежде: жизнь Джеки летела вперед, а моя топталась на месте. После университета, пока я искала работу, Джеки быстро нашла себя в рекламе. Приходилось отсиживать долгие часы в компании распускающего руки мудака-босса, но платил он прилично, и ее карьера пошла в гору. Я гадала: может, она согласилась выйти замуж за Джереми просто для галочки? Но я могла и ошибаться. Вдруг у него большой член.

Мы заказали выпить (ром с колой, бокал домашнего шардоне), и Джеки листала фото с помолвки в телефоне. Я их уже видела, но подыграла ей. Подруга соглашается выйти замуж не больше трех-четырех раз в жизни максимум. Они уже примерно спланировали свадьбу (следующим летом), но место пока выбирали (может, в Нью-Йорке, а может, в Париже?). На мгновение я испугалась, что Джеки попросит меня быть подружкой невесты или еще что похуже. Но тут она сказала, что уже всех выбрала, и я огорчилась, что она даже не предложила мне.

– Ладно, хватит обо мне, – сказала Джеки, жестом потребовав подлить ей вина. – А ты как?

– Хорошо. Я хорошо. – Избыточность не слишком убеждала.

– У тебя желтая лихорадка.

– Желтая лихорадка? – Я поразилась, что она это сказала.

– Ну да, знаешь парней, которые встречаются только с миниатюрными азиатками? Потому что они такие маленькие, тихие и худые? Это желтая лихорадка.

Должно быть, я скривилась.

– Расслабься, Джилл, я же шучу. Нет у тебя желтой лихорадки. Это не по женской части.

– Что это значит?

– Ну, некоторым женщинам нравятся азиаты. Но ни одна женщина не встречается только с азиатами. Кроме тебя. Из всех, кого я знаю, ты больше всего подходишь, особенно если твой следующий тоже будет азиат. Двое – совпадение. Трое – закономерность.

Я ощутила сильное желание поправить ее, объяснить, что Виктор был лишь наполовину азиат, а мы с Лукасом в действительности не «встречались», но это показалось лишним.

– А как называется, когда парень встречается только с черными женщинами?

– Таких не бывает. Но бывает, что девушки встречаются только с черными парнями.

– И как это называется? Черная лихорадка?

– Тропическая.

Я ждала, что Джеки опомнится и как-то замнет свои слова, но одновременно понимала, что этого не случится. Объяснять я ничего не хотела. Хотя, может, и стоило. А вдруг в этом и есть смысл дружбы: мы настолько заботимся о человеке, что не позволяем ему опозориться. Но отвечать за Джеки я не захотела, потому что вдруг поняла: мне нет до нее дела. Мы дружили в университете, но теперь мне она безразлична.

Уходя из «Хрустальной ладони», я ощутила острое желание позвонить Лукасу. Мне каждый день после того, как мы разбежались, хотелось поговорить с ним, но сейчас это желание сделалоь нестерпимым. Рассказала бы ему про жуткую помолвку Джеки и Джереми. И про то, как она выдала «тропическая лихорадка», без намека на смущение. Мне хотелось, чтобы он узнал: я поклялась никогда больше не встречаться с Джеки, ведь он бы мной гордился.

АФРОНАВТ3000: Признаюсь: мне нравится. Это потрясающе.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Какое облегчение! Я рада, что тебе понравилось. Ты ведь не просто так говоришь, лишь бы меня подбодрить?

АФРОНАВТ3000: У меня много недостатков, но я определенно никогда не говорила приятное людям лишь для того, чтобы их подбодрить. То, что ты пока написала, очень хорошо. Я делала пометки, прикрепляю. Но пока это очень увлекательно, и я в восторге, что ты даже позволила дать тебе отклик.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Знаешь, ты и впрямь делаешь мне одолжение.

АФРОНАВТ3000: Если и так, мне это не в тягость.

Неделя 4

Странный порыв, но сразу после смерти Марго я отправилась в копировальный центр и потратила больше пятидесяти долларов на распечатку всей истории наших сообщений. Я знала, что могу перечитать их в Сети когда захочу, но было какое-то ощущение постоянства в том, что теперь они есть у меня и на бумаге.

И, пытаясь переработать черновик «Шахтерской колонии», я регулярно сверялась с сообщениями Марго в надежде, что так удастся разбудить те силы, которые я ощущала в себе, когда переписывалась с ней каждый день. Вместо этого я затерялась в кипе страниц этой переписки, читая и перечитывая, лишь бы голос Марго не стихал в моей голове.

Как обычно, в «Хрустальной ладони» не было посетителей, только Шарлотта читала книжку за барной стойкой; она обрадовалась мне, сказала, что книга ужас какая скучная. Шарлотта показала мне потрепанную книжку без обложки, «Освобождение Зоры», – значилось на титуле.

– Фэнтези? Фантастика? – спросила я.

– Любовный роман. По сути, трах-перетрах горстки киборгов. – Шарлотта расхохоталась. – Подруга дала, а обложку я оторвала сама, неловко читать такое в метро.

Из сумки Шарлотта достала оторванную обложку: женская рука гладит крепкую мужскую грудь, причем одна сторона груди металлическая, точнее, просто подмалеванная серебряным, ниже – впечатляющие кубики пресса.

– Любовь между киборгами возможна?

– Еще как. Киборги обычно воины…

– Разумеется.

– …и у всех есть внутренний конфликт между холодной логикой программы и влечениями, которые возникают из человеческих эмоций. К тому же представь себе мужчину, технически улучшенного настолько, что он оказывается действительно хорош в сексе.

– Мечта, полагаю.

– Не осуждай. Я знаю, что это пошло, но мне нравится.

– Ты ведь вроде сказала «скучно».

– Эта скучная. – Шарлотта швырнула книгу в другой конец бара, могла себе позволить, ведь никого больше тут не было.

– Я думала, ты встречаешься с девушкой.

– А кто, по-твоему, дает мне такое чтиво? Неважно, я сложная женщина, которой нравятся женщины и мужчины с членами роботов.

Я слезла со стула, пересекла зал и подняла «Освобождение Зоры». Начала читать и увлеклась. Это было… здорово. Нет, даже великолепно. Прежде я не читала любовных романов. Стиль был легким, и хотя сюжет оказался незамысловат, герои выписаны отлично, действие разворачивалось логично, и автор ни разу не запнулся, пытаясь выразить мысль.

А любовные сцены! Конечно, сплошные клише и странные эвфемизмы, но сами сцены эффектные, особенно та, что происходила в невесомости, – она так меня захватила, что я стала читать вслух. Я дочитала эту проклятую книжку прямо в баре тем же вечером, пока Шарлотта снабжала меня бесплатной выпивкой. Она даже пошутила, что, возможно, мне стоит переключиться на любовные романы о киборгах с того, что я пишу, и я ответила: с радостью, если бы чувствовала, что смогу сделать это настолько же хорошо.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Внимание, глупый вопрос.

АФРОНАВТ3000: Умных вопросов не бывает.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Почему все компьютерные и интернет-термины такие тупые? Конечно, я не настолько технически подкована, но я не понимаю, почему все оказывается метафорой. Будто все наши данные хранятся в волшебном «облаке», где-то в прекрасном синем небе, и ждут, что их вновь призовут, когда человеку захочется.

АФРОНАВТ3000: Мы всегда говорим о технологиях с помощью метафор. Это самый легкий способ описать что-то функционально, объяснить, как это работает. Но гораздо чаще, мне кажется, это костыль, быстрый способ объяснить, который лишает человека полного и подлинного понимания того, как работает компьютер или интернет.

Например, нам всегда представляется, что файлы живут в папках – жесткая иерархия. Это понятно, ведь существуют параллели с реальностью, в которой мы так же раскладываем документы. Но файлы в действительности не уложены так. Они не живут в папках. И образ страницы с информацией, лежащей в желтой папке в картотеке, в некотором роде ограничивает понимание человека о том, чем по-настоящему является файл. Он не лежит в одном месте. Он везде и нигде одновременно. Он существует.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Забавно, как ты это объясняешь. В художественной литературе мы используем метафоры, чтобы все упростить: чтобы сделать абстрактное понятие более… осязаемым? Менее раздражающим? Но порой мне кажется, что опора на метафоры оказывает медвежью услугу читателю. Они полезны, когда употребляются к месту.

АФРОНАВТ3000: «Употреблять к месту» – главное. Большинство людей, которые создают язык пользовательских интерфейсов, не слишком-то гуманитарно одаренные авторы, да и к тому же не слишком чуткие.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Теперь ты мне просто льстишь.

АФРОНАВТ3000: Возможно.

Неделя 5

Я и не думала, что снова увижу Майкла, но однажды он объявился, опять сидел в баре «Хрустальная ладонь» в одиночестве.

– Ты что тут делаешь?

– Привет, Джилл, как ты? – спросил Майкл. – Это как… как там говорят? Когда что-то будто повторяется?

Слово я знала, но притворилась, что не поняла, и пожала плечами.

– Хм.

Я села напротив. Не очень-то хотелось общаться, но и невежливой оказаться – тоже. В конце концов, мы же переспали.

– Вернулся по делу, – сообщил он.

– Снова ищешь денег?

– Вообще-то я продал свою компанию.

– Продал «Паноптикум»?

– Да.

– Что ж, поздравляю.

– Спасибо.

Это не объясняло, почему он сидит здесь, в «Хрустальной ладони», явно ждет меня. Как давно он тут торчит?

– Хочешь выпить?

– Я ведь в баре, верно? – отозвалась я. – Полагаю, мне стоит угостить тебя стаканчиком-другим в честь удачной сделки.

– Позволь мне купить выпивку. Я ведь продал компанию.

– Надо думать, здорово на этом заработал?

В усмешке Майкла отобразилось что-то среднее между самодовольством и удивлением, будто он еще до конца это не осознал.

Шарлотта в тот день не работала. За барной стойкой стоял парень, бородач, классический рокер. Это объясняло, почему из динамиков несся визг электрогитар, а не легкая тропикана, которую я успела полюбить. Мы заказали выпить. Майкл сказал, что не может вдаваться в подробности сделки, но чувствует себя удачливым счастливчиком.

– Не могу назвать тебе покупателя. Подписался о неразглашении.

Два коктейля спустя Майкл признался, что продался крупному подрядчику армии США. Он не назвал фирму – да и название ничего бы мне не сказало, – но уверил, что подрядчик весьма крупный. Пожалуй, даже крупнейший.

– Какая связь между производителем оружия и распознаванием лиц?

– Распознавание лиц, ты запомнила! – Майкл покрутил соломинкой в бокале. – Я не знаю, как именно сервис будут использовать, но предполагаю, что правительству весьма пригодится определять лица по фото и видео.

– Этому есть название.

– Безопасность?

– Нет, слово из шести букв.

– Охрана?

– Забей.

Майкл уже почти растекался на стуле. Интересно, сколько он выпил до моего прихода.

– Ты останешься в компании?

– Да, это часть сделки. Нужно еще добавить кое-какие функции и пройти проверку на соответствие некоторым критериям качества.

После еще одного бокала Майкл проговорился:

– Он работает только на белых.

– В смысле?

– Мы можем определить белого с потрясающей точностью. Но если человек черный, латиноамериканец или азиат, сервису трудно его распознать.

– Так твоя программа… расистская?

– Это не программа, – обиделся Майкл. – И она не расистская.

– Ладно, но звучит расистски.

– Нет, просто… все будет хорошо. «Паноптикум» не может определить небелых, потому что начинал с другого набора данных. Когда мы обучали алгоритм, то собирали сотни, тысячи фотографий людей, которых знали лично. И мы скормили их «Паноптикуму» и сказали: «Все это Кристен. Теперь постарайся найти фотографии, на которых нет Кристен».

– Разве Кристен – не имя твоей бывшей?

– Потом «Паноптикум» учился распознавать фото, на которых есть Кристен и на которых ее нет. И мы проверили его на нескольких сотнях людей, еще в самом начале. Тогда в компании работали только я и пара программистов, мы спрашивали друзей и родственников, можно ли взять их фотографии с фейсбука, просили старые семейные фото и другие портреты. Все, что удавалось достать.

– Видимо, большинство людей, на портретах которых ты обучал «Паноптикум»…

– Были белыми. Да. В самом начале, но да, по большей части это все были белые, и если честно, я не задумывался об этом тогда.

Майкл замолчал ненадолго, чтобы успокоиться.

– Все еще поверить не могу, что ты назвала меня расистом.

– Я не говорила, что ты расист, просто…

Я собиралась объяснить разницу, но тут Майкл вернулся к своей выпивке – пятой порции с того момента, как я к нему подсела. К обвинению он явно отнесся не всерьез. Но в «Хрустальной ладони» я должна быть Марго. Или вести себя как она. Что-то в этом духе.

Майкл рассмеялся – скорее своим мыслям, чем в ответ мне.

– Слава богу, у военного подрядчика полно данных, которые можно использовать. И это не займет много времени, ведь «Паноптикум» не должен работать на всех.

– В смысле?

– Он должен находить, – Майкл был очень аккуратен в формулировке, – людей ближневосточного происхождения.

Теперь все стало ясно. И то, что последовало, было неприятно.

– Ты сделал программу, которая поможет властям отлавливать людей, основываясь на их этническом происхождении?

– Брось, это нечестно. Эта технология не занимается расовой дискриминацией.

– Именно это она и делает!

Мы продолжали спорить. Майкл создал технологию, он не в ответе за то, как ее используют другие. Я возразила, что в ответе, если получает с этого прибыль. Он сказал, что это несправедливо, и затем, даже не попытавшись аргументировать, перешел в режим мудака:

– Я дочитал твою книгу, Джилл, и концовка дебильная. – Он выдул то, что оставалось в стакане. – Почему все так несчастны?

Я знаком попросила принести счет. Мы орали друг на друга, а этот болван за барной стойкой все никак не мог подсчитать, сколько мы должны.

– Так почему ты здесь?

– В каком смысле? Я уже два часа рассказываю тебе, что продал свою компанию.

– Я спросила, почему ты здесь. В «Хрустальной ладони»?

– Увидеться с тобой, очевидно. Разве есть еще какая-то причина, чтобы приходить сюда? – Майкл указал на пустой зал, где, кроме нас, был только бородатый бармен. – Я думал, что ты за меня порадуешься.

– Я тебя даже не знаю.

– Мы переспали.

– Это ничего не значит.

– Что ж, я думал, ты захочешь повторить.

– Ты правда думаешь, что я буду трахаться с тобой после такого?

И тут Майкл захлопнул ноутбук, бросил его в сумку и вышел. Бедный Майкл. Плакса Майкл. Я представила, как он влетает в гостиничный номер и сканирует интернет в поисках старого волшебного фото, на котором должен быть он со своей бывшей, и тщетно перебирает тысячи изображений – возможно, попутно еще и дроча.

Он пришел в «Хрустальную ладонь» в поисках моего одобрения, а я такового не предоставила. Моя маленькая победа.

И тут я сообразила, что расплачиваться ублюдок оставил мне.

– Вот же мать твою! – выдохнула я.

Бармен решил, что я хочу еще выпить, и попросил повторить, что я сказала.

– ВОТ ЖЕ МАТЬ ТВОЮ!

АФРОНАВТ3000: Я тут думала над тем, что ты говорила про технологии.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: О, правда?

АФРОНАВТ3000: О твоей мысли о том, как мы упрощаем названия, чтобы все казалось безопаснее и понятнее.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Помню. Это был узкоспециальный разговор. Мы общались об этом вчера.

АФРОНАВТ3000: Не будь задроткой.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Не удержалась.

АФРОНАВТ3000: В общем, я задумалась, не упускаем ли мы что-то с такой лексикой. Например, упрощая объяснения работы программ, мы начинаем относиться к ним менее серьезно, а это приводит к размыванию морали. Нарушение внезапно перестает казаться реальным, имеющим последствия, ведь о нем говорят так, будто все происходит по волшебству.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ:…

АФРОНАВТ3000: Я совершила преступление.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Ух ты, так. Теперь я соучастница.

АФРОНАВТ3000: Не страшное. Ну, и страшное, и нет. Мне стоило отнестись к этому серьезнее.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Слушай, я постоянно кого-то убиваю.

АФРОНАВТ3000: Ладно, расслабься. Я украла данные из компании. Хотела произвести впечатление на одного мальчика.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Ты украла что-то, чтобы удивить мальчика?

АФРОНАВТ3000: Заткнись.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Должно быть, он красавчик.

АФРОНАВТ3000: Но в тот момент, хотя я и понимала, что это неправильно, это не казалось *настолько* неправильным, ведь я воровала что-то нереальное. Я не могла подержать это в руках. Не могла даже забрать. Это была всего лишь копия.

Я воображала себя Индианой Джонсом в… как там назывался первый фильм с Индианой Джонсом. Помнишь, он ворует идола, подменив его мешком с песком? То ли храм замечает, что идола подменили, потому что вес мешка иной, чем у идола, то ли он понимает, что идола подменили, благодаря каким-то своим волшебным качествам. Как знать?

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Верно, и храм запускает в него обломком скалы, чтобы его размазать.

АФРОНАВТ3000: Вот представь, если бы Индиана Джонс смог воссоздать копию золотого идола. Идеальную. И храм бы даже не понял, что оригинал исчез.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Так…

АФРОНАВТ3000: А если бы храм этого не понял, он не запустил бы в него обломком скалы.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Так…

АФРОНАВТ3000: Сделал бы Индиана Джонс что-то плохое в таком случае? Он ведь не столько взял чужое, сколько скопировал его.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Довольно удобная логика.

АФРОНАВТ3000: В каком смысле?

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: По сути, ты оправдываешь преступления Индианы Джонса по двум параметрам. Во-первых, храм не пытался бы убить доктора Джонса и тот ушел бы незамеченным. Но отсутствие расплаты не отменяет безнравственности поступка. Во-вторых, идея, будто создание копии не имеет последствий. Теперь в мире существует два золотых идола, а значит, ценность оригинала снизилась.

АФРОНАВТ3000: Хм… Я понимаю, о чем ты.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Извини, возможно, это не то, что ты хотела услышать.

АФРОНАВТ3000: Вообще-то то самое. Поэтому я тебя и спросила.

Неделя 6

Я была в «Хрустальной ладони» в день закрытия заведения, помогала Шарлотте разобрать бар. Закрывался он из-за полного отсутствия клиентуры, и Шарлотта опустошала ящики и полки. Она планировала прикарманить все, чего не хватятся, – открывашки, формы для льда, ножницы, – все это ей не нужно, но, по крайней мере, послужит утешением, раз уж она теперь безработная. Она припрятала и несколько дорогих бутылок с выпивкой, хотя знала, что те есть в описи и, возможно, с нее спросят.

Шарлотта поставила передо мной бутылку.

– Японский виски, – объявила она. – Модное пойло.

– А так и не скажешь.

Шарлотта застонала и демонстративно откупорила бутылку. Плеснула немного нам. Мы чокнулись. Я залпом выпила.

– Боже, Марго, ты должна смаковать по глоточку. – И, чтобы показать, как это делается, Шарлотта лишь пригубила виски. – Как взрослые.

– Неважно, я бы все равно не заметила разницы.

– Хорошее спиртное тратится зазря на таких, как ты.

– Спиртное всегда тратится зазря.

Шарлотта допила свой модный японский виски. И снова принялась распихивать бутылки по коробкам, а я наблюдала. Рассказала про Майкла.

– Я попросила заменить меня всего раз, и, конечно, именно в этот день в баре происходит что-то интересное.

Ее больше всего впечатлило, что и после столь серьезной свары Майкл захотел со мной переспать. По мнению Шарлотты, типичный «заскок гетеросексуала».

Она поинтересовалась, как продвигается моя книга, – первый человек, помимо агента. Было что-то искреннее в любопытстве Шарлотты, будто ей и впрямь не все равно. Я обрадовалась, впервые за долгое время.

– Вообще-то я начала новую, – призналась я.

– О, правда?

Это была правда. Несколько дней назад, в редкий момент прозрения, я осознала, что никогда не смогу переработать «Шахтерскую колонию». Я продвигалась, лишь пока была на связи с Марго. А теперь, когда ее нет, продолжать просто неправильно.

– И о чем новая книга? Тоже фантастика?

– Я в самом начале, так что пока не знаю. Это неважно. Важно, что я сдвинулась с места.

Я спрыгнула со стула и принялась помогать Шарлотте с бутылками. Принесла новую коробку из кладовки и начала ее загружать. Спросила, нужно ли как-то сортировать алкоголь, но Шаролотта ответила, что нет. И я поняла, что бар – это не место, не люди, не настроение и не чувства, которые он пробуждает. Бар – это просто огромный, случайный набор бутылок.

АФРОНАВТ3000: Ты подумала насчет Японии?

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Мне бы очень этого хотелось, но вряд ли в этом году у меня получится. И под «получится» я имею в виду, что я на мели.

АФРОНАВТ3000: А если деньги – не проблема? Ты бы поехала?

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Ну да, конечно.

АФРОНАВТ3000: Тогда скажем, что деньги не проблема!

ШАХТЕРСКАЯ КОЛОНИЯ: Как это?

АФРОНАВТ3000: Я оплачу твой авиабилет.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Нет! Так нельзя.

АФРОНАВТ3000: Это пустяк, правда.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Как бы мне ни хотелось полететь в Японию с тобой, мне неловко позволить тебе платить за меня. Это очень щедрое предложение, но мне будет очень неудобно.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Ты ведь понимаешь? Как это было бы странно?

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Эй, ты еще тут?

VIII

Токио, 2011

Мама по-прежнему обожала один сериал – провинциальную драму о кучерявом белом парне в белом городке 1970-х годов и его отношениях с белой подружкой. В отличие от отца с коллекцией «Ночного Парижа», она не хранила записи серий, но смотрела повторы ранним вечером перед местными новостями.

Мне сериал совсем не нравился, но я вернулся домой в Орегон, смотрел с мамой странные передачи по телевизору и чувствовал себя полным неудачником. Главного героя звали Кевин, и меня чуть было не назвали в его честь, сообщила мне мама. Она бы так и поступила, не будь у меня двоюродного брата по имени Кевин. Я с ним не знаком, сказал я, и она ответила, что это сын ее сестры, которая перестала общаться с семьей, и ее я тоже никогда не видел.

Белую девушку, которую пытался охмурить Кевин, звали Винни.

– Что это вообще за имя такое, Винни? – возмущалась мама хотя бы раз за серию.

И однажды вечером папа ответил ей из другой комнаты:

– Порой люди называли меня Винни.

Я слышал это впервые.

– Почему тебя называли Винни?

– Прозвище такое, – ответил он, объяснив, что нашу вьетнамскую фамилию порой искажали в английском произношении до «Вин».

– Сомневаюсь, что белую девушку зовут Нгуен.

– А мне вообще-то нравилось прозвище Винни, – признался папа.

– Мама не об этом спрашивает.

– Меня называли Винни Нгуен.

– Они потешались над тобой.

– Вы оба помолчите. Я пытаюсь смотреть белых людей.

Сериал был ни о чем – семья, любовь, – но все происходило во время войны во Вьетнаме. Я мало что знал о ней, война казалась далеким бедствием, почти не коснувшимся нашей семьи. Отец не хотел обсуждать это, хотя война застала его в Сайгоне ребенком. В сериале, однако, старший брат Винни, Брайан, ушел воевать. Все понимали, что происходит, когда герой сериала уплывал во Вьетнам. Эдакий индокитайский конфликт на чеховский лад.

В серии, которую мы сейчас смотрели, Кевин бегает по лесу в поисках Винни: она узнает о гибели брата, и он надеется ее утешить. Весьма кстати он находит ее под известным всему городу деревом. Она вне себя от горя. Это идеальный момент для Кевина, чтобы приударить за ней, показать, как он ей сочувствует. Видимо, это расхожий сюжет всех американских сериалов: некто по имени Кевин пытается завоевать сердце девушки, стараясь быть милейшим парнем, окружив ее неотступной добротой и неиссякаемой любовью. Приложи достаточно усилий – и ты получишь все что захочешь. Пожалуй, это главная выдумка телевидения – будто сердце можно завоевать, проявив достаточно усердия, а любовь подчиняется законам капитализма.

Я не понимаю, почему мы должны полагать, будто Кевин поступает правильно, разыскивая Винни. Девушка хочет побыть одна, убегает в лес, но парень, которому что-то от нее нужно, тащится за ней, – и мы поддерживаем это? Но дальше – только хуже. Кевин находит ее, сидящую в одиночестве и уставившуюся в пространство, переполненную тоской и скорбью. И что он делает? Говорит, что все будет хорошо, засовывает язык ей в рот, и фоном включается «Когда мужчина любит женщину» в исполнении Перси Следжа. Камера отворачивается.[34]

– Какого черта?

– Что не так?

– Кевин поцеловал Винни, когда она горюет по погибшему брату.

– Да, она очень расстроена из-за брата.

– Я это понял. Просто сюжет тупой.

– Почему он тупой? Она грустит, потому что ее брат погиб.

– Он же воспользовался моментом.

– Ты слишком критичен. Это всего лишь сериал.

– Сериал с блядским посланием.

Мама раздраженно фыркнула, огорченная, что я выругался при ней. Но никак не откомментировала.

– Это всего лишь сериал. Развлечение. Над ним не нужно много думать. Расслабься, Лукас.

Но я не мог расслабиться. Я даже не знал, что хуже. То, что вьетнамская война, катастрофа, в которой погибло три миллиона человек, свелась к глупейшему повороту сюжета в посредственном сериальчике? Или что в этом посредственном сериальчике мальчиков поощряли пользоваться уязвимым положением девочек? Я встал с дивана и вышел из комнаты, понимая, что я уже не тот человек, который способен взять и расслабиться.

В своей комнате я сел на кровать. Думал о том, что большую часть жизни спал на этой кровати и, возможно, просплю до конца своих дней. Я пытался уехать, но у меня ничего не вышло. Я злился на себя, потому что пересек страну не ради больших надежд. Я мечтал лишь пожить где-то еще какое-то время, и комната напоминала мне, что даже это мне толком не удалось.

Прошел месяц после моего возвращения. Я не особо утруждался сборами. Бросил все в своей дрянной комнатенке в Куинсе: одежду, компьютер – все, что накопил за два года в Нью-Йорке, то есть по большей части мусор. Я оставил даже Озимандию – последнее напоминание о своих днях в PORK. Надеялся, что, оставив имущество, смогу избавиться и от того, в кого я превратился – в жестокого друга, мерзкого начальника, алкоголика. Но, может, я был всем этим всегда.

Соседу я оставил лишь записку «Я уезжаю» да чек на оплату последнего месяца. Поехал в аэропорт и купил билет домой, в один конец. С собой прихватил только айпод. Похоже, одно напоминание со мной все же осталось.

Зазвонил телефон, домашний. Я услышал, как отец внизу снял трубку. Просили меня.

– Кто это?

– Говорит, он твой начальник.

Я не желал говорить с Брэндоном, и еще менее меня интересовало, что он скажет. Мы не общались с момента моего увольнения. Брэндон звонил мне, но я не брал трубку, он прислал несколько писем, в которых было лишь «позвони мне», и из-за этого требовательного тона говорить с ним мне хотелось еще меньше. Не знаю, как он выяснил, где я.

Нехотя я взял трубку и дождался, пока папа выйдет из комнаты.

– Чего тебе?

– Обычно люди говорят «привет» или «как дела», – заметил Брэндон.

– Я слишком долго на тебя работал, чтобы не понимать, что ты звонишь, только когда что-то надо.

Он сразу перешел к делу:

– Мы продали компанию. Нас купили.

Сначала я подумал, что он звонит похвастаться, мелочно до бессмысленности.

– Поздравляю, Брэндон. Замечательная новость.

– Слушай, хотя ты уже и не работаешь, но у тебя есть акции. А значит, тебе полагается доля от сделки.

Я спросил, за сколько купили компанию. Брэндон ответил. Впечатляющая сумма.

Но не похоже было, что он горд, или рад, или даже доволен.

– Знаешь, обычно люди радуются, что стали миллионерами, – заметил я.

– Нет, новость хорошая. Лучший исход из всех возможных, учитывая ситуацию. Все катилось под откос с тех пор, как ты ушел. Становилось только хуже.

– Я не ушел.

– Ты понимаешь, о чем я, – сказал Брэндон. – И ты знаешь, что я не собирался продавать «Фантом»…

– Зато теперь у тебя есть деньги.

Это было нечестно, но мне надоело нытье Брэндона. Он откашлялся и заговорил бодрее:

– От сделки ты получишь, – я слышал, как он шуршит бумагами, – сто тридцать четыре тысячи семьсот восемьдесят восемь долларов.

– Повтори?

– Сто тридцать четыре тысячи семьсот восемьдесят восемь долларов. Конечно, это мало, но когда ты покинул компанию, акций у тебя было не очень много.

– Нет, это большие деньги. У меня никогда столько не было.

Все остальные в «Фантоме» наверняка получили гораздо больше, чем я. Но меня не интересовало, сколько досталось им. Это была моя зарплата за три года. Невероятная сумма.

– Я думал, ты будешь разочарован, но я рад, что ты доволен, – сказал Брэндон. – Понимаю, ты пока перевариваешь, но ты знаешь, что с этим делать? Денег хватит на квартиру.

– Квартиру?

– Да. Стоит инвестировать в собственность. Рынок сейчас располагает. Все чертовски дешево.

– Разве не из-за рынка недвижимости наступил кризис в стране?

– Когда экономика восстановится, жилье снова подорожает и ты сорвешь куш.

– Хм.

Брэндон вздохнул.

– Прости, мне не стоит указывать тебе, как потратить деньги. Я рад, что ты доволен, – повторил он.

– Я могу уехать. – Я только что это понял. – Я уеду.

– Куда?

– Придумаю. – Но, по правде, я уже знал.

Это казалось естественным завершением беседы. Но, прежде чем положить трубку, Брэндон хотел сообщить мне еще кое-что.

– Возможно, это неуместно говорить, особенно учитывая, что вы двое были так близки. Но думаю, будь Марго еще здесь, мы бы справились. Я сдался под давлением инвесторов. Звонил не тем людям. Марго никогда бы не поддержала мои дурацкие решения.

– Этого мы не можем знать.

Пауза.

– Помнишь ту мою историю про возникновение «Фантома»? Как меня вдохновил разрыв отношений и оставшиеся сообщения? Когда я выдал эту речь Марго, она сказала: «Твоя история – фуфло». Еще до того, как мы стали встречаться, она бросала мне вызов. Но знаешь что? Она была права. Я все это выдумал. Всю чертову историю. И она это поняла.

– Похоже на Марго.

– Но эта история срабатывала на всех деловых встречах. Она делала продукт понятным для инвесторов, – продолжил он. – Я думал, что строю что-то серьезное, но предал свои идеалы с самого начала.

Я рассмеялся.

– Марго всегда говорила, что технологии созданы для грустных белых мальчиков.

Я уже не злился на Брэндона. Меня больше не волновали его отношения с Марго. Я наконец-то осознал, что был не единственным человеком в жизни Марго. И если честно, хотя меня не слишком заботили причитания двадцатипятилетнего миллионера, приятно было снова поговорить о Марго. Давненько не было такой возможности.

Брэндон не мог сообщить мне, кто приобрел «Фантом», – по крайней мере, пока. Позже я узнал, что покупателем стала крупнейшая технологическая компания из Калифорнии. Крупнейший интернет-поисковик поставил амбициозную цель проиндексировать всю информацию в мире, хоть и неясно, с какой целью. Они оцифровывали книги, создавали карты Земли. Во многих смыслах «Фантом» идеально подходил для их портфолио: представьте, что вы можете знать, о чем все люди говорят друг с другом. Компания может использовать эту информацию для любых задач – и гнусных, и нет. Но по большей части, похоже, ее используют для целевой рекламы. Компания с невероятными амбициями, желающая проиндексировать всю информацию в мире во всех формах, нанимает и эксплуатирует инновационными способами величайшие умы человечества, но не может придумать более творческий способ использовать эту информацию, кроме как для продвижения рекламы. В итоге именно система, которую создал Эмиль, стала наиболее привлекательной частью «Фантома». Все политические и гуманистические идеалы Брэндона оказались забыты.

Брэндон позвонил мне – а не просто дал поручение юристу, чтобы тот проинформировал о моей доле, – потому что ему требовалась помощь с долей Марго. Она тоже владела акциями «Фантома», и когда Брэндон сообщил, сколько досталось ей, подтвердились мои подозрения, что деньги, которым я так обрадовался, которые смогут изменить мою жизнь, для остальных – мелочь.

Я обещал передать ему, как связаться с Луизой, матерью Марго. Предоставлю другим заниматься этим.

Деньги прибыли быстрее, чем я ожидал, всего спустя день после объявления о сделке.

Мое первое приобретение – смартфон. Я поехал в ближайший магазин электроники, в Восточном Орегоне он был от меня в часе езды. Наконец-то я смог позволить себе современный телефон с интернетом. Устройство приятно легло в руку – стеклянная фронтальная часть, гладкая и прохладная алюминиевая задняя. Я вышел из магазина, держа его в руке, любовался им до неприличия. Это же символ богатства, но меня он привлекал. Я знал, что старый складной телефон не имеет для меня больше никакой ценности. И выбросил его в ближайший мусорный бак. Я не рассчитал бросок и увидел, как он отскочил от края мусорного бака и упал рядом на землю. И я не удосужился его поднять.

Первым делом я загрузил «Фантом». Открыл программу, и меня сразу же встретило всплывающее окно, поясняющее, что сервис купили. Там были веселые фразочки о «следующем приключении», цепочка стартаповских клише, будто жизненный цикл «Фантома» – лишь серия квестов в видеоигре. Впервые я осознал, что искренне рад выбраться из этой тусовки.

За посланием о приобретении «Фантома» скрывалось признание в том, что сервис постепенно будет клониться к закату на протяжении следующих трех месяцев. Я всегда считал этот образ забавным, словно программному обеспечению устраивали моряцкие похороны: останки укладывали в лодку и пускали в море дрейфовать к заходящему солнцу.

Моя следующая покупка – билет на самолет, второй за месяц и снова в один конец.

Я ожидал, что Токио окажется городом будущего. Но обнаружил, что он тих и мягок. Похож на Нью-Йорк. С высокими зданиями и множеством людей повсюду. И все же почему-то Токио был почти бесшумным. Люди перемещались по городу с легкостью. Поезда метро всегда приходили вовремя. Улицы содержались в безукоризненной чистоте: санитарная команда проносилась по Токио и приводила его в первозданный вид каждое утро.

В моем воображении Токио был гораздо более крикливым и ярким. Единственный район, соответствующий моим ожиданиям, Акихабара, состоял сплошь из больших магазинов электроники в шумных галереях, мерцающих неоном. Розничная торговля здесь напоминала свалку техники. Один из местных магазинов знаменит коллекцией старых гаджетов, которые продаются по большим скидкам. В нем теснятся ящики с проводами, загадочными периферийными устройствами и устаревшими приборами, запечатанными в пластик. Роясь в этих контейнерах со старыми механизмами, я чувствовал себя археологом, исследующим годы потребления техники, каждый слой товаров представлял собой эпоху человеческого прогресса, как возраст осадочных пород оценивается по стратам.

Я вошел в пассаж, состоявший из пяти этажей игровых автоматов. Большинство из них я не знал. Бросил жетон в один автомат, который представлял собой барабан в виде огромной пластиковой дыни, с барабанными палочками в виде морковок. Инструкция на японском, то есть я не мог ее прочитать. Я попытался бить в барабан в ритме музыки, но не понимал, правильно ли я делаю. Игра была громкой, и поток разочарованных хлюпов и гудков означал, что справляюсь я отвратно. Звуки продолжались, пока наконец мне не предъявили надпись game over, первую фразу на английском за всю игру.

Я побрел наверх в поисках игры, в которую смогу сыграть без инструкций. На третьем этаже обнаружил автомат «Пакман». Но это был не обычный, хорошо знакомый мне «Пакман», а новая вариация, требовавшая четырех игроков. Я смотрел, как играет группа японских подростков, следил за происходящим на экране. Идея казалась похожей: сжирай белые точки, убегай от призраков. Но неясно, нужно ли играть в сотрудничестве или соревнуясь. Подростки поддразнивали друг друга всякий раз, как кого-то ловил призрак, и издавали радостный клич, когда Пакман съедал призрака. Похоже, это весело. Когда раунд закончился, один из мальчишек предложил мне занять его место. Я сказал, что мне нравится наблюдать, но он настаивал, выразительно указывая на автомат.

Там стояли двое мальчишек – повыше и пониже – и девочка с короткой стрижкой и челкой. Они радостно закивали, когда я подошел к аппарату.

– Что мне делать? – спросил я.

Мальчики не ответили. Девочка захихикала и ответила: «Пакман». Похоже, они не говорили по-английски.

– Знаете, у меня была подруга, которая обожала «Пакман», – сказал я. – Она раскрыла мне все хитрости.

Игра началась с веселой трелью, и внезапно наши Пакманы стали поедать маленькие точки, издавая при этом хлюпающие звуки.

– Синий призрак – самый опасный, – заявил я. – Он пытается обогнать тебя и запереть в ловушке.

– Ано дзи сан ва дзутто ханаси-о суру но ка? – спросил коротышка.

– Дзэмбу торикку ситтэ иру ё на хито-ни мэття ябай нээ, – ответил высокий.[35]

– Но синий призрак движется относительно красного, так что за тем тоже нужно следить.

– Ано яро ваг э му дакэ ситэ, тада дамарэ.[36]

Девочка захихикала.

Когда игра закончилась, трое подростков поклонились и поблагодарили меня по-английски. Они смеялись не переставая, и я вдруг тоже засмеялся. Я не понимал, что тут смешного, но на мгновение я почувствовал себя желанным гостем.

Джилл, привет!

Наверняка ты не желаешь меня знать (я едва сам хочу сейчас себя знать). Но я в Токио (долгая история), и мне показалось неправильным не написать тебе (я понимаю, что впервые пишу тебе письмо).

Мы как-то обсуждали, что Марго была одержима Японией, что она всегда хотела сюда приехать. Я теперь ее понимаю. Это столица интровертов. Только вот почти все тут японцы. Я могу бродить весь день и не встретить белого человека, а черного не увидеть и за несколько дней. Марго бы тут выделялась. Не знаю, затруднило бы это ей жизнь в Токио, но она всегда хотела жить там, где чувствовала бы себя своей. Токио таков и не таков. Город будто создан для нее, но заселен не похожими на нее людьми.

Я ходил на кладбище, о котором ты мне рассказала (футуристическое кладбище с тысячами статуэток Будды в светодиодах, ты показывала мне его как-то в телефоне). Это еще великолепней вживую, оно меньше и уютней, чем на видео, еще прекраснее. Цвета меняются словно по дуновению ветра, а не благодаря программе. Мне это показалось очень трогательным. Может, однажды ты тоже сюда приедешь и все увидишь.

Я подумал, раз Марго не смогла приехать в Японию сама, может, это стало бы для нее подходящим местом упокоения. Места продаются, еще есть маленькие светодиодные Будды. Они очень дорогие (3 250 000 иен, примерно 40 тысяч долларов), но мне недавно перепала круглая сумма (вполне легально, хоть и аморально), так что я купил. Обычно прах человека хранится в маленьком ящике позади Будды, но ты ведь знаешь, что Марго похоронили. Так что вместо урны я положил туда айпод, который ты мне дала, – со всеми записями Марго, всеми рассказами, которые она надиктовала (насколько мы знаем). Понимаю, я хороню не физические останки Марго, но в каком-то смысле здесь остается ее духовное присутствие (полагаю, большинство назвали бы это душой).

В общем, я не ожидаю, что ты ответишь на это письмо. Понимаю, никто не хочет получать длинные письма от бывших (если формально я твой бывший). По большей части я хотел извиниться за то, как все закончилось (прости), а еще сказать, что ты не получишь назад свой айпод (прости).

Лукас

Я неделю бродил по Синдзюку, слонялся по барам, в которых выделялся. Я предпочитал пить в одиночестве, и хотя японцы оставляли меня в покое, в барах было шумно, часто пели караоке. Не знаю, есть ли что хуже пения перед незнакомцами, разве что слушать, как поют другие, и мечтать хотя бы о секунде тишины и покоя.

В итоге я забрел в «Ползком». В бар вела лестница, я поразился, увидев внутри лишь стойку и четыре стула. Название оказалось метким. Больше ни на что не хватало места, все пространство составляло максимум сотню квадратных футов – меньше моей спальни в Куинсе.[37]

В баре находился лишь бармен, высокий жилистый японец, на вид слегка за шестьдесят. С длинными седыми волосами и аккуратно подстриженными седыми усами. В ярко-желтой гавайской рубахе с принтом в виде затейливо прорисованных ананасов.

Я попросил виски.

– Американец? – спросил он.

– Это так очевидно?

– А, да, весьма. – У него был хороший английский, хотя он тщательно выговаривал каждый слог, словно в программе для обучения языку. – Как тебя зовут?

– Я Лукас.

– Очень рад встрече, Лукас. – Он поклонился. – Можешь звать меня Джо.

– Я вполне могу называть тебя твоим японским именем.

– Но мне хочется, чтобы ты звал меня Джо.

И я называл его Джо.

За барной стойкой, кроме выпивки, стоял маленький проигрыватель, размером меньше самой пластинки. Пластинки и звукосниматель торчали, так что Джо часто задевал их.

– Ха-ха, блядь! – восклицал он, похоже с удовольствием выдавая ругательство перед американцем.

Я спросил его, что играет. Он ответил, но я не опознал, кто это. Не смог даже понять, человек это или группа.

– Хочешь послушать «Битлз»?

– Нет, мне нравится. Я хочу слушать японскую музыку.

Это понравилось Джо. Он вытянул ящик из-под молока, который стоял под барной стойкой, и водрузил его наверх, словно подарок.

– Прошу, выбирай следующую песню. – И поклонился.

Я перебрал конверты с виниловыми пластинками, пока Джо наливал мне еще виски. В японской музыке я совершенно не разбирался, но подумал, что смогу найти что-то знакомое времен PORK. Дохлый номер. Большинство записей были японскими, но я ничего не мог определить по текстам, форме или дизайну конвертов. Даже если там и был альбом, который я уже слышал, вряд ли я смог бы его опознать, ведь я не читал по-японски.

Наконец я вытянул что-то наугад.

– Знаешь это? – спросил Джо.

– Нет.

– Послушаем вместе.

Джо поставил пластинку. Это был хэви-метал – не то, что я ожидал. Маленький проигрыватель наполнил тесную каморку гитарными риффами, вибрирующими от пронзительного визга до грязного рева, и ожесточенными битами бас-барабана, пока солист вопил что-то по-японски. Джо резко размахивал руками под ритм ударника. Я забеспокоился, что он собьет со стойки бутылку или случайно врежет мне по лицу. Ему было весело, я осознал, что и мне тоже.

Я приходил в «Ползком» каждый вечер. Обычно я был единственным посетителем, а потому удивлялся, как Джо удается оставаться на плаву. Почему мне всегда нравятся бары, в которые больше никто не ходит? Мы болтали, а я ковырялся в телефоне, проверял, не ответила ли Джилл. Нет.

Каждый вечер Джо надевал новую гавайскую рубашку и приносил новый ящик с пластинками. Он объяснил, что дома у него громадная коллекция, но поскольку бар так мал, ему приходится менять набор пластинок каждый день. Было весело пить виски и проверять новые записи каждый день.

Когда Джо спросил, не хочу ли я послушать «Битлз», я решил, что так он предлагает музыку, которая предположительно мне знакома. Но оказалось, он искренне любит «Битлз». В каждом ящике обнаруживались как минимум одна пластинка «Битлз» и как минимум один альбом «Уингз» (Джо постоянно говорил, что Пол – лучший из четверки, хотя я никогда не возражал). Он всегда ставил песни Маккартни перед закрытием, то есть когда я наконец уходил.

Мы с Джо много болтали. У него не иссякал набор тем, которые он жаждал обсудить со мной, незнакомцем, и я это очень ценил. Поскольку я осел в Токио, то большую часть дня ни с кем не общался, ведь мне не с кем было говорить.

Может, потому, что он говорил с иностранцем, Джо нравилось рассказывать о Японии. Он философствовал о месте своей страны в мире, о ее судьбе. Спрашивал, нравится ли японский народ людям в Америке.

Я тут же ощутил приступ цинизма.

– Ну, во время Второй мировой войны в двадцати двух штатах японский народ отправили в лагеря для интернированных.

Джо не понял слово «интернированных». Мне пришлось поискать для него перевод в телефоне.

– Ха-ха, блядь, – произнес он, будто просто снова задел проигрыватель.

Не знаю почему, но я не хотел, чтобы Джо казалось, будто он бы вписался в США. Я хотел, чтобы он понял, почему я оказался здесь, в Японии.

– Не забудь, азиаты – единственные, по ком грохнули ядерной бомбой, – сказал я.

Джо помолчал мгновение, слегка оскорбившись моей формулировкой.

– Японцы – единственный народ, который бомбили ядерным оружием, – поправил он.

Я кивнул и ощутил потребность извиниться, что и сделал. Я не вполне понимал, извиняюсь ли я за то, как это сказал, или за то, что вообще это произнес, или я извиняюсь от лица всей Америки.

– Мы, японцы, все боимся… – он некоторое время искал подходящее слово, – уничтожения. – И продолжил: – Дело не только в атомной бомбе. Мы боимся землетрясений и цунами. Люди забыли, но больше японцев погибло при землетрясении в 1923 году, чем при бомбардировке Нагасаки и Хиросимы.

Джо не мог вспомнить, как составлять большие числа по-английски, поэтому взял ручку из нагрудного кармана и написал на салфетке: 50 000.

– Столько погибло при землетрясении?

– Нет, в Нагасаки.

Он написал еще одно число: 80 000.

– Хиросима, от радиации, – объяснил он.

И третье число. Оно было астрономически огромно.

– Сто сорок две тысячи человек погибло в землетрясении?

– Да, Великое землетрясение Канто.

Япония, пояснил Джо, всегда была обречена. Острова расположены так, что тектонические плиты под ними часто вызывают малые землетрясения, а большие, смертельные для людей, – периодически. Джо относился к этому как к перезагрузке. Казалось, он этому даже рад – забвению для людей, которых он знал, любил, о ком заботился. Это была неизбежность. Ничто не могло это предотвратить. Все просто ждали, что это случится, что истребление наступит.

Прошло пять или шесть дней, прежде чем я наконец-то заметил что-то знакомое в ящике Джо с пластинками. Я так и подскочил на стуле, увидев конверт. Это был сингл – та самая песня, которую опознала Джилл. Или, скорее, песня, которую она думала, что опознала, но в действительности она слышала новую версию американского исполнителя. Заметив мою реакцию, Джо снял игравшую пластинку и поставил ту, что нашел я.

«Ползком» внезапно наполнился звуками меланхоличного синтезатора, ноты будто медленно танцевали вокруг.

Это оказался тот редкий случай, когда в баре были еще посетители – двое мужчин из какой-то фирмы, не переодевшиеся после работы, в костюмах. Я пытался завязать с ними беседу, но они ни слова не знали по-английски. Не то чтобы это было важно. Они пришли сюда напиться в хлам, явно обессиленные после долгого дня в офисе.

Еще они курили словно безумные. Распечатали новую пачку и почти мгновенно ее уговорили. В баре стоял такой плотный дым, что слезились глаза и то и дело нападал кашель. Но Джо, казалось, ничего не замечал – ну или не возражал. Докурив пачку, японцы вынули новую.

Один из них сказал что-то Джо. Судя по мимике, он был чем-то недоволен.

Джо перевел:

– Говорит, музыка слишком грустная.

Джо ответил мужчине, махнув в мою сторону, мол, это я выбирал. Второй японец тоже сказал что-то Джо. Тот вновь перевел:

– Он говорит, должно быть, ты очень грустный человек, раз слушаешь такую музыку.

Я поднял бокал, приветствуя японцев, и залпом проглотил виски. Джо и те двое засмеялись. А потом нам налили еще. И еще.

ВАРВАРЫ ТОКИО

Япония, год 3009. Мы живем в обществе, которым управляют технологии. Все связаны в широкую электронную сеть, органическая плоть и скелеты улучшены кибернетическими имплантами. Если у тебя достаточно денег, ты можешь заменить свою слабую, немощную человечью руку более сильной и долговечной механической. За деньги твое бьющееся сердце могут улучшить маленьким генератором, который никогда не подведет, никогда не будет подвержен болезни. Все можно улучшить, кроме мозга – последнего бастиона человечности.

Технологии улучшают человеческую жизнь во всех сферах – если у тебя достаточно средств. И с появлением улучшенных человеческих существ возникает новая кастовая система, которая благоволит богачам и элите, поддерживает их. Императрица Нео-Токио – M4V15, женщина, все органическое тело которой заменено телом робота. Единственное, что остается в ней человеческого, – ее разум, и он великолепен.

Хотя полное принятие технологий может показаться холодным и бесчеловечным, Япония никогда прежде так не процветала. Никаких войн, голода, жадности. Механическое тело M4V15 лишило императрицу индивидуальности, и ее больше не занимает физическая суть человека, а потому она правит непредвзято. M4V15 убеждена, что мир стал бы лучше, если бы всем удалось освободиться от своей физической сущности, все стали бы как она. Она сделала это своей высшей целью, условием прогресса. Сначала люди будут сопротивляться, но со временем они разглядят в этом долгосрочное благо для всех: конец предрассудкам и нетерпимости.

M4V15 удивлена, что подданные возражают против обязательных технологических улучшений, даже когда ее режим щедро предлагает их бесплатно. Разве они не видят, что за этим будущее? Неважно, заключает она логически. Прогресс неизбежен.

Великое Восстание в Нео-Токио происходит в 3054 году. M4V15 не застигнута врасплох. (Она слишком рациональна для этого.) Простолюдины штурмуют дворец, уничтожая все и всех на своем пути. И хотя улучшенные люди правящего класса сильнее и умнее, они сдаются повстанцам, превосходящим их числом. Она замечает, что повстанцы жестоки и грубы, какими могут быть только обычные люди. Она правила великодушнее. Конечно, порой она бывала свирепа. Тех, кто сопротивлялся улучшениям, она вынуждена была наказывать: нельзя делать исключений для прогресса. Но M4V15 жертвовала краткосрочным неудобством ради долгосрочных выгод. Простолюдины не понимали этого. Они думали только о себе, учитывали только настоящее.

Когда повстанцы достигли тронного зала, M4V15 ждала их. Люди желали знать, почему она была такой жестокой правительницей, и она объяснила, что власть – это просто монополия насилия. Они не понимают, что это значит. Они разрывают ее на части, как варвары.

Неудача всегда была возможна, M4V15 учитывала ее, то есть имела запасной план. Больше десяти лет она выделяла ресурсы в правительстве на финансирование маленькой тайной лаборатории, в которой работали лучшие ученые ради единственной миссии – скопировать сознание.

M4V15 знала, что у каждого великого лидера одна цель, но к ней ведут разные пути. Великое Восстание было предсказуемым исходом, и оно не помешало ей завершить труд ее жизни. Прогресс можно было отсрочить, только если бы M4V15 была смертной.

За мгновение до того, как орда разгневанных дураков настигла ее, сознание M4V15 перенесли в другое тело, идеально повторяющее прежнее и тут же пробудившееся. Переход был моментальным, безукоризненным. За сотни миль от дворца, на крошечном острове на севере Японии возродилась новая версия M4V15.

Для поддержания полной секретности M4V15 доверила всю операцию самураю. Это был юноша, который всегда служил ей со слепой преданностью, с верностью столь чистой, что могла проистекать лишь из наивности человека, не имевшего технологических улучшений. Советники и военные M4V15 удивлялись, что она держит при дворе такое существо, как этот юный самурай. Органические люди иррациональны, это скверна, от которой M4V15 поклялась очистить мир. И все же один из них служил императрице днем и ночью. M4V15 всегда могла объяснить присутствие юноши: как еще ей понять слабости органики, если не держать ее возле себя?

Первым делом, очнувшись в новом теле, M4V15 увидела юношу-самурая. Он плакал от радости, что переход удался, благодарил, что его госпожа не покинула этот мир. M4V15 приказывает юноше прекратить рыдать, требует, чтобы он перешел в разумное эмоциональное состояние – по крайней мере, настолько, насколько это может органик. Он нужен ей, ведь впереди столько дел.

На островке M4V15 начинает все с нуля. У нее нет помощников и ресурсов, а ей нужна армия, чтобы вернуть трон. Но главное преимущество M4V15 – никто не знает, что она жива. Никто не ждет ее возвращения. Однако это не месть. Это подразумевало бы злобу и горечь, а чувствовать их M4V15 не способна. Нет, она логична, она замышляет правое дело.

Самурай помогает M4V15 замаскироваться, нарядив ее крестьянкой. На островке живут в основном фермеры и простолюдины, бедные и полностью органические. M4V15 воображает, насколько эффективнее можно было бы обрабатывать эту землю, если бы люди улучшились, не были заперты в своем привычном теле, с орудиями для обработки земли, которыми пользовались веками.

Но, несмотря на плодородные земли, почти весь остров остается под контролем американских военных. Это база США, с которой эта страна контролирует Тихоокеанский театр действий на случай войны, а также напоминание народу Японии, что его дважды победили Соединенные Штаты и они способны снова вызвать бедствия, подобные тем, что японцы пережили в Третью мировую. Местные возмущены присутствием военных США. M4V15 считает это недовольство алогичным, но находит, что им можно воспользоваться.

Самурай смиряет свою гордыню, трудясь батраком, и приносит свой скромный заработок M4V15, первый финансовый вклад в ее мятеж. Годы идут, но M4V15 терпелива, как все великие вожди. Она проводит дни, собирая информацию об американской базе, исследует ее обороноспособность, пытается выявить бреши в защите. Когда M4V15 вливается в сообщество, она начинает вербовать сообщников, поощряя недовольство присутствием США на острове. Годы идут, и M4V15 становится неформальным лидером, опорой общества островитян. Она понимает бедственное положение фермеров и простолюдинов. Она клянется исправить ситуацию.

В итоге M4V15 удается собрать небольшой отряд молодых мужчин и женщин. Втайне она обучает их сражаться. У них нет современного оружия, как у американцев, так что им нужно стать ловкими и беспощадными. Наконец приходит день, когда M4V15 ведет свой отряд на секретную операцию по изгнанию американцев с острова. Многие погибают в этой битве, но все же M4V15 и ее группа занимают базу. Годы планирования наконец-то дают плоды.

Американцы в бешенстве из-за потери военной базы, но еще больше они напуганы – из-за того, что там хранится. Власть США почти тысячелетие определялась ядерным оружием. Но теперь этот крохотный японский островок обладает своим ядерным арсеналом, так что американцы оказываются в ловушке и полностью уходят из Тихоокеанского региона.

Военная стратегия США основана на том, что их враги думают так же, как и американцы. Единственное, чего боится Америка, – что кто-то окажется так же агрессивен, как она. Но M4V15 знает, что ядерному оружию не место на войне. Такое насилие и разрушение не приводит к победе. Это форма морального давления.

Теперь M4V15 имеет в своем распоряжении не только ядерные боеголовки, но и небольшую флотилию кораблей, а также истребители. Этого мало, чтобы вернуться назад, на главный архипелаг Японии, но хватит, чтобы остров заявил о своей независимости. Она становится героем не только среди островитян, но и для многих соседних азиатских стран, которые хотели бы смены правящего режима в Японии. С тех пор как M4V15 потеряла власть, экономика – теперь предоставленная произволу эмоций – неуклонно снижалась на протяжении десятилетий, вызывая повсеместно нищету и голод. Когда к власти пришли органики, страна погрязла в коррупции и мошенничестве. Лидеры сменяли один другого, предаваемые собственными подчиненными в эгоистичной погоне за властью.

Сами знаете, как это у людей.

Но у людей короткая память, особенно в трудные времена. Никто, казалось, не помнил, в чем состояли претензии к авторитарному правлению M4V15, как она создала режим, благоволящий богатым элитам. Главное, что она теперь изменилась. M4V15 обещает своим последователям, что вернет Японии эпоху процветания, времена, когда прогресс неизбежен. И органики, и улучшенные люди встают под ее знамена. Надежда и перемены – сильные идеалы. M4V15 правила когда-то и будет править снова.

Война стремительна – самая кровавая, самая жестокая война в мире за все века. M4V15 на передовой, за ней идет ее армия, продвигаясь с севера Японии с лютой беспощадностью. Даже при том, что США тайно снабжают нынешнее японское правительство оружием и ресурсами, война, которую начала M4V15, быстро заканчивается ее победой, и она возвращает себе то, что потеряла когда-то.

Очень скоро битва переносится в Нео-Токио. Войска M4V15 с легкостью свергают правящий режим, и конфликт выплескивается на улицы. M4V15 присутствует и здесь. Она видит, что какие-то кварталы разрушены, но некоторые остались целыми, нетронутыми. Она бродит по городу, наслаждаясь победой. Ей потребовалось полвека, чтобы вернуться, и наконец все это снова принадлежит ей.

Город по большей части заброшен. Все мирные жители бежали в деревню, чтобы не участвовать в битве. Но в тихом переулке M4V15 обнаруживает ресторанчик, в котором горит свет. Она входит.

Это закусочная, всего на шесть мест у стойки.

– Я гадала, когда ты вернешься.

M4V15 тут же узнает женщину за стойкой. Это она сама.

– Ты – это я, – произносит M4V15.

– Да, я – это ты, – отвечает другая M4V15, вытирая руки о фартук.

M4V15 требует объяснения. Откуда возникла другая M4V15? Это опровергает всякую логику. Но другая M4V15, похоже, не спешит. Она готовит заказ. Достает дуршлаг с лапшой из кастрюли с кипящей водой и кладет лапшу в миску. Подливает половник бульона, блюдо бережно дополняется перьями зеленого лука. Дымящуюся миску она подает пожилой женщине у прилавка.

Кухарка начинает рассказ:

– Во время Великого Восстания в Нео-Токио в 3054 году органики пошли против своей императрицы и взяли ее дворец штурмом. Зная, что ее жизнь окажется в опасности, императрица подготовила план бегства. Прежде чем варвары достигли трона, ее сознание тайно копировали и отослали в новое тело на далеком острове на севере Японии. Но императрица сделала одно важное допущение: что органики уничтожат оригинал. Однако ее саму не уничтожили. Ее пощадили. Лишив ее власти и возможности править, ей оставили жизнь – благодаря состраданию молодой женщины, – объясняет она.

Кухарка указывает на женщину, которая ест за стойкой. Теперь, пятьдесят лет спустя, она уже не молода. Ее волосы седы, спина сгорблена. M4V15 замечает, что женщина плохо видит, если видит вообще, судя по тому, как она ощупывает стойку в поисках палочек. Но она выглядит довольной, наслаждающейся ароматом, исходящим из миски с лапшой, прежде чем сделать первый большой глоток.

– Так, значит, ты – оригинальная версия M4V15? – спрашивает M4V15.

Кухарка кивает и принимается готовить новую миску лапши.

– И за пятьдесят лет, что ты была здесь, вместо того чтобы замышлять свое возвращение на трон, ты просто стряпала в этой забегаловке?

– Все верно.

Полвека M4V15 провела, восстанавливая свою власть, осторожно возвращая себе Японию, в то время как оригинальную версию M4V15 устроила жизнь простой кухарки в закусочной. Это было непонятно. При всей вычислительной мощности своего мозга M4V15 не способна это осмыслить.

Кто-то входит в ресторанчик. Это тот самый самурай, лицо его покрыто сажей, винтовка висит на плече. Он только что вышел из боя. Он кланяется M4V15 за стойкой, садится рядом с пожилой женщиной. Заказывает теплое саке.

Хотя M4V15 понимает, что такое время, она не чувствует его ход. Какой сейчас год? 3109, ровно сто лет с тех пор, как M4V15 пришла к власти в Японии. Она рассматривает посетителей за столом. Самурай, как всегда, рядом с ней. Но он больше не юноша. Он старик, седой и в морщинах. У него шрамы от многолетнего батрачества, когда он копил деньги для M4V15, шрамы от многих сражений на ее стороне. Эта непоколебимая верность привела его сюда в этот момент, когда он тихо попивает саке в маленькой закусочной. Старик наливает рюмку старухе. Она кланяется, благодарит его за учтивость, и они выпивают вместе.

Перед M4V15 возникает миска лапши.

– Ты же знаешь, что мы можем не есть. Мы не органики, нам не требуется еда для поддержания жизни, – говорит она.

– Не все дано из необходимости. Кое-чем предполагается просто наслаждаться, – отвечает ей оригинальная версия M4V15.

M4V15 все еще не понимает происходящее, но признает вероятность, что для нее это может быть вовсе недоступно осмыслению.

Снаружи бушует бой. Каждые несколько минут вдалеке раздаются приглушенные выстрелы. Время от времени близкий взрыв сотрясает фундамент закусочной, отчего лампочки в ней моргают, а с потолка тонкой струйкой осыпается штукатурка.

И все же в момент иррационального выбора M4V15 решает съесть лапшу и насладиться ей.

RE: Варвары Токио

Лукас, кое-какие мысли:

1. Довольно вдумчивая работа, хотя и грубоватая местами. В целом моя критика касается того, какой ты создал свою вселенную, – она слишком уютно сочетается с тем, как ты представляешь себе мир. Научная фантастика пытается сделать прямо противоположное: создать давящий мир, в котором людям трудно существовать. Хотя я признаю, что это же мне не нравится во всех рассказах Марго. Вы двое определенно думаете одинаково.

2. Ты расходишься с Марго в финале. Ее рассказы гораздо более… циничны? Единственное, к чему приходят все ее герои, – человечество обречено, его невозможно спасти. Мне нравится, что твоя главная героиня узнает что-то новое. Это обнадеживает, и это у тебя не от Марго – идея, что люди могут меняться, расти.

3. Стиль Марго очень узнаваем, но называть императрицу M4V15 выглядит как вызов.

4. Я получила твое первое письмо, прочитала, но не чувствовала потребности ответить. У меня есть правило – не отвечать бывшим, особенно когда я понимаю, что они писали пьяными. (Я недавно решила, что мы никогда официально не встречались, но были вместе достаточно долго, чтобы считаться бывшими.) Но мне хотелось сказать, что я ценю твое извинение, даже если это и не совсем оно. Я надеюсь, что у тебя все хорошо, что все, как и должно быть на той стороне света.

RE: RE: Варвары Токио

Спасибо за твои комментарии. У меня все хорошо, и все тут отлично. Я начал странную новую жизнь, хотя и не могу перестать думать о старой. Днем брожу по улицам Токио, чувствую себя чужаком в стране чужой. Все выглядят так же, как и я, но я все равно чужак. Мне уютно только в барах, потому что там я, по крайней мере, знаю, что нужно делать.

Мне жаль, что я сказал, будто я рад, что Марго никогда с тобой не встречалась. Я понятия не имею, зачем я это сделал. Я бы хотел взять эти слова назад. Но я не могу, поэтому прошу лишь о твоем прощении.

RE: RE:RE: Варвары Токио

Извинение излишне, правда. Я много думала об этом – и о тебе, и о нас – и поняла, что это очень человечно: пытаться решать проблемы, даже когда мы знаем, что их невозможно решить. Мы так пытаемся все исправить, сделать все, что в наших силах, чтобы изменить что-то к лучшему, когда в действительности все, что нам нужно, – это довериться времени и пространству, и они все уладят.

Так что, Лукас, полагаю, я прошу тебя об этом – о времени и пространстве.

RE: RE:RE: RE: Варвары Токио

Ясно, и сколько времени и пространства нужно?

В «Ползком» музыка звучала громко, воздух душил сигаретным дымом по милости двух посетителей, которые выкурили целую пачку меньше чем за час. Они выбирали и музыку и теперь с полным правом мотали головами в такт визжащему гитарному соло. Если прежде здесь было пусто, сегодня выдался удивительно людный вечер – пятница, видимо, хотя я потерял счет дням недели. Бар был битком, люди стояли так тесно, что казалось, это не бар, а вагон метро в час пик, и все продирались в одном направлении.

Я занял один из немногих стульев у стойки, на котором сидел с момента открытия. Отодвинув стакан с виски, пялился в телефон. Учитывая, что Токио на тринадцать часов опережает Нью-Йорк, Джилл, скорее всего, уже спит. Ожидал ли я, что она напишет мне среди ночи? Она может и вовсе не ответить; возможно, мы теперь долго не будем общаться, может, даже никогда. Все возможно, и я ее не винил. Но это не мешало мне проверять почтовый ящик в миллионный раз в надежде на ее ответ.

Благодарности

Кое-что я включил в эту книгу, чего не написал сам: ЧаВо о смерти взято из реальных ЧаВо фейсбука, слайды об «Осуществимых угрозах насилия» взяты из внутренней политики фейсбука и опубликованы в отчете The Guardian, случайные встречи на «Крейгзлист» – реальные посты: первые три, попавшиеся мне на глаза (так что привет парням, для которых азиатки – фетиш), а черный список взят из доступного текстового файла, созданного христианской общиной, так что спасибо им, что собрали все расистские ругательства, которые только смогли вспомнить.

Я также очень благодарен трем редакторам этой книги: Крису Джексону, Виктори Мацуи и Эми Икканда – за их умную и бережную работу, и спасибо команде One World. Без них это осталось бы лишь набором странных идей в «ГуглДок». Теперь это набор странных идей в книге.

Спасибо Вивиан Ли и Моргану Паркеру, которые прочли первое подобие этого романа, когда он еще был ничем. Я также благодарен Хлое Купер Джонс и Брэндену Кликенбергу за ранние прочтения. И особое спасибо Солейл Хо за японские фразы в конце книги. (Только я мог доверить это ответственное дело вьетнамке.)

Я бы ни за что не справился без своей семьи – мамы, папы, Джона, Пилар и Оливии. Большое спасибо моим коллегам, прошлым и настоящим, в GQ и The Verge. А также привет моим странным и близким друзьям в темных социальных сетях.

И Наоми, с которой все кажется возможным.

Примечания

1

Серия видеоигр, выпускаемых компанией Nintendo, от геймдизайнера Сигэру Миямото. Первая игра появилась в 1986 году. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Компания, с 1969 года занимающаяся разработкой игрушечного оружия.

3

Район Нью-Йорка.

4

Научно-фантастический сериал (1959–1964), считающийся одним из лучших за всю историю. В 2019 году появилось третье возрождение этого сериала, в 2020 году продленное на второй сезон.

5

Флэтайрон-билдинг, «дом-утюг», построен в 1902 году, стоит на пересечении Бродвея, 5-й авеню и 22-й Ист-стрит, с 23-й Ист-стрит на него открывается лучший вид.

6

Авария в энергоснабжении Нью-Йорка случилась в ночь с 13 на 14 июня 1977 года из-за грозы и попадания молний в подстанции.

7

«Меняться шезлонгами на “Титанике”» – выражение, характеризующее бесполезные действия в попытке отсрочить неизбежное.

8

Жевательный мармелад в форме рыбок, без жира и глютена, придуман шведским производителем в 1950-х годах для американского рынка.

9

Проект «Золотой щит», который по аналогии с Великой китайской стеной неофициально называют «Великим китайским файрволом», – это система фильтрации содержимого интернета в КНР: ограничен доступ к ряду иностранных сайтов, для ссылок на иностранные ресурсы требуется разрешение, страницы фильтруются по ключевым словам.

10

Реймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и мастер короткого рассказа.

11

Популярный американский сайт электронных объявлений, основан в 1995 году.

12

Разновидность сладкого соуса чили.

13

Популярная видеоигра, выпущенная в 2000 г., в ней нужно стрелять строго по оленям, избегая олених.

14

Тацуми Ямасита – продюсер фильмов в жанре аниме. Тацуро Ямасита – японский певец, «король» музыкального жанра сити-поп.

15

Антониу Карлос Жобин (1927–1994) – бразильский композитор, певец и поэт, один из создателей музыкального жанра босанова.

16

Фляк (спорт.) – элемент акробатики.

17

Древнегреческое имя фараона Рамзеса II, а также название двух сонетов Перси Шелли (1792–1822), английского писателя, поэта и эссеиста, классика британского романтизма, опубликованных в 1818 году. А также персонаж комикса «Хранители» (1986–1987).

18

Песня Антониу Карлоса Жобина на слова Винисиуса ди Морайса.

19

Брутализм – стиль в архитектуре 1950—70-х годов. Ветвь послевоенного архитектурного модернизма. Название происходит от фразы béton brut (фр.) – «необработанный бетон»; так архитектор Ле Корбюзье (1887–1965) описывал технологию обработки наружных поверхностей зданий, которые он проектировал.

20

Перевод Николая Минского.

21

Beacon (англ.) – маяк.

22

Espérance (фр.) – надежда. Кроме того, Доктор Эсперанто (букв. «Надеющийся») – псевдоним создателя самого распространенного искусственного языка, эсперанто, Лазаря Марковича Заменгофа (1859–1917).

23

Порт-о-Пренс – столица и крупнейший порт Гаити.

24

«Делай как надо» (1989) – комедийно-драматический фильм Спайка Ли (режиссер и автор сценария).

25

Имеется в виду «Год магического мышления» Дж. Дидион.

26

Чинк (сhink) – производное от China (Китай), оскорбительное прозвище азиатов в США.

27

Стиль приготовления пищи, когда повар готовит продукты на широкой сковороде (тэппане) прямо перед зрителями и сразу раскладывает по тарелкам. Иногда сопровождается жонглированием.

28

Передвижная японская печь для приготовления пищи.

29

Хироки (Роки) Аоки (1938–2008) – занимался классической борьбой, уйдя из спорта, основал сеть ресторанов «Бенихана».

30

Энтон Винер (р. 1964) был пойман на секстинге впервые в 2011 году во время выборов в конгресс от Нью-Йорка, ему пришлось снять свою кандидатуру. Но это его не остановило, и впоследствии Винер признал, что вел переписку грязного характера с несколькими женщинами; в 2013 году он баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, но проиграл.

31

«Старвуд» – американская компания, владеющая несколькими сетями отелей, в числе которых и очень дорогие, например «Мариотт».

32

Уильям Чайлдз Уэстморленд (1914–2005) – с 1964 по 1968 год главнокомандующий американскими войсками во Вьетнаме.

33

Псевдоним (фр.).

34

Знаменитая соул-композиция (1966), вошедшая в Зал славы рок-н-ролла «500 песен, повлиявших на рок-н-ролл».

35

– Этот старик все время болтает?

– Очень плохо, когда человек – всезнайка. (яп.)

36

Только и делает, что болтает, лучше бы заткнулся (яп.).

37

Примерно 9 кв. м.

Content

Кевин Нгуен
Новые волны

I Нью-Йорк, 2009

II M4V15B34C0N

III Личные вещи

IV Опись

V Мэвис Бикон

VI Кадры

VII Шесть недель в «Хрустальной ладони»

VIII Токио, 2011

Благодарности

Примечания