Пис Аджо Медие

Новая Афи

Peace Adzo Medie

His Only Wife

© 2020 by Peace Adzo Medie

© Сухляева В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается моей бабушке, мадам Джулиане Мансе Цекуме

Глава первая

Эликем женился на мне заочно: на свадьбе он не присутствовал.

Традиционная церемония прошла в третью субботу января у моего дяди Пайеса, на прямоугольном дворе, зажатом между двухкомнатными домиками и деревянными воротами, выходящими на оживленный тротуар. Два семейства, в равной степени счастливые, только по разным причинам, восседали друг напротив друга на арендованных пластиковых стульях, расставленных аккуратными рядами по всему двору. Впереди для старших членов каждой семьи выставили добротные стулья, обитые плотной тканью и отполированные так, что деревянный каркас сиял подобно горячему шоколаду. Кухню заблаговременно вычистили до блеска, избавили от эмалированных тазов для мытья и хранения посуды и чугунных угольных чаш для готовки.

Перед прибытием гостей тога Пайес – то есть старший брат моего покойного отца – светился так, словно жениться предстояло ему самому. Его точеное лицо с густыми бровями, торчащими во все стороны, не вполне сочеталось с расплывшейся фигурой, а улыбка напоминала гримасу. В то утро, когда тога восседал на своем троне с жесткой обивкой, синяя кенте[1], обернутая вокруг него в традиционной манере, соскользнула с плеча и собралась на поясе, тем самым оголяя мясистую грудь, однако он даже не пытался поправить ткань.

По бокам от тоги сидели его младшие братья, Брайт и Экселлент. Позади них на трех рядах пластиковых стульев расположились остальные дяди и старшие двоюродные братья, всего человек пятнадцать; все выпячивали грудь, преисполненные незаслуженной важности. Мечтая оказаться на месте тоги, они пытались ему во всем подражать: копировали его грубый хохот, который обычно сопровождали хлопки по бедрам и завершало громогласное протяжное «У-у-у-х-у-у-у»; щелкали пальцами, привлекая внимание, а если не срабатывало – свистели. Сегодня им полагалось помогать главе семейства, словно тога Пайес сам был не в состоянии вытянуть руки и принять от моих будущих родственников подарки в виде бутылок шнапса, конвертов, набитых наличными, и коробок в яркой оберточной бумаге. Перед началом церемонии самых младших и незначительных из братьев, разумеется, заменят старшие тети.

Однако пока большинство женщин собрались у моей двоюродной бабушки, в доме напротив. Они суетились на открытой кухне, готовя угощения для банкета, последующего за церемонией. Когда я туда заглянула, в гигантском котле на угольной чаше булькал рыжий от пальмового масла суп из бамии. Сестра моего отца, Сильвия, которая живет в Того[2] и приезжает по особым случаям, сунула несколько палок в огонь и с криком отскочила, когда посыпались искры. Не успели они рассеяться в воздухе, как кто-то затянул песню, остальные подхватили и повторяли припев до тех пор, пока суп не начал переливаться на угли, образуя дымовые клубы, от которых все зашлись в кашле. Также воздух пропитался ароматами специй и трав, щекотавшими ноздри. Я зачихала, чем выдала свое присутствие, и меня тут же выдворили из кухни. Пришлось вернуться в дом тоги Пайеса, где тоже кипела бурная деятельность.

Люди сновали между стульями со стопками красивых салфеток, открывашками, кружками и рамками для фотографий, засунутыми в красочные пакеты, – подарки для гостей, которые лежали на специальном столе с белой скатертью. Присматривать за ним назначили Нэнси, мою чрезвычайно деловитую двоюродную сестру, недавно окончившую школу. Ей отводилась непростая задача: отгонять тех, кто прятал свой подарок под одеждой и возвращался за вторым, третьим или даже четвертым. Также сестра хорошо справлялась с малышней, вечно путающейся под ногами. Я наблюдала за Нэнси сквозь черные решетки на окнах гостиной: она сосредоточенно хмурилась и тщательно пересчитывала красочные пакеты, выставленные на столе. Никогда не видела ее такой серьезной. Впрочем, в семье впервые происходило событие подобного масштаба.

Ко мне подошла Маву́си, одна из дочерей тоги Пайеса, а также моя лучшая подруга, и начала белым платком поправлять мне макияж. Я прикрыла глаза, когда мягкая ткань, которой сестра орудовала с проворством хирурга, несколько раз клюнула мой лоб и перешла к носу. Вскоре платок заменила пуховка пудреницы, выуженной из клатча со стразами.

– Хватит, – запротестовала я, когда она припудривала мне щеки.

За прошедший час Мавуси, наверное, уже пятый раз поправляла мне макияж. Не так уж сильно я вспотела, пока еще относительно спокойная, только уставшая. Сообщив о моей помолвке с Эли, мама словно взвалила мне на голову огромный таз с водой, в котором плескались обе наших семьи. Отнюдь не просто отвечать за счастье других, за их радости и горести. Мне отчаянно хотелось наконец покончить со свадьбой – тогда можно считать, что со своими обязанностями я справилась.

Хотя если подумать, то, скорее, к ним приступила.

– Говорю же, не надо, – повторила я. – Ты только распаляешь мою тревогу.

– Какую тревогу? Разве я не велела тебе расслабиться? Не о чем тут тревожиться! Веселись и улыбайся. – Говоря это, сестра буравила взглядом прыщичек у меня на подбородке.

– Тебя послушать, так все просто. Но ведь я его почти не знаю! Вдруг ничего не выйдет? Вдруг он все равно не бросит другую, не вернется в семью? Я всех подведу! Его родных, свою маму, весь город! Я всю ночь ворочалась, – прошептала я, чтобы никто не слышал.

– Не волнуйся, все считают его достойным человеком.

Казалось, мои слова залетели сестре в одно ухо и вылетели в другое. Я присела на краешек кофейного столика: ноги, облаченные в кремовые туфли с острым носом и на шпильках, уже ощутимо ныли.

– Он чистый? – крикнула мама с противоположного конца гостиной и кинулась к нам.

Она следила за тем, как расставляют тарелки на обеденном столе, предназначенном для матери Эли, его дядей, братьев, сестер и их почетных гостей из Аккры. Им подадут жареный рис, курицу гриль, шашлык и овощные салаты. Остальным же придется довольствоваться супом из бамии и козлятины с акпле[3] – снаружи, где пройдет церемония. Вскоре принесут горячие блюда; мама сама поставила жареный рис, не желая доверять такую важную задачу моим тетушкам, которые отвечали за банкет.

Я вскочила.

– Дай платок! – рявкнула мама сестре, которая выглядела такой виноватой, словно провалила обязанности моей помощницы. Мама сложила носовой платок, пряча запачканный коричневой пудрой клочок, и начала осторожно отряхивать мой обтянутый кружевами зад – ни в коем случае нельзя, чтобы оторвалась хоть одна блестка.

– Афино[4], позвольте мне, – предложила Мавуси, потянувшись за платком, однако мама шлепнула ее по руке.

Вздрогнув, сестра взглянула на меня со смесью отчаяния и обиды.

– Забудь, – одними губами проговорила я.

Три месяца назад я сказала бы это громко, но теперь воздержалась. Свадьба – событие крайней важности, и мама была вся на иголках – того и гляди сорвется. Все должно пройти без сучка без задоринки: чтобы Эли остался мной доволен, чтобы его мама, тетушка Фаустина Ганьо, вернула сына в лоно семьи, а мы могли наслаждаться статусом, который, несомненно, приобретем, породнившись с уважаемыми Ганьо.

В прошлом тетушка существенно нам помогла. Когда десять лет назад, в две тысячи четвертом году, умер мой отец, нас с мамой выгнали из дома, принадлежащего государству, а большинство ценностей отобрали люди, без всяких доказательств утверждавшие, будто мой отец им задолжал. Именно тетушка предоставила нам один из своих домов – с двумя спальнями, ванной и кухней, – в то время как тога Пайес даже не поднял свой зад со стула, а лишь развел руками, мол, в нашем семейном доме нет свободных мест (семья у него большая, но некоторые комнаты он сдавал чужим). Более того, тетушка устроила маму на свой склад муки продавщицей. А ведь эта женщина не приходилась нам ни родственницей, ни другом семьи! Разумеется, мы знали о ней, как и все в городе. Она была не единственной богатой предпринимательницей, однако самой щедрой – той, которая никогда не отказывала в помощи нуждающимся. Мы часто видели ее белый «Паджеро», проезжающий по главной улице города: у руля – водитель, сзади тетушка. В детстве я ходила на рождественские праздники, которые она устраивала каждый год для местной детворы. Изначально их проводили на лужайках парков и скверов, а позже переместили на стадион, когда районный министр робко посетовал на проплешины в газоне. На этих праздниках мы вдоволь напивались охлажденным лехи, сладким кукурузным напитком, и уходили с пакетиком угощений – пончиками, чипсами и конфетами. Мама также состояла в «Женской гильдии»[5], которой тетушка руководила так давно, что никто уже не помнил ее предшественницу и не задумывался о новых выборах.

– Благослови ее Всевышний! – благоговейно приговаривала мама, со слезами глядя на мешок кукурузы или какой-нибудь другой гостинец, который временами завозил нам тетушкин водитель. Как минимум половину утренней молитвы мы вверяли нашу покровительницу в руки Бога и молились, чтобы на нее лилась благодать, как из рога изобилия. При этом в детстве я с больши́м беспокойством представляла тетушку по шею в сверхъестественной субстанции, которая также льется ей на голову из парящего золотого рога.

– Отец всемогущий, благослови ее, окутай своей любовью, наполни своей благодатью, – молила мама с дрожью в голосе.

Она и помыслить не могла, что однажды сможет отплатить тетушке за всю ее доброту, пока та не предложила брак между нашими семьями. И вот теперь мама осторожно разглаживала мерцающие рукава моего платья с вырезом лодочкой и велела Мавуси придерживать переливающийся кремовый подол, чтобы он не испачкался.

На мгновение я задумалась о мамином внешнем преображении для свадьбы. Она словно превратилась в другого человека. На ней был уложенный в каре шелковистый черный парик, который она купила во время поездки в Аккру за покупками – первой после смерти моего отца. На ней прекрасно сидели каба с вырезом лодочкой и слит[6], расписанные восковым батиком в бело-синих тонах, традиционных для матери невесты. Шею и запястья украшали синие глиняные бусы, доставшиеся от бабушки, а туфли на низком каблучке подходили по цвету к белой атласной сумочке. Мама давно не наряжалась так элегантно.

Раздались радостные крики «Mia woezor!»[7]. Так бурно могли встречать только тетушку и ее свиту.

Мама спешно загнала меня в спальню, а перед уходом предупредила:

– Никому не показывайся!

Я слышала все, что происходило во дворе, поскольку младший брат Эликема, Ричард, потребовал установить микрофоны. Он также привез из Аккры циами[8] вместе с видеооператором и фотографами; они весь день ловили камерами мое лицо, дабы запечатлеть для жениха каждый его нюанс.

В начале церемонии моих родственников приветствовал старший брат Эли, Фред, который на последних выборах активно участвовал в кампании президента, а теперь занимал должность заместителя министра транспорта. Затем он, согласно традиции, объявил:

– Мы увидели в этом доме прекрасный цветок – яркий и ароматный цветок, который пришли сорвать!

Гости подняли возбужденный шум – как же иначе, надо чествовать все, что бы ни сказал Фред, такой важный человек!.. Циами пришлось просить тишины.

– Добро пожаловать! – ответил тога Пайес дрожащим от волнения и счастья голосом, ведь у него в гостях сам заместитель министра! Человек, который часто мелькал в вечерних новостях в сопровождении президента, а теперь обращался к нему – скромному тоге Пайесу.

Циами напомнил, что перед срыванием цветов нужно произнести молитву. Один из мужчин нашей свиты, с повязанной вокруг талии тканью, совершил возношение богам пальмового вина в калебасе – сосуде из бутылочной тыквы. Отец Виздом, как всегда, деловитый, незамедлительно произнес короткую молитву – несомненно, гости оценили его лаконичность. Затем Фред преподнес тоге Пайесу две символические бутылки шнапса, после чего настал черед остальных родственников.

– Простите! – начал циами, привлекая всеобщее внимание: людям не терпелось посмотреть, какие подарки преподнесут неприлично богатые Ганьо. Мы, как положено, предварительно передали им список пожеланий, весьма скромный, однако поговаривали, что вместо двух бутылок шнапса они привезут десять коробок виски «Black Label», а вместо чемодана, набитого бельем, рулонами ткани, украшениями и другими вещами, необходимыми женщине для начала новой жизни, они подарят нам внедорожник с мини-бутиком внутри. Признаться, эти сплетни меня знатно повеселили.

– Сперва примите напитки – еще пять бутылок шнапса! Пять ящиков безалкогольных напитков! Пять ящиков пива! Пять ящиков «Guinness»! Два галлона пальмового вина! – кричал циами, словно объявляя призы в игровом шоу. Затем мою семью пригласили в соседнюю комнату, где хранился выкуп за невесту, преподнесенный моим будущим мужем с помощью своих братьев. Выполнять задание отправились родственницы моего отца во главе с его единственной сестрой Сильвией. Минут через пять они вернулись и подтвердили, что все на месте, Ганьо не только не обманули, но и принесли гораздо больше запрошенного.

– Отец, мы знаем, сколько вам пришлось выстрадать ради своей дочери, поэтому не собираемся забирать ее у вас просто так, отнюдь, – нараспев произнес циами. – В современной Гане совсем нелегко воспитать хорошую дочь. Дочь почтительную и скромную, несмотря на красоту, – продолжал он под одобрительный ропот. – Дочь как со школьным образованием, так и с домашним воспитанием; дочь, которая и книги читает, и вкусные супы варит. – Он сделал паузу для драматичного эффекта. – Поэтому мы пришли не с маленькими подарками, нет, мы пришли с дарами, которые воздадут должное вашему труду! – Нетерпеливые гости подзадоривали циами, и под бурные аплодисменты и улюлюканье он воскликнул: – Мы пришли с подарками особыми, подарками потрясающими и невероятными!

Когда шум стих, послышался шелест бумаги – подарки передавали из рук в руки. Затем хриплый голос тоги Пайеса принялся повторять: «Спасибо!», на разные лады. Если бы циами его не остановил, он бы наверняка благодарил Ганьо весь день. Я бы не удивилась, упади он в обморок от экстаза. Ну а как же, приятно получать вознаграждение за работу, которую ты не выполнял!

Настала очередь моей мамы.

– Мы знаем, как нелегко вам далось материнство: вы девять месяцев вынашивали дочь, затем изо дня в день ее кормили, возили в больницу с температурой, вытирали ей слезы, ездили в другой город, чтобы навестить в школе-интернате. Мы знаем, насколько трудна эта работа, и вы справились с ней превосходно! Именно поэтому мы привезли вам подарки. Мы благодарим вас за то, что вы позаботились о ней для нас, – проговорил циами более серьезным тоном: вероятно, ему рассказали историю наших злоключений.

Благодарности мамы не уступали по пылкости благодарностям тоги, вот только ее не прерывали. Даже не видя лица матери, я знала, как она счастлива, ведь такие важные люди признавали ее заслуги перед теми, для кого она всегда была пустым местом.

Затем Фред, через циами, преподнес еще больше даров: белые конверты другим дядям за то, что помогали тоге Пайесу меня воспитывать, и тетям за то, что присматривали за мной в отсутствие матери. Подарки достались также моим старшим двоюродным братьям за то, что водили меня в школу, и младшим за то, что со мной играли. И только после этого тетя Сильвия выпустила во двор Мавуси и провозгласила:

– Вот и она! – Затем добавила: – Что вы говорите, разве не она? – Раздались смех и хор «Нет!». – Ну хорошо, хорошо, я за ней схожу, но сперва мне нужен небольшой подарочек. Ведь чтобы добраться до нее, необходимо пересечь мост, а он платный, – лукаво проговорила тетя Сильвия.

Вновь все рассмеялись, затем повисла тишина – полагаю, один из Ганьо передавал плату. Вскоре ко мне пришли две старшие женщины моей семьи.

– Готова? – спросила мама, в то время как тетя Сильвия осталась у двери.

Я кивнула, проглотив комок в горле.

– Не бойся. – Мама взяла меня за руку.

Я вновь кивнула и до боли сжала ее ладонь. Мы обе поежились.

– Афи, нет причин для беспокойства, ничего не бойся! Я тобой горжусь! Ты осушила мои слезы, избавила от стыда. Благодаря тебе те, кто надо мной смеялся, теперь смеются вместе со мной. Да благословит тебя Господь, дочь моя! – проговорила она, прерывисто дыша.

– Верно, – выдохнула тетя Сильвия.

Я крепко обняла маму. Почувствовав прикосновение моего лица к своим волосам, она немного отстранилась.

– Макияж не испорть.

– Нас ждут, – мягко напомнила тетя Сильвия; я так вцепилась в маму, словно не собиралась отпускать.

Наконец они встали по бокам от меня, взяв за ладони со свежим маникюром, и вывели во двор. Раздались аплодисменты, улюлюканье и откуда-то сзади – ритмичное дребезжание погремушки ахацей[9].

Меня поставили перед двумя семьями. Я остро ощущала на себе множество изучающих глаз, выискивающих во мне изъяны, и, чтобы отвлечься, отыскала в толпе тетушку. Она восседала в первом ряду, дородная и величественная, в традиционном наряде из довольно непримечательной ткани, у основания шеи лежал камешек на тонкой золотой цепочке. По бокам от тетушки расположились ее сыновья: справа крупный, мускулистый Фред, а слева заместитель Эли, Ричард, поменьше брата и покруглее. Также спереди сидел почти слепой дядя со стороны покойного отца Эли. Во втором ряду вместе с остальными родственниками разместилась единственная дочь тетушки Йайа – в кружевном платье, не уступающем моему по красоте, и со сверкающим головным шарфом, искусно уложенным в форме шестиугольника. Рядом сидела жена Фреда Сесилия в более скромном наряде.

Следуя маминому примеру, я пожала руки сперва семье Ганьо, а потом и своим родственникам. Сердце забилось быстрее, когда я села на стул рядом с Ричардом. Скорее всего, с Эли мне было бы спокойнее – я по крайней мере знала бы, что он чувствует. По словам тетушки, он счастлив на мне жениться – это подтвердил и он сам во время звонка из Гонконга: сказал, что с нетерпением ждет нашей встречи, извинился за вынужденное отсутствие на свадьбе из-за неотложных дел за границей, которые настоятельно требовали внимания. Однако разговор вышел коротким, а из-за помех связи его голос звучал отстраненно.

Эли редко появлялся в нашем городке под названием Хо. Самый успешный из трех братьев – и наименее заметный. Он окончил школу на тринадцать лет раньше меня и выпустился из университета, когда я еще ходила с короткой стрижкой ученицы. Мне довелось его увидеть лишь однажды: он приезжал на каникулы и зашел на мучной склад, где я часто помогала маме. Помню, как Эли ласково мне улыбнулся – ну или казалось, что мне, – и отправил одного из посыльных купить кока-колу всем рабочим. Я перед ним благоговела: в конце концов, он приходился тетушке сыном. Сыном, который носил накрахмаленные бежевые шорты, открывающие крепкие икры, и футболку от «Lacoste», обтягивающую мышцы груди и бицепсы; сыном, который водил «Пежо 504», некогда возивший его маму, и который оканчивал университет. Именно он, скорее всего, однажды унаследует дом, приютивший нас, и магазин, предоставивший работу маме. Как тут не благоговеть?

Тем не менее как он мог пропустить нашу свадьбу? Знаю, такое иногда случается, только обычно женихи отсутствуют из-за проблем, от них не зависящих: просроченной визы или отсутствия вида на жительство, серьезной болезни или недостатка средств на билеты. Однако я никогда не слышала о женихе, который не пришел на собственную свадьбу из-за дел по работе. Что это за дела такие, из-за которых приходится пропустить собственную свадьбу? Этот вопрос вертелся у меня в голове со звонка из Гонконга.

Когда отец Виздом благословил Библию и золотое кольцо, принесенное Ричардом, в сердце вновь прокралось мучительное сомнение. Во что я ввязалась? По силам ли мне сделать то, чего от меня ждут? Ждет тетушка, мама и все присутствующие на свадьбе. Стоящая справа от меня мама широко улыбалась – так счастливо и открыто, как не улыбалась почти десять лет. Ее улыбка олицетворяла годы надежды, давно похороненные смертью и тревогами. Я видела круглое лицо тетушки – умиротворенное лицо женщины, довольной тем, что наконец удалось решить наболевшую проблему. Ее семья вокруг сияла от радости: благодаря мне к ним вернется блудный сын.

Будь Эли рядом, он подсказал бы ответы на мучившие меня вопросы. Я все поняла бы по тому, как осветилось бы гордостью его лицо, когда его сестра преподнесла мне два больших чемодана, набитых одеждой с обувью и завернутых в блестящую подарочную бумагу. Я все поняла бы по его довольной улыбке от моего «Да» на вопрос тоги Пайеса: «Афи, нам принять подаренный шнапс?» Поняла бы по тому, как крепко он обнял бы меня после того, как дал мне Библию и надел на палец кольцо; поняла бы по искренности его «Аминь», когда отец Виздом благословил наш брак и велел мне почитать и любить своего мужа. Однако я была вынуждена довольствоваться его заместителем Ричардом и продолжать мучиться неопределенностью.

Через четыре часа все закончилось. Гости поели и выпили, хотя многие начали возмущаться из-за еды, напитков и подарков. Они хотели ресторанных блюд, которые подавали в доме самым почетным гостям за столом с вилками и ножами. Хотели угощений навынос, чтобы еще бесплатно поужинать. Все же свадьбу устраивали сами Ганьо!.. Сердитый взгляд Нэнси в конце концов их прогнал, однако они успели кое-что прихватить: завернутую в салфетку и в платок жареную рыбу, бокал, засунутый в сумочку, набор столовых приборов, спрятанный в подарочный пакет, а также два пластиковых стула – позже их унесут в спальню тоги Пайеса. Все до единого должны извлечь выгоду из нашего союза.

Мы покинули дом на тетушкиной машине. Я ужасно устала, ноги ныли; хотелось упасть в кровать и не вставать по меньшей мере сутки. Увы, мама и новые родственники мне не позволят. Мы направлялись к тетушке, чтобы позвонить Эли и поделиться подробностями прошедшего дня. Позже они вышлют ему фотографии и видео. Затем водитель отвезет нас с тетушкой и мамой в церковь, чтобы проверить, все ли готово к воскресной службе для благословения нашего брака, после которой мы с мамой начнем собираться в Аккру – тетушка не хотела затягивать с отъездом.

– Теперь ты его жена и должна жить в доме мужа, – сказала она спокойно, но твердо, едва я уселась на заднее сиденье автомобиля между ней и мамой.

Когда мы отъезжали, нам махали и кричали дети с разорванными подарочными пакетами со свадьбы. Тетушка помахала в ответ, затем вновь повернулась ко мне:

– Тебе полагается занять свое законное место.

Она не сказала, что в тот момент мое место занимала либерийка – женщина, которая не являлась женой Эли, которая презирала его семью и смотрела на наши традиции свысока. Тетушке и не нужно было говорить, мы и так знали. Именно из-за этого мы с трудом засыпали и поднимались на рассвете. Именно эту проблему мне предназначалось решить.

Глава вторая

В понедельник я впервые в жизни проспала до полудня – мама никогда не позволяла мне долго валяться в постели.

Встав на рассвете, чтобы опорожнить мочевой пузырь, который лопался от «Мальта Гиннесс»[10], выпитого накануне на приеме после церковной службы, я услышала шуршание веника. Сметать увядшие коричневые листья миндальных деревьев с нашего маленького неогороженного двора, пока утреннюю прохладу не сменила духота, всегда являлось моей обязанностью, от которой меня избавляло лишь трехлетнее обучение в государственной школе-интернате в другом городе. А теперь вот, видимо, и брак – брак с Эли Ганьо. Внезапно я задумалась, как меня отныне зовут: миссис Афи Ганьо или все еще Афи Текпле? Появляется ли приставка «миссис» и новая фамилия только после венчания, или вполне достаточно традиционной свадьбы? Вряд ли это беспокоило наши семьи: им важно лишь, чтобы меня признали женой Эли перед народом и перед Богом. Мой отец, однако, будь он жив, непременно настоял бы на свидетельстве о браке.

Отец, Элластриас Текпле, всегда все делал по закону. Хотя многие в те времена не нуждались в признании брака государством, папа официально расписался с мамой и гордо вывесил свидетельство на стене в нашем доме, выделенном дорожно-транспортным министерством, где он работал инженером. Папа пустил к себе только одного из своих племянников, Додзи, поскольку считал неправильным втискивать кучу народа в маленький домик.

– У тебя есть гостиная, есть кухня, – возмущался его самый навязчивый брат Пайес. – Даже веранда есть с крышей!

Мужчины сидели в гостиной, а я пряталась за дверной занавеской, подслушивая по указанию мамы, но и из-за собственного любопытства восьмилетки, чей дядя вечно приносит с собой скандалы.

– Фо[11] Пайес, слишком много народу в таком маленьком доме – для здоровья неблагоприятно. К тому же подумай о моих жене и дочери – нельзя заставлять их жить с кучей людей. Ты ведь знаешь женщин. Моей жене нужно свободно передвигаться по дому. Как ей готовить на кухне, когда там спят мои родственники?

Тога Пайес медленно покачал головой, не веря своим ушам, – подобные глупости отравляют умы ганцев, которые слишком много учатся.

– В каком смысле для здоровья неблагоприятно? И как же, скажи на милость, мои дети, живущие в доме своего дяди, побеспокоят его жену? Разве ж ты им не дядя? Разве твой дом также и не их дом? Сколько места нужно Афино? И Афи? Она совсем кроха!

Он развернул перед собой ладони и потряс – жест выражал одновременно мольбу и недоумение. В то время у тоги было одиннадцать детей от трех жен, он управлял небольшой птицефабрикой, на которой в основном работали женщины и дети. Давным-давно он поселился в доме моего тогда еще живого дедушки и с тех пор разделил комнаты между членами своего многочисленного семейства. Когда старшие дети съехали, он сдал освободившиеся комнаты в аренду, а вырученные деньги прикарманивал, хотя дом по праву принадлежал также и его четырем младшим братьям и сестре.

– Ох уж этот твой братец! Отдай мы ему половину нашего имущества, он все равно будет просить больше! – пожаловалась моя мама отцу, когда однажды вернулась с рынка и обнаружила на крыльце второго племянника со скудными пожитками в джутовом мешке. – Кто вообще отправляет своих детей на воспитание другим, когда сам в состоянии о них позаботиться? Разве ты обязан нести бремя всех родственников только потому, что получаешь зарплату? Разве деньги, которые он зарабатывает на своих курах, не того же цвета, что и деньги, выданные тебе правительством? – кричала она в нашей общей спальне, не заботясь о моих двух двоюродных братьях, смотрящих телевизор в гостиной.

– Оливия, не забывай: фо Пайес оплатил мою учебу в университете.

– И что с того? Разве он единственный в мире помогает братьям? Все старшие чем-то жертвуют ради младших! Ты теперь всю жизнь будешь с ним расплачиваться? Взваливать на свои плечи его обязанности?

– Я не против, – пытался угомонить ее папа.

– Не против, что твой брат превращает наш дом в интернат?

– Оливия, он мой старший брат, – серьезно сказал папа. Даже в том возрасте я понимала, что он согласен с мамой, просто не желает ссориться с братом.

– А ты не забывай, что я твоя жена!

После того разговора папа отвез одного из мальчиков обратно домой, на другой конец города, но предложил оплатить его учебу. Тога Пайес согласился, однако остался весьма недоволен и рассказывал каждому встречному – то есть всем нашим знакомым, – как жена его брата вышвырнула бедного мальчика из дома родного дяди. А когда папа умер и министерство потребовало в течение недели освободить дом, тога Пайес и все сочувствующие его жалобам стояли перед нами, уперев руки в бока, и злобно перешептывались, мол, посмотрим, куда она теперь подастся.

Когда министерские служащие свалили наши вещи в кучу перед коричневыми металлическими воротами дома, именно Мавуси со своей мамой, Даави Кристи, пришли, чтобы помочь нам перенести их в дом тоги Пайеса. Мама поставила каждому из нас на голову по тазику с горами посуды, и мы отправились в путь, обсуждая предстоящую жизнь на новом месте и изо всех сил стараясь игнорировать взгляды тех, кто пришел позлорадствовать. Мы совершили две ходки, пока не появились члены «Женской гильдии» с арендованной грузовой машиной. Тога Пайес и пальцем не пошевелил, чтобы нам помочь, а ведь ему полагалось заменить мне отца.

Маме больше не к кому было обратиться. Конечно, у нее имелась семья – у всех где-то да есть родственники. Однако у нее остались только дальние: родители давно погибли, а двух сестер много лет назад забрала неизвестная болезнь. Маму воспитала тетя, которая теперь жила с сыном на севере страны. Я понимала: хотя нас и окружала большая семья, мы остались одни.

Именно Даави Кристи нас приютила. Почти год мы с мамой жили в одной комнате с ней, Мавуси и ее двумя младшими братьями, Годсвеем и Годфредом. Взрослые спали на единственной кровати, в то время как дети разместились на полу на матрасах. Мальчики, и так недовольные тем, что приходится делить комнату с мамой и сестрой, первые несколько дней корчили сердитые гримасы, а когда их молчаливый протест не сработал, начали наступать на меня, пересекая комнату. Их недовольству положили конец заботливые материнские подзатыльники.

Мы с Мавуси стали лучшими подружками. Обычно мы укладывали наши матрасы рядом в центре комнаты напротив окна, где порой проскальзывал приятный ветерок, и шептались до глубокой ночи, едва заснут остальные. Мы придумывали ответы на вопросы, которые не осмеливались задать взрослым. Например, недавно у Мавуси появился единокровный брат с кривыми ножками, потому что его мама пнула козу, когда была беременна. Тога Пайес залепил пощечину одной из наших сестер-подростков, а затем отправил жить к родственникам в Кпандо[12], потому что застал ее за размалыванием стеклянной бутылки для приготовления раствора, с помощью которого она хотела избавиться от плода в животе. Дядя планировал построить ванную комнату со сливным унитазом для личного пользования – остальные продолжат стоять в очереди к общественному туалету в конце улицы. Женщина, продававшая там аккуратно вырезанные квадратики газеты, была ведьмой. Даже хуже – королевой ведьм. Ее открытая рана на предплечье не заживала, потому что другие ведьмы лизали ее в дань уважения во время полуночных шабашей на верхушках высоких деревьев.

– Только не касайся ее руки, когда платишь за газету, – обеспокоенно предостерегали мы друг друга. В тот год нас обеих мучили сильные боли в животе из-за попыток противиться зову природы, чтобы оттянуть посещение общественного туалета.

Тем для обсуждения прибавилось, когда меня перевели в государственную начальную школу, в которую ходила Мавуси. Мне даже повезло попасть в ее класс в первую смену. Благодаря подруге я легче пережила жизненные перемены. Тем не менее мне не сразу удалось приспособиться к государственной школе: к необходимости сидеть втроем за партой, рассчитанной на двоих; к учителям, которые так сильно путались в английской грамматике, что директор позволял им вести уроки на языке эве; к работам на огородах вместо уроков; к энтузиазму, с которым учителя орудовали своими прутиками: малейшее нарушение, и эти прутики обрушивались на наши спины с такой силой и скоростью, что глаза на лоб лезли, а на бледной коже потом оставались красные полосы размером с палец. Да, совсем не так преподавали в частной школе, которую оплачивал папа. Однако я не жаловалась, боясь напомнить маме о наших невзгодах.

Хотя мы никогда богатыми не были, нам всегда жилось комфортно – определенно комфортнее, чем большинству родственников, соседей и друзей. Поэтому перемены в нашей судьбе тяжело отразились на маме. Разумеется, она чувствовала благодарность к Даави Кристи за кров, и все же зависимость от доброты других постоянно напоминала маме, как низко мы пали. Только недавно мы вели достойную жизнь среднего класса, а теперь в затылок громко дышала бедность. Разве мы предвидели подобное?

– Надо было тщательнее следить за тем, как твой отец распоряжается деньгами, – жаловалась мне мама во время поездки на городской рынок, где не могла позволить себе большинство продуктов: говядину, рис, молоко и маргарин. Она знала, что папа тратит много денег на братьев и их семьи, но раз нам всего хватало, не спорила. Только на одном настаивала: начать строить дом на участке, унаследованном от ее родителей. Впрочем, папа успел лишь закупить цементных блоков. Если бы только она заставила его достроить дом! Если бы требовала откладывать часть зарплаты, а сама серьезнее относилась к своему пекарному бизнесу, ей бы не пришлось спать в одной кровати с Даави Кристи, а мне – на полу. Она повторяла мне эти сожаления о прошлом, как сказку на ночь, чтобы я разделила их с ней. Чтобы жалела о тратах на поездки в Аккру за лакированными туфельками с блестящими пряжками и за пышными платьями, отделанными кружевом. Чтобы жалела о съеденных школьных ланчах, способных прокормить трех, и о прилагающихся к этим ланчам карманных деньгах. Столько средств растрачено на ерунду, а теперь моей бедной матушке приходится есть из чужой тарелки.

В понедельник ко мне пришла Мавуси, тоже изнуренная долгой организацией свадьбы и ее проведением, и втиснулась рядом со мной на маленькую кровать. Я вспомнила о совместных ночевках на полу в спальне ее мамы. Как же все изменилось! Полагаю, нам обеим еще не верилось в происходящее: подумать только, я – жена Эликема Ганьо! Однако, едва сестра устроилась поудобнее, наружу вырвались мои страхи и сомнения.

– Как же странно быть замужем за форменным незнакомцем! Вдруг мы не поладим? Вдруг не подойдем друг другу? Что мне тогда делать?

– Он не чужой, мы все его знаем.

– Только не в качестве мужа. На людях он, может, милый и добрый, а наедине – настоящее чудовище. Такое нередко случается!

– Верно. Хотя, если подумать, всякий брак – лотерея, даже если жениться на том, кого знаешь всю жизнь. Поэтому много разводов. Но я правда считаю, что тебе беспокоиться не о чем. О твоем муже никто никогда и дурного слова не сказал. Даже папа, а он-то почти никого не хвалит!

– Хм-м. О моем муже?

– Ну а что, не муж он тебе разве?

– Свидетельства о браке нет. Не знаю, могу ли я называть себя «миссис Ганьо».

– Для брака не нужны никакие свидетельства. Многие обходятся домашними свадебными церемониями. Если двое живут вместе как муж с женой, тогда все и будут их таковыми считать.

– Все, за исключением закона.

– Ну, если тебя это беспокоит, зарегистрируй брак, когда вернется твой муж.

– Как же я устала от всей этой брачной путаницы! Жениться в церкви, жениться официально, жениться дома… Чтобы во всем разобраться, нужно прочитать целую книгу! А вообще, я вот о чем подумала – сколько всего жен разрешено завести мужчине в традиционном браке?

– Тебе-то какая разница?

– То есть?

– Ведь ясно, что твой муж не из тех, кто коллекционирует жен, как сувениры. Даже тебя ему нашла мама. Не выдумывай себе проблем. Лучше скажи, чем будешь заниматься в Аккре?

Ее лицо находилось так близко, что можно было сосчитать крошечные бугорки, образовавшиеся на линии роста волос из-за слишком туго заплетенных косичек. Мы с Мавуси даже внешне походили: те же ямочки на щеках, та же щербинка между передними зубами, только кожа у нее темнее.

– В смысле?

– Ну ты что, намерена целыми днями торчать дома?

Я хотела поступить в школу модельеров, чтобы научиться создавать и шить наряды, какие носила моя новоиспеченная золовка Йайа. Хотела открыть собственный бутик – настоящий, из цемента, а не деревянный киоск, – с огромными витринами и кучей помощников. Я хотела познать мир за пределами Хо – мир, в котором не приходится шить одни и те же три наряда (для тех, кто вечно забывает приносить оплату) на веранде, чтобы скопить на киоск, который до брака я собиралась установить на цементных блоках рядом с нашим домом.

Мавуси улыбнулась, услышав о моих планах.

– Я стану твоим пиарщиком.

Я рассмеялась.

– Зачем швее пиарщик?

– Не швее, а модельеру! У всех крутых дизайнеров одежды в Аккре они есть, разве ты не в курсе?

Мы переплели руки, как в детстве, когда шептались о мальчиках, которые нам нравились. Все так волнующе!

Однако нельзя целый день валяться в постели, хихикая, как дети. Мне предстояло попрощаться с дядей и другими старшими родственниками, а также собрать вещи для переезда. Наконец оторвавшись от кровати, я пошла купаться. Мавуси осталась ждать в комнате. Выйдя из ванной, я услышала, как мама с кем-то разговаривает, вскоре к ней присоединился голос Йайи, младшей из детей Ганьо.

– Твоя золовка пришла тебя навестить! – прокричала мама с веранды, а затем провела стильную женщину в мою комнату. Она отодвинула занавеску в дверном проеме, пропуская гостью, совершенно не обратив внимания на мою наготу, которую я пыталась робко прикрыть тканью. Мавуси незамедлительно извинилась и ушла в гостиную.

Меня никогда не смущала необходимость раздеваться перед другими женщинами, особенно после трех лет купания в душевых кабинках без дверей и переодевания в общежитии с четырнадцатью девочками. Однако что-то в Йайе заставляло меня отчаянно робеть. Возможно, пугало ее близкое родство с тетушкой. Или то, как она тщательно подбирала слова, прежде чем заговорить. Или диплом южноафриканского университета и наряды, сшитые портнихой первой леди (последнее мне услужливо сообщила Мавуси). В общем, рядом с ней я чувствовала себя сопливой девчонкой перед настоящей женщиной. Женщиной, одетой в облегающую джинсовую юбку и красную блузку с довольно глубоким декольте.

– Как ты себя чувствуешь? – вежливо спросила она, усаживаясь на край незаправленной кровати.

От смущения у меня внутри сжалось нечто мягкое, но напористое – мне нравилось называть это «нечто» душой.

– Хорошо. – Я крепко сжала в кулаке оба конца ткани, завязанной над правой грудью. Боясь садиться рядом с Йайей, я прислонилась бедром к столу, на котором лежала бо́льшая часть моего имущества. – Спасибо вам за все, что вы сделали, – проговорила я на эве, боясь на английском выразиться невежливо.

– Пустяки, – ответила она по-английски, – кроме того, это нам нужно тебя благодарить.

Гостья окинула мою маленькую комнату взглядом, не поворачивая головы. Боюсь даже представить, какое у нее сложилось мнение при виде весьма скромного интерьера и всякого хлама: иссохшего геккона, прилипшего к углу потолка, серого цементного пола, разномастных выцветших занавесок, ткани с узелковым батиком, служившей мне простыней, ручной швейной машинки, стоящей на низком столике за дверью, всякой всячины, включая старинный чемодан и новые алюминиевые кастрюли, которые мама сложила на большом столе; при виде моей обуви – в основном секонд-хенд, – гордо выстроившейся в три ряда у подножия кровати.

– Знаешь… – неуверенно начала Йайа, – у фо Эли в Аккре несколько домов.

Я кивнула, не вполне понимая, что именно она пытается мне сообщить, – наверняка не только количество домов ее брата. Хотелось спросить, в какой из них поселят меня, но я не решилась.

– Эта женщина… – промолвила золовка и замолчала, рассматривая стразы на моих свадебных туфлях у кровати. Наконец она продолжила, встречаясь со мной взглядом: – Эта женщина причинила маме много страданий. Она пыталась разрушить нашу семью. И почему? Чем мы ей не угодили? Ты знала, что она не пустила Эли на празднование маминого семидесятилетия? – Ее голос звучал жестко, однако в глазах застыли слезы. Быстро поморгав, она резко встала. – Увидимся в Аккре.

Затем Йайа широко улыбнулась и вытянула руки. Я шагнула в ее объятия, по-прежнему неловко сжимая узел ткани. Оставшись одна, я упала на кровать, почувствовав мгновенно навалившуюся усталость.

– Что она сказала? – спросила Мавуси, вернувшись в комнату, как только ушла Йайа.

– Честно говоря, сама не поняла. Вроде как хотела поговорить о своем брате и той женщине, но толком ничего не сообщила.

– О той женщине! – Двоюродная сестра сердито покачала головой.

– О той женщине, – повторила я.

– Не переживай, ты освободишь от нее своего мужа.

– Аминь.

На какое-то время Мавуси вселила в меня уверенность, что мне удастся вырвать Эли из лап той женщины. Сестра всегда умела меня успокоить, а после поступления словно даже стала мудрее, и я начала ценить ее мнение еще больше. Она училась на третьем курсе Университета Кейп-Коста на факультете массовых коммуникаций. Сперва я ей завидовала, ведь она отправилась учиться, в то время как я застряла в Хо, в швейной мастерской сестры Лиззи. Однако теперь я замужем за сыном тетушки, Эликемом Ганьо!

Мавуси помогла мне расчесать спутавшиеся накладные волосы, произведенные на китайской фабрике. Опыт наших матерей многое нам поведал о браке. Мы с сестрой любили спорить о том, кто из них больше презирал тогу Пайеса. Я сбилась со счета, сколько раз слышала, как на него жалуется Даави Кристи, самая младшая из жен.

– В жизни не встречала такого мужчины! Столь скупого и бессердечного, – говорила она моей маме, когда тога Пайес не дал нам комнату в семейном доме, по праву принадлежащую моему отцу.

– Все мужчины одинаковы, только себя и любят, а женщинами пользуются, – заявила она нам, когда тога Пайес отказался платить за обучение Мавуси в университете, отчего Даави Кристи пришлось продать все свои хорошие ткани и бусы ради образования дочери. Мама ответила на ее высказывание неодобрительным взглядом: пусть она тоже презирала тогу Пайеса, но не равняла всех мужчин. Ее-то муж был совсем другим. Больше всего на свете я надеялась, что мне повезет не меньше, чем маме.

Принимая предложение тетушки о замужестве, я уже знала о другой женщине Эли.

Одним октябрьским днем я сидела с Мавуси у тоги Пайеса, когда позвонила мама и велела немедленно идти домой. Я сразу догадалась, что дело серьезное: в целях экономии мама обычно писала мне сообщения. Когда я вернулась, она ждала меня на веранде, устроившись на табурете.

– Присядь. – Она указала на соседний табурет.

– Что случилось?

– Присядь, говорю.

Я повиновалась.

– Сказанное мной должно остаться между нами, – начала она, глядя на свои вытянутые ноги.

– Что такое? – встревожилась я.

– Никто не должен знать, даже Мавуси.

– Хорошо, я никому не скажу.

Она взяла мою руку и положила себе на колени, а затем поведала о своем разговоре с тетушкой. Когда она закончила, воцарилась тишина. Очевидно, мама ждала моей реакции.

– Поняла? – наконец не выдержала она, раздраженная моим молчанием.

– Он хочет на мне жениться?

– Захочет. Вечером тетушка пришлет водителя за твоими фотографиями. Он захочет на тебе жениться.

– А как же его жена?

– Та женщина, та ужасная женщина – вовсе не его жена.

– Ладно. Но ведь он меня не знает.

– Узнает.

– Когда? До или после свадьбы?

Мама с досадой зашипела сквозь стиснутые зубы и раздраженно скинула мою руку со своих колен.

– Ты уже не ребенок, так что хватит глупостей! Речь об Эликеме Ганьо! О человеке, на чьей веранде мы сидим, в чьем магазине я работаю. О человеке, чья мать подарила тебе электрическую швейную машинку. Неважно, знает он тебя или нет, он будет хорошо к тебе относиться. Ведь я твоя мама, разве я обреку свою дочь на страдания? Я желаю тебе лишь добра! – строго говорила она, назидательно помахивая указательным пальцем перед моим носом.

Я смотрела на маму во все глаза, удивленная ее эмоциональностью. За последние годы мы с ней стали больше подругами, нежели матерью и дочерью. Она делилась со мной всем на свете, а я делилась с ней почти всем. Поэтому сейчас ее строгость и властный жест вызвали во мне раздражение и даже обиду. Я встала и прислонилась к колонне в углу веранды, скрестив руки на груди.

– Ма, ведь я его не знаю. Вдруг он мне не понравится?

Она тяжело вздохнула и поймала мой взгляд.

– Афи, не забывайся. Ты не героиня романа. Настоящая жизнь не похожа на мыльные оперы, которые вы с Мавуси смотрите. Ты с ним познакомишься, и он тебе понравится. Так все обычно и происходит. Если не веришь мне, спроси всякую замужнюю женщину. Спроси, любила ли она своего мужа до свадьбы или даже любит ли сейчас. – Мама тяжело поднялась, словно несла на плечах мешок овощей. – Хочешь сказать, мы люди неблагодарные? Разве мы глупые? Вовсе нет! И не забывай: никому ничего не говори, пока дело не решится окончательно. Не все, кто нам улыбается, желают нам добра.

Затем она ушла в дом, скинув шлепки у порога. А я еще долго сидела на перилах, глубоко погрузившись в мысли. Предложение руки и сердца разразилось как гром среди ясного неба. Всего четыре месяца назад мой парень вдруг решил, что одной женщины ему недостаточно, а я не собиралась мириться с другой. Честно говоря, даже не измена меня оттолкнула: он мне не настолько нравился, чтобы об этом переживать. Однако его вторая девушка пригрозила прийти ко мне домой и закатить скандал, если я не оставлю ее возлюбленного в покое, хотя я начала встречаться с этим придурком задолго до нее. А мне совсем не хотелось, чтобы из-за какой-то дуры мама узнала о моих отношениях с мужчиной.

Я рассказываю ей все, за исключением личной жизни – она наверняка не одобрит. Хотя мне уже было двадцать один, мама сочла бы недостойным открыто заводить романтические отношения без уверенности в дальнейшем браке. Она не такая, как Даави Кристи, которая не раз приглашала на обед парня Мавуси, Йао. Мама старомодная, и членство в «Женской гильдии» только усугубляло ситуацию: ее заботило мнение подруг. Она так и не узнала о Майкле (по крайней мере, я надеюсь), о мужчине, с которым я встречалась с шестнадцати лет.

Ему было двадцать четыре, когда мы познакомились в Кпандо. Я впервые уехала далеко от дома, да еще в школу-интернат. Накануне его назначили бухгалтером в местный центр здоровья. Он не был первым мужчиной, ухаживавшим за мной, далеко не первым, однако он не походил на тех дурачков, которые повсюду за мной таскались и сочиняли глупые стишки о моих ягодицах. Разница в возрасте меня не тревожила. Нередко девушки моих лет, особенно в интернате, вдали от родительского надзора, встречались со взрослыми мужчинами, которые приезжали в школу по выходным и выдавали себя за дядей или старших братьев своих возлюбленных. Уж лучше так, чем встречаться с учителями, тем более с практикантами, неустанно преследовавшими нас с обещаниями хороших оценок. В общем, я быстро влюбилась в Майкла и с нетерпением ждала его визитов.

В выпускном классе я осмелела и начала после отбоя перелезать через школьный забор, ночевала у него и возвращалась утром вместе с потоком местных учеников. Майкл был очень щедрым. Без него в школе жилось бы гораздо тяжелее. Он пополнял мои скудные запасы продуктов, которыми снабжала меня мама, так что даже в последний день семестра в закромах еще оставалось сухое молоко, «Майло»[13], кукурузные хлопья и печенье. Я порвала с ним после выпуска, когда провалила экзамены по математике, физике и химии, причем дважды, что поставило крест на поступлении в государственный университет. Мои неудачи в учебе негативно отразились на наших отношениях.

Однако, сидя в тот вечер в одиночестве на перилах, я понимала, что брак с Эли будет кардинально отличаться от отношений с Майклом: школьный бойфренд не идет ни в какое сравнение с мужем. Особенно меня тревожил элемент договоренности. Пусть я мало знала о таких союзах, но уже не хотела подобного для себя. Мне не знакома ни одна молодая женщина, которая вышла замуж таким образом. Даже мои родители поженились без постороннего вмешательства. Мысль связать судьбу с едва знакомым человеком, пусть даже и с самим Эликемом Ганьо, меня ужасала. Как я впишусь в его роскошную жизнь? Что у меня может быть общего с таким человеком? О чем нам говорить? Как общаться с его семьей и богатыми друзьями? Каково раздеваться перед ним, чувствовать его?

Когда я сидела там на веранде, отмахиваясь от комаров, что кусали меня за ноги, в голову лезли сотни негативных вариантов развития событий. Однако затем появились и положительные: возможно, я его полюблю, а он полюбит меня. Мы заведем детей, и у нас будет дом, подобный тому, в котором я провела раннее детство. Мы позаботимся о маме и вернем ей жизнь, какая у нее была с папой. У меня будет все, о чем многие женщины в Хо даже мечтать не смеют: своя школа модельеров и настоящий бутик.

Вдобавок ко всему я смогу отплатить тетушке за все, что она для нас сделала. Например, подарила мне новую электрическую швейную машинку на выпускной из мастерской сестры Лиззи и даже пришла на празднование. Мама, тети и двоюродные сестры обсы́пали меня мукой с головы до ног, так что я походила на неаккуратного пекаря, и образовали процессию с пением и размахиванием белыми платками, которая следовала за мной от мастерской до нашего дома, где мама приготовила угощения и напитки. Тетушка обещала подарить мне машинки для оверлока и для изготовления пуговиц, когда я открою киоск. У меня слезы выступили на глазах. Сколько людей готовы на подобное для тех, с кем даже не связаны родством?

Наконец я оторвалась от перил и последовала за мамой. С моей стороны бессовестно сомневаться в тетушке: думать, будто она способна мне навредить, и ставить себя выше ее, выше своей мамы. Разве можно упустить шанс дать лучшую жизнь маме, столько выстрадавшей?

Свадьба состоялась через три месяца после того разговора на веранде. А теперь, похоже, меня звали Афи Ганьо.

Глава третья

Я даже не знала, чего ожидать, когда водитель вез нас с мамой в Аккру. Мне не сообщили заранее, где я буду жить и как в мою жизнь впишутся Эли и та женщина.

– Наверняка тебя поселят в его доме, – уверенно заявила вчера Мавуси.

Мы обсуждали этот вопрос почти весь вечер, когда я зашла попрощаться с тогой Пайесом. Мы сидели на табуретках в углу кухни, подальше от жен и детей ее отца, которые разжигали огонь и начинали готовить ужин, а Мавуси перемалывала перец в чугунной ступке, удерживая ее ногами на полу. Сестра верила в настоящую любовь, поскольку гораздо чаще меня смотрела мыльные оперы и даже организовала клуб по обмену любовными романами в старших классах, когда мы обе считали, что Бог создал Йао, с которым она встречалась уже тогда, специально для нее. Мой брак – брак бедной девушки с богатым мужчиной, едва ей знакомым, – интереснее всякой теленовеллы или любовного романа.

– Ну, не на улицу же они тебя выкинут, – фыркнула позже мама, заслышав о моих опасениях. Я лишь незаметно для нее закатила глаза.

Я временно расслабилась только в Аккре, когда мы въехали в высокие металлические ворота, охраняемые двумя людьми в форме, и остановилась на парковке перед восьмиэтажным домом. Я раскрыла рот от восхищения при виде белого строения с раздвижными окнами и дверями на каждом этаже, отчего здание буквально сияло. На балконах первого этажа виднелась красиво расставленная садовая мебель и растения в горшках. На парковке стояли ряды сверкающих иномарок. За зданием гудел генератор. Двое мужчин поливали газон такого сочного цвета, что можно было легко усомниться в его естественности. Посаженные на идеально равном расстоянии друг от друга молодые пальмы походили на несущих караул солдат в замысловатых головных уборах; их листья шелестели на ветерке.

– Добро пожаловать, мадам, – прозвучал незнакомый голос, выводя меня из транса. Захлопнув наконец рот, я перевела взгляд на юношу в коричнево-желтой форме.

– Спасибо, – пробормотала я сконфуженно и, вспомнив про маму, повернулась. Она высунула голову из окна, чтобы получше разглядеть здание. Я вышла из машины. Водитель уже доставал наши вещи из багажника, а рядом стоял помощник, готовый их подхватить. Повесив сумочку на плечо, я направилась им на выручку.

– Ох, что вы, мадам! – воскликнул мужчина и схватил ближайший от меня чемодан.

– Он сам все отнесет, – объяснил мне водитель.

Помощник энергично закивал и потянулся за вторым чемоданом. Я отступила.

– Мы будем жить здесь? – спросила мама мужчину, к которому все, кроме Ганьо, обращались как «водитель».

На самом деле водителя звали Чарльзом, и его семья жила менее чем в десяти минутах ходьбы от нашего дома в Хо. Он кивнул, сдерживая улыбку, словно его забавляла наша реакция на здание. Вероятно, сам он бывал тут множество раз. Кроме того, в Хо он большую часть дня проводил в доме тетушки, тоже весьма впечатляющем.

– Он вас отведет. – Чарльз указал на помощника, который покатил один из чемоданов к зданию, балансируя другой на голове.

Вскоре появился второй мужчина и взял третий чемодан.

– Разве вы не пойдете с нами? – спросила я Чарльза, внезапно встревожившись. Неужели он оставит нас здесь одних?

– Мне нужно вернуться, тетушка ждет. К вам сейчас подъедет фо Ричард.

Он опустил последнюю сумку на тротуар, который тянулся по периметру здания.

– Ох, ладно, спасибо, – пробормотала я, когда он закрыл багажник.

– Да пребудет с вами Бог, – попрощалась мама.

– Всего хорошего, – ответил водитель.

Не успела машина Чарльза скрыться из виду, как в ворота заехал белый «Рендж Ровер» Ричарда, младшего брата Эли, и припарковался на освободившемся месте.

– Mia woezor![14] – приветствовал нас Ричард, широко раскидывая руки в стороны. На нем были темные джинсы, белые кожаные мокасины, которые, казалось, на ощупь будут как кожа младенца, и чересчур тесная рубашка поло, подчеркивающая все, что не надо, включая бесстыдно выпирающий пупок. Он обнял маму, затем меня.

– Как добрались? – спросил он, поднимая мамину дорожную сумку.

– Ох, что вы, оставьте, фо Ричард, – запротестовала та, слишком взволнованная, чтобы ответить на вопрос.

– Позвольте я донесу, – возразил он и направился к зданию.

Мы последовали за ним. Мама повернулась ко мне и одними губами произнесла: «А?» Как и я, она была глубоко потрясена всем происходящим, в том числе Ричардом Ганьо, таскающим наши сумки. Я расплылась в широкой улыбке и взяла ее под руку.

Когда мы вошли в фойе, девушка за изогнутой стойкой поднялась и приветствовала Ричарда. Судя по его ответу, он часто здесь бывал. Затем он направился к серебристым дверям и нажал на кнопку рядом. У меня екнуло в груди: я никогда прежде не каталась на лифте, поэтому боялась опозориться перед Ричардом и этой улыбчивой девушкой, которая, вероятно, про себя посмеялась над нашей неловкостью. Скорее всего, персонал активно обсуждал мой приезд. Когда двери лифта открылись, Ричард вошел, а я взяла маму под руку и потянула внутрь. Мы обе схватились за железный поручень на стене на уровне бедер, ожидая тряски. Напротив нас висело зеркало, и я окинула взглядом наше отражение. Мои накладные волосы были собраны в хвост. Не зная заранее, куда мы приедем и кто нас встретит, я решила надеть простое плиссированное платье, сшитое из ткани, расписанной батиком, которую подарила мне мама на прошлое Рождество, и сандалии на плоской подошве с искусственными кристаллами, – они лежали в одном из чемоданов от Ганьо. На маме были ее лучшие каба и слит, а также парик со свадьбы. Когда раздался перезвон, оповещающий о прибытии, я поймала взгляд Ричарда в зеркале, и мы улыбнулись: я – потому что впервые успешно проехала в лифте, и он, полагаю, радовался возможности показать мне мой новый дом.

– Пока ты будешь жить здесь, – сообщил он, когда мы вошли в прохладный холл на пятом этаже с нежно-розовыми стенами и огромными картинами маслом, на которых мужчины в традиционных широких рубахах батакари и кожаных сапогах до колен стучали по барабанам и кружились так, что их наряды вздувались. В углах стояли черные подставки из кованого железа с пустыми глиняными вазами, расписанными позолотой. Два больших окна на обоих концах помещения выходили на оживленную дорогу, однако не пропускали шум. На этаже находились три квартиры. На ближайшей от нас висело медное число «пятнадцать». Ричард открыл дверь, и мы последовали за ним внутрь.

Ноги сразу утонули в мягком ковре кремового цвета. От неожиданности мы с мамой замерли в проходе, не понимая, куда попали: в роскошный отель или в мой новый дом? Ярко освещенный коридор вел в гостиную, столовую и кухню. Последняя находилась слева – с фурнитурой из нержавеющей стали: холодильником, плитой, вытяжкой и посудомоечной машинкой. На островке с мраморной столешницей стояли серебристый тостер и электрический чайник, а темно-коричневые шкафы сочетались по цвету с плиткой на полу. Между кухней и гостиной располагалась столовая зона, ограниченная спинкой дивана с одной стороны и высокими стульями, приставленными к островку, с другой. Посередине располагался стол со стеклом и коричневыми ножками, по цвету сочетающимися со стульями, а также кухонными шкафами. Вся мебель выглядела современно и изысканно. На журнальном столике лежали книги, сложенные в форме пирамидки, а на белой стене висел плазменный телевизор без видимых проводов. За гостиной находился коридор, ведущий в спальни и уборную.

Ричард раскинул руки, словно пытаясь обнять комнату, и спросил:

– Ну как, нравится?

Я закивала – что за вопрос! – а мама усмехнулась.

– На такой кухне не сваришь акпле и не взобьешь фуфу[15], – заметила она, проводя рукой по сияющей столешнице островка.

– Ну почему же, акпле спокойно готовят на плите. А внизу есть кухня для взбивания фуфу в ступе. Или можно воспользоваться специальной машинкой, которая лежит в шкафчике под раковиной, – сказал Ричард из другого угла комнаты, клацая по белой панели на стене. Тут из вентиляционного отверстия над ним ударила струя прохладного воздуха.

– Даже пальмовый суп не приготовишь, – продолжила мама, словно Ричард и рта не раскрывал. – Вообще, на такой плите ничего не пожаришь, масло тут же все заляпает. Представляешь? – Она повернулась ко мне.

– Эта плита такая же, как любая другая, Афино, просто нужно ее протирать начисто после каждой готовки, – уверил ее Ричард, затем схватил мой чемодан и потащил по короткому коридору. – Идемте, покажу остальное.

В квартире находились еще три комнаты: одна гостевая и две с прилегающими ванными. Мы занесли вещи в самую большую спальню, обставленную довольно скупо, на мой взгляд. Позже я выяснила, что в спальне не так уж нужны комод, шкаф, обувница и прочие предметы интерьера, к которым я привыкла. На белоснежных стенах четко выделялись две коричневые двери, одна вела в гардероб, способный вместить целую кровать, а другая – в белую ванную комнату с джакузи и душевой кабинкой со стеклянными дверьми.

– А где вещи фо Эли? – спросила я, открыв шкаф и не обнаружив ни одного клочка ткани. В квартире явно никто не жил.

– Здесь он ничего не хранит. Ты же знаешь, в Аккре у него несколько домов, – быстро проговорил мой шурин, словно готовился к этому вопросу.

– И в каком доме он хранит свои вещи?

– В нескольких. Уверен, скоро и сюда что-то привезет. – Ричард вернулся в коридор.

– Но… – начала я, однако мама ущипнула меня за руку, заставляя замолчать.

– Не страшно, – громко сказала она, чтобы Ричард услышал. – Разве плохо владеть несколькими местами, где можно прилечь? Это скорее даже знак Божьего благословения.

Затем она грозно взглянула на меня. Очевидно, тему развивать не стоило.

Квартиру к нашему приезду подготовили: холодильник забили всем, что можно вообразить, застелили кровати, развесили полотенца на крючках, полили растения в горшках на балконе.

– Кто все это сделал? – спросила я Ричарда, пока он ждал лифт.

– В здании есть специальные люди. Вы их увидите.

Я кивнула. Что за люди? Работают ли они здесь постоянно? Поливают цветы и покупают рыбу людям, которых никогда не встречали? Они и дальше будут все делать или нам надо самим ходить на рынок? А где он и как до него добраться?

Словно прочитав мои мысли, Ричард сказал:

– В конце недели я пришлю водителя, который отвезет вас за покупками. – Затем он протянул мне хрустящую пачку банкнот. – Купишь все, что захочешь.

Я неуверенно потянулась за деньгами. Подарки от Ганьо обычно поступали мне через маму.

– Спасибо.

Я привезла с собой все сбережения, спрятав их в сумочке, и думала, как быть, когда деньги закончатся. Теперь Ричард давал мне целую пачку наличных. Интересно, на месяц? Хотелось знать, сколько и как часто будут давать денег, чтобы правильно распланировать бюджет. Однако я не стала тратить время на эти вопросы, а вновь спросила о муже, пользуясь маминым отсутствием.

– Он вернется на следующей неделе, – ответил Ричард.

– И приедет ко мне?

– Э-э, в некотором роде… Посмотрим. Пока отдыхай.

Он вошел в лифт и, обернувшись, широко улыбнулся. Я еще долго стояла перед серебристыми дверями. Опасения вновь затмили радость, как в день свадьбы. Вот бы Ганьо перестали секретничать, ограничиваясь крупицами информации, и наконец в подробностях объяснили мне происходящее. Мама, вероятно, не согласилась бы со мной, но, по-моему, им следовало заранее сообщить мне, что меня поселят отдельно от мужа. А вообще, он должен был сам мне все объяснить – в конце концов, я теперь его жена. Но нет, меня засунули в эту квартиру и вручили карманные деньги, как школьнице. И что теперь прикажете делать? Сидеть на месте, сложив ручки, и ждать у моря погоды?

Мама рассердилась на меня, когда я поделилась с ней недовольством. Назвала меня неблагодарной и заявила, что не понимает, зачем я хочу все знать.

– Эликем Ганьо – твой муж. Разве этого не достаточно?

Раздраженная, я ушла в свою комнату и позвонила Мавуси.

– Не представляю, чтобы я вышла замуж и не жила с мужем в одном доме! По-моему, надо расспросить Ричарда, когда он придет в следующий раз, – встревожилась сестра.

– Сказала же, он ничего не объясняет, только юлит.

– Говори с ним твердо, и он поймет, как серьезно ты настроена. Пусть уяснят, что ты не какая-то девочка, которой можно помыкать.

– Ага, звучит все просто. Но вдруг тетушка разозлится, если узнает о моих расспросах? Что тогда?

– Хм-м…

– А я не пытаюсь устроить скандал, просто хочу разобраться. Как мне стать хорошей женой, если рядом нет мужа?

Мы с мамой постепенно привыкли к новому распорядку дня: ранний подъем не позднее шести, затем чистка и уборка каждого уголка в квартире. Я прогнала горничных, которые заявились на следующее утро после нашего приезда.

– Мы убираем все квартиры, мадам, – объяснила одна из них, но я оставалась непреклонной. У нас никогда не водилось слуг, даже при отце. Мне просто неуютно с чужими людьми. Кроме того, мы и сами справлялись.

– Может, Ганьо тебя проверяют, – сказала мама, волоча швабру по кухонному полу, в то время как я протирала окна синим раствором, который взяла у уборщиц.

– В смысле?

– Ну, хотят поглядеть, какая из тебя жена. Станешь ли сидеть, сложив ручки, пока другие за тобой ухаживают.

– Хм-м. – Я задумалась на мгновение. – Но ведь тетушка меня уже знает. Кроме того, проверять следовало до свадьбы, теперь-то какой толк?

– Молодая ты еще, чтоб понимать такие вещи. – Мама неодобрительно покачала головой – этот жест, вкупе с опущенными уголками губ, предвещал очередную порцию нотации.

За несколько дней до свадьбы Ричард навещал нас в Хо, и мы с мамой попросили его рассказать о той женщине. Он сообщил, что Эли с ней познакомился, когда впервые поехал в Либерию. Он недавно окончил университет, факультет философии (не по собственному выбору), и его старший брат Фред, работавший в то время национальным секретарем правящей партии, отправил его на цементный завод, который он открыл с группой инвесторов.

– Ты станешь там моими глазами и ушами, – сказал Фред брату, провожая его в аэропорт.

Ему сняли квартиру в столице, в Монровии, и назначили служебную машину. Эли с радостью взялся за работу: далеко не каждый выпускник без опыта получает такую возможность. Ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к особенностям страны: к другому акценту, к потреблению в пищу листьев, которые он считал несъедобными, к полуразрушенным зданиям, изрешеченным пулями и заросшим мхом из-за многолетней войны и проливных дождей; к толпам безработной молодежи с ожесточенными лицами, которые терзались мыслями о тяжелом прошлом и безнадежном будущем. Эли сопереживал людям и их вынужденной суровой жизни. Однако работа ему быстро разонравилась: он должен был заглядывать работникам через плечо и докладывать обо всем в Гану, что не вызывало симпатии к нему у коллег. Неприятно, когда при твоем появлении люди мрачнеют и сгибаются над столами. К тому же он чувствовал, что способен на большее.

Эли внимательно изучал окружение и прислушивался к разговорам новых друзей. Из полученной информации он извлек вывод, что в Либерии множество возможностей заработать. Войны разрушили страну, а значит, теперь ее нужно создавать заново. Требовалось строить дороги, реконструировать школы, возвращать электричество, импортировать детские подгузники и инвалидные коляски, бурить нефтяные скважины и добывать золото. И все это возлагалось на плечи богачей, у которых имелись деньги для финансирования новых предприятий и пополнения банковских счетов государственных чиновников, которые выдавали лицензии, разрешения и выбирали тех, кому выделить гранты.

В этом-то хаосе Эли и нашел место для себя. Он знал людей при деньгах и не сомневался в своей способности поставить бизнес на ноги – именно он вместе с братьями помог матери превратить ее маленькую пекарню с единственной печью в широкую сеть; успех можно повторить и в Либерии. Он поделился своими идеями с Фредом. Сперва тот сомневался, боясь потерпеть убытки на цементном заводе, однако вскоре брат убедил его, что они заработают в десять раз больше, если вложатся в различные предприятия.

Месяц спустя Фред отправил в Либерию Ричарда, который в то время еще не определился с родом занятий, вручил ему номер банковского счета и велел помочь Эли с организацией новой ветви семейного бизнеса. Именно когда братья во внерабочее время ходили по чиновникам и присматривали земли для строительства, Эли и познакомился со своей либерийкой – она работала секретарем у оптового торговца скобяными изделиями, который послал ее на стройку доставить счет. Ричард присутствовал при их первой встрече и не обратил на нее особого внимания. Она совсем не походила на женщин, с которыми Эли дружил прежде. Когда Ричард позже заметил ее в машине Эли, а две недели спустя встретил в их общей квартире посреди ночи, он расспросил о ней брата.

– Она моя девушка, – ответил тот.

– Девушка?

– Именно.

– Хм!

Ричард сильно удивился, не понимая, как такое могло произойти. Женщина была высокой, почти одного роста с Эли, и крепкой: с выпирающими при движении бицепсами и надутыми икрами, как у профессионального бегуна. Между крошечными грудями пролегала глубокая ложбина, а ягодицы были плоскими, как лист фанеры. Бедра тоже не цепляли взгляда. Лицо, единственная мягкая часть тела, ничем особенно не выделялось, а кожа по цвету походила на крепкий кофе. Она заплетала длинные волосы в косички и носила наряды, подчеркивающие мужскую фигуру.

– По правде говоря, не понимаю, что брат в ней нашел, – признался Ричард нам с мамой. – Его университетская девушка походила на тебя, Афи: милое личико, светлая кожа и объемы в нужных местах.

Мама покачала головой, ужасаясь тому, что такой мужчина, как Эли, мог попасться на крючок подобной девицы. Я же сложила руки на коленях в тщетной попытке прикрыть нижнюю часть тела – мне стало некомфортно от мысли, что Ричард и, вероятно, остальная семья Эли оценили мои физические данные.

– Ко всему прочему, она еще и курит! Теперь от моего брата пахнет пепельницей, – добавил Ричард.

– Курит! Женщина! – Глаза мамы расширились от недоверия.

– А еще пьет крепкий алкоголь – почище любого пьяницы.

– Матерь Божья! – воскликнула мама и вскочила на ноги, не в силах сдержать волнения. – Впрочем, неудивительно. – Она медленно покачала головой.

– Верно, дорогая Афино, неудивительно, что она производит на свет больных детей, – угрюмо согласился Ричард.

Однако не внешность женщины и даже не пристрастие к табаку и алкоголю вызывали неприятие со стороны семьи Эли, а то, как она к ним относилась. Еще в самом начале, будучи простой секретаршей, она не проявляла никакого уважения к семье. Когда Ричард впервые столкнулся с ней в квартире посреди ночи, она проскользнула мимо него, не поздоровавшись и не извинившись за вторжение. И позже никогда не заговаривала с ним первой, а когда он к ней обращался, отвечала сквозь стиснутые зубы. По дому она разгуливала так, словно он ей принадлежал, даже в отсутствие Эли. Когда Ричард наконец осознал, насколько далеко зашли их отношения, и поделился опасениями с семьей, было уже поздно: Эли снял отдельный дом для своей подружки и переехал к ней. А когда в Либерию примчался Фред, чтобы его образумить, женщина объявила о своей беременности: спустя всего полтора месяца отношений с богатым мужчиной.

Я заскучала уже на третий день после прибытия в Аккру. Мне не хватало привычной работы – шитья на веранде, и я представляла, сколько заказов успела бы выполнить за прошедшее время. Мне не хватало моих клиентов, которые обычно сидели рядом и занимали меня болтовней, пока я заканчивала их наряды; не хватало также друзей и соседей, которые останавливались по пути, чтобы поздороваться и обсудить предстоящие похороны, церковные мероприятия и прочие интересные события в городе. В Аккре же рядом не было никого, за исключением охранников у ворот и мамы, которая пристрастилась к телевизору и говорила только о том, как мне себя вести с мужем и его семьей. Я вспоминала типичные посиделки у дома тоги Пайеса: старшие двоюродные братья и сестры что-то бурно обсуждали или спорили, младшие игнорировали материнские оклики, не желая бросать игры на улице и возвращаться домой. Я скучала по суете, по тому месту, где все вокруг простое и родное, где любое дело – общественное мероприятие, где девчонки почти каждый вечер ходят в центр, чтобы купить пшеничную кашу у женщин, готовящих ее в котлах прямо перед нами, а также продающих сахар, молоко и арахис. Даже прогулка на свалку, чтобы выбросить мусор, сопровождается у нас общением. А в моем новом доме на каждом этаже находился мусоропровод, в который домработницы бросают мусорные мешки. Я сразу взяла эту обязанность на себя.

Я не стала делиться переживаниями с мамой – она наверняка опять назовет меня неблагодарной и велит не жаловаться, поэтому я страдала молча. Дни немного оживляли ежедневные звонки Мавуси, которая готовилась уехать на семестр за границу в Кот-д’Ивуар для изучения французского.

Наконец в пятницу Ричард, как и обещал, прислал водителя, который отвез нас с мамой на рынок и в супермаркет. Мы с мамой пришли в восторг от ассортимента товаров, да и цены не оставили равнодушными! Вообще-то, цены маму расстроили, и она решила, что будет отправлять мне продукты из Хо, когда вернется.

К моему приятному удивлению, водитель по имени Менса не уехал, высадив нас у дома.

– Фо Ричард назначил меня вашим личным водителем. Я буду здесь каждый день, – сообщил он, занеся в квартиру пакеты с продуктами.

Я молча кивнула, стараясь не выдать своей радости, и посмотрела на серебристую «Тойоту Камри» новейшей модели совсем другим взглядом.

«Афи, теперь это машина твоя», – сказала я себе. Формально машина моей не была: разумеется, Ричард мне ее одолжил, но какая разница? Она отвезет меня, куда я захочу, подождет столько, сколько потребуется, и вернет домой. Оставалось лишь решить, куда поехать.

– Я в город, – сообщила я маме на следующее утро.

– Куда? Зачем? – удивилась та.

– Хочу посмотреть торговый центр Аккры.

– И что там интересного? А если твой муж придет, когда тебя не будет дома? Сейчас не время бегать по Аккре.

– Ах, ма! Если фо Эли так и не появился, с чего он появится именно сегодня утром? Не могу же я просто сидеть и ждать.

– Почему не можешь? У тебя есть все необходимое. Оглянись! А вдруг позвонит тетушка, что я ей скажу?

– Скажешь, что я поехала в торговый центр. В конце концов, ведь не в ночной клуб я еду, а в обычный торговый центр! До него ехать полчаса от силы.

– Ладно, тогда я поеду с тобой.

Я громко вздохнула, вызвав тем самым ее колючий взгляд; она сменила домашний наряд на парадный, затем мы сели в машину и двинулись в путь.

Мавуси много рассказывала мне о торговом центре Аккры, однако сама я посетила его впервые. Когда мы с мамой ездили в столицу за свадебными покупками, она повела меня на огромный рынок Макола, где люди, прилавки, транспортные средства и мусор находятся в постоянной битве за превосходство, а сверху одобрительно улыбается палящее солнце. Однако торговый центр разительно отличался от рынка. Все вокруг словно сияло, и хотя народу здесь тоже хватало, кондиционеры значительно упрощали шопинг. Я с восхищением разглядывала наряды и ткани в витринах, однако так и не решилась ничего купить – меня отпугивали цены.

– Хочешь взять? – спросила мама, когда я замерла у манекена, задрапированного в ткань с узором из павлиньих перьев. Из двух с половиной ярдов получилось бы потрясающее вечернее платье.

– Нет, – ответила я, не отрывая взгляда от манекена.

Тратиться нужно с осторожностью: неизвестно, когда мне снова дадут денег, а оставаться с пустым кошельком опасно. В Хо при необходимости можно одолжить деньги или продукты у соседей или у родственников, а в Аккре идти не к кому. Кроме того, мне еще предстояло разобрать одежду из четырех больших чемоданов, подаренных на свадьбу. Разумеется, ничто не мешало мне воображать себя владелицей магазинчика в торговом центре.

На следующий день сразу после завтрака я отправилась изучать окрестности. Наше здание располагалось на спокойной улочке по соседству с парой двухэтажных офисных зданий и частными домами, спрятанными за высокими заборами с колючей проволокой под напряжением. На небольших клочках земли между домами и дорогой росли цветы и газон, а из-за заборов выглядывали ветви акаций. Дорожное движение утром было весьма суматошным, поэтому мне приходилось соблюдать особую осторожность и либо плотно прижиматься к обочине, либо идти по канаве – тротуаров не было. Однако я ни о чем не переживала и наслаждалась окружающей меня красотой. Ничего подобного не увидишь в Хо, даже у резиденции местного министра, куда мы приходили детьми, чтобы поглядеть через забор на павлинов, важно расхаживающих по саду.

Вскоре дорога уперлась в другую, более широкую. Там располагались бутики, банки, магазинчики, торгующие всем, чем только можно – от молока до строительных материалов, – а также несколько домов более скромных, чем на нашей улице. Из-за лежачих полицейских машины ездили довольно тихо, однако в большем количестве. Чуть дальше расположился маленький рынок, где женщины продавали овощи, рыбу и крупы по ценам, от которых люди в Хо пустили бы слезу или зашлись в смехе – в зависимости от того, покупали они сами или узнали о моих покупках.

– Цены такие, потому что район для богатых, – объяснил мне один из наших охранников, прыщавый юноша на вид моложе меня. Он носил свою униформу с гордостью, но часто говорил о том, как в будущем поменяет ее на нечто получше.

Выходя из дома или возвращаясь после прогулок по городу, я часто останавливалась у будки охраны, чтобы поболтать с дежурными. Поначалу они настороженно относились к богатой жительнице, однако уже через пару дней охотно рассказывали даже то, о чем их не спрашивали. Всего их было шестеро: четверо мужчин и две женщины, они сменялись в течение дня. К счастью, в дневную смену обычно дежурили женщины, поэтому с ними я общалась чаще. Почти все они приехали из соседних деревень и работали в охранной фирме, принадлежащей шурину Фреда. На третий день общения с женщинами одна из них, Савьер, спросила меня, какой отбеливающий крем для лица я использую.

– Я тоже такой куплю, – сказала она, любуясь мной, словно картинкой в журнале.

– Никакой, это мой естественный цвет.

Она нахмурилась, явно мне не веря.

– Или вы таблетки принимаете?

– Нет.

Я отнеслась к ее вопросам равнодушно: меня вообще постоянно об этом спрашивали. Она сменила тему и поведала, что здание принадлежит Фреду. Меблированные квартиры сдавались в основном иностранным специалистам за тысячи долларов в месяц. Я уже замечала, как они уезжают на работу на своих иномарках – многие с водителями. Как раз в то утро одна из арендаторов кивнула мне из окна, несколько меня удивив.

У Савьер и ее напарницы Люси был неиссякаемый запас историй о «Королевском дворе» – название комплекса обозначалось золотыми буквами на черной табличке на заборе, которую я сразу не приметила. Девушки любили посплетничать о местных. Они показали мне госслужащих, которые чудесным образом могли позволить себе эти квартиры на скудные государственные зарплаты. Показали белых стариков, часто приводивших домой девушек, годящихся им во внучки, и тех, кто приводил парней, а также показали иностранок, которых навещала целая вереница местных мужчин. Однако больше всего моих новых знакомых возмущали женатые ганцы, снимающие квартиры для своих девушек и бегающие между двумя домами. За несколько месяцев до моего приезда разразился бурный скандал: жена старшего банковского менеджера узнала о его любовнице, живущей в «Королевском дворе», и примчалась с двумя друзьями, обманным путем проникла на территорию и ворвалась в квартиру любовницы.

– Они бы ее прикончили, если бы мы не услышали крики и не бросились наверх. – Савьер расхохоталась.

– Чего смеешься? Нас чуть не уволили! Мы сохранили место лишь по милости Божьей, – упрекнула ее Люси, явно встревоженная.

Савьер вернулась к рассказу:

– Она жила в четырнадцатой квартире, рядом с вашей. Повезло, что балконная дверь была открыта, иначе никто бы не услышал криков. Бедняжка уехала в тот же день. Даже не уехала, а уползла – ее успели знатно потрепать!

Я содрогнулась, представив женщину, с трудом покидающую комплекс, и спросила:

– Значит, квартира сейчас пустует?

– Нет, вскоре туда вселилась девушка фо Ричарда.

– Ричарда? Ганьо?

– Ага.

Ричард не упоминал о своей девушке, живущей со мной по соседству. Мне не терпелось узнать подробности, но было глупо выспрашивать этих двоих: кто знает, что они доложат той девушке или даже Ричарду?

– Ее зовут Эвелин, – бросила Савьер мне вдогонку.

– Хочу пойти в школу модельеров, – сообщила я маме однажды вечером во время рекламной паузы в телешоу, которое мы смотрели.

– Сейчас? – недовольно нахмурилась та.

Меня удивила ее реакция: маму всегда заботило мое образование. Пусть она не признавалась, но я знала, как ее огорчили мои проваленные экзамены. Она не раз сетовала на то, что ей следовало покупать больше книг и взять репетиторов по предметам, которые мне не давались. Когда я провалилась во второй раз, она предложила занять денег у тетушки, чтобы отправить меня в один из частных университетов, которые росли, как грибы после дождя. Однако я отказалась: провалы подорвали мою уверенность в себе. Кроме того, я уже полюбила шитье и начала рассматривать карьеру в этой области. Теперь я мечтала о настоящей школе модельеров. Сестра Лиззи нас научила многому, но все же только основам: как сшить прямое платье или со сборками и складками, с круглым, квадратным или V-образным горлышком; как сшить простую юбку, кофточку или стандартные кабу и слит. Нас не учили шить брюки, поскольку в Хо женщины почти их не заказывали, а те немногие, кто заказывали, обращались к портным. Нас не научили шить такие кабы, которые создавали портные из Того и Кот-д’Ивуара: без бретелек и с проволоками, продетыми сквозь ткань так, чтобы сформировать любую форму, мыслимую и немыслимую. Именно такую одежду хотела создавать я. Какую носят деловые женщины в популярных сериалах: платья со вшитыми перьями и бусинами или сочетающие кожаные и хлопковые ткани. И мама всегда одобряла мое желание продолжить обучение. Вот почему ее хмурый вид меня озадачил.

– Как можно скорее, – подтвердила я.

Она тяжело вздохнула и повернулась ко мне лицом.

– Ты только вышла замуж: посиди лучше дома с годик, позаботься о муже, узнай его поближе.

«О каком муже?» – хотела спросить я, но воздержалась, чтобы не разозлить маму еще больше, и лишь недовольно на нее уставилась.

– Не гляди на меня так! – Она вскинула руки. – Незачем спешить, школа никуда не денется. А новобрачной ты будешь один раз в жизни.

Продолжилось телешоу, и она вновь вперила взгляд в экран.

Я ушла в свою комнату. За несколько недель мама превратилась из друга в диктатора – неожиданное и удручающее изменение. И хотя она твердила, что желает мне только добра, у меня начало складываться ощущение, что ею руководит стремление не мое счастье устроить, а угодить Ганьо. Хорошо, что скоро она вернется в Хо. Несмотря на ее возражения, я намеревалась начать обучение, как только профессиональные училища откроют прием учеников. Нельзя же целыми днями торчать в квартире, ожидая, когда меня соизволит навестить дорогой супруг.

Мама отправилась спать, а я встала под входной дверью, подстерегая Эвелин. Заслышав лифт на нашем этаже, я выглянула в глазок. Женщина прошла так быстро, что я увидела ее только мельком: на ней был черный костюм с юбкой и туфли на каблуках, которыми наверняка и убить можно. В одной руке она держала нечто похожее на кейс для ноутбука, а в другой несла большую модную сумочку. Голову покрывали мягкие волнистые волосы, спускающиеся ниже плеч. Заскрежетал ключ в замке. Появился соблазн выйти и поздороваться с соседкой, но я его подавила. И о чем мне с такой женщиной говорить? Кроме того, Ричард нам о ней не рассказал – возможно, у него были на то причины. Не стоило нарываться на неприятности.

Одно я знала точно о своем шурине Ричарде: он не сдерживал желания поделиться историей. До сих пор помню, как гнев исказил его лицо, когда он говорил о страданиях, которые либерийка причинила его матери.

– Она что-то сделала с вашим братом, – жаловалась тетушка сыновьям, когда они наконец набрались смелости сообщить ей о переезде той женщины к Эли. Это случилось после ее сообщения о беременности. – Их связь противоестественна.

Фред хмыкнул в знак согласия, не находя иного объяснения: когда-то Эли представил старшему брату свою единственную девушку и ждал его одобрения, а теперь вдруг съехался с женщиной, которая не желала знаться с его семьей? Эли всегда был милым мальчиком. Средним братом, который после школы ходил с мамой на рынок, таскал покупки и никогда не жаловался. Мальчиком, который рыдал всякий раз, когда мама заболевала, и который примчался из университета домой, чтобы навестить ее, когда она вывихнула лодыжку, поскользнувшись на мокрой плитке. Он был мужчиной, который советовался со своим старшим братом, прежде чем принять важное решение, и строго следил за младшим, склонным к безрассудству. Никто и никогда не мог представить его с подобной женщиной. За этим явно что-то стояло. Вероятно, она что-то с ним сделала, что-то такое, из-за чего он отвернулся от семьи и бездумно последовал за ней. Фред втихую порасспрашивал нужных людей и узнал о неких снадобьях, которые отчаянные женщины добавляют в еду мужчин, чтобы запудрить им мозги, после чего те забывают жен да родных детей и покупают дома с машинами для любовниц. Шаманы, во время войны дававшие повстанцам снадобья для непобедимости, теперь варили любовные эликсиры.

Однако Ричард придерживался иного мнения – не потому, что отрицал сверхъестественные силы, а потому, что благодаря кратким встречам с той женщиной разглядел в ней нечто, способное заманить его брата в сети. То, как она держалась: широкие плечи расправлены, а на лице такое выражение, будто она унюхала нечто тухлое. Никакое снадобье не вызовет такой самоуверенности – она исходила изнутри. И единственный человек, который мог объяснить ее поведение, лишь пытался ее защитить – или же спасти.

Эли уверял родных, что едва они узнают ту женщину получше, тотчас полюбят так же сильно, как и он. Однако ее враждебность росла пропорционально животу. При визитах Ричарда она корчила недовольную гримасу, а когда их навестила тетушка, в день ее приезда вернулась домой поздно ночью. У нее даже не было оправдания в виде работы – она уволилась почти сразу после встречи с Эли. Когда тетушка попросила познакомиться с ее семьей, эта женщина привела двух двоюродных братьев не больше двадцати лет от роду. Тетушка сразу же уехала, не желая терпеть подобного неуважения. Эли, разумеется, продолжал оправдывать свою пассию.

– Ей просто нужно к тебе привыкнуть, – заверял он маму по дороге в аэропорт. Та женщина осталась дома, сославшись на утреннюю тошноту.

– Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросила тетушка сына из-за внезапного страха, что больше его не увидит – что та женщина каким-то образом украдет у них Эли. Почти полночи до этого она провела на коленях, молясь Богу, чтобы он ослабил власть той женщины над ее сыном – власть, из-за которой она его едва узнавала.

– Все нормально, ма, – сказал Эли и расплылся в до боли родной и любимой улыбке. – Она хорошая женщина, вот увидишь.

– Как скажешь, – ответила тетушка, не пытаясь его образумить. Она уже осознала, что эту битву нужно вести в духовной плоскости, и молча вверила сына Богу, когда они расстались у входа в аэропорт.

– Все будет хорошо, – твердила она себе во время почти двухчасового перелета.

Увы, сколько бы она ни молилась, ничего не менялось. И тогда ей в голову пришли мысли обо мне.

Глава четвертая

В субботу к нам зашел Ричард, и я рассказала ему о намерении пойти в школу модельеров.

– Отличная мысль! – поддержал он. – Поговори с мужем, когда он приедет.

– А когда он приедет?

– Во вторник.

– В этот?

– Да.

– Приедет прямо к нам?

– Ах, Афи, говорю же, придет он, придет. – Ричард улыбнулся, словно разговаривал с назойливым, но дорогим сердцу ребенком.

Новость отодвинула мысли о школе в самый дальний уголок сознания. Наконец-то я точно знала, когда увижу мужа!.. Как же мне его встречать? Постучит ли он в дверь или откроет своим ключом? Нужно ли ехать в аэропорт? А надеть что? А приготовить?

– Кто заберет его из аэропорта?

– Не беспокойся, обо всем позаботятся.

– Что он ест?

– Эли без возражений съест все, что ты приготовишь.

– Но у него ведь есть любимое блюдо?

– Ну, он любит ямс. И всякие рагу.

– Ясно. Во сколько он приедет сюда?

– На этот счет не могу ничего сказать: у него всегда куча дел. Или ты куда-то собиралась во вторник?

– Нет, я буду дома.

– Никуда она не пойдет, будет сидеть на месте, – вмешалась мама. Я даже не слышала, когда она успела выйти из ванной: мягкие напольные покрытия бывают коварны.

Следующие несколько дней мы с мамой готовились к приезду Эли. Я мыла, скребла, подметала и вытирала, хотя ни в чем из этого не было особой надобности, квартира и так походила на картинку из журнала по интерьеру. Я сбегала на рынок рядом с нашим домом, где торговцы полагали, что богачи денег не считают, и купила два клубня ямса у разных продавцов. Второй на случай, если первый окажется горьким, и у разных, чтобы из другого урожая. Я разрывалась между рагу из паслёнов[16] или из листьев та́ро[17]. Первое – слишком обычное, хоть и всегда выходит вкусным. А второе легко испортить: стоит немного переварить, и получишь кастрюлю безвкусной зеленой жижи.

– Ну приготовь оба рагу! – не выдержала мама, которой надоело смотреть, как я мечусь между прилавками с паслёнами и таро.

Так я и поступила.

Жаль, от волнения не существовало столь простого средства. Меня чуть ли не трясло. Вечером понедельника, разговаривая с Мавуси, я с трудом держала себя в руках.

– Ты сделала прическу? – спросила сестра.

– Она еще нормальная.

– Уверена? Ты помыла накладные волосы? Ведь они хуже афрокосичек, довольно быстро начинают попахивать.

– Нет, не помыла, – ответила я, едва сдерживая слезы. А вдруг волосы начнут пушиться после мытья и понадобится куча специальных средств, которых у меня не было? С другой стороны, разве можно встречать мужа с вонючей головой!

– Поищи с утра пораньше салон и помой волосы.

– Я не знаю, во сколько он приедет! Вдруг утром?

– Тогда протри кожу головы спиртом.

– А если ему не нравятся женщины с накладными волосами?

– Ну, тут уж ничего не попишешь… Не беспокойся.

Ее слова меня нисколько не успокоили. Повесив трубку, я представила, как либерийка обнимает Эли, кладя голову ему на грудь, а ее ароматные натуральные волосы щекочут ему подбородок.

Впервые о той женщине я услышала, учась в выпускном классе, когда она родила девочку, а тетушка и дядя Эли отправились в Либерию. Однако новоиспеченная мать не разрешила им совершить церемонию аутдоринга[18] – мол, не нужно проводить над ее дитятею диких чужеземных ритуалов. Она заявила, что никакие подношения Богам или предкам не нужны, и она не позволит чужакам давать ее ребенку имя! Она закатила страшную истерику, когда Эли попытался ее уговорить, поэтому, не желая расстраивать молодую мать, тетушка, вместе со старым дядей, вернулась в Аккру ближайшим рейсом. Бедный младенец, слабый здоровьем с самого появления на свет, умер два месяца спустя. На похороны приехали Фред с Ричардом. Только после этой трагедии Эли удалось убедить либерийку съездить в гости к его семье. Он надеялся, что она сумеет их полюбить или по крайней мере начнет уважать, познакомившись поближе. Я тогда жила в школе и узнала обо всем после возвращения. Маме тоже не довелось встретиться с либерийкой, но она слышала, как ее коллеги со склада шептались о странной женщине, которую привез Эли.

Она отказалась жить в тетушкином доме с шестью спальнями и потребовала от Эли снять номер в отеле. Днем она приходила в гости и сидела, надувшись как мышь на крупу, в углу, закрыв лицо солнцезащитными очками размером с боковые стекла автомобиля, пока к ней не подходил Эли, бросая всех, кто пришел с ним повидаться. Она отказалась пробовать тетушкину стряпню и каждый раз приносила с собой еду из отеля. Когда к ней обращались и в шутку заговаривали на эве, дружелюбное пожелание доброго утра – «di» – вызывало лишь ледяной взгляд, хотя Эли учил ее языку. Она также не стала носить ни один из трех традиционных нарядов, которые ей сшила сестра Лиззи по просьбе Эли. «Там, откуда я родом, только деревенские так одеваются», – заявила эта женщина тетушке, когда ее спросили, почему она надела узкие джинсы на фестиваль в честь сбора урожая ямса. Даже американские туристы знали, что нельзя приходить на празднование в джинсах.

Чашу терпения переполнил инцидент с Йайей: та недавно вернулась из Южной Африки и спешила повидаться с любимым братом после долгой разлуки и познакомиться с его девушкой, вот только либерийка не разделяла ее энтузиазма и выгнала из номера, желая вздремнуть. Эли умолял сестру остаться, однако она покинула отель в слезах и доложила о случившемся тетушке и Фреду. На следующее утро они вызвали Эли на семейный сбор и объявили, что так дальше продолжаться не может.

«Я ее брошу, – тут же пообещал он, не успел кто-то выдвинуть свои аргументы. – С меня хватит. Я ее брошу», – уныло повторил он, как студент, хорошо подготовившийся к экзамену, но не сумевший ответить ни на один вопрос. Тетушка крепко его обняла, счастливая оттого, что наконец-то избавится от тучи, витавшей над семьей уже два года.

Однако женщина не собиралась ослаблять свою хватку. Едва вернувшись в Либерию, она вновь объявила, что беременна, и Эли не сумел бросить ее в таком положении. Позже она произвела на свет еще одно больное дитя, тоже девочку, названную Айви, и отказалась от предложения тетушки помочь с новорожденной, хотя у нее самой явно получалось неважно. Отчаявшись, Эли настоял на возвращении в Гану, чтобы жить рядом с семьей и их бизнесом, который теперь приносил больший доход, нежели либерийские активы.

Женщина переехала неохотно, сжимая в одной руке сигареты и выпивку, а другой держа ребенка. С тех пор их отношения с Эли сильно разладились: она постоянно скандалила и уходила из дома так часто, что и не сосчитать, каждый раз таща за собой больную малышку. На самом деле она постоянно использовала дочь против Эли, во время ссор угрожая ее увезти. Я недоумевала, почему Эли просто не заберет ребенка и не вышлет мать туда, откуда она приехала: работать секретаршей и доставлять бумажки на строительные площадки. В конце концов, не она заботилась о девочке. Большую часть обязанностей выполняли две горничные.

А недавно либерийка увезла Айви на отдых в Испанию, пока Эли был в командировке в Пекине. Об этом он узнал, позвонив на один из ее мобильных: трубку взяла горничная и сообщила, что не видела хозяйку уже три дня. Когда он рассказал о случившемся матери, она пришла в ярость и немедленно решила, что эту взбалмошную особу нужно навсегда вычеркнуть из жизни Эли: пока она рядом, не видать ему покоя и счастья. Однако тетушка отлично знала сына, доброе сердце было для него одновременно подарком судьбы и проклятием: какое бы горе ему ни причиняли, он ни за что не отвернется от матери своего ребенка. Покончить с этим могла лишь тетушка.

Поэтому она пригласила в свой маленький кабинет мою маму и сухо изложила суть проблемы (тетушка была не склонна рыдать на чужом плече). Затем объявила причину, по которой вызвала маму: Эли стоит на мне жениться.

– Афи почтительная и трудолюбивая. К тому же очень красивая, – сказала тетушка.

Моя мама сидела, раскрыв рот от удивления. Наконец, взяв себя в руки, она выпалила:

– Хорошо!

Вот так я и стала женой Эликема Ганьо. Теперь я ждала, когда он придет и, в свою очередь, станет моим мужем.

К утру вторника мои волосы (да, мои, ведь я за них заплатила) были вымыты, высушены, вычесаны и собраны в аккуратный хвостик. Мама почистила один из ямсов и нарезала таро, потому что у меня от обоих растений выступала зудящая сыпь. Пока на плите булькали два рагу в отдельных кастрюлях, я накрыла стол на одного человека, затем вытащила из шкафа три салатника с ложками и поставила на островок. В них я положу готовые блюда перед подачей.

– Сходи искупайся, – сказала мне мама, пока я стояла, осматривая кухню и переживая, что о чем-то забыла. Она сунула вилку в кастрюлю с кипящим ямсом, проверяя его готовность: если переварить, он развалится и превратится в липкое месиво.

– Ага. Вкусный?

– Вкусный. Сладкий, – покивала она, жуя кусочек ямса.

Я приняла душ в мгновение ока. Процесс купания значительно упрощается, когда не нужно кипятить воду в кастрюле, переливать в ведро и тащить в ванную: здесь достаточно повернуть переключатель, и из крана польется горячая вода. Я надела то же платье, в котором приехала в Аккру, припудрила лицо, брызнула духами перед собой и пробежала сквозь облачко крошечных капель с закрытыми глазами – теперь я пахла цветами. Мама оглядела меня с ног до головы и удовлетворенно улыбнулась – я была готова к встрече с мужем.

Эли приехал в час тридцать шесть. Я знала точное время, потому что сидела, уставившись на цифровые часы в телефоне, когда раздался звонок в дверь. Вздрогнув от неожиданности, поскольку пропустила шум лифта, я выронила гаджет. Мама выскочила из своей комнаты и одними губами произнесла: «Открой!», указывая пальцем на дверь. Я застыла в нерешительности – возникло иррациональное желание сперва достать телефон из-под стула.

– Ох, открой же дверь! – повторила мама вслух.

Я поднялась и разгладила платье. Под мышками моментально вспотело – хорошо, что легкая ткань с рисунком скрывала влажные пятна. Ноги налились свинцом, мне потребовались дополнительные усилия, чтобы привести их в движение. Должно быть, со стороны я походила на марширующего солдата. Судя по хмурому выражению на мамином лице, ей это не понравилось. Когда звонок повторился, она сверкнула глазами, словно пытаясь силой мысли подтолкнуть меня к двери. Ладони так вспотели, что я не сумела повернуть круглую ручку. Вытерев руки о платье, я предприняла вторую попытку – на этот раз успешную.

Эли стоял, прислонившись к дверному косяку, будто уже давно ждал, когда его впустят. При виде меня он расплылся в улыбке, глаза радостно загорелись.

– Добрый день, – пробормотала я. Пожать ему руку? Обнять? Поцеловать в щеку? Прошлой ночью я представляла, как обниму его, однако теперь любое приветствие казалось неподходящим для незнакомца, который одновременно являлся моим мужем. Его небрежная поза, открытый взгляд и неизменная улыбка нисколько не облегчали положения.

– Добрый день, Афи, – сказал он.

Я опустила глаза на свои руки, затем на ноги – лишь бы избежать его пристального внимания.

– Прошу, входите, фо Эли, – раздался мамин голос за моей спиной.

Наконец он перевел взгляд с меня на маму. Тихо выдохнув от облегчения, я отступила, впуская его в квартиру.

Мой муж сидел в кресле, расставив ноги и сложив руки с двумя телефонами на подлокотники; губы слегка изогнуты в улыбке, на лице – борода: я не помнила, чтобы он когда-либо отращивал бороду. Она выглядела такой аккуратной, словно ее стригли под линейку. Вероятно, таким же образом выравнивали линию роста волос на лбу. На нем была белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и заправленная в черные брюки. Коричневый кожаный ремень подходил по цвету к туфлям.

– Мы принесем вам воды, – проговорила мама.

Если бы не она, я бы так и сидела, уставившись на него как идиотка. Я последовала за мамой на кухню, как будто для решения столь простой задачи недостаточно одного человека. В тот момент я решила, что мне не нравится открытая планировка квартиры, поскольку она не позволяла спрятаться от сидящих в гостиной. Я без слов достала из холодильника кувшин с водой, а мама – стакан из шкафа, тоже молча. Поставив посуду на маленький серебряный поднос, я осторожно понесла его в гостиную, мама шла за мной следом. Затем я опустила поднос на столик рядом с Эли, налила стакан воды и подала ему, после чего вновь уселась на край дивана, сложив руки на коленях.

– С приездом, – проговорила мама на эве, когда Эли выпил воды.

– Спасибо.

– Как вы добрались?

– Хорошо.

– А как поживают ваши братья?

– У них все хорошо.

– Слава Богу.

– Слава Богу.

– Вы обо всех заботитесь. – Мама закивала, словно соглашаясь сама с собой.

– Вы тоже.

– И так много работаете. – Она продолжала кивать.

– Вы тоже. Как поживаете? – Он посмотрел на маму, затем на меня.

– У нас все хорошо, – ответила мама. Я молчала, как ребенок в присутствии беседующих взрослых. – Я привела вашу жену домой и подождала вас вместе с ней.

– Спасибо. А ты как поживаешь? – вновь спросил Эли, на этот раз глядя прямо на меня.

Кивнув, я выдавила слабую улыбку. Казалось, его удовлетворил мой ответ.

– Ваша жена приготовила вам скромный обед, – сообщила мама.

– Ох, спасибо. – Он по-прежнему пристально глядел на меня.

– Не за что, – ответила я.

Вдруг я почувствовала щипок в бок и повернулась – мама взглядом показывала на кухню. Я вскочила.

– Накрою на стол, – пробормотала я и поспешила приступить к делу. Эли беседовал с мамой, но, обернувшись, я поймала на себе его пристальный взгляд, после чего быстро опустила голову и посмотрела вновь, только чтобы позвать к столу. Я вдруг заметила, насколько он высокий, – при его появлении в квартире я слишком нервничала. Эли был около метра восьмидесяти, на голову выше меня – довольно ощутимая разница. Широкоплечий, массивный, но без брюшка, в отличие от Ричарда, он двигался легко, однако, усевшись за стол, выглядел внушительно. Возможно, потому что сидел во главе.

– Разве ты не поешь со мной? – спросил Эли, когда я осталась стоять.

– Мы уже поели, – солгала я.

– Не могу же я есть один, посиди со мной. – Он указал на ближайший к нему стул.

– Верно, посиди с мужем, а я пойду к себе! – крикнула мама из гостиной.

Я обернулась. Стоя вне поля зрения Эли, она многозначительно мне поморгала: очевидно, предостерегала против поступков, которые могут огорчить его, или тетушку, или всех из Хо, кто возлагал на меня надежды. Пот под мышками начал стекать по бокам.

Я присела на край стула и принялась накладывать ему ямс, как делала мама для папы, когда он возвращался с работы.

– Спасибо, хватит, – остановил меня Эли после четвертой ложки.

– Хотите рагу из паслёнов или из таро? – слабым голосом спросила я, переживая, что он не захочет ни то, ни другое.

– Начну с таро, спасибо.

Я торопливо выложила зеленую кашу на его тарелку, сливая излишки пальмового масла и надеясь, что из-за быстрых движений он не заметит, как у меня дрожит рука. Эли приступил к еде, едва я закончила. Проглотив первую ложку, он улыбнулся.

– Очень вкусно.

Я просияла, гордая собой. Жаль, мама этого не слышала! И тетушка.

– Так как тебе здесь? – спросил он по-английски, продолжая есть.

– Мне нравится, спасибо.

– Тут все совсем не так, как в Хо?

– И хорошо! – выпалила я.

Он поднял голову, вскинув брови – кажется, его удивила горячность моих слов, поскольку все это время я лишь бормотала.

– Чем ты занималась?

– Гуляла по окрестностям, ходила на рынок, убиралась в квартире.

Подумав, Эли спросил:

– Тебе не хочется заняться чем-нибудь еще?

– Чем-нибудь еще? – осторожно переспросила я.

– Да, чтобы не скучать.

Я вспомнила мамины подмигивания и недавнее предложение повременить со школой. Однако мне действительно не терпелось приступить к обучению, а Ричард не выразил протеста против этой затеи. Даже назвал ее отличной. Почему его брат станет возражать?

– Пожалуй, я бы хотела пойти в школу модельеров… школу шитья.

– Интересно. В какую именно?

– М-м… еще не решила.

– Хорошо. Я попрошу Йайю помочь тебе с выбором.

– Спасибо. – Я выдохнула с облегчением и вдруг поняла, что у нас состоялся первый семейный разговор.

Меня вновь охватило волнение, когда он взялся помогать мне с уборкой и стоял рядом, опершись о столешницу, пока я мыла посуду. От его присутствия у меня волосы на руках вставали дыбом.

– Почему бы не воспользоваться посудомоечной машиной?

– Так быстрее.

На самом деле я ее даже не трогала, главным образом потому, что мама боялась ее сломать. Покончив с уборкой, мы вернулись в гостиную, однако Эли не сел на диван, а взял свои телефоны со стола и сообщил, что уходит.

– Уже? – оторопело выдохнула я.

– Да, у меня встреча. Пожалуйста, позови свою маму, попрощаюсь с ней.

Я хотела спросить, вернется ли он позже, но не осмелилась, лишь молча сходила за мамой и стояла позади нее, пока они прощались.

– Афи, спасибо за обед, – поблагодарил он.

– Пожалуйста.

Я не последовала за ним в коридор, чтобы проводить до лифта, несмотря на активное дерганье маминых глазных яблок. Мне требовалось срочно присесть и подумать. Требовалось переварить произошедшее. Что это все значило? Таким и будет мой брак? Короткие визиты, неловкие беседы? Не такую жизнь я себе представляла – и определенно точно не о такой мечтала. Да, я боялась все испортить, но мне также нужен шанс наладить брак. Как еще мне отдать долг тетушке и построить счастливую жизнь?

Глава пятая

Эли не возвращался два месяца, хотя и звонил каждый день, даже когда уезжал из страны. После того единственного визита он позвонил мне на следующее утро. Я стояла на посту охраны, слушая рассказ Савьер и Люси о попытке вооруженного ограбления, произошедшей накануне ночью в одном из особняков на нашей улице. Злоумышленники перебросили через забор отравленные куски мяса для сторожевых псов, однако недооценили их стойкость, а также профессионализм охранников. Именно в тот момент, когда Савьер с комичной гримасой и жестами описывала, как один из охранников прицелился и выстрелил в грабителя из незарегистрированного охотничьего ружья, зазвонил мой телефон, а на экране высветился неизвестный номер.

– Афи?

– Да?

– Это Эли.

– О! Добрый день, фо Эли.

– Добрый день, как дела?

– Все хорошо, спасибо.

– Вот и славно. Я договорился с Йайей: сегодня она возвращается из Тамале, а завтра заедет за тобой, чтобы повозить по школам модельеров. Она знакома с некоторыми владельцами.

– Ох! Спасибо большое!

Затем последовало короткое молчание, и мне даже показалось, что он повесил трубку. Я хотела спросить, где он и во сколько ждать его домой, однако мне опять не хватало духу. Я вновь приготовила обед – на этот раз омо туо[19] с арахисовым супом – и хотела знать, когда он придет. Но разве можно требовать от такого человека, как Эликем Ганьо, отчитываться передо мной? И я совсем не хотела доставать его расспросами, представляя, как он потом пожалуется своей матери: «Я ее всего раз видел, а она уже требует у меня доклад о каждом шаге». Тем не менее… нельзя же оставлять еду на плите на неопределенный срок в надежде, что он когда-нибудь появится.

– Я приготовила для вас омо туо.

– Да? Спасибо. К сожалению, сегодня прийти не получится. Я только вернулся, на работе очень много дел скопилось. Мне правда очень жаль.

– Хорошо, поняла, – сказала я ровным голосом, однако испытала разочарование. Разочарование и беспокойство по поводу реакции мамы и тетушки.

Вероятно, угадав мое настроение, Эли поспешил добавить:

– Я тебя заранее предупрежу перед приездом. Так что не нужно пока для меня готовить.

– Хорошо, – согласилась я, хотя нисколько не почувствовала себя лучше. Наоборот, мне стало хуже, поскольку он таким вот косвенным образом сообщал, что мы не будем жить вместе – что я не буду видеть его каждый день.

– Но в ближайшее время жди звонка от Йайи.

– Хорошо. Это ваш номер?

– Да, один из них. Если захочешь связаться со мной, звони на него.

– Хорошо. Спасибо.

– И еще, не надо звать меня фо Эли, зови просто Эли, и можно на «ты».

– Хорошо. Спасибо.

Позже я передала наш разговор маме, и она ожидаемо обвинила во всем меня.

– Что ты сделала, когда я оставила вас наедине? – требовательно спросила она, яростно тыкая в кнопки пульта, чтобы уменьшить громкость.

– Да ничего не сделала, – ответила я натянуто. С каждым днем наши разговоры становились все более напряженными. Такими темпами мы скоро начнем кричать друг на друга.

– Тогда почему он не хочет приходить? Как новоиспеченный муж может отказаться от общества молодой жены?

Я лишь пожала плечами и удалилась на кухню, где начала громко выгребать еще теплую еду из кастрюль и перекладывать в контейнеры, при этом ощущая на себе мамин взгляд, но полностью его игнорируя.

– А мы разве есть не будем? – спросила она, когда я открыла холодильник.

Захлопнув дверцу, я бросила миску на островок и ушла в свою комнату, не глядя на маму.

Немного поспав, я опять вышла в коридор. До меня донесся мамин голос из гостиной: она рассказывала кому-то по телефону об отсутствии Эли. Несколько секунд спустя я догадалась, что на другом конце провода – тетушка.

– Как же нам быть? – пронзительным от беспокойства голосом спросила мама.

Я не стала дослушивать окончание разговора и вернулась к себе, закрыв дверь.

На следующее утро за мной приехала Йайа. Она позвонила накануне вечером и предупредила, что мы посетим четыре школы модельеров. Я не сказала о поездке маме, поскольку не хотела больше выслушивать ее нотации. К тому же… несомненно, она скажет, что именно из-за этого Эли вчера не приехал, пусть даже он сам спросил меня, чем я хочу заниматься, и выглядел вполне довольным моим ответом. Кроме того, мне не хотелось брать ее с собой, а она непременно захочет поехать, чтобы следить за каждым моим словом и шагом.

Поэтому я, как обычно, позавтракала и искупалась, затем надела джинсы, рубашку с рукавом три четверти и черные туфли на плоской подошве. Из комнаты я вышла, только когда раздался звонок в дверь.

– Ты не предупредила, что приедет Йайа, – обвинила меня мама.

Йайа стояла рядом с ней в облегающих штанах из добротной африканской ткани с золотистой кружевной вышивкой, в черной футболке и разноцветных бусах; красные сандалии на высокой подошве подходили к сумке-шопперу.

– Добрый день, – поздоровалась я, игнорируя мамины обвинения.

– Привет. – Йайа приобняла меня.

– Мы уезжаем, – сообщила я маме, прежде чем она успела пригласить гостью войти.

– Ох! Куда же? Почему ты не предупредила? Я не собралась. – Мама опустила взгляд на юбку и мятую бело-голубую футболку «Женской гильдии».

– Я думала, ты предпочтешь посмотреть телевизор, – ответила я.

Мама нахмурилась так, что кожа на лбу сложилась в гармошку.

– Ничего, я сейчас быстренько искупнусь и… – Она направилась в свою комнату.

– Ма, слишком много времени уйдет: тебе еще надо одеться и поесть. Может, отдохнешь дома? Мы скоро вернемся. – Я взглянула на Йайю в поисках поддержки – судя по безразличному выражению ее лица, ей было все равно. Прежде чем мама успела ответить, я открыла входную дверь.

– О? – выдохнула мама, впившись в меня колючим взглядом, – она раскусила мои намерения.

– Все, мы пошли, – бросила я через плечо. Йайа попрощалась и последовала за мной.

Йайа ездила на серебристой «Тойоте Камри», такой же, как у меня. Интересно, сколько их у семьи? К моему удивлению, водителя в машине не оказалось – за руль села сама Йайа. Я даже не знала, что у нее есть права. В Хо золовка всегда ездила с матерью или Ричардом.

Она обгоняла машины на однорядных дорогах и упрямо не пропускала водителей тротро[20], которые подбирали пассажиров на обочине и пытались втиснуть свои поцарапанные и помятые бамперы в нашу полосу. Я была в восхищении и немного в ужасе. Заметив, как мои пальцы сжимают дверную ручку, Йайа рассмеялась.

– Не волнуйся, со временем привыкнешь к местному движению.

Мне удалось выдавить из себя усмешку.

– Итак, как поживаешь? – спросила она.

– Нормально.

– Тебе здесь нравится?

– Да, тут неплохо.

– Как все прошло с фо Эли?

– О, хорошо. Ему понравились мои угощения.

– Здорово, – улыбнулась Йайа и, к моему облегчению, замолчала.

Первая школа располагалась в районе Дзорвулу, менее чем в получасе езды от «Королевского двора».

– Одна из лучших, – сообщила Йайа, выходя из машины.

Я удивилась, поскольку здание не производило особого впечатления. Оно совсем не походило на те, которые я видела на телеканалах про моду, когда мама выпускала из рук пульт от телевизора. На самом деле школа была даже не школой, а жилым домом, переделанным под коммерческое здание.

Мы вошли в маленькие ворота и ступили на дорожку, вдоль которой стояли горшки с цветами и росли манговые деревья. Она вела к большому сараю, где группа людей измеряла, резала, прикалывала, шила, гладила и развешивала ткани. Вдоль одной стены выстроился ряд безголовых манекенов, а на столах под навесом стояли различные машинки и инструменты – электрические швейные, для изготовления пуговиц и утюги.

– Доброе утро, – поздоровалась Йайа, и стоящие неподалеку ей ответили.

Знакомое жужжание швейных машинок становилось громче по мере приближения к дому. Войдя, мы миновали кухню и оказались в небольшой комнате, переоборудованной в кабинет, где встретили крупную женщину, чье лицо расплылось в улыбке при нашем появлении.

– Иди ко мне!.. – С этими словами она обняла Йайю.

– Вижу, у тебя все в порядке, – заметила та.

– Милостью Божьей. – Женщина предложила нам присесть, указав на стулья, заваленные образцами тканей всех мыслимых и немыслимых расцветок и узоров, а также журналами мод. Мы перетащили вещи на стол и сели, после чего Йайа представила хозяйке меня:

– Сара, это моя невестка, Афи. О ней я тебе говорила.

– Да-да, – покивала Сара; голова у нее словно крепилась непосредственно к плечам.

Жизнерадостная женщина, как выяснилось, училась с Йайей в одной школе, на два класса впереди, хотя выглядела намного старше, а позже она закончила школу модельеров в Лондоне. Заслышав о последнем, я чуть не подпрыгнула – новая знакомая училась за границей, в самом Лондоне! Я знала, что ганцы ездят за границу для изучения медицины и тому подобного… но не шитья! Сара произвела на меня огромное впечатление. Возникнув относительно недавно, ее компания уже добилась больших успехов. В подтверждение Сара протянула мне глянцевые журналы с фотографиями многих знаменитостей, облаченных в ее наряды: актрисы и музыканты из Ганы и Нигерии, южноафриканская телезвезда, различные руководители и важные женщины из правительства, а также наша первая леди! Затем она показала мне фотографию дочери вице-президента в свадебном наряде. Пожалуй, никогда прежде мне не доводилось видеть кабы, которая сидела бы так идеально: на бело-голубом корсете ни единой лишней складочки. В общем, модельер привела меня в восторг.

– Сара не принимает учеников просто так. – Очевидно, Йайа высоко ее ценила.

Хозяйка школы кивнула.

– Из всех людей в мастерской только четверо у меня обучаются, остальные – помощники. Иногда я принимаю помощника, когда один из учеников заканчивает обучение. Я весьма требовательна и предпочитаю работать с теми, кто уже учился кройке и шитью до или после университета. Моя дорогая подруга… – она похлопала Йайю по бедру, – считает тебя очень талантливой, так что я рада сделать исключение и взять тебя в ученики.

– Спасибо, – поблагодарила я, встревожившись: нужно ли ответить сразу? И прежде чем я успела решить, Йайа сказала подруге:

– Мы посмотрим еще парочку школ и свяжемся с тобой.

Сара понимающе кивнула, отвисшие щеки всколыхнулись. Я так и не увидела ее шеи.

Вернувшись в машину, я не стала делиться с Йайей своим разочарованием в отношении здания – очевидно, они с Сарой хорошие подруги, и мне не хотелось ее обидеть. Однако мастерскую модельера я представляла совсем иначе: стеклянное здание, помещения с высокими потолками и белыми стенами, с модельерами, одетыми во все черное, склонившимися над рабочими столами, с мелом для шитья и ножницами в руках.

Следующая школа почти полностью соответствовала моим представлениям. Она находилась в районе Ридже и управлялась мужчиной в возрасте, чье имя я знала еще до того, как занялась шитьем. Однако его наряды, выставленные на манекенах в стеклянных витринах вдоль узкого коридора, смотрелись весьма бледно в сравнении с работами Сары, отношение к нам модельера также оставляло желать лучшего. Он заставил нас прождать полтора часа, а потом уделил нам от силы минут пять. Во время беседы мужчина, одетый в черные брюки и водолазку, сидел, сгорбившись за большим рабочим столом, и делал наброски, почти не отрывая глаз от листа бумаги. Когда он наконец поднял голову, то обратился только к Йайе: назвав себя королем моды Ганы, он направил ее к помощнику за нужной информацией и вернулся к работе.

Когда мы выходили из его кабинета, Йайа покачала головой:

– Ну и дива!

Я удивленно приподняла брови: мне казалось, это определение применяют к представителям сценических профессий и уж точно не к мужчинам. Йайа объяснила, что так еще называют людей любой профессии, которые слишком много о себе мнят. В общем, мы согласились, что его мастерская не для меня.

Остальные две школы представляли собой нечто среднее между школами Сары и дивы. Отправившись на обед, мы пришли к общему мнению, что мастерская Сары подходит мне больше всего.

– К тому же она недалеко от дома, – заметила Йайа за тарелкой пасты.

Она рекомендовала и мне заказать пасту – лучшее блюдо в меню, по ее словам, – и я последовала ее совету, хотя предпочла бы взять джолоф[21] или жареный рис. Теперь, пока она говорила, я боролась со спагетти, которые прежде знала только в виде макарон; липкие полоски соскальзывали с вилки и шлепались обратно в тарелку. Будь я дома, воспользовалась бы пальцами. Йайа делала вид, что не замечает моих затруднений. Остальные посетители, похоже, управлялись легко.

– Когда начнется обучение? – спросила я.

– В любое время. Можешь начать хоть завтра.

– Здорово. Огромное спасибо!

Я последовала примеру более опытной Йайи и накрутила спагетти на вилку. На этот раз мне удалось донести бо́льшую часть спагетти до рта.

– Ты тоже работаешь в индустрии моды? – спросила я. В Хо я не осмелилась бы задавать подобные вопросы, однако теперь, сидя прямо перед ней в ресторане, немного расслабилась.

– Нет, – рассмеялась Йайа. – Я управляю мамиными распределительными центрами в Аккре и Теме, а также помогаю братьям.

Ее вроде как не смущали вопросы, поэтому я продолжила:

– Ты живешь рядом с нами?

– Сравнительно рядом: в Восточном Легоне, недалеко от фо Эли… – Резко замолчав, она уронила взгляд на тарелку, словно там внезапно появилось нечто интересное. Затем подняла голову и, уставившись куда-то поверх моего плеча, добавила: – Я живу примерно в пятнадцати минутах езды от вашей квартиры.

Повисла тишина.

Значит, Эли жил всего в пятнадцати минутах езды от меня.

Мама ждала моего возвращения: сидела на диване в гостиной, мрачно уставившись на входную дверь. Даже не поздоровавшись, она злобно прищурилась и проговорила:

– Осторожно, Афи, осторожно.

– Что я опять не так сделала? – осмелилась спросить я, устраиваясь на стуле в столовой, на безопасном расстоянии от нее.

– Я твоя мать и лучше знаю, что для тебя хорошо. Ты не умнее меня.

– Ага, ясно. – Я начала снимать обувь.

– Не думай, будто все понимаешь лишь потому, что стала женой важного человека и переехала в этот дворец в столице.

– Ага, ясно.

– Я тебя предупреждаю.

– Ага, ясно.

Я направилась в спальню, отчаянно желая избежать ее нотаций. Однако на этот раз мне не повезло: она последовала за мной и почти час упрекала меня в строптивости, которая только создаст проблемы как для меня, так и для всех остальных. Нравоучениям положил конец лишь телефонный звонок от Эли, он интересовался поездкой с Йайей. Перед сном я мечтала о том времени, когда мама наконец уедет и в моей душе наступит покой. Я представляла, каково будет жить одной, и думала о Ричарде с его тайной девушкой по соседству, завидуя их семейному быту.

Пока о второй части моих грез оставалось только мечтать, первая исполнилась довольно скоро. В субботу в Аккру приехала тетушка, и мама вернулась в Хо вместе с ней. Перед отъездом она, как и следовало ожидать, прочла мне очередную лекцию. Я безостановочно кивала, однако пропускала ее слова мимо ушей. По крайней мере, тетушка казалась вполне мной довольной и не винила в отсутствии Эли – по ее мнению, проблема заключалась в либерийке. Узнав о нашем браке, та приехала обратно в Гану с их дочерью Айви и теперь постоянно закатывала скандалы. Она клялась и божилась, что никогда не съедет из дома, из нашего с Эли дома, и всеми силами препятствовала его отъезду ко мне.

– Она начала повсюду следовать за Эли и наняла людей, чтобы за ним шпионить. Еще она угрожала сбежать с Айви, если он к тебе придет. Даже грозилась причинить вред себе! – рассказывала нам тетушка, когда мы собрались за накрытым столом. Подумать только, девушка, по сути бывшая, мешает мужчине видеться со своей женой! Какая нелепость!

Я хотела спросить тетушку, почему Эли просто не заберет Айви и не отправит ту женщину в Америку или в одну из стран, куда ей так нравится ездить. В конце концов, ребенок и его тоже, а из либерийки вышла плохая мать. Судя по тому, что мне известно, Айви будет гораздо лучше без нее. Да и вообще, если Эли заберет девочку, что эта женщина сделает? Ни один судья не встанет на ее защиту, если она передаст дело в суд. А если и встанет, то Эли будет достаточно сунуть ему пачку денег, чтобы переманить на свою сторону. Угрозы навредить себе – чистой воды блеф: этой дамочке слишком сильно нравилось растрачивать деньги Эли, чтобы покончить с собой.

Впрочем, с моей стороны было разумно держать свои мысли при себе и уж точно не высказывать тетушке – которая к тому же по-прежнему считала меня ребенком. Поэтому я лишь пообещала ей, что буду стараться изо всех сил, – обещание, данное не только свекрови, но и себе самой.

– Ты и так делаешь многое, моя милая. Не падай духом, трудности скоро останутся позади. С той женщиной почти покончено, – заверила меня тетушка.

Ее слова немного развеяли мою тревогу. Прежде я думала, что либерийка живет в другой стране, – а она опять в Гане и взялась за старое. Что ж, по крайней мере, теперь мама перестанет винить во всех неудачах с Эли меня.

На следующей неделе я начала годичное обучение в мастерской Сары, почти через месяц после переезда в Аккру, и сразу же с головой погрузилась в учебу. Компания «Творения Сары Л» состояла из мастерской и выставочного зала в передней части дома, который я не заметила во время первого визита. Хозяйка поведала, что дом ей оставили родители, когда вышли на пенсию и вернулись в свой родной город. Она строила неподалеку многоэтажное здание для мастерской и обещала мне его показать в свободное время.

С самого первого дня Сара начала выделять меня среди других учеников: регулярно приглашала пообедать с ней в кабинете и разговаривала совершенно открыто, нисколько не стесняясь. Остальные ученики – трое мужчин и женщина – только получали от нее советы и указания. Тем не менее все они приняли меня с распростертыми объятиями и позже относились приветливо. Со временем мы сдружились, я даже иногда подвозила их домой. Изначально я нервничала из-за необходимости работать с дипломированными специалистами, чьи способности значительно превосходили мои. Я боялась опозорить Йайю, которая за меня поручилась, и тем более боялась разочаровывать Эли, который проявлял живой интерес к моему обучению.

Каждое утро в семь у квартиры меня ждал водитель Менса, живший в получасе езды на тротро. Когда я садилась в машину, он бормотал короткую молитву, включал радио и отправлялся в путь. Хотя мастерская располагалась недалеко от «Королевского двора», на дорогу уходило не меньше получаса: в час пик в Аккре было сумасшедшее движение. Машины так близко прижимались друг к другу, что терлись бамперами; водители обгоняли по обочинам и запрещенным полосам – так на однополосной дороге образовалось два ряда машин, и никто, даже полицейские, стоявшие на перекрестках, не могли разобраться, чей ряд легальный. Самые злостные нарушители, водители тротро, сеяли настоящий хаос, передвигаясь по обочине, чтобы в любой момент забрать пассажиров, при этом вытесняя пешеходов, которым за отсутствием тротуаров приходилось отпрыгивать в канаву. Когда тротро втискивались обратно в поток, раздавались оглушительные гудки и скрежет – автомобили царапали друг друга, оставляли вмятины, разбивали боковые зеркала и фары. И, конечно же, отовсюду слышались ругательства. Я частенько всю поездку сидела едва дыша, вцепившись в ручку и молясь, чтобы мы добрались до места в целости и сохранности.

Учеба начиналась в восемь. Обычно к мастерской мы подъезжали минут за двадцать до начала, я покупала у женщины по соседству хаусу коко[22] и сахарную булочку. В отличие от сестры Лиззи, Сара не заставляла учеников убираться или выполнять поручения перед учебой – этим занимались помощники. Мне же полагалось придумывать наряды, делать выкройки и шить. Сара обращалась с нами не как с учениками, а скорее как с коллегами. Она работала с таким профессионализмом, что, приступая к делу, всегда ровно в восемь, я словно оказывалась в настоящей мастерской высшего класса в многоэтажном здании со стеклянными панелями и высокими потолками.

Иногда я приносила обед с собой, но, как правило, покупала в киоске недалеко от продавщицы коко. К концу марта Эли дважды посылал ко мне своего водителя с конвертом наличных, которые я начала считать своим ежемесячным пособием. Большую часть этих денег я хранила в пакете, в одном из чемоданов, а остальных хватало на повседневные нужды, отправить маме и один раз – Мавуси, а порой побаловать себя обновкой из какого-нибудь бутика. Обычно я покупала обед и для Менсы. Вначале я отсылала его домой на весь день и просила вернуться в пять, однако Ричард велел мне так не поступать: тому следовало ждать меня у школы.

– Но что ему делать девять часов? – удивилась я.

– Менса – профессиональный водитель, он знает, чем себя занять, – ответил Ричард. – А вдруг тебе понадобится куда-то съездить в середине дня?

Куда мне еще ездить? Только учеба и была в моей жизни. В «Королевский двор» я возвращалась под вечер. Лишь в выходные можно было чем-то заняться. По субботам Менса возил меня на рынок – на рынок Мадина, а не на тот, что рядом со мной, с завышенными ценами. Там я закупалась на неделю, наняв каяйо, носильщицу, которая за небольшую плату таскала продукты в тазу, водрузив его на голову. Я всегда с облегчением покидала рынок, кишащий людьми, где при малейшем движении обязательно кого-то задеваешь. Продавцы без остановки кричали: «Мадам!», пытаясь привлечь внимание покупателей, и я вскоре научилась не поворачиваться, каким бы настойчивым ни был зов. Многие торговцы выставляли столики с товаром прямо на дороге, предназначенной для людей и водителей, и всякий раз, когда на рынок заезжали машины, всем – что покупателям, что продавцам – приходилось кидаться врассыпную вместе с товарами. Водители же безостановочно сигналили; настойчивые гудки смешивались с недовольными криками торговок и покупателей, прижимающихся к пикапам с продуктами и скотом. Все это было приправлено едкими ароматами сырого мяса, рыбы, гниющих фруктов и овощей.

Ситуация усугублялась во время дождя. Черная грязь в сочетании с мусором вылетала из-под автомобильных колес и пыталась зажевать чьи-нибудь сандалии или тапочки. В Хо я никогда прежде не видела такого хаоса: у нас на рынке, даже в базарные дни, намного чище и народу гораздо меньше. По возвращении я всегда сразу же бежала в душ, а потом ложилась вздремнуть. После маминого отъезда некому было мне говорить, что жены днем не спят, а рыбу следует почистить и выпотрошить перед заморозкой. Остаток дня в субботу я смотрела фильмы и читала книги с журналами, одолженными у Сары. В воскресенье утром я ходила в католическую церковь в Аденте, взяв такси, поскольку по воскресеньям Менса отдыхал. Вернувшись, я готовила на всю неделю.

Каждый день я болтала с Мавуси, которая обещала приехать в гости во время каникул в июне, перед началом учебы за границей. Также ежедневно звонил Эли – либо в обед, либо после работы. Сперва наши беседы длились не дольше минуты: он спрашивал, как у меня дела, а я отвечала, что все хорошо. Однако со временем они стали длиннее, вскоре я уже в подробностях описывала прошедший день: что ела на обед, что поведала мне Сара, что я услышала по телевизору. Он тоже начал больше открываться, в основном рассказывая о своих проектах, деловых партнерах и сотрудниках, а также о многочисленных поездках. Наши беседы скрашивали мне дни, и я всегда с огромным нетерпением ждала, когда на экране телефона загорится его имя. О чем мы ни разу не заговаривали, так это о другой женщине – он сразу же дал понять, что не желает обсуждать эту часть своей жизни. По крайней мере со мной. Порой он упоминал Айви, особенно когда она болела, и он о ней беспокоился, но не мать девочки.

Временами я спрашивала, когда мы увидимся вновь, однако он отвечал уклончиво: «Скоро. Я скоро приеду». Хоть я радовалась нашим беседам и тому, что мы узнаем друг друга получше, меня печалило его отсутствие: какими бы долгими, дружелюбными и почти романтичными ни были наши телефонные разговоры, они не могли заменить мне мужа на протяжении такого долгого времени. Хуже того, после этих звонков я еще больше по нему тосковала, представляя наши беседы вживую – наверняка гораздо более чувственные. Меня немного утешали тетушкины заверения, что эти трудности временные. По ее словам, та женщина ведет себя истерично, Эли переживает за дочь, к тому же хочет решительно обрубить одни отношения, прежде чем начинать новые. Мама передавала эти слова мне, немного заглушая мои тревоги – тревоги замужней женщины, которая за два месяца, прошедших со дня свадьбы, всего раз видела своего мужа, живущего в пятнадцати минутах езды от нее.

– Они пытаются решить эту проблему – тетушка, фо Ричард, фо Фред и остальные, так что не волнуйся, – заверяла меня мама спустя три недели после приезда Эли.

– Эта либерийка, должно быть, действительно могущественна, раз столько людей не может от нее избавиться, – полушутя заметила я.

– Я же говорила, проблема сверхъестественная. Думаешь, нормально для мужчины противиться всей своей семье, даже старшим, ради какой-то женщины, особенно такой? Тебе следует набраться терпения и просить Господа открыть своему мужу глаза.

– Хорошо, – покорно сказала я, хотя и так почти ни о чем другом не молилась с того самого дня, как узнала о замужестве. Однако молитвы больше меня не успокаивали.

К концу второго месяца после нашей единственной встречи я начала паниковать: спустя столько времени в браке я по-прежнему жила одна! Как же завоевать Эли, если мне даже возможность не представится? И сколько еще Ганьо будут считать меня женой Эли, когда я не выполняю своих супружеских обязанностей? Вдруг они скоро устанут от моих неудач и отправят обратно в Хо? Как я после такого буду людям в глаза смотреть?

Йайа начала выводить меня в свет после работы. Думаю, она надо мной сжалилась.

Однажды в пятницу мы пошли в кино. Фильм закончился трагично, и в обычных обстоятельствах я осталась бы крайне разочарованной. И все же огромный экран и теплый попкорн с маслом сгладили недовольство. Покинув кинотеатр вместе с толпой, состоящей в основном из молодых парочек, мы направились к машине. Только вместо того, чтобы отвезти меня домой, Йайа поехала на вечеринку к подруге. Если бы она сперва со мной посоветовалась, я бы отказалась – мне только-только стало спокойнее рядом с ней, а в компании ее богатых друзей я опять начну нервничать.

На вечеринках в Хо обычно выставляли пиво и безалкогольные напитки, которые доставались только первым прибывшим, успевшим схватить банку из ящика или ведерка со льдом. Угощали жареным рисом или джолофом с крошечным кусочком курицы или говядины. Еды тоже хватало не на всех: ее подавали в одноразовых контейнерах старшим, которые приходили первыми, а также самым настойчивым. Музыка грохотала из колонок и разносилась по всей округе. Однако наши вечеринки устраивали в основном ради танцев. Мы плясали до тех пор, пока одежда не пропитывалась по́том и пока не подавали пальмовое вино, чтобы зарядить гостей энергией, поскольку от пива, если его удавалось урвать в начале вечеринки, не было особого толка. В конце вечера мы валились с ног от усталости или опьянения – такого, от которого шатаешься в полусне под музыку и приходишь в себя на следующее утро.

В отличие от привычных мне гулянок, на этой вечеринке для богачей подобными танцами и не пахло. Гости стояли, разбившись на небольшие группки, болтали и покачивались в такт музыке. Прилипнув к Йайе, я улыбалась всем, кому она меня представляла, включая хозяйку дома – высокую женщину с густой шевелюрой по пояс и браслетами на запястьях, которые позвякивали при каждом движении тонких рук.

Я с восхищением разглядывала присутствующих – почти все, как женщины, так и мужчины, походили на произведения искусства, настолько виртуозно в их нарядах сочетались цвета, узоры и формы, создавая уникальные стили, не поддающиеся описанию. Шеи, запястья и пальцы были украшены золотыми драгоценностями, переплетающимися с бусами, которые отражали свет от ламп. Я уныло взглянула на свои голубые, немного расклешенные джинсы и полосатую рубашку с рукавом три четверти. Всего у меня в гардеробе имелось пять кофточек в деловом стиле, и до этого вечера они казались мне нарядными. Я считала за удачу отыскать их, почти новые, в куче одежды в секонд-хенде. Теперь же мне хотелось слиться со стеной, чтобы меня никто не заметил.

– Иди к столу, перекуси чем-нибудь, я пока схожу в уборную, – прошептала мне Йайа.

– Я тебя тут подожду, – возразила я, невольно вжимаясь в стену позади.

– Не стоит. Лучше поешь, пообщайся с людьми, – настаивала она, указывая на длинный стол, заваленный блюдами, которые мне не доводилось прежде даже видеть.

– Ладно, – выдохнула я так тихо, что она, вероятно, не услышала.

У стола я взяла тарелку и огляделась в поисках человека, который обычно стоит на вечеринках над угощениями и с суровым лицом отмеривает гостям крошечные порции. Однако такого человека здесь не оказалось – это был шведский стол. Ближайшее ко мне блюдо походило на сырого осьминога. Я поспешила проскользнуть мимо – нет уж, эту соплеподобную жижу я не стала бы есть и за деньги. Следующее блюдо напоминало суп, но какой-то незнакомый, поэтому его я тоже обошла стороной и остановилась рядом с белыми тестообразными шариками. Подняв один щипцами, я поднесла его к своей тарелке, но в последний момент передумала и положила обратно – вдруг опозорюсь, неправильно съев.

– Пельмени очень вкусные, – с иностранным акцентом сказал мужчина, стоявший рядом со мной и накладывавший себе на тарелку осьминога.

– О, хорошо. – Я таки взяла шарик – пельмень, надо полагать.

– Только один? – Теперь мужчина стоял прямо напротив меня, по другую сторону стола.

– Нет, – поспешила возразить я и добавила к пельменю второй. Возможно, эти штуки ели как ямс или плантан[23] – несколько зараз.

Вернув щипцы в блюдо, я выжидающе уставилась на мужчину неизвестной национальности. По ганским телеканалам часто транслировали нигерийские фильмы, поэтому я отличала нигерийцев, однако на них он не походил. Мужчина выглядел ненамного меня старше, а совершенно лысая голова поблескивала от пота.

– Рис тоже вкусный, особенно с креветочным соусом, – подсказал он с улыбкой.

Мышцы у меня на лице ощутимо расслабились от упоминания знакомого слова, и я прошла мимо нескольких мисок с непонятным содержимым к блюду, похожему на жареный рис, только без овощей. Затем положила себе в тарелку пару ложек и добавила креветочный соус. Лысый мужчина наблюдал за мной с улыбкой, словно нас объединяла некая маленькая тайна.

– Как вас зовут? – спросил он, когда я взяла приборы, завернутые в белую тканевую салфетку.

– Афи. – Я тоже улыбнулась, благодарная его присутствию, поскольку не знала, что теперь делать. Так как Йайа еще не вернулась, мне пришлось бы есть в одиночестве, забившись в угол, я бы точно не стала сама подходить к болтающим компаниям.

– Меня зовут Абрахам, – представился мужчина.

– Приятно познакомиться.

– Присоединяйтесь к нам на улице. – Он направился к раздвижным дверям, словно не сомневался, что я последую за ним.

Я вновь огляделась в поисках Йайи и, не обнаружив, вышла за Абрахамом на террасу.

– Ребята, познакомьтесь с Афи, – представил он меня пятерым людям за столом.

Двое мне кивнули, а женщина с кольцом в носу поздоровалась. Если бы моя мама была здесь, она бы мне прошептала: «Зачем ей кольцо. Она коза, что ли?»

– Добрый вечер, – ответила я и села рядом с Абрахамом.

– Ученна, – представилась женщина с кольцом, хотя я едва на нее взглянула. – Я управляю «Гана онлайн». Слышала о нас? – Мои глаза невольно приклеились к пирсингу у нее в носу, который казался ужасно неудобным украшением.

– Нет, не слышала.

– Наша компания – крупнейший онлайн-дистрибьютор в стране. У нас можно купить буквально все, что душе угодно. – Она протянула мне листовку из небольшой стопки на столе. Поблагодарив, я убрала глянцевую бумажку в сумку, даже не взглянув.

– Надеюсь, ты зайдешь на наш сайт, – сказала Ученна с блеском в глазах.

Я кивнула, хотя последний раз выходила в интернет больше года назад, когда Мавуси заставила меня зарегистрироваться на «Фейсбуке». Кроме того, я даже не умею совершать покупки в интернете.

– Уче постоянно работает, постоянно что-то продает, суетится, – рассмеялся Абрахам. Его изучающий взгляд задержался на моем лице, затем скользнул по телу, словно оценивал продукты на рынке. Я отлично знала этот взгляд с одиннадцати лет, когда у меня начала расти грудь.

– Ох, дорогой Аби, я лишь проявляю вежливость, – с улыбкой ответила Ученна. – А вообще, позволь представить ей остальных. Афи, это Тина и Хаджирату – они врачи в военном госпитале. – Она указала на двух женщин, на вид не старше меня; обе мне кивнули. – А это Кей-Кей и Акуба. Кей-Кей работает во Всемирном банке, а Акубу ты, возможно, видела в вечерних новостях на канале «Зи-Ти-Ви». – Двое мужчин тоже улыбнулись. – Ну, Аби ты уже знаешь. Теперь расскажи о себе, чем ты занимаешься? – Ученна положила подбородок на сцепленные пальцы и выжидающе на меня уставилась.

– Ничем, – к собственному удивлению, пробормотала я и поспешила засунуть в рот вилку с рисом в надежде, что разговорчивая дама оставит меня в покое, если я начну есть.

Жуя рис, я размышляла о том, почему соврала. По правде говоря, мне было стыдно признаваться этим людям – этим менеджерам, врачам, банкирам и кем бы там ни работал Абрахам, – что я всего лишь подмастерье портнихи, едва начавшая обучение. Никогда прежде мне не приходилось стыдиться своего занятия. Напротив, я гордилась тем, что работала с Сарой – с женщиной, которая изучала дизайн одежды в Лондоне и шила наряды для первой леди. Тем не менее достижения этих людей намного превосходили мои, теперь казавшиеся мне незначительными, даже нелепыми, и я вдруг почувствовала себя саму незначительной и нелепой. Скажи я им правду, они бы сразу поняли, если еще не поняли по моей одежде, что я не одна из них – что я им не ровня.

– Ты учишься? – не отставала Ученна.

– Нет.

– Ну, ясно. – Она повернулась к Абрахаму, который с интересом следил за нашим разговором, и спросила: – Когда ты улетаешь в Перу?

– Кто летит в Перу? – вмешался банкир.

– Я лечу. В среду, – ответил Абрахам, наконец отводя взгляд от меня. – Мы ведем переговоры с местной компанией.

– Да ладно! Я лечу туда в субботу!

– Если собираетесь лететь на «Бритиш эйрвейз», звякните мне: у меня накопились мили, которые скоро сгорят, – предложила одна из врачих.

– Их можно перевести только родственникам, а вообще они вроде не сгорают, – заметила менеджер Ученна, закатив глаза.

Я молча жевала рис, слушая их беседу о авиаперелетах, милях, приоритетном статусе, а затем и о том, какое дорогое метро в Лондоне в сравнении с нью-йоркским. К счастью, вскоре и Ученна, и Абрахам словно позабыли о моем присутствии – я боялась заговорить и ляпнуть что-нибудь такое, что выдаст мое невежество в обсуждаемых темах. Опустив взгляд на свою тарелку, я поняла, что она опустела – все это время я машинально запихивала еду в рот.

– Готова к десерту? – спросил меня Абрахам, когда в разговоре повисла пауза.

– Мне хватит, – ответила я, скрестив руки на груди. Не хотелось опять стоять над столом в попытке выбрать подходящую еду. Пельмени мне понравились, но для одного дня приключений было достаточно.

– Точно? Тут есть мороженое, – настаивал Абрахам.

– Ну, хорошо. – Кто откажется от мороженого?

Едва войдя в дом, я заметила Йайю: она беседовала с белым мужчиной, чьи волосы блестящими волнами спускались по спине и свободно обошли бы мой шиньон по гладкости.

– Я как раз собиралась тебя искать, – сказала она, увидев меня.

– Я была снаружи.

Будь на ее месте Мавуси, я бы непременно спросила, почему она не пришла за мной раньше. Ведь не сидела она в туалете все это время? Заметив ее косой взгляд на Абрахама, я отступила от него на пару шагов.

– Привет! – поздоровался он, протягивая руку. – Я встретил Афи у стола. Мы решили вернуться за десертом.

Пожав ему руку, Йайа одарила его улыбкой, и я с облегчением выдохнула.

– Хорошо. Вообще, я собиралась уходить, но можешь сперва взять десерт, – сказала она мне.

– О, ничего, я готова ехать, – ответила я, виновато взглянув на Абрахама. Он все понял и не стал нас отговаривать, лишь пожелал спокойной ночи.

– Ну как, хорошо провела время? – спросила Йайа в машине.

– Да, – солгала я: пусть мне понравились наряды, но вот контингент – не особенно. Я чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ты привыкнешь. – Я лишь вежливо улыбнулась. – Абрахам составил тебе компанию?

– Ох, так вы знакомы?

– Встречались несколько раз на вечеринках. Аккра меньше, чем кажется.

– Он был милым и представил меня друзьям на террасе.

– Что ж, хорошо, полезно знать таких людей.

Я кивнула, хотя мне хватало знакомств с теми, кто остался в Хо.

Когда Йайа высадила меня у «Королевского двора», уже миновала полночь. Я немного поболтала с парнем у поста охраны и направилась к лифту. Вдруг рядом встала женщина.

– Добрый вечер, – поздоровалась я, окидывая взглядом ее обтягивающее платье, подчеркивающее каждый изгиб тела.

– Добрый вечер. – Она оторвалась от телефона и, войдя в лифт, вытянула длинный палец с кроваво-красным лаком на ногтях и нажала на нужный этаж.

– Ох, вы тоже на пятый! – удивленно воскликнула я: никто прежде не выходил со мной на одном этаже.

Она глядела на меня пару мгновений и спросила:

– Афи?

– Да, – ответила я и, не успев подумать, выпалила: – Эвелин?

Кивнув, женщина широко улыбнулась.

– После твоего приезда я все собиралась заглянуть, но слишком поздно возвращаюсь и не хочу тебя беспокоить.

Я не ожидала такого дружелюбного обращения. Увидев ее однажды мельком в глазок, я сочла ее женщиной утонченной. А утонченность, как правило, сопровождается надменностью и высокомерием.

Мы вышли из лифта.

– Мне о тебе рассказал Ричард, я его девушка, – объяснила она, неверно истолковав мое молчание.

– Приятно познакомиться, – пробормотала я, удивленная тем, насколько открыто она говорит о своей связи с Ричардом, тогда как тот даже не потрудился сообщить мне о ее существовании.

– Не хочешь заглянуть завтра в гости? – спросила она, роясь в плетеном клатче в поисках ключей.

– Я собираюсь на рынок.

Ее ровные дугообразные брови взлетели вверх.

– На весь день?

– Нет. – Я нахмурилась: с чего она взяла, что я весь день буду торчать на рынке?

– Да шучу, – мягко усмехнулась она. – Я дома примерно до девяти, так что заглядывай в любое время.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Я продолжала хмуриться, не зная, что и думать об этой Эвелин.

Глава шестая

На следующий день после рынка я попросила Менсу отвезти меня в парикмахерскую, которую мне порекомендовала коллега и которая оказалась одним из тех шикарных салонов, где никогда не отключается кондиционер, оборудование сияет фабричным блеском, а на глянцевых столиках аккуратной стопочкой лежат последние номера журналов мод. Там я заплатила (больше, чем когда-либо в жизни) за то, чтобы снять накладные волосы и привести в порядок свои родные. Под конец я оглядела себя в зеркале и осталась довольна результатом: отросшие со свадьбы волосы мягкими кудрями спускались на плечи, густые, почти как искусственные. Парикмахер лишь слегка их напомадила, тогда как в Хо волосы мне всегда обильно смазывали маслом, пока они не становились тяжелыми. Затем она сбрызнула прическу спреем, от которого кудри подпрыгивали, как пружинки. Меня даже попросили сфотографироваться для альбома салона.

Вернувшись домой, я сразу позвонила маме и описала свои натуральные волосы. Ужасно обрадовавшись, она потребовала прислать ей снимок и велела не стричься при следующем посещении парикмахера. Затем она поделилась новостями о семье: один из моих двоюродных братьев, старший сын дяди Экселлента, собирался жениться на девушке, с которой я училась в начальной школе, и наша родня во главе с тогой Пайесом готовилась к свадьбе. По словам мамы, возникли споры из-за традиционного списка подарков: семья невесты запросила слишком много (даже телевизор с плоским экраном), и тога Пайес не желал с этим мириться. Проблему решили благодаря вмешательству отца Виздома. Ох уж этот дядюшка – получать подарки он любит, а как дарить, так сразу поднял шумиху! Что-то не слышно было его протестов, когда на моей свадьбе Ганьо раздавали пухлые конверты и приносили подарков больше, чем в списке. Посмеявшись над чудаковатостью дяди, мы с мамой перешли к обсуждению Ганьо. От них по-прежнему не было никаких вестей, хотя тетушка справлялась обо мне ежедневно.

– Каждое утро спрашивает, даже после церкви, – довольно говорила мама, словно только этого я и заслуживала в качестве жены.

Тетушка – моя свекровь. Так почему бы ей просто мне не позвонить? Я не стала задавать маме этот вопрос, боясь разозлить. Мы уже давно столь дружелюбно не болтали, не хотелось все портить: по вечерам, искупавшись, поужинав и освободившись от забот, я начинала по ней скучать. Под конец мы договорились созвониться на следующий день.

Затем настал черед Мавуси: мы тоже обменялись последними новостями. Ей не терпелось закончить учебу и выйти замуж за Йао, хотя они и так жили в одном общежитии, в пяти минутах друг от друга, и каждый вечер вместе ужинали. В последнее время сестра все меньше говорила об отношениях с Йао – скорее всего, не желая напоминать мне о моей неприятной ситуации с мужем.

– Он не приходил? – спросила она.

– Эли?

– Ага.

– Пока нет. Только звонит. Каждый день. На этом все.

– Хм, куда-то уезжал?

– Нет! Он прямо здесь, в Аккре, со мной – дышит тем же воздухом, что и я, но прошло почти два месяца – и ничего. Уже не знаю, сколько еще продержусь.

– Может, сходить к нему домой?

– А?

– Йайа говорила, что он живет неподалеку, верно? Вот и сходи туда.

– Ну, схожу я к нему, что дальше? А если он разозлится? Если нажалуется своей матери, что я буду делать? Нет уж, мне проблемы не нужны.

– Тогда остается только ждать, когда он сам к тебе приедет.

Затем я упомянула, что позже пойду в гости к Эвелин, и подруга посоветовала мне в разговоре с ней следить за языком.

– Ведь ты понятия не имеешь, что она из себя представляет. Я слышала, Ганьо ее недолюбливают.

– Когда слышала? Кто тебе сказал?

– Йао дружит с одним из ее двоюродных братьев – они учились вместе. Почему, как думаешь, она не пришла на твою свадьбу? Ведь жена Фреда пришла.

– Слава богу, я к ней не свататься иду, – рассмеялась я.

Совет сестры, несомненно, был дельным, но совершенно излишним. Я и так ни с кем в Аккре не обсуждала свою личную жизнь, даже с Сарой или с другими подмастерьями. В кои-то веки мы с мамой придерживалась одного мнения: не доверяй чужим намерениям, каким бы добрым ни казался человек.

Когда я позже постучалась в соседнюю дверь, Эвелин встретила меня с широкой улыбкой, одетая в столь короткие шортики, что выглядывала часть задницы, и обтягивающую майку, сквозь которую выпирали соски. В таком наряде она напоминала подростка. Мне стало любопытно, сколько ей лет.

Планировка квартиры в точности повторяла мою, да и обстановка не сильно отличалась. На кофейном столике в гостиной стояла бутылка вина и набор лаков для ногтей. В воздухе витал едкий аромат ацетона.

– Я только что перекрасила ногти на ногах. – Она плюхнулась на диван и закинула одну ногу на стол, демонстрируя аккуратно нанесенный глянцевый фиолетовый лак.

– Очень мило, – одобрила я.

– Спасибо. Что тебе налить? – Она потянулась за бутылкой на столе. – Хочешь вина?

– Нет, спасибо, – поспешила отказаться я.

– Тогда сока? Воды? – Ее губы слегка изогнулись в улыбке.

– Воды можно, спасибо.

– Ну что за гость-то такой, который пьет одну воду? – посетовала Эвелин, направляясь на кухню. – У меня есть булочки, не хочешь? – Я покачала головой. – Ох, ну хотя бы пирожные попробуй, они просто божественные! – настаивала хозяйка, затем открыла белую коробку, лежащую на островке с мраморной столешницей, и выложила на тарелку несколько пирожных.

Когда она поставила передо мной угощения вместе со стаканом воды, я ее поблагодарила.

– Ну, как ты тут обживаешься? – спросила она.

– Хорошо, – коротко ответила я, давая четко понять, что не намерена с ней ничем делиться.

– Как учеба? – Очевидно, Ричард многое ей обо мне рассказывал.

– Тоже хорошо.

– Ну, здорово. Сара – прекрасный модельер, она и мне пару нарядов сшила. Вот только расценки у нее – закачаешься.

– Да, она настоящий мастер своего дела, – кивнула я. О расценках я знала недостаточно, чтобы комментировать, а даже если бы и знала, не стала бы перед незнакомкой критиковать свою работодательницу и учителя в одном лице.

– Аккра тебе нравится? – продолжала выспрашивать Эвелин, взяв со стола пульт и включая телевизор. По спортивному каналу шел футбольный матч.

– Нравится, тут хорошо.

– Здорово, – улыбнулась она. – Знаешь, когда-то и я была таким же новичком в Аккре, как и ты. Только мне не посчастливилось иметь все это, – она махнула рукой, показывая на квартиру.

– Правда? – удивилась я, с трудом представляя эту состоятельную женщину кем-то другим.

– Да-да. Мама отправила меня жить к дяде, он обещал устроить в школу, но вместо этого они с женой решили сделать из меня няньку и прислугу в одном лице. Прямо как в нигерийских фильмах.

– Да ты что! И как же ты выбралась?

– Сбежала. Некоторое время жила у друзей, ночевала на кухнях, а однажды даже в киоске на рынке. А потом встретила мужчину, который подобрал меня с улицы – его супруга жила в Кумаси – и отдал в школу. Конечно, пришлось расплачиваться натурой… Ты ведь понимаешь, в этом городе бесплатный только сыр в мышеловке.

Я внимательно слушала, распахнув глаза.

– В общем, – продолжала Эвелин, – я знаю, каково быть одной в незнакомом месте.

Внутри поднялась волна возмущения – с чего она взяла, что я одна? Впрочем, я промолчала.

Не дождавшись моей реакции, Эвелин переключила внимание на экран, где играли команды премьер-лиги. Я взяла одно из пирожных и изучила радугу цветов в глазури. Интересно, какое оно на вкус под всей этой сладкой помадкой?

– Любишь футбол? – Хозяйка вновь повернулась ко мне.

Жуя, я только покачала головой.

– Что хочешь посмотреть?

Я проглотила пирожное и ответила, что и матч сойдет.

– Так как ты со всем справляешься? – спросила она.

– Со всем?

– Да, с Эли и Муной.

– Муной?

– Ну, с Эликема… э-э, с той… женщиной.

Значит, либерийку звали Муной? Я несколько раз прокрутила имя в голове и пришла к выводу, что оно мне положительно не нравится. Что за имя такое, Муна? Похоже на груду хлама, на мусор, который швырнули на пол и оставили там. На человека, который забился в угол, а изо рта стекает струйка слюны.

– Ричард тебе все рассказал?

– Ага. Очень жаль, что ты очутилась в такой ситуации. – Ее взгляд выражал сочувствие – наигранное, надо полагать. – Так что собираешься делать?

Я вновь ощетинилась. С чего эта женщина решила, будто имеет право совать нос в мои дела? Во всем виноват Ричард – он не потрудился сообщить мне о своей девушке, живущей со мной по соседству, но при этом с легкостью поведал о моей жизни ей.

– Ничего, – ответила я, откусив другое пирожное.

– Ничего? Хм-м!

Вопреки здравому смыслу, я спросила, откуда она знает либерийку.

– Ну, мы встречались на некоторых мероприятиях, и я бывала у них в гостях: последний раз, когда малышка заболела и пришлось срочно везти ее в больницу.

– Ясно, – ответила я вместо вертевшегося на языке: «Расскажи все, что знаешь».

– Она… милая, – осторожно проговорила Эвелин.

– Милая?

– Ну да, вполне милая, – уже тверже повторила Эвелин, словно решившись. – Когда я с ней общалась, она была очень дружелюбной и приглашала заглянуть к ним еще. Просто я слишком занята, чтобы ходить по гостям, а эта женщина все время в разъездах.

– Ясно, – вновь повторила я, мысленно умоляя ее продолжить.

– Впервые мы встретились на церемонии вручения наград за заслуги в бизнесе – их так много сейчас развелось, и в основном бессмысленные, поскольку люди за победу платят. В общем, мы расположились за одним столиком – я с Ричардом и она с Эли. Я сидела прямо рядом с ней, и мы немного поболтали. В какой-то момент на моем платье лопнула бретелька. – Эвелин с улыбкой обхватила грудь, слишком большую для ее ладоней. – Она одолжила мне свой шарфик, чтобы прикрыться, и даже разрешила оставить себе в конце вечера. А ведь шарфик был не из дешевых, нет – шелковый, вероятно, купленный в какой-нибудь Италии. Второй раз мы встретились месяц спустя на дне рождения общей подруги. Она принесла либерийскую еду – очень вкусную, с кучей зелени. Я даже забрала кое-что домой. А когда я последний раз приходила с Ричардом навестить больную Айви, она вроде бы обрадовалась моему визиту.

Я фыркнула, не успев себя остановить. В голову закралось подозрение, что Эвелин была одной из шпионов, упомянутых тетушкой, которых либерийка попросила за мной присмотреть.

– Ты прямо как Ричард, – сказала она, заметив каменное выражение моего лица. – Я лишь делюсь увиденным своими глазами.

– Значит, ты видела не то, что все остальные.

– М-м, – только и промычала она, прежде чем вернуться к матчу.

Однако я не спускала с нее глаз. Она говорила о либерийке с такой уверенностью, словно знала гораздо больше моего. Я разрывалась между нежеланием превращать свою жизнь в тему для обсуждения и жаждой узнать больше, пусть даже мне слабо верилось во все сказанное. Однако Эвелин молча включила музыкальный канал, и мы какое-то время смотрели на полуобнаженных женщин, которые терлись блестящими телами о полностью одетых мужчин.

– Я знаю этого парня, – бросила новая знакомая, когда на экране появился певец в толстовке на меху и мешковатых джинсах, который танцевал на улице Аккры, хватаясь за промежность в такт музыке.

– Правда? – спросила я, поддавшись любопытству: женщина умела меня зацепить.

Несколько минут спустя я уже недоверчиво качала головой, слушая ее рассказ о том, как она встретила рэпера в ночном клубе и он весь вечер выпрашивал у нее номер, а в конце осыпал проклятиями. Остаток дня она развлекала меня историями о своей жизни в Аккре.

Эвелин работала в рекламном агентстве и благодаря своей должности встречалась со многими знаменитостями и богачами. Именно так она и познакомилась с Ричардом: ее компания занималась рекламой «Королевского двора». Откровенность женщины подкупала, ее жизнь казалась открытой книгой. Она поведала мне о своих бывших, включая Ричарда: о том, что ей в нем нравится, а что она терпеть не может. Например, он любит по субботам валяться в постели, обнимаясь, а дома у него целая комната отведена под обувь. Она рассказала мне о своих земельных участках в Аккре, на одном из которых даже построила завод по производству бетонных блоков. В конце концов я поддалась на уговоры поужинать вместе с ней и прихватить домой остальные пирожные.

Перед сном я проигрывала нашу беседу в голове и никак не могла определиться со своими чувствами. Эвелин казалась такой прямолинейной и так непринужденно, без утайки поведала о своей жизни, что я ушла от нее со стойким ощущением, будто мы знакомы уже давным-давно. Мама наверняка ее не одобрила бы и сказала: «Тот, кто так свободно обсуждает свою жизнь, будет столь же свободно обсуждать твою». Тем не менее что-то в Эвелин меня необычайно интриговало. И, засыпая, я вынуждена была признать, что с нетерпением жду возможности вновь с ней увидеться и послушать о ее жизни, а также о том, что ей известно о моей.

На следующий день в школу заехал Эли. Он не предупредил меня накануне. Я как раз шла с одной из коллег к продуктовому ларьку за рэд-рэдом[24], когда на противоположной стороне улицы заметила высокую фигуру мужчины, прислонившегося к белому «Ленд Крузеру» и машущего рукой. Приблизившись, я узнала Эли и поспешила ему навстречу, бросив свою спутницу.

– Добрый день, – поздоровалась я. От удивления голос звучал громче, чем хотелось бы.

– Добрый день, Афи. Как дела? – улыбнулся он, смотря на меня сверху вниз.

– Хорошо, спасибо.

Я суетливо пригладила рубашку – лучше бы он предупредил меня о своем приезде.

– Не хочешь со мной пообедать? Извини, надо было сперва позвонить. Просто у меня только что закончилась встреча неподалеку, и я подумал, почему бы не заехать к тебе.

Я кивнула, довольная его появлением, но не удовлетворенная объяснением, затем забралась в машину – с тонированными стеклами и кожаными сиденьями. Усевшись, Эли пристально на меня взглянул, прежде чем тронуться с места. В дороге я украдкой бросала на него взгляды. Какой же он красивый! Белая рубашка идеально контрастировала с ровной темной кожей, а голос звучал глубже и теплее вживую, чем по телефону. Когда он мне улыбнулся, внутри все затрепетало, и я отвернулась, не в силах выдержать его пристальный взгляд. Затем заговорила, пытаясь развеять напряжение.

Я рассказала, что тем утром успешно скроила и сшила свои первые брюки, а Эли поведал о встрече с инвесторами, в сотрудничестве с которыми строит торговый центр рядом с аэропортом. Меня это впечатлило, но не удивило – ведь я знала, кем является мой муж. По его словам, новый торговый центр станет лучшим в Гане: с подземной парковкой, вертолетной площадкой на крыше, пятизвездочным отелем. Они соберут в здании крупнейшие бренды, чтобы покупатели могли найти все в одном месте, а состоятельные еще и переночевать, а на следующий день продолжить шопинг.

– Ты сможешь открыть там свой бутик одежды. – Он бросил на меня взгляд.

Широко улыбнувшись, я отвернулась к окну. Несколько минут спустя, когда мы остановились на светофоре и машину облепили уличные торговцы, с моего лица так и не сошла улыбка. Мне не терпелось рассказать обо всем маме! О возможности открыть бутик в лучшем торговом центре страны. А как она обрадуется, узнав об обеде с Эли! Может, позвонить ей из уборной?

Эли отвез меня в ресторан «Красный оазис». Персонал, похоже, прекрасно его знал, поскольку без слов повел нас к столику у бассейна. Я спросила, часто ли он туда ходит.

– Да, обычно я провожу здесь обеденные встречи: мой офис неподалеку.

– Ох, и где же?

– На улице с банками, после первого светофора. Он больше, чем офисы в Монровии, Найроби, Нью-Йорке и Лондоне, вместе взятые.

– Ты не собираешься опять в командировку?

– Собираюсь, но совсем ненадолго – точно не как в прошлый раз, – сказал Эли, рассеянно потирая пальцем запотевший стакан с газированной водой. – Хочешь поехать со мной?

– Я?! – Моя рука с бокалом колы замерла на полпути ко рту. Я никогда не думала о поездке за границу, с ним или без него.

Он усмехнулся.

– По-моему, хорошая мысль. Поедешь со мной в следующую командировку в Европу. У тебя есть загранпаспорт?

Я покачала головой – в нем никогда не было необходимости.

– Ничего, я договорюсь, чтобы тебе его оформили. Джоанна привезет бланки.

– Джоанна?

– Моя помощница.

– Хорошо, спасибо, – поблагодарила я – как за предложение о поездке, так и за помощь Джоанны.

Принесли еду, и мы приступили к трапезе. Я заказала рис с говяжьей подливой – довольно вкусный, – а Эли – суп из козлятины с бамией и акпле, который выглядел слишком жидким без овощей и зелени. Ужасно, что ему приходилось есть в ресторане из-за либерийки, которая не умеет готовить привычные нам блюда.

– Вкусно? – спросила я, внезапно пожалев его, словно мать, увидевшая, как с ее ребенком плохо обращаются. Из-за сумасшедшей женщины Эли вынужден питаться неполноценной ресторанной едой. Наверняка акпле сделали из смеси быстрого приготовления.

– Неплохо, – сказал он, макая белый шарик в жидкость.

– Тебе обязательно стоит попробовать мой суп с бамией и акпле. – Я впервые осмелилась взглянуть ему прямо в глаза.

Он замер на несколько мгновений, а затем потянулся через стол и взял меня за руку. От удивления я уронила вилку на красную скатерть.

– Знаю, наш брак не такой, каким должен быть. И мне очень жаль. У меня некоторые трудности, но я пытаюсь их преодолеть. Скоро… все изменится. Я хочу быть с тобой: хочу чаще видеться, жить в одном доме. Просто… ты знаешь, у меня кое-кто есть, и у нас Айви, мы вместе живем. Айви болезненная, очень болезненная девочка, мне нужно в первую очередь думать о ее благополучии. Но все исправится, прошу, не сомневайся. Знаю, звонков недостаточно: ты моя жена, и так быть не должно. Ты заслуживаешь счастья и всего, что пожелаешь, – и я об этом позабочусь. Обещаю.

Он говорил мягким голосом и смотрел так ласково, словно мы сидели дома одни, а не в ресторане посреди обеденной суматохи. Его рука слегка поглаживала мою, пока он глядел на меня в ожидании ответа.

– Хорошо, – опомнившись, едва слышно выдавила я. Сердце билось так быстро, как никогда прежде: попробуй я произнести нечто большее, из уст польется сплошная бессмыслица.

Мне не верилось в происходящее: его слова, его голос… Хотелось броситься ему на шею и сказать, чтобы он не переживал, что я подожду еще несколько месяцев, что мне известно о его трудностях с той женщиной и что я уважаю его желание позаботиться о дочери; сказать, что я подожду столько, сколько потребуется. Однако я лишь молча переплела наши пальцы и заглянула ему в глаза – без малейшей робости или страха. Я посмотрела на него так, как женщина смотрит на своего мужчину, как жена смотрит на мужа, поскольку впервые почувствовала себя его женщиной, его женой.

Мы закончили обед в тишине, и Эли отвез меня обратно на работу. Припарковавшись, он достал из бардачка две пачки хрустящих банкнот со свежей банковской печатью и положил мне на колени.

– Водитель привозил деньги на прошлой неделе, – напомнила я.

– Неважно. Не экономь: походи по магазинам, по ресторанам или еще куда-нибудь, куда пожелаешь.

Неохотно сунув деньги в сумку, я поблагодарила.

– Когда мы увидимся вновь? – спросила я, поймав его взгляд.

Поколебавшись, он ответил:

– В выходные.

Я кивнула, удовлетворенная. Значит, всего через четыре дня.

Повторно его поблагодарив, я потянулась к дверной ручке – обед давно закончился, Сара наверняка будет недовольна моим опозданием. Однако не успела я открыть дверцу, как почувствовала его ладонь на своем колене и повернулась с вопросом в глазах. Не говоря ни слова, Эли притянул меня ближе и прижался губами к моим. Мое тело отреагировало с удивительным жаром: я прильнула к нему настолько плотно, насколько позволяла коробка передач, и, приоткрыв рот, коснулась его языка своим. Мысли о Саре и о прохожих мигом вылетели из головы. В тот момент значение имели лишь его прикосновения, его вкус.

Наконец оторвавшись друг от друга, мы оба тяжело дышали, и мне потребовалась пара минут, чтобы прийти в себя. Эли держал меня за руку.

– Увидимся в субботу, – ласково прошептал он.

Даже не знаю, как я дотерпела до вечера, и позвонила маме только после ужина, чтобы рассказать про обед с Эли, о разговоре в машине и в ресторане. Разумеется, о поцелуе я умолчала – это слишком личное. Возможно, позже расскажу Мавуси, а пока поцелуй оставался моим прекрасным маленьким секретом.

– Бог необычайно добр, – проговорила мама дрожащим голосом. – Я так волновалась, Афи, так волновалась! – Она разрыдалась.

– Все хорошо, ма, беспокоиться не о чем. Он приедет ко мне в выходные.

Я знала, что новость ее осчастливит, – а мне так хотелось порадовать маму! После смерти папы она сильно страдала; мой брак с Эли уже изменил ее жизнь и хотя бы отчасти вернул потерянное достоинство. К тому же она от всей души желала отплатить тетушке за доброту. Слушая ее плач в телефоне, я решила относиться к ней с бо́льшим терпением. В конце концов, кроме меня у мамы никого нет. Прощаясь, она просила позвонить и завтра – наверняка хотела предоставить тетушке отчет об успехах, а потом передать ее ответ мне.

Когда я уже собиралась набрать Мавуси, на экране высветилось имя тоги Пайеса – в последнее время он названивал несколько раз в неделю: интересовался, как дела у меня, у мужа, когда я приеду в гости. Сегодня после обмена приветствиями он спросил, почему до сих пор ничего не слышно от моих новых родственников.

– В каком смысле? – недоуменно отозвалась я.

– После свадьбы они ни разу нас не навестили, а когда я прихожу к тетушке в гости, ко мне относятся так, будто я тебе не отец. Будто я им не родственник, – сердито сказал он, словно это я его обидела. – Ни разу не зашли справиться о моем здоровье. Почему они так обращаются со мной, с твоим отцом?

Тут до меня наконец дошло: после свадьбы ни Ганьо, ни я не давали дяде денег и подарков. Мама мне говорила, что Эли отправил ей водителя с продуктами, в частности с тремя мешками риса и тремя галлонами растительного масла, а также с рулонами ткани и деньгами. Она поделилась подарками с ближайшими подругами, в том числе с Даави Кристи. Похоже, тога Пайес об этом пронюхал и разобиделся. Я нисколько не сочувствовала старику: неужели он уже растратил деньги, полученные на свадьбе? Если бы не почтенный возраст и статус главы семейства, я бы непременно высказала ему все, что думаю по этому поводу.

– И я слышал, другим-то они дают подарки. Неужели наши новые родственники не знают, что ребенок принадлежит в первую очередь отцу, а не матери? – негодовал дядя.

Я не нашлась с ответом. Ему не хватило наглости высказать свои претензии напрямую тетушке или ее детям, но со мной, разумеется, он не сдерживался.

– Афи, ведь я уже старик, а ты даже не спросишь, хорошо ли я кушаю. Не спросишь, хватает ли мне денег на лекарства от гипертонии. Мне нелегко, совсем нелегко.

– Тога, уверена, мои родственники о вас вовсе не забыли.

– Тогда почему от них ничего не слышно?

– Вы же понимаете, они люди занятые.

– Хм-м! Какие важные! Тогда напомни им о своем отце. Напомни, что у меня полон дом голодных ртов и болезни, которые требуют лечения.

– Хорошо.

– И сама не забывай об отце. Можешь отправить мне что угодно через фо Кекели, который живет у станции Тема. Ему можно доверять.

– Хорошо.

– Буду ждать от тебя вестей в ближайшее время.

– Хорошо.

– Вот и славно. Не болей, пока-пока.

Можно подумать, мне без него забот мало! Я не знала, почему семья Эли игнорирует моего дядю, да и знать не хотела. Будь моя воля, я бы и сама его игнорировала, только обязательно вспыхнут возмущения, и посыпятся обвинения не по моему лишь адресу, но и по маминому. Люди начнут шептаться, будто, разбогатев, я отказываюсь выполнять свой долг перед семьей, будто бросила родных на произвол судьбы. Меня не должно волновать мнение других, особенно когда эти другие спокойно наблюдали за нашими с мамой невзгодами. Однако родственники и сообщество до сих пор имели надо мной власть. Всем известно, что без семьи человек – ничто, даже если ее возглавляет настоящий эгоист. Поэтому лучше завтра отправить Менсу на станцию Тема с деньгами для дяди.

Перед сном я успела поболтать с Мавуси и рассказать о поцелуе. Что он значил? Бросит ли Эли ту женщину? Заберет ли меня к себе домой? Я призналась сестре в своих страхах: что Эли меня не хотел и не считал привлекательной. Однако поцелуй все изменил. Мы обе восхитились сдержанностью Эли – какой мужчина сможет отказаться от женщины, ставшей его женой, чтобы сперва окончательно порвать с другой? Интересно, почему он наконец решил меня поцеловать?

Я получила ответы на некоторые вопросы уже на следующий день, когда поговорила с мамой. Она сообщила, что в эти выходные либерийка опять уезжает – сядет на самолет и улетит в далекие края после жуткой ссоры, во время которой она угрожала покончить с собой, по словам присутствующей Йайи. Настоящее безумие! Вот только уезжала ли она навсегда? Или просто устраивала очередной спектакль?

– Никто не знает наверняка… Ладно, не переживай. Теперь Эли твой: сделай все возможное, лишь бы он не захотел от тебя уходить.

Я серьезно покивала: у меня наконец-то появится муж. Разумеется, я приложу все усилия, чтобы никто больше его не увел.

– Такова жизнь жены, особенно жены такого мужчины, как Эли, – сказала тетушка, удивившая меня звонком на следующий день. – Если не эта, так найдется другая, которая попытается забрать принадлежащее тебе по праву. Нельзя сидеть сложа руки, надо бороться за своего мужа и никогда не терять бдительности. Тебе повезло, что мой сын не похож на прочих мужчин. Но даже хорошие мужчины могут дать слабину, а женщины в этой стране отчаянные, особенно в Аккре. В браке нельзя зевать.

– Да, тетушка, – ответила я.

– Знаю, ты нас не подведешь. На самом деле я даже не переживаю, – весело сказала она.

– Да, тетушка.

В пятницу, накануне приезда Эли, я отпросилась с занятий и провела весь день за уборкой и готовкой, отправив Менсу сперва на рынок, а потом еще и в супермаркет – решила забить холодильник под завязку. Я решила приготовить на выходные три блюда: суп из бамии с акпле, традиционный легкий суп[25] с фуфу, а также рагу из ямса и красной рыбы. Основную работу я проделала в пятницу, а остальное нужно было готовить непосредственно перед подачей на стол. Маме не понравилось бы, что я собираюсь кормить мужа разогретой едой, но Эли не сказал, во сколько приедет, а мне не хотелось его томить – вдруг он будет голодным? Приготовив все, я поспешила в салон красоты, чтобы вымыть и уложить волосы, и согласилась на уговоры мастеров сделать маникюр, а потом и педикюр. Окунаясь позже вечером в ванну, я чувствовала себя вымотанной, но довольной.

Эли приехал примерно к шести вечера, когда я дремала на диване с книгой на коленях. На нем были бежевые бриджи и рубашка поло. Мы обнялись у порога, затем он устроился на диване, положив телефоны и ключи на кофейный столик. Я принесла воды и спросила, какое блюдо ему подать. Он выбрал рагу из ямса, поскольку не хотел вечером есть тяжелую пищу, и включил телевизор. Почистив ямс, я сполоснула руки в соленой воде, чтобы успокоить образовавшуюся красноту и зуд.

– Надо было мне сказать, я бы почистил, – упрекнул меня Эли, заметив сыпь, когда я накладывала рагу, затем взял мою руку, оглядел и спросил, есть ли у меня успокаивающий бальзам. Я уверила его, что сыпь скоро сама пройдет. Он похвалил мою готовку, а тот факт, что он дважды попросил добавки, не оставлял сомнений в его искренности. После ужина Эли помог мне убрать со стола, однако к раковине я его не подпустила.

– Прошу, иди посмотри телевизор, – велела я мужу, который стоял с кухонным полотенцем в руке, готовый вытирать вымытую посуду. Он согласился сесть только после того, как получил фруктовый салат на десерт. Спешно прибравшись на кухне, я присоединилась к нему перед телевизором. Шел репортаж из неизвестной страны, журналистка в шлеме и бронежилете громко рассказывала о вооруженном наступлении, прижимая палец к уху, в то время как за ее спиной темное небо окрашивали вспышки. Эли вздохнул и переключил канал.

– Ты почему так далеко? – игривым тоном спросил он; его глаза лениво меня изучали.

– Прости, – пробормотала я и пересела с кресла к нему на диван.

Наши руки соприкасались, и я уловила его запах – не похожий ни на один из известных мне одеколонов или мыло, но такой освежающий и приятный, что захотелось положить голову ему на плечо.

– Я поручил Джоанне заняться бланками – она свяжется с тобой на следующей неделе, – сказал он.

– Джоанне?

– Моей помощнице, насчет паспорта.

– Ах да, спасибо. – Смутившись, я слегка отодвинулась от него, надеясь, что он не заметил, как на меня влияет его близость.

– Пойду в душ, – сообщил он, резко вставая.

Я тоже поднялась, удивленная. Не дожидаясь моего ответа, он схватил свои телефоны и исчез в коридоре. Хлопнула дверь спальни. Я стояла как вкопанная, мысли в голове смешались. Он собирался принять душ! В моей ванной! Значит, он останется ночевать? Боже, наконец-то! Только… он же не принес с собой сменную одежду… Неужели после душа сразу уйдет? Или вещи остались в машине? Нет, бессмыслица какая-то.

И что мне делать? Последовать за ним в спальню, в ванную? Хотя зачем? Таскать ему тазы с водой не надо – там есть все необходимое. Догадается ли он заглянуть в корзину за дверью в поисках чистых полотенец? Или воспользуется моими, висящими на крючке? Я бы не возражала. Может, пойти и подождать его в спальне? Точно! Ох, только я вся вспотела, пока варила ямс. А! Ведь в комнате для гостей есть другая ванная.

Я кинулась в бывшую мамину ванную, схватила полотенце и, смочив под краном, начала вытираться под платьем: под мышками, а затем и между ног. Рука замерла. Почему я не додумалась побриться? Разве можно предстать перед мужем в таком виде? Швырнув полотенце в раковину, я принялась лихорадочно искать бритву или ножницы. В шкафчике за зеркалом оказалось пусто; в корзинке за дверью – тоже ничего. Я обшарила ящички и шкаф в спальне – везде шаром покати. Мама увезла с собой все!

Когда я наконец вошла в свою комнату, Эли уже сидел в ногах кровати с полотенцем, обернутым вокруг талии. Он улыбнулся и похлопал по покрывалу рядом с собой, я робко присела.

– Все хорошо? – спросил он.

– Да.

– Ты не против, если я останусь?

– Нет.

Как еще мне ответить? Мой муж сидел на моей кровати почти голый. Он не вытерся как следует, и в волосах на груди виднелись капельки воды. Аромат моего мыла с розой смешивался с его собственным запахом.

Эли прервал мое разглядывание поцелуем, который начался с губ, затем перешел на платье и к животу. Когда он опустился еще ниже, я вскочила с кровати, при этом случайно стукнув Эли коленом по голове.

– Прости, прости! – в ужасе залопотала я.

– Что-то не так? – обеспокоенно спросил он, вставая передо мной и потирая ушибленный лоб.

– Ничего! – выпалила я, затем добавила: – Давай выключим свет?

– Хорошо, – неохотно согласился он и проследил за тем, как я подскочила к прикроватной тумбочке и щелкнула выключателем лампы. Комната погрузилась во тьму. Я продолжала стоять на месте, обдумывая следующий шаг.

Вскоре я почувствовала за спиной его – и вот он уже расстегивал молнию на моем платье. Я не двигалась, пока он медленно меня раздевал, касаясь нежно, лаская. Несмотря на кондиционер, работавший на полную мощность, стоя перед ним совершенно обнаженная, я вся горела, как от лихорадки. Он начал меня целовать, руки скользили по моей коже, по соскам, животу и тому месту между ног, от прикосновения к которому мысли смешались и все вокруг перестало существовать. Я позабыла и о лишних волосах, и о не принятом заранее душе. И только многим позже – после того, как я рухнула на его влажную грудь, после того, как он вошел в меня и заставил стонать так громко, что, наверное, проснулись все соседи; после того, как он шептал мое имя, ритмично двигаясь, с полузакрытыми глазами и прерывистым дыханием, только после всего этого я задалась вопросом, не разочарован ли он тем, что его жена оказалась не девственницей.

Глава седьмая

Меня разбудил аппетитный аромат жареных сосисок. Работал кондиционер, в комнате было свежо, а я лежала под покрывалом совершенно голая. И одна. Я вскочила так быстро, что закружилась голова. Постояв несколько мгновений, натянула на себя вчерашнее платье, валявшееся на полу, и вышла из комнаты.

Эли на кухне взбивал яйца в миске. В одних боксерах.

– Доброе утро, – поздоровался он с широкой улыбкой.

– Доброе утро.

– Завтрак почти готов.

Подойдя к нему, я взяла из сковородки лопаточку.

– Прошу, давай я закончу, – пробормотала я, едва открывая рот, – и почему мне не пришло в голову сперва почистить зубы? Эли же явно успел принять душ.

– Ничего, я справлюсь. – Он потянулся за лопаточкой.

Кухонные часы показывали одиннадцать. Я проспала почти все утро! Как такое могло произойти? Бедняге пришлось самому готовить себе завтрак. А ведь он впервые остался на ночь. В самый первый раз! Слава богу, хотя бы мама не видела моего позора. Я представила, как она, сурово сдвинув брови, помахивает указательным пальцем перед моим носом и возмущается: «Разве женщина может спать, пока ее муж готовит?» Нет, ни в коем случае нельзя ей об этом рассказывать. Хотя справедливости ради стоит заметить, что Эли разбудил меня своими поцелуями поздно ночью и потом еще рано утром – мне пришлось заглушать стоны подушкой.

Теперь он осторожно вытащил лопаточку из моего цепкого захвата и подтолкнул меня к столу.

– Присядь, скоро будет готово.

– Позволь мне… – не сдавалась я.

Однако он решительно покачал головой, продолжая ласково улыбаться.

Признав свое поражение, я направилась в спальню, чтобы почистить зубы и искупаться.

– Долго не задерживайся, а то остынет! – крикнул Эли мне вслед.

Казалось, мой поздний подъем нисколько его не рассердил. Хорошо. Тем не менее нельзя допустить повторения подобного. В памяти всплыл разговор с тетушкой: множество женщин готовы оторвать такого мужчину с руками и ногами, и не стоит провоцировать его на поиски. И еще не стоит давать ему повод считать меня развращенной – сексуально озабоченной особой.

Я тщательно растирала себя мочалкой, словно в наказание за ночные выходки: за то, как громко стонала, извивалась, хваталась за него. Зачем? Почему? Прежде я спала лишь с двумя мужчинами, но никогда мне не хотелось вести себя подобным образом. А вчера я даже укусила Эли за плечо! Он не выглядел недовольным – напротив, убирал мою руку ото рта, когда я пыталась заглушить вскрики. Но кто знает, что на самом деле скрывается за его улыбками?

За завтраком я сидела напряженная. Он все еще расхаживал в одних трусах, а позже спросил, как я себя чувствую. Поняв истинный смысл вопроса, я смутилась и уронила взгляд в на удивление вкусный омлет – не хуже, чем получился бы у меня.

– Как ты? – повторил Эли.

Я вдруг осознала, что у меня появился шанс оправдать свой поздний подъем.

– Нормально, только… вот тут побаливает. – Я обвела ладонью область внизу живота.

Его брови сошлись на переносице, и, прежде чем я осознала, что происходит, он опустился передо мной на колени.

– Мне так жаль! Надо было принести тебе завтрак в постель. Прости. Прошлой ночью я действительно переусердствовал. Ты принимала обезболивающее?

Его рука зависла над моим животом, словно передавая целительную энергию. Я кивнула, хотя ничего не принимала.

– Давай перейдем в гостиную. Приляжешь в кресло.

Он поднялся, взял наши тарелки и унес в соседнюю комнату. Конечно, не так уж я и мучилась: лишь испытывала легкий дискомфорт, поскольку после расставания с бывшим парнем-идиотом уже почти год ни с кем не спала. А прошлой ночью мне было так хорошо, что дискомфорт не имел ни малейшего значения. Я уже с нетерпением ждала вечера.

Пока Эли смотрел новости, я ушла в спальню и позвонила маме. Она ответила после первого же гудка.

– Да?

Я сообщила, что Эли у меня ночевал и теперь смотрит телевизор в гостиной.

– Хвала Господу, – выдохнула мама и наверняка заулыбалась. – Он спал в твоей комнате?

– Да, ма.

– Вместе с тобой?

– Да, мы спали вместе, – раздраженно ответила я. Мы с мамой раньше не затрагивали тему сексуальных отношений. Она всегда делала вид, будто их в моей жизни не было и никогда не будет, а теперь не могла спросить напрямую, что произошла между нами с Эли.

– Прям вместе?

– Да, вместе, вместе. Мы занимались этим, – пробормотала я, умирая от желания закрыть тему.

– Хорошо, очень хорошо. Сообщу тетушке.

– Ма, ну зачем?

– В каком смысле «зачем»? Тетушка должна знать.

Я упала на кровать. Теперь все Ганьо будут обсуждать то, чем я занималась в своей спальне, и мне аплодировать. Может статься, позже заявится Ричард, похлопает меня по плечу и поздравит с тем, что удалось затащить его брата в постель.

Эли ушел после завтрака и, к моей радости, вернулся вечером с дорожной сумкой, в которой оказались туалетные принадлежности и сменная одежда. Встретив его у порога, я предложила отнести сумку в спальню, на что получила отказ. Также он принес еду: рис со свининой, курицу с картошкой фри, акпле и рыбу – все в алюминиевых контейнерах, в какие рестораны кладут еду навынос.

– На ужин, – сказал он, ставя на кухонный стол два пластиковых пакета.

– Спасибо, но у нас полно еды, – заметила я разочарованно. Он упорно лишал меня возможности стать наконец его женщиной, стать его женой: то сам убирал со стола, то вызывался помыть посуду, то завтрак готовил – что дальше, будет стирать за мной, полы мыть? Не так положено вести быт в семьях.

– Тебе нужно отдохнуть. – Эли положил руку мне на живот, и я задрожала от его прикосновения. – Как самочувствие? – спросил он, неверно истолковав мою реакцию.

– Лучше.

– Хорошо. Еще я купил тебе грелку.

Подумать только, он привез мне грелку! Вот до чего доводит ложь. Позже мне пришлось лежать в постели, как больной, и без нужды греть живот. К сожалению, в ту ночь мы только обнимались. Он ничего не предпринимал, сколько бы я ни прижималась к нему задом. Можно было стараться усерднее, но тогда мои желания стали бы слишком очевидными. Я заснула с недовольной гримасой на лице.

За последующие несколько недель мы с Эли завели определенный распорядок. Я просыпалась рано и готовила завтрак, пока он принимал душ. Мы вместе ели, затем он уезжал на работу, а я – в школу. Обычно я возвращалась домой раньше его и готовила ужин, который мы съедали перед телевизором. Потом мы немного болтали – о работе, о школе или о каких-то интересных событиях в стране и мире. Затем он вновь переключался на дела: что-то читал, утверждал проекты, писал электронные письма, иногда уходил в другую спальню, чтобы поговорить по телефону. Перед сном мы купались, порой вместе. По выходным куда-нибудь ездили. В первый раз он повел меня на музыкальное шоу в театре, а затем на вечер джаза в клубе.

– Придут мои друзья, – сказал он накануне похода в клуб.

– Какие?

– В основном люди, с которыми я познакомился по работе. А еще Фред с Сесилией.

Позже я спросила у Мавуси, что мне надеть, желая произвести хорошее впечатление на его друзей, брата и невестку.

– Что-нибудь красивое, стильное.

– Например?

– Платье и туфли на высоких каблуках. Только не с африканскими узорами, и не надевай джинсы. В некоторые из этих пафосных клубов в джинсах не пускают.

– Все мои красивые платья с африканскими узорами.

– Как насчет того серебристого, короткого, которое ты надевала на новогоднюю вечеринку в прошлом году? Ты брала его с собой? Всем оно очень нравилось, разве не помнишь?

То платье было без бретелек, доставало до середины бедра и настолько обтягивало, что не позволяло нормально поесть. Оно действительно на всех произвело впечатление, на кое-кого вообще особенное – одна парочка даже разругалась, поскольку девушке не понравились взгляды, которые бросал на меня ее парень.

– Оно слишком короткое и обтягивающее.

– Зато соблазнительное. Надень его с черными туфлями на ремешках, которые на шпильках. Эли с ума сойдет.

– Он уже без ума от меня, – гордо заявила я.

– Ну, ты же не хочешь потерять его интерес.

Я примерила платье, пока Эли купался, и оно обтягивало фигуру не меньше, чем прежде. Оставалось лишь почистить туфли, вымыть и уложить волосы, и я буду готова.

Когда я вышла в гостиную, Эли не мог оторвать от меня взгляда. На нем были рубашка, джинсы и замшевые мокасины – все черное, только пиджак синий.

Я смущенно спросила, нравится ли ему мой наряд.

– Выглядишь потрясающе.

Он обнял меня и впился в губы поцелуем. Мне потом пришлось заново нанести помаду.

Мы поехали на незнакомом «Мерседесе» того же цвета, что и мое платье. Клуб находился в Осу, в оживленном коммерческом районе центра. Несмотря на поздний час, улица была переполнена, словно в полдень. Всюду сновали гуляки, превратив дорогу в пешеходную зону и мешая движению автомобилей. Пришлось припарковаться в нескольких кварталах от клуба на стоянке банка, и Эли сунул охраннику денег, чтобы тот присмотрел за машиной. Я шла, опершись на Эли, так как мои туфли не предназначались для ходьбы – уже через несколько минут начинали болеть лодыжки и дрожать колени. Перед клубом выстроилась длинная очередь. К счастью, вышибала знал Эли и нас сразу впустил. Тусклое помещение было забито под завязку. Мы прошли к столику, за которым сидела наша компания, – все встали и заговорили одновременно, даже Фред.

– Эли! Рад тебя видеть, дружище!

– Ты таки добрался!

– С прибытием, начальник!

– Как всегда, красавчик!

– Эли, Эли!

Каждый счел своим долгом пожать ему руку, а затем и мою.

– Моя жена, Афи, – представил меня Эли тем, с кем я еще не встречалась.

– Приятно познакомиться.

– Рад встрече!

Помимо Фреда и Сесилии за столом находились еще две пары. Первая на вид лет тридцати: мужчина, как Эли, пришел в пиджаке, а женщина – в белой шелковой блузке с серебряным ожерельем, волосы собраны сзади в пучок. Рядом с ними сидела ливанская пара, мужчина в льняной рубашке, а женщина в черном платье без всяких украшений. Фред тоже надел пиджак, а Сесилия – элегантное платье, похожее на работы Сары, с африканским узором. Никто не пришел в сверкающем серебристом наряде, облегающем, как вторая кожа, и норовящем уползти наверх при малейшем движении. Я придвинулась ближе к столику в попытке скрыть голые бедра и покосилась на Эли – интересно, заметил ли он разницу между мной и другими женщинами? Однако он увлеченно беседовал с первой парой.

Сидящая рядом Сесилия обняла меня.

– Наконец-то мы встретились!

– Как поживаешь, Афи? – спросил Фред. Вряд ли я когда-нибудь смогу полностью расслабиться в присутствии старшего брата мужа.

– Хорошо, спасибо.

– Эли говорил, что ты учишься на модельера, – сказала Сесилия.

– Верно. – Я отвечала односложно, боясь ляпнуть что-то не то.

– И как тебе учеба?

– Очень нравится. Я работаю с Сарой в Дзорвулу.

– Да, я знаю Сару: моя портниха скопировала это платье у нее. – Сесилия рассмеялась. – Умоляю, только ей не говори.

– О нет, я не…

Меня прервал Эли, коснувшись руки, и я повернулась к нему.

– Что будешь пить? – спросил он.

– Можно колу?

– Просто колу? Брось, ты пришла в клуб вместе со мной и будешь пить одну колу?

– Попробуй космо, как у меня, – предложила Сесилия.

– Или ты не пьешь алкоголь? – спросил Эли тихо, чтобы другие не услышали.

– Пью, но не крепкий.

– Хорошо. Тогда попробуй «Космополитен». Если не понравится, возьмем что-нибудь другое.

Когда Эли заказал напитки, заиграла живая музыка, и разговор за столиком стих. Даже ничего не зная о джазе, я понимала, что группа очень хороша. Еще до окончания первой композиции принесли напитки, а к четвертой я уже допила свой бокал. Почему я не пробовала «Космополитен» в Хо? Ведь вкусно!

– Понравился? – спросил Эли, заметив мой пустой бокал. Кивнув, я пьяно захихикала. Он улыбнулся и легонько меня поцеловал – прямо там, на глазах у своих важных друзей, брата и невестки. Я положила голову ему на плечо, а он меня приобнял, прежде чем заказать нам еще напитки: джин с тоником себе, а мне – «Красный харматан».

– Он лучше «Космополитена», – пообещал Эли, увидев мой разочарованный взгляд.

И не соврал. «Красный харматан» отдавал фруктами, а алкоголь почти не чувствовался, хотя я опьянела, не успев допить стакан. Вновь положив голову на плечо Эли, я переплела наши пальцы и растворилась в мелодии саксофона и баса: группа играла словно лишь для нас двоих.

Позже я еще немного поболтала с двумя другими парами и с Сесилией, которая показала на телефоне фотографии дочерей и развлекла рассказами о своих путешествиях. Они недавно вернулись из сафари в Ботсване, где буквально влюбились в пустыню. Подобные пейзажи меня никогда особенно не привлекали, однако после ее слов захотелось туда съездить.

Группа вернулась с перерыва, и Эли заказал для меня еще один «Красный харматан». Когда я его допила, мы уехали: утром Эли предстоял перелет на север страны, в Тамале, где братья строили фабрику по переработке масла ши.

Поездка домой прошла так спокойно, что я задремала и проснулась уже у дома.

– Сможешь дойти сама? – спросил Эли.

Кивнув, я сняла туфли и передала ему вместе с сумочкой. Он держал меня за руку всю дорогу до квартиры и отпустил, только когда я плюхнулась на диван.

– Хорошо провела время?

– Да, но лучше бы ты посоветовал мне надеть другое платье, – пробормотала я; язык заплетался.

– А что не так с этим? – Эли встал передо мной и с улыбкой окинул взглядом.

– Что не так?

– Да, что с ним не так? – Он навис надо мной, встав на колени по бокам от меня.

– Разве ты не видел наряды других женщин? – спросила я, хихикая: его дыхание щекотало мне шею.

– Какое мне дело до нарядов других? Меня волнует только твой, – прошептал он, покусывая мою шею.

– У меня платье слишком обтягивающее, слишком открытое.

– Оно идеальное. Как и ты.

Эли потянул края платья наверх.

В следующую пятницу мы отправились в популярный клуб «Баобаб», на этот раз только в компании Фреда и Сесилии. Там работал диджей, а танцпол, по сути обосновавшийся на тротуаре перед входом, заполонили иностранцы, танцующие на своей волне. Я оделась подходящим образом. Решительно настроенная избежать фиаско с серебристым платьем, что бы там ни говорил Эли, я заранее походила по магазинам вместе с одной из девушек из школы и прикупила несколько нарядов для вылазок в свет. Поэтому в «Баобаб» я надела узкие джинсы и топик, демонстрирующий тонкую полоску живота.

– Мне нравится, – прокомментировал Эли, увидев меня.

Не ему одному мой наряд пришелся по душе. Муж придвинул свой стул поближе к моему, когда заметил, с каким интересом на меня таращится группа парней неподалеку. Мы сидели вокруг металлических бочек, выступающих в качестве столиков. Сейчас я уже знала, что заказать, и меньше нервничала, разговаривая с Сесилией.

После «Баобаба» мы отправились в другой клуб. Туда нас тоже пропустили без очереди, поздоровавшись с Эли по имени. Едва мы заняли места в отгороженной кабинке, как Фред и Сесилия улизнули на танцплощадку. Эли вопросительно повернулся ко мне, приглашая потанцевать. Я сомневалась, однако он взял меня за руку, и пришлось последовать за ним. Он танцевал не так, как молодые парни, с которыми я встречалась прежде: не знал современных движений или азонто[26]. В основном он просто прижимал меня к себе, даже во время активных мелодий, а отстраняясь, исполнял некоторые элементы стиля хайлайф[27]. С наших лиц ни на мгновение не сходили улыбки, даже когда мы вернулись домой. Мы были счастливы вместе.

На следующий день мы пошли на обед к Фреду. Благодаря их дружелюбию я чувствовала себя как дома, однако разговоры за столом крутились только вокруг политики. Сесилия подумывала о том, чтобы вернуться в правительство, поскольку их дочери уже подросли. Она хотела стать членом парламента от нашего округа в Хо и планировала начать кампанию как раз к следующим выборам.

– Ты когда-нибудь думала о политике? – спросил меня Фред.

– Никогда. Это не мое.

Он рассмеялся.

– Сесилия так же говорила, а теперь взгляни на нее.

– Погоди пару лет, – сказал Эли, улыбаясь.

Разговор затянулся, и обед плавно перешел в ужин. Новые родственники заставили меня пообещать, что я навещу их в ближайшее время – с Эли или без него.

На следующей неделе в гости приехала Мавуси, и мы отлично провели время. Сара согласилась сократить мне рабочий день, и я повела сестру по всем тем местам, куда меня водили Йайа и Эли. Мы побывали в кинотеатре, поели в «Красном оазисе» и погуляли по торговому центру.

– Скорее бы закончить университет и устроиться на работу, тогда я смогу все это себе позволить, – вздохнула Мавуси.

Мы сидели в недавно открывшемся баре, куда требовалось записываться заранее, а цены были такими, словно деньги под ногами валяются. Некоторые блюда в меню стоили больше, чем мама зарабатывала за месяц.

– Ты уже пробовала что-нибудь подыскать?

– В этой стране вакансий нет. Нужно иметь связи, и даже с ними не факт, что найдется хорошее место. Одна моя подруга в прошлом году устроилась в рекламное агентство на Хай-стрит, и почти половина зарплаты уходит на дорогу, представляешь? На тротро и такси! Ужас просто. Мне такое не годится, Йао тоже. Нам надо на свадьбу копить.

– Сперва работу найди, а потом о свадьбе думай. Надеюсь, ты не строишь грандиозных планов?

– Грандиозных? Я-то? Я тебя умоляю! Нет, мы хотим небольшую свадьбу, но миленькую, стильную. Придется раскошелиться, конечно, только не слишком. Я не собираюсь залезать в долги ради одной гулянки.

– Все равно сперва надо найти работу.

– Сама знаю.

Каждый день мы ходили в разные места, вечером к нам почти всегда присоединялся Эли, а в пятницу он повел нас в кальянную, расположенную на крыше здания, где научил правильно вдыхать пар и выпускать его в виде нежного облачка. От трубки меня оторвал лишь приступ кашля. Мавуси весь вечер хихикала – она пьянела даже быстрее, чем я.

Сперва сестра стеснялась в присутствии Эли, однако на третий день уже с ним чокалась и присоединялась к нашим разговорам после ужина, раздавая Эли советы по рекламе, к которым тот, казалось, прислушивался. В вечер перед отъездом она попросила его помочь с устройством на работу, и он пообещал подыскать ей место.

– Тебе так повезло, – сказала она мне, когда Эли ушел в спальню, чтобы поговорить по телефону.

– Знаю, – усмехнулась я.

– Прямо как в сказке.

– В сказке? Серьезно? – У сестры была слишком романтичная натура.

– Ну, почти. Он упоминал о переезде?

– Нет, но наверняка скоро заговорит.

Я дала Мавуси денег и вместе с Менсой проводила на станцию – она хотела провести несколько недель в Хо, прежде чем отправиться на учебу в Кот-д’Ивуар. Мы дождались, когда ее автобус заполнится, и только тогда уехали. Буквально сразу же я начала скучать по сестре.

Следующие выходные мы с Эли провели в отеле с видом на поле для гольфа, а еще через неделю отправились на премиальный курорт на берегу реки в Кпонге. Я познакомилась с другими друзьями мужа, Крисом и Аде, его деловыми партнерами из Нигерии. Очевидно, он уже рассказал им обо мне, так как их нисколько не удивило мое появление. Они отнеслись ко мне весьма дружелюбно, особенно Аде, который в шутку заметил, что я слишком красива для Эли, и спросил, почему он не предупредил, что женат на Мисс Гана.

После небольшой светской беседы они отправили меня к своим женам, отдыхающим у реки: кожа блестела от спрея против комаров, а в глазах сверкали любопытные искорки. Жену Криса звали Эмефа, а жену Аде – Вимбай. Во внешности обеих женщин сразу бросались в глаза особенности, свойственные богачам, к которым я успела привыкнуть: шелковистые волосы, идеально изогнутые брови, кожа без единого изъяна, французский маникюр, золотые украшения и настоящие бусы – не китайские подделки, – большие кожаные сумки с логотипами крупных брендов, солнцезащитные очки с золотым тиснением на дужках и стильные платья. На английском женщины говорили так, что человек, никогда не бывавший в Британии, вроде меня, мог легко принять их за британцев. Как и мужья, они отнеслись ко мне дружелюбно, однако не скрывали любопытства, выспрашивая о нас с Эли. Я пыталась рассказать ровно столько, сколько требуют приличия.

– Как тебе семейная жизнь? – спросила Вимбай, когда мы лежали на шезлонгах, я – посередине.

– Хорошо, мне все нравится.

– Славно. Ты часто видишь Эликема? Он очень занятой, да? Повсюду какие-то дела, – сказала Эмефа.

– Не слишком занятой, я вижу его часто.

– Что ж, хорошо. Значит, ничто не отвлекает его от тебя? – не сдавалась ее подруга.

– Да нет.

– Правда? Он полностью в твоем распоряжении?

– Да, – ответила я и быстро поднялась: видимо, эти дамочки не отстанут, пока не вытянут из меня хоть какую-то информацию о либерийке. Пора делать ноги.

– В чем дело? – Вимбай выпрямилась и приподняла очки, чтобы взглянуть на меня.

– Мне нужно позвонить, а телефон в комнате, – солгала я.

– А, ладно. Мы посидим тут еще часок, а потом пойдем в бассейн. Присоединяйся, когда закончишь, – сказала Эмефа.

Кивнув, я зашагала по направлению к нашему коттеджу, однако, скрывшись из виду, повернула к ресторану, чтобы угостить себя десертом. Купив два шарика шоколадного мороженого, я поднялась на террасу, откуда открывался вид на реку Вольта. Там стояли удобные стулья и низкие столики, а вокруг каждого столика были высажены зеленые и желтые живые изгороди, образующие уединенные кабинки. Даже если Эмефа и Вимбай решат заглянуть в ресторан, меня они не увидят. Устроившись за одним из столиков, я вытащила шпионский роман из сумки, которую недавно сшила из остатков ситца.

Примерно через полчаса до меня донесся голос Эли. На мгновение показалось, он обращается ко мне, но я быстро поняла, что он разговаривает с Аде и Крисом в соседнем закутке. Зачитавшись, я и не заметила, как они пришли. Мужчины оживленно обсуждали какие-то облигации, выпущенные банком Ганы, поэтому я решила подождать окончания разговора, прежде чем дать о себе знать. Аде пересказывал беседу с управляющим банка, когда его прервал Крис, сообщив новость, которая только что высветилась на телефоне, о продаже одной из местных авиакомпаний.

– Я летал с ними в Тамале две недели назад, – сказал Эли.

– Правда? И как прошел полет? – спросил Крис.

– Нормально. Только оборудование у них допотопное. Даже не знаю, кому они продадут такое старье.

– Ты с женой летал?

– С какой из двух? – спросил Аде и расхохотался. Однако друзья не поддержали его веселья.

– Кстати, как ты справляешься с Афи и Муной? – полюбопытствовал Крис.

Я закрыла книгу и положила на стол рядом с сумкой.

Эли тяжело вздохнул.

– С трудом, приятель.

– Мама по-прежнему тебя пилит?

– Разве она хоть когда-нибудь перестает? Но сейчас не только мамины желания важны, понимаете?

– Так теперь ты хочешь быть с ней, с Афи? – спросил Аде.

– Иначе стал бы я ее сюда привозить? – В голосе Эли проскальзывало раздражение.

– А с Муной? – продолжал его друг, ничуть не смутившись.

В ответ Эли лишь вздохнул.

– Лучше тебе выбрать одну из них хотя бы для собственного спокойствия. Видел бы ты, как мучился мой отец, пытаясь содержать два дома и ублажать двух женщин. Врагу бы не пожелал, – сказал Крис.

– Ну, твой отец и Эли – совершенно разные люди, нечего их сравнивать, – возразил Аде. – Приятель, ты не обязан выбирать: мужчина не создан для одной женщины. Ты – лев, тебе нужен целый прайд!

– Дружище, хватит уже, – одернул его Крис.

– Я со всем разберусь, – отрезал Эли, заканчивая препирательства друзей, и перевел разговор на продажу авиакомпании.

Я приросла к стулу – теперь никак нельзя высовываться – и даже не стала открывать книгу, боясь привлечь к себе внимание шелестом страниц. Дважды ко мне подходил официант, спрашивая, что мне принести, я оба раза покачала головой с хмурым видом, вызвав у него недовольство. Когда примерно через час Эли с друзьями ушли, я выдохнула с облегчением.

Позже в нашем коттедже меня мучили мысли о том, как обсудить эту тему с Эли. Признаться, что я слышала их разговор? А вдруг он решит, что я за ним слежу?

– Я хорошо провела время с Эмефой и Вимбай, – сказала я ему, когда мы легли спать.

– Здорово. Они славные. Кстати, после обеда они тебя искали, чтобы пригласить к ним в бассейн.

– Правда? Ну, я решила почитать.

– Ясно. Интересная книга?

– Да. Знаешь, они задавали много вопросов о нас… о нашей ситуации.

– Они безобидные, – отмахнулся Эли, покусывая мочку моего уха. Его рука ласкала мой живот.

– Они с ней дружат?

Он замер.

– Неважно.

– Но…

– Разве мы не вместе? – Эли отстранился и встал рядом с кроватью. Впервые он повысил на меня голос; впервые смотрел на меня сурово, злобно прищурившись.

– Эли… – начала я, но он кинулся к гостиной зоне, отделенной от спальни мраморной ванной. Я последовала за ним, голая. Он налил себе бренди из мини-бара.

– Прости, – прошептала я.

Он бросил на меня короткий взгляд. Его лицо было таким напряженным, что походило на деревянную маску.

– Эли, прости, – умоляющим голосом проговорила я, боясь потерять все, чего добилась за прошедшие недели. Что я скажу маме? Что скажу тетушке? А самое главное, как смогу вернуться к жизни без него? Я встала на цыпочки и поцеловала его напряженную шею, линию подбородка, а затем и губы, ощущая горечь напитка. Он не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул меня. Поглаживая его лицо одной рукой, другую я засунула ему в боксеры. Он резко вдохнул, губы расслабились. Я опустилась на колени, а когда вновь заглянула ему в глаза, в них не было и следа злости.

Глава восьмая

Поведение Эли в тот вечер развеяло всякие сомнения о том, что мне запрещено даже думать о либерийке: мне требовалось целиком и полностью игнорировать ее существование. Изредка у него вырывались упоминания об Айви: любимая еда девочки, как она плакала по ночам, как прижималась к нему в кровати. Однако за этими упоминаниями следовала напряженная тишина, окрашенная сожалением, а его лицо выражало недовольство. Недосказанность кружила по квартире, как комар, жужжащий в темной комнате и не дающий своей будущей жертве покоя. Я поведала о случившемся Мавуси, и ее тоже обеспокоила стратегия Эли при мне притворяться, будто другой женщины не существует, но при этом обсуждать ее с друзьями. Меня также тревожило, что я до сих пор жила в квартире; что в конце недели он уезжал с дорожной сумкой, набитой грязной одеждой, а вечером возвращался со свежей.

– Что происходит? – спросила я маму, надеясь на разъяснения от Ганьо. Однако ей тоже ничего не говорили.

– Просто ухаживай за ним – именно таким способом ты попадешь в его дом. Изо всех сил старайся ему угодить, и все будет хорошо.

Из груди вырвался тяжкий вздох – я и так из кожи вон лезла: готовила его любимые блюда, даже когда для этого приходилось пораньше покидать школу; идеально рассчитывала время приготовления, чтобы к возвращению мужа стол был накрыт; стирала, крахмалила и гладила его одежду, а по вечерам, когда он просматривал документы с работы, я маячила неподалеку, готовая исполнить малейший каприз.

– Мне ничего не надо, – обычно говорил он, не отрывая глаз от бумажек, – не переживай, отдохни.

Но как тут отдыхать, когда отдых мог стоить мне брака, стоить мужа. Нет уж, не до отдыха! Пока Эли работал, я занимала себя просмотром телевизора или чтением романов, а как только он закрывал ноутбук и убирал документы, тут же вскакивала и следовала за ним в спальню. В постельных делах по-прежнему присутствовала некоторая неловкость. Я опасалась проявлять излишний энтузиазм, однако мое удовольствие его радовало и нисколько не беспокоило. Поэтому я все же не сдерживалась и надеялась, что мне это не аукнется.

Только в отношении той женщины я сдерживалась и не упоминала о ней в присутствии Эли. Однажды, провожая к лифту Ричарда, я спросила о либерийке. Он завез Эли кое-какие документы, и я воспользовалась редкой возможностью поговорить с ним наедине.

– Она даже не в Гане, – сказал он. На нем опять была рубашка настолько тесная, что оставалось удивляться, как еще рукава не перекрыли ему кровообращение.

– И когда я перееду в его дом?

– Ах, но ведь это тоже его дом! – Ричард натянуто рассмеялся.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Афи, такие дела требуют времени. К чему спешка? Разве ты здесь не счастлива?

Что за странный вопрос? Я – замужняя женщина, которую не пускают в дом супруга.

– Но… – начала я, однако тут открылись двери лифта, и Ричард поспешил зайти внутрь.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал он напоследок.

Когда двери закрылись, у меня в глазах стояли слезы. Развернувшись, я вдруг увидела Эвелин, стоящую за приоткрытой дверью своей квартиры – в мини-платье, похожем на сорочку.

– Ты подслушивала? – рявкнула я.

– Подслушивала? Брось, дорогая, дверь была открыта до вашего выхода.

– И ты не посчитала нужным ее закрыть?

Она рассмеялась.

– Афи, я не хочу с тобой ссориться, так что, прошу, не вымещай на мне раздражение.

Стиснув челюсти, я отвернулась, пытаясь взять себя в руки.

– Муна уехала в отпуск, вот почему он здесь, – внезапно сказала Эвелин.

Я резко обернулась: улыбка исчезла с ее лица, теперь она походила на человека, которому приходится сообщать плохую весть.

– В отпуск? – прошептала я, едва дыша.

– Да, и скоро вернется, – кивнула Эвелин. – Они не хотят тебе говорить: не хотят признавать, что не сумели от нее избавиться. Пусть он теперь и живет здесь, не обманывайся, полагая, будто он бросил Муну. Попробуй скажи, что хочешь переехать в его дом, послушай, что он ответит.

Глубоко вдохнув, я задержала дыхание, чтобы не разрыдаться. Несомненно, она говорила правду: разговор Эли с друзья на реке подтверждал ее слова. Стоя там перед Эвелин, я вдруг почувствовала себя такой жалкой, такой никчемной – деревенской девчонкой, которую привезли в большой город, а она не сумела разобраться в правилах игры местных женщин, в отличие от Эвелин. У нее был Ричард, но, казалось, ее не волновало, сколько внимания он ей уделяет и уделяет ли вообще.

– Эй, ты чего? – Она вышла в коридор. Я опустила голову, скрывая слезы. – Не хочешь зайти?

Я покачала головой.

– Эли дома.

Зачем я вообще утруждала себя объяснениями?

– И что? Подруга, идем ко мне, – настаивала Эвелин.

Я сдалась и последовала за ней – за женщиной, которой не доверяла, но в которой чувствовала потребность.

Мы сели на диван, и она убрала звук телевизора – опять футбольный матч.

– Все устроится, – заверила меня Эвелин.

– Что мне делать? – Я не представляла, как еще мне показать Эли, что ему достаточно меня одной, что либерийка его недостойна.

Ее взгляд пробежался по комнате, пока она размышляла над ответом.

– Ну, по-моему, тебе нужно с ним поговорить. Знаешь, вот так прямо, без обиняков.

– Я пробовала, но он разозлился.

– Попробуй еще: ты имеешь право знать. Кроме того, в отношениях не всегда счастье да веселье – иногда в нем гнев и боль. Не отступай.

Я посмотрела на нее через пелену слез. Ей-то легко советовать. Ей-то терять нечего. Ричард для нее был просто парнем, которого она без проблем заменит. А я? Где я найду другого мужа, такого, как Эликем Ганьо?

– Афи, нельзя бояться мужа. Если ты не можешь поделиться своими страхами с ним, то с кем тогда сможешь? Ты его жена! Попроси его объяснить, что происходит между ним и той женщиной.

– Он меня ждет. – Я поднялась, хотя Эли все еще работал и наверняка даже не заметил моего отсутствия.

Ее губы дрогнули, словно в попытке что-то сказать; затем она печально покачала головой. Когда я уходила, внутри бурлила смесь эмоций: злость, разочарование, гнев.

В конце концов Эли все же заметил мою молчаливость.

– Что с тобой? – спросил он меня однажды вечером, когда мы смотрели телевизор и жевали кешью.

– Ничего, – соврала я.

– Точно? Выглядишь подавленной.

– Да нет, просто устала.

– Давай я кого-нибудь найму в помощники по хозяйству.

– Не нужно. Просто на этой неделе в школе работы навалом. У Сары скоро показ мод, и все остаются сверхурочно. Ничего, в выходные я наготовила еды на неделю, так что все в порядке.

У Сары действительно намечался показ в Дакаре, и большую часть недели мы подгоняли наряды, но, разумеется, не из-за этого я ходила как в воду опущенная. Судя по нахмуренным бровям Эли, он не вполне поверил в мое объяснение, поэтому я изобразила зевок и удалилась в спальню, прежде чем он продолжит расспросы. Его рука задержалась на моей, не желая отпускать. В тот день я впервые легла спать без него.

В четверг я вернулась с работы и обнаружила ожидающего в вестибюле тогу Пайеса, у его ног лежала хозяйственная клетчатая сумка-баул.

– Тога? – удивленно воскликнула я вместо приветствия.

– Афи, как поживаешь? – спросил он непринужденно, словно его внезапное появление совершенно в порядке вещей. Может, с мамой что-то случилось? Я не созванивалась с ней два дня.

– Как дела дома? – с дрожью в голосе осведомилась я, ожидая плохих новостей.

– Дома все хорошо, все живы-здоровы, передают тебе привет, – жизнерадостно ответил дядя.

– Как мама?

– У Афино все прекрасно. Мы виделись утром у почты.

– Хорошо, слава богу.

– Слава богу.

Какое-то время мы просто пялились друг на друга; на его лице по-прежнему сияла улыбка.

– Так где же твой дом? – наконец спросил он.

– Наверху.

Я взяла его сумку – к счастью, нетяжелую: значит, он ненадолго пожаловал.

– Пайес Коку Текпле, только взгляни на это место! – выдохнул дядя с восторгом, когда открылись двери лифта. Войдя внутрь, он кивнул и улыбнулся своему отражению в зеркале. В то время как мамино восхищение «Королевским двором» меня умиляло, его вызывало раздражение.

В квартире он провел руками по каждой поверхности, даже по белым стенам, словно не верил своим глазам и хотел убедиться в реальности окружающих предметов. Последовав за мной на кухню, дядя заглянул мне через плечо, когда я открыла холодильник, чтобы достать бутылку воды. При всем при этом он комментировал увиденное:

– Это не холодильник, а целый магазин! Все блестит, сияет! Кресло такое мягкое, что я в нем утопаю. Телевизор больше, чем в кинотеатре.

Ну и деревенщина!

Когда мы уселись в гостиной, я снова его поприветствовала.

– Спасибо, доченька.

– Надеюсь, все хорошо, – повторила я, по-прежнему желая узнать причину его приезда.

– Все в полном порядке, не переживай. Я лишь хотел тебя навестить, посмотреть на твой новый дом, провести с тобой немного времени.

– Как вы нашли мой дом?

– Ты ведь говорила мне, где живешь, помнишь? Кроме того, разве я не твой отец? Как можно не знать, где живет твоя дочь?

Я нахмурилась, не в силах припомнить, чтобы упоминала при дяде свой адрес. Впрочем, какая разница? Он уже здесь, а скоро домой вернется Эли. Ну почему тога решил приехать именно сейчас, когда я и так вся как на иголках?

Положив дяде поесть, я отнесла его сумку в комнату для гостей и застелила постель. Едва послышался шум ключа в замочной скважине, я кинулась к входной двери и сообщила Эли о дядином визите, добавив, что гость приехал без предупреждения, хоть и не хотела выставлять его в невыгодном свете: одно дело, когда мы с мамой критикуем тогу, и совсем другое – когда это делают люди вне семьи. Однако Эли, казалось, не возражал. Он поболтал с заискивающим тогой Пайесом, когда тот вышел из ванной без рубашки, словно в собственном доме, а после ужина удалился в спальню, в то время как дядя перещелкивал каналы по телевизору.

– Что вы хотите посмотреть? – спросила я несколько раздраженная, желая присоединиться к Эли, но не оставлять же дядю одного: из приличия и из-за того, что любопытный старик может начать рыскать по квартире, стоит мне отвернуться. Я уже представляла, какие истории он будет рассказывать родне по возвращении. Не удивлюсь, если через неделю приедет другой дядюшка.

– Хочу посмотреть все, – рассмеялся тога Пайес и закинул свои ноги с серыми ступнями на кофейный столик – в присутствии Эли он не стал бы так наглеть. В тот момент мне хотелось, чтобы муж внезапно вышел из спальни. Представив испуганную реакцию старика, я улыбнулась.

– Гляди, как ты рада моему визиту, надо было давно приехать, – заметил дядя.

Моя улыбка тут же растаяла. Тога продолжал:

– Ну, раз уж мы встретились, скажу тебе: у меня тут участочек рядом с новой больницей, и я хочу построить на нем небольшой домик.

– Домик?

– Да, для отдыха. Фамильный дом полностью оккупирован, у меня даже своего уголка нет. А мужчине моего возраста необходимо место, где можно отдохнуть в тишине и покое.

– Ясно, – кивнула я, хотя на самом деле мне хотелось сказать: «А кто же оккупировал фамильный дом? Не ваши ли жены, дети, не квартиранты, с которых вы берете плату?»

– Поэтому я приехал послушать, что ты мне предложишь, как планируешь помочь. Доченька, я полностью в твоей власти.

Ну и наглость! Ну и бесцеремонность! Отказав нам с мамой в крове, когда мы очутились на улице, он теперь является ко мне с просьбами построить для него дом!

– Тога, прошу вас, у меня нет таких денег.

– Я ведь не требую все прямо сейчас. Можешь давать частями, помаленьку.

– Я даже работать не начала, а продолжила учиться.

– Ах, Афи! О чем речь? Оглянись вокруг! Посмотри, за кем ты замужем, – сказал он, широко раскинув руки.

– Я подумаю, что можно сделать, – коротко ответила я, лишь бы закрыть тему.

– Вот теперь ты говоришь, как моя дочь.

Дядюшке пришлось дать денег, чтобы выпроводить из дома. Мне было невыносимо его присутствие: как он ел с нашего стола, не скромничая, как весело разговаривал, словно мы с ним лучшие друзья, как называл доченькой, хотя никогда не относился ко мне как к дочери. Я с облегчением выдохнула, когда в субботу он уехал, и завалилась спать посреди дня. Проснувшись к ужину, я пожарила ямс и приготовила кебаб. После еды Эли вымыл посуду, вопреки моим возражениям, и мы расположились в гостиной. Я занялась работой: пришивала полоски батика к кожаной сумочке, которой предстояло отправиться на показ в Дакаре.

– Знаешь… – начал он. – Какое-то время я не смогу ночевать здесь… каждый день.

Убрав сумку, я повернулась к нему.

– Почему?

– Видишь ли… Я тебе говорил, что у меня некоторые трудности.

– Но они были раньше, до твоего переезда. До всего этого. А теперь ты внезапно заявляешь, что уезжаешь?

Ярость в моем ответе удивила меня саму, и я скрестила руки на груди в попытке обуздать эмоции.

– Я не говорю, что уезжаю.

– Что же ты говоришь? – огрызнулась я и вскочила, не в силах успокоиться.

– Афи, прошу, пойми, мне тоже нелегко, – произнес Эли, поднимаясь на ноги вслед за мной.

– Тогда зачем так поступать? Как мне понять, если ты ничего не объясняешь? Эли, я не знаю, что происходит. Ничего не знаю! Я не знаю, чего ты хочешь, чего ждешь от меня! – Я дико размахивала руками, по щекам уже катились слезы – удивительно, как быстро я способна разрыдаться.

– Прошу тебя, наберись терпения.

– Разве я была не достаточно терпелива? – орала я, не заботясь о том, кого расстрою своими криками – его, или свою маму, или тетушку, или все семейство Ганьо. – Я устала, Эли, устала!

Сопли смешивались со слезами, разрушая картинку идеальной жены, которую я показывала ему с самого начала. Он выглядел удивленным, словно не подозревал, что я способна злиться.

– Прости. Мне нужно думать и об Айви. – Он попытался меня обнять, но я отпрянула. – Ты же знаешь, что она больна…

– Ничего я не знаю!

– У нее серповидноклеточная анемия. Ей нужен постоянный уход.

– Почему та женщина не может за ней ухаживать?

– Афи, я отец Айви и должен быть рядом. Завтра я еду за ними в Штаты.

– За ними? – вскричала я.

– Ей также нужна и мать.

– А как же я, что насчет моих нужд? – спросила я, вытирая лицо сорочкой.

– Это временно, сперва надо все уладить.

– Что именно? Расскажи мне!

– Я не хочу это сейчас обсуждать, ни тебе, ни мне это не поможет, – сказал Эли, глядя на меня так, словно я вела себя как неразумное дитя.

Что неразумного в желании жить со своим мужем? Что неразумного в нежелании делить его с другой?

– Не поступай так со мной, не бросай меня! – Я отчаянно вцепилась в край его футболки.

– Милая, не надо. Это ненадолго, пока я со всем не разберусь. – Он попытался взять мое лицо в ладони, однако я отстранилась.

– Ненадолго – это сколько? Дни? Недели?

– Пока не знаю. Мне просто нужно время.

– Эли, я тебя люблю, прошу, не уходи от меня! – Глаза застилали слезы, не давая разглядеть выражения на его лице.

– Я тоже тебя люблю, милая, ты ведь знаешь. Именно поэтому хочу все уладить.

– Но разве для этого обязательно с ней жить? Почему ты должен находиться с ней в одном доме?

– Все сложно.

– Нет! Все очень просто, – отрезала я. – Ты сам все усложняешь!

– Ты не понимаешь.

– Тогда объясни мне! Объясни, почему продолжаешь к ней возвращаться!

– Афи… – начал Эли, протягивая ко мне руки.

– Не трогай! – закричала я, брызжа слюной.

– Афи… – повторил он с мольбой в глазах.

– Если решил идти, так иди! Хватит меня звать, иди к ней. Давай!

Он покинул квартиру тем же вечером, а я не могла уснуть: всю ночь просидела в гостиной, а потом и день, игнорируя звонки от Сары и от мамы. В какой-то момент я набрала номер Мавуси, но сразу повесила трубку. Наконец к вечеру я постучала в дверь Эвелин.

– Входи, – тихо сказала она, увидев мое лицо.

К собственному удивлению, я ей все вывалила.

– Мне очень жаль, – проговорила она сочувственно. – Что ты собираешься теперь делать?

Я пожала плечами – плана у меня не было. Мама или Мавуси подсказали бы, как поступить. Однако предложения мамы пришли бы не от нее самой, а от Ганьо, завернутые в притворную заботу и участие.

Я заснула в гостевой комнате Эвелин после долгого вечера, наполненного едой и выпивкой, но почти лишенного разговоров. Она больше не слышала новостей о либерийке и, похоже, исчерпала все запасы советов. Только вино она и могла предложить – настоящее, а не сладкое безалкогольное, привычное мне.

Проснулась я совершенно дезориентированная и со жгучей жаждой. Эвелин уже ушла, оставив для меня на кухонном столе завтрак. Поев и приняв душ, я отправилась на работу. Сара была весьма недовольна моим вчерашним прогулом.

– Я вешь день тебе нашванивала! – сказала она шепеляво, держа между губами булавку. – Что шлучилось? Ты шабыла про шумки?

– Простите. Мне нездоровилось.

Учитывая похмелье в сочетании с душевной болью, я почти не соврала.

– Можно было бы ответить на телефон или прислать сумки с водителем.

– Простите, пожалуйста, – извинилась я и побрела к своему рабочему месту.

Мне удалось отодвинуть мысли об Эли в самый дальний уголок сознания, чтобы допришивать батик к сумкам. Мне было совестно подводить Сару. К счастью, к обеду ее хмурый вид сменился улыбкой, когда я отдала ей законченные сумки, а к концу дня мы собрались в ее кабинете, чтобы подписать пригласительные для знаменитостей.

Эли позвонил шесть раз в рабочее время и еще три – вечером. Я не отвечала. Зато ответила на звонок мамы – чего мне не хватало для полного счастья, так это приезда обеспокоенной родительницы.

– Он ушел, – прямо сказала я.

– В каком смысле? Куда ушел?

– Вернулся к той женщине.

– Афи!.. Что ты натворила?

– Я делала все так, как ты мне велела! Как вы с тетушкой мне велели. Я убиралась, готовила, улыбалась и широко раздвигала ноги, но он все равно ушел!

– Да что с тобой, почему ты со мной так разговариваешь? С родной матерью?!

– Ты задала вопрос, я ответила. Разве не ты мне сказала, что, пока я буду ухаживать за ним, он останется? Я ухаживала, еще как, но он все равно ушел!

– Ты не в себе, я немедленно выезжаю в Аккру.

– Не нужно приезжать в Аккру, нечего тебе здесь делать! Вечером Эликем улетает в Америку за своей женщиной и ребенком. За той самой женщиной, которая, по вашим словам, должна была исчезнуть!

– Хватит кричать! Почему ты кричишь?

– Мой муж меня бросил!

– Афи, уверена, все не так плохо. Я сейчас позвоню тетушке и расскажу о случившемся.

– Позвони, если хочешь, но не надо потом мне передавать ее советы! Что это за брак-то такой? Афи, сделай то, и он выберет тебя. Афи, сделай это, и ты победишь. Он муж мне или приз? Ах, ма, я устала, я ужасно устала!

– Афи…

– Нет, – отрезала я и повесила трубку, после чего отключила телефон. Только тогда я заметила слезы на щеках. Никогда прежде мне не доводилось чувствовать себя такой жалкой и одинокой. Именно тогда я осознала, что безнадежно влюбилась в Эли и что больше всего на свете хочу быть с ним. Не из-за его матери или моей, а потому, как внутри все трепетало, когда он смотрел на меня, когда произносил мое имя, когда прижимал к себе. В тот момент больше всего на свете я хотела вырвать это чувство из груди и выбросить.

На следующий день ко мне на работу пожаловали Йайа и Ричард. Хотя приехали они на разных машинах, но с единой целью: заверить меня, что беспокоиться не о чем и Эли обязательно вернется. Я молча слушала их рассказы о племяннице, моей падчерице, о том, как сильно Эли ее любит, и что либерийка не в состоянии о ней позаботиться.

– Он так поступает ради малышки, а не ради той женщины, – пыталась успокоить меня Йайа. Мы разговаривали в ее машине, поскольку в мастерской было негде уединиться. Я стоически выслушала родственников, не пытаясь даже сделать вид, будто мне не все равно. Достаточно они водили меня за нос.

Единственным человеком, откровенно говорящим со мной с самого начала, была Эвелин. Несмотря на некоторое недоверие, я стала проводить с ней больше времени. Она порекомендовала прораба для дома, который я строила в Хо на мамином участке.

– Он немного прикарманит, разумеется, как и все, зато выполнит работу и даже проследит, чтобы другие рабочие не воровали. А иначе никак, только самой торчать на стройке целыми днями и ночами. И даже в этом случае народ сумеет найти способ растащить материалы, не выполнив работы. Знала бы ты, сколько раз я ловила рабочих, уходящих со стройки со спрятанными в трусах гвоздями. В трусах! Тебе нужен человек, который умеет с такими людьми управляться.

Она оказалась права. После привлечения ее прораба дом всего за неделю обзавелся стенами, а расходы заметно снизились: мешки с цементом и все остальное кончалось гораздо медленнее.

Эвелин помогала не только советами по строительству. Однажды в пятницу она повела меня на торжественный прием, организованный в ее офисе. Пришли самые почетные клиенты, крупные шишки Ганы и даже иностранцы. Я узнала бизнесменов, о которых мне рассказывал Эли, однако меня больше интересовали знаменитости – их наряды и аксессуары. Первая моя собеседница была ведущей вечерних новостей.

– Ты рассказала ей о своем бутике? – спросила меня позже Эвелин, заметив, как я разговаривала с женщиной.

– Каком бутике?

– Который скоро откроешь.

– Ах, Эвелин!

– Не ахай мне тут! Сейчас самое время рекламировать свое дело. Говори всем, что скоро закончишь школу Сары и откроешь собственный бизнес. Расскажи о нарядах, над которыми работаешь, и не забудь упомянуть имя мужа. Все его знают и потому запомнят тебя. Идем поговорим с ней.

Я последовала за Эвелин, уверенная, что та возьмет беседу в свои руки, так она и поступила. Когда я позже вернулась домой, у меня болели щеки от постоянных улыбок. И как только у Эвелин все так ладно складывается?

На следующей неделе в субботу она попросила меня сопроводить ее на похороны вместо отказавшегося Ричарда. Умер отец некой богатой женщины, и попрощаться с ним придет вся местная элита.

– Возможно, получится подыскать там замену Ричарду, – усмехнулась Эвелин, когда мы сели в ее машину. В шутке была большая доля правды: многие встречают на похоронах свои вторые половинки. По выходным дороги полнятся разодетым в пух и прах народом, идущим в церковь и возвращающимся домой[28].

Однако сперва мы заехали на завод Эвелин по производству бетоноблоков в Аденте, чтобы проинспектировать работу.

– И это все твое? – с благоговением проговорила я, осматривая сотни рядов блоков, выстроившихся, как солдаты на плацу, – серые, зернистые, высохшие под солнцем. Молодые мужчины, в большинстве своем без рубашек и блестящие от пота, лопатами кидали цемент и песок в три желтые бетономешалки, в то время как другая группа заливала готовый раствор в синие устройства для формирования блоков. Все работники отрывались от дел и приветствовали Эвелин, проходящую мимо в узком черном платье и туфлях на высоких каблуках. Прораб встал перед ней, заложив руки за спиной, словно ученик перед учительницей.

– Это организовал Ричард? – спросила я, когда мы вернулись к черному «Кадиллаку Эскалейд», который, казалось, распугивал всех на дороге; даже полицейские боялись останавливать ее, полагая, что за рулем жена, подруга или дочь некой большой шишки.

– Ричард? – Эвелин от души расхохоталась. – Умоляю! Я запустила свой бизнес до того, как его встретила.

Мы ползли в пробке к собору Святого Духа, где будет проходить панихида.

– Как у тебя получилось?

– Ну, маленькими шажками. Сперва скопила деньги за первый год работы в агентстве и купила землю – хотела построить дом. Именно для этого обзавелась первым блочным станком. Другие строящиеся в районе начали постоянно выпрашивать блоки, ну я и решила подзаработать. Сперва у меня даже не было бетономешалки: ребята месили бетон вручную. Вскоре появились деньги на развитие. И, скажу честно, этот завод приносит неплохой доход. Он уже оплатил мне строительство трех домов: в Аккре, в Теме и в Кпандо. Вот почему мне плевать на так называемую тетушку с ее замашками: эта дамочка ведет себя так, словно единственная произвела на свет сыновей. Разве нормальные матери выбирают сыновьям подруг и жен? А Йайа! Девчонка будто забыла, что и сама женщина, которая однажды выйдет замуж за чьего-то сына. – Эвелин неодобрительно поцокала языком и замолчала.

Однако ее слова крутились у меня голове даже во время панихиды – настолько помпезной, что, если бы не черные наряды, ее можно было спутать со свадьбой. Позже начались музыка и танцы. Когда мы вернулись в «Королевский двор», я спросила Эвелин о сказанном ею ранее.

– Послушай, они твои родственники. Я не собираюсь чернить их перед тобой, тебе и без того тяжело. Зря я так выразилась.

– Ты их не чернила, а сказала все, как есть, – возразила я, жаждая подробностей.

Мы сидели у нее в квартире за обеденным столом, хлебая легкий суп из козлятины, который нам дал с собой повар, знакомый Эвелин. Она уже переоделась в шорты и футболку, я оставалась в кабе и слите, что носили, судя по всему, на похороны в Аккре только женщины в возрасте. Почти все девушки пришли в обтягивающих платьях и туфлях на высоких каблуках, которые на обычном кладбище превратили бы прогулку до места погребения в полосу препятствий, однако не доставляли особых неудобств на современном частном кладбище, где сегодня проходили похороны, с мощеными дорожками и разграниченными участками. По крайней мере, теперь я знала дресс-код для следующего раза.

Я стряхнула невидимую пыль с кофточки, ожидая, когда Эвелин заговорит.

– Послушай, Афи, ты наверняка уже сама поняла, что из себя представляет тетушка, – вздохнула та.

– Возможно, ты удивишься, но я очень мало с ней общалась, особенно после свадьбы. – Я выражалась прямо как подросток, который отрицает дружбу с непопулярными ребятами, чтобы не прослыть неудачником.

– Ладно, тогда слушай: тетушка любит все контролировать. Она считает себя некой королевной и всем, даже незнакомцам, указывает, что делать и как жить. Но я не виню ее, я виню тех, кто продолжает перед ней пресмыкаться, особенно ее сыновей, у которых никогда не хватало смелости ей отказать, ни разу в жизни. Не возьму в толк, как мужчины вроде Ричарда и Эли позволяют обращаться с собой будто с сопливыми мальчишками. Видела бы ты, как Ричард вскакивает, чтобы ответить на звонок матери, а затем бросает все дела и бежит выполнять ее приказы. И я не преувеличиваю. Даже лежа на мне, весь потный, он замрет и выпрыгнет из кровати, как кенгуру. Представляешь? А Эли, хм-м. Насчет Эли…

– Что?

– Ты в курсе, что тетушка велела Ричарду меня бросить, как только узнала о наших отношениях? Спроси почему.

– Почему?

– Сказала, что когда-то мой отец ее оскорбил. Мой отец, который умер двадцать два года назад! Я еще в начальной школе училась! Однажды она хотела купить у него пальмовые плоды и обиделась, когда он не согласился с предложенной ценой. Из-за какого-то мелкого инцидента, произошедшего сто лет назад, о котором я ничего не знала и к которому вообще не имела никакого отношения, тетушка велела своему сыну меня бросить. Можешь себе представить? Она заявила, будто я ему не пара, поскольку у меня наверняка отцовские пороки. Иными словами, она боялась, что я не стану с ней во всем соглашаться.

Эвелин закатила глаза и вернулась к супу. Над ее верхней губой выступили капельки пота – то ли от острого перца в блюде, то ли от возмущения.

– Не знаю, что и сказать… Она была очень добра к нам. Ко мне и маме… – Я по-прежнему не хотела критиковать тетушку в присутствии Эвелин.

– Я вовсе не утверждаю, будто тетушка сущее зло. Да, она платит за обучение более пятидесяти детей в Хо. Я видела, как Ричард запихивает пачки денег в белые конверты и отправляет семьям. Проблема в том, что эта женщина хочет всеобщего поклонения. Пока ты ее во всем слушаешься и всему потакаешь, она будет ангелом, но стоит тебе оступиться и хоть в чем-то ее ослушаться, развернется настоящий ад, из которого повылазят черти! Именно поэтому я не возлагаю никаких надежд на Ричарда и ничего от него не жду. Пока жива его мать, у нас нет совместного будущего. Ему пришлось ей солгать, что я снимаю эту квартиру, только тогда она от нас отвязалась. Ричард поэтому не водит меня никуда – не хочет показываться со мной на людях, чтобы никто не доложил матушке. Хотя не понимаю, почему он так переживает, у нее и в этом здании полно соглядатаев. А еще есть Йайа, тетушка младшая – посол своей матери в Аккре, она докладывает ей обо всем, что здесь происходит. Эта семейка с ума меня сведет. – Эвелин со вздохом откинулась на спинку стула.

Ее описание тетушки не походило ни на одно из тех, что мне доводилось слышать прежде, тем не менее звучало оно правдоподобно. Я узнала в нарисованном ею образе черты женщины великодушной, но властной – той, которая одной рукой раздавала блага, а другой повелевала. Единственное, чего мне еще не пришлось увидеть, – это наказания за непослушание. Сердце испуганно сжалось, когда я подумала о своей матери, работающей на тетушку и живущей в ее доме; нет, нельзя идти против этой женщины. А что касается Эли…

– А Эли похож на Ричарда? – спросила я.

Эвелин горько рассмеялась.

– Разве он не твой муж? Разве ты не видишь, что происходит? – Она понесла пустую тарелку на кухню. – Дорогая, я не расскажу тебе ничего нового.

Я смотрела ей вслед, надеясь услышать что-нибудь еще, помимо того, во что я и сама начала верить, и того, что начала считать правдой. Не дождавшись продолжения, я уронила взгляд на свою тарелку с супом. В нем плавали коричневые куски козлятины с кожей, поверхность затянулась жирной пленкой. У меня совсем не было аппетита: горло сжал спазм. Я не видела выхода из той ямы, в которую угодила, и не представляла, кто сумеет мне помочь. Однако я воспряла духом и стала с надеждой смотреть в будущее неделю спустя, когда узнала о своей беременности.

Глава девятая

– Я беременна, – сообщила я Эли без обиняков, как нечто заурядное.

Эту фразу я репетировала перед зеркалом в ванной, а затем на диване, используя ручное зеркальце, и в итоге решила сообщить новость сидя, поскольку таким образом выглядела более расслабленной и менее воинственной. А мне правда не хотелось вновь развязывать битву. Мне хотелось начать новую жизнь. Счастливую.

Эли сидел в кресле: ноги упирались в острые углы стола, на котором лежали его телефоны. Из Америки он вернулся в начале августа. О беременности я узнала почти за неделю до этого и ждала его приезда, чтобы сообщить новость лично.

– Ты беременна? – проговорил он благоговейным шепотом.

– Беременна, – повторила я, положив руку на живот.

– Ты… ты уже ходила к врачу? – Он пересел ко мне на диван.

– Да.

На его лице расплылась улыбка, и, ободренная, я счастливо рассмеялась. Он заключил меня в объятия, и я охотно подалась навстречу. Когда его губы коснулись моих, у меня из глаз полились слезы – как же я скучала по прикосновениям мужа! Он прижал ладонь к моему животу – по-прежнему плоскому, как при нашей последней встрече. Я улыбнулась.

– Еще слишком рано, ты ничего не почувствуешь. – Ласково отодвинув руку Эли, я вновь припала к его груди. – Я тебя люблю, – прошептала я так осторожно, будто слова могли рассыпаться.

Ослабив объятия, он отстранился и заглянул мне в глаза.

– И я тебя люблю.

Мы перешли в постель, а потом он уехал. Тем не менее я не расстроилась. Разумеется, ситуация не изменится мгновенно. Потребуется время. Однако я не сомневалась, что беременность вернет мне мужа навсегда.

Казалось, все думали так же: мама, Мавуси, тетушка, Йайа и даже Ричард, который избегал меня после нашего последнего разговора. Все верили, что едва у Эли появится другой ребенок, либерийка больше не сможет манипулировать им с помощью Айви.

– Ты станешь не только его признанной всеми женой, но также и матерью его ребенка. Посмотрим, что она предпримет! – говорила Йайа за обедом у нас в квартире. Узнав о моей беременности, она стала чаще приходить, обычно с домашней стряпней и одеждой для беременных, которую покупала во время заграничных поездок. Мама тоже хотела приехать в гости, однако я убедила ее подождать до третьего триместра. Я скучала по ней, но не желала выслушивать нотации и оттягивала ее приезд до последнего.

– Ну ладно, как скажешь, миссис Ганьо, – ответила на это мама, ее радость от новости о ребенке передавалась даже по телефону. – Он к тебе приходит?

– Почти каждый вечер.

– И остается на ночь?

– Иногда. Я не переживаю. На прошлой неделе он ночевал пять раз.

– Ах, совсем скоро будет ночевать каждый божий день!

Мы обе счастливо рассмеялись.

Моя уверенность укрепилась еще больше, когда врач сообщила пол ребенка – у меня будет мальчик. Шла двенадцатая неделя беременности, и Эли поехал со мной в частную клинику в Ачимоте, не походившую ни на одно медучреждение, в которых я бывала прежде, – там даже медсестры улыбались пациентам!

– Мальчик? – повторил Эли, распахнув глаза и внимательно следя за движениями на мониторе. – У нас будет мальчик, – сказал он, повернувшись ко мне. Я лежала на столе с задранной рубашкой на блестящем от геля набухшем животе.

У меня из глаз полились слезы.

– Не плачь. – Эли неловко меня обнял, пытаясь не замазаться гелем. Однако поток слез лишь усилился. Я вынашивала Эликему Ганьо сына. Его наследника! Когда новость услышала мама, она тоже разрыдалась. Даже тетушка вроде расчувствовалась – у нее будто бы немного задрожал голос.

– Теперь все изменится, вот увидишь, – заверила она меня. И оказалась права.

После узи Эли начал суетиться вокруг меня еще больше. Он сам разложил еду, которую мы заказали, и принес мне на подносе, пока я сидела перед телевизором.

– Надо нанять горничную, чтобы помогала тебе по дому, – предложил он уже далеко не первый раз после объявления о беременности.

– Зачем? Когда станет тяжело, приедет мама, – сказала я с полным ртом мпото-мпото[29] из пюре батата и посыпанного сахаром. Беременность превратила меня в настоящую сладкоежку. Я добавила мед в рагу, приготовленное накануне.

– Не будем же мы заставлять твою маму делать всю работу по дому.

– Давай я сперва перееду в дом. Тут слишком тесно для пяти человек.

Отвернувшись, Эли уткнулся в телефон.

– Так когда я перееду? – спросила я, подтолкнув мужа локтем, полная решимости воспользоваться моментом. Шел третий месяц беременности, а я до сих пор довольствовалась его ночевками и маленьким чемоданом с вещами в квартире. Так больше продолжаться не могло. В конце концов, я вынашивала его сына – первого сына и пока единственного. – Когда, Эли?

– Послушай, дело в том, что…

– Не нужно длинных речей, просто назови дату. Скажи: «Афи, в пятницу ты переедешь из квартиры в наш дом». И точка.

– Афи, не мотай мне нервы.

– Не мотать нервы?

– Ты понимаешь, о чем я.

Я подняла поднос с колен и с силой опустила на кофейный столик, отчего оранжевые комочки мпото-мпото разлетелись по всей поверхности полированного стекла – странно, как оно не треснуло. От удивления Эли выронил телефон.

– Я не собираюсь рожать ребенка, живя в этой квартире. Клянусь Богом, если ты мне откажешь, я вернусь к матери.

Встав, я проскользнула мимо него, но обернулась, когда он меня окликнул.

– Афи! Я не потерплю подобного поведения! – заявил Эли так, словно разговаривал с непослушным ребенком.

Его слова разъярили меня еще больше. Я бросилась в спальню и громко хлопнула дверью. Он не остался на ночь.

Когда он уехал, я отправилась к Эвелин и сообщила, что на следующий день уеду в Хо.

– Не надо слишком на него давить, Афи. Пусть сам примет решение.

– В смысле? Как ты можешь так говорить после всего, через что я прошла?

– Не перевирай мои слова. Ты знаешь, я меньше всех прочих склонна вставать на сторону твоего мужа. Просто не думаю, что отъездом ты добьешься своего.

– А оставшись здесь, чего я добьюсь? Для себя и для ребенка?

– Афи, взгляни на то, что у тебя есть: прекрасная квартира, машина с водителем; он даже обещал тебе бутик в новом торговом центре. Вдобавок ко всему Эли добрый и любящий муж. Ну ходит он иногда к другой женщине, что с того? Многие мужчины обзаводятся детьми на стороне, так уж устроен мир. Какая тебе разница? Ведь ты – официальная жена. Та, которую признают его семья и друзья, а это самое главное. По-моему, предъявлять ультиматум – неверный шаг. Пытайся наслаждаться деньгами мужчины и игнорировать его недостатки. Веселись, ходи по магазинам, попроси о собственном большом доме с твоим именем на двери, попроси машину получше, с полным приводом, или даже две машины! Вкладывай деньги, которые он тебе дает, начни свой бизнес, помоги матери начать бизнес. Пусть он идет на выходные к другой женщине, если пожелает, а ты просто живи своей жизнью и наслаждайся ею.

– Не так все легко.

– Потому что ты его любишь? Я тебя умоляю! Запри сердце на замок и живи головой. Любовь тебя не прокормит, не согреет.

– Ты не понимаешь! Ты не представляешь, каково мне, как мне тяжело! Хотела бы я быть одной из тех женщин, которые способны мириться с третьим человеком в браке; которые с гордостью заявляют, что они – ферма, а другая женщина – всего лишь сад. Хотела бы я быть одной из них, но, сколько ни старайся, я не в силах смириться с любовницей. Я его люблю и не могу делить с другой, просто не могу.

Я проигнорировала увещевания Эвелин и на следующий день с двумя чемоданами села в машину Менсы и отправилась в Хо.

– Зачем приехала? – спросила мама, по выражению моего лица угадав, что причина визита отнюдь не радостная. Мы устроились в гостиной, она подала мне стакан воды. Когда я вошла в дом, мама собиралась на репетицию хора. Теперь песенник лежал у нее на коленях – темно-бордовая обложка сливалась с тканью, повязанной вокруг талии.

– Мне пришлось вернуться домой.

– Домой? Это больше не твой дом.

– Ма?

– Тетушка знает о твоем приезде?

– Я никому не сказала.

– Даже мужу?

– Нет.

– Ты уехала из дома мужа с двумя чемоданами и не предупредила его?

– Я никогда не жила в доме мужа.

– Снова взялась за свое, да? Снова ты за старое!

– А как бы ты себя чувствовала, если бы папа женился на тебе, но не привел в свой дом?

– Что сказала тетушка?

– Не хочу о ней говорить.

Я медленно встала – живот рос, и мне становилось тяжелее передвигаться. Мама тоже поднялась с встревоженным и в то же время сердитым видом.

– Я устала, ма, ужасно устала. Мне все равно, что обо мне подумают люди. Если он не вышвырнет ту женщину из своего дома и не заберет меня к себе, в Аккру я не вернусь.

– Афи, что такого ужасного он тебе сделал? Он тебя бьет?

Я не ответила, отказываясь играть в ее игру.

– Он морит тебя голодом? Скажи мне! – Она сурово нависла надо мной. Прежде я бы занервничала, но не теперь. Молча пройдя мимо нее, я направилась в свою бывшую спальню, которая совсем не изменилась. Мама последовала за мной.

– Ма, я не вернусь. Так и скажи тетушке. Если он хочет меня вернуть, пусть избавится от той женщины.

Я уселась на кровать, заскрипевшую под моим весом.

– И где ты намерена жить? Здесь? Уже забыла, что этот дом принадлежит тетушке?

– Мы переедем в новый дом.

– Так вот почему ты присылала мне деньги, чтобы закончить дом? Ты с самого начала это планировала?

– Нет, не планировала. Я не планировала, что мой муж сделает мне ребенка и спрячет меня в квартире, при этом живя с другой женщиной в нашем семейном доме.

Мама поморщилась, словно мои слова причиняли ей физическую боль.

– Сиди здесь, я пойду к тетушке.

– Ладно.

– Сиди здесь, никуда не ходи, никому не звони. Даже Мавуси. Кто-нибудь видел, как ты приехала?

– Не знаю, может быть. Я остановилась поздороваться с продавщицей угля.

– Что ты ей сказала?

– Ничего особенного, только что приехала в гости.

– Сиди тут. Я скажу Менсе подождать у дома тетушки, пока весь город не начал сплетничать, – приглушенным голосом проговорила мама. Несмотря на злость, она не кричала, чтобы нас не услышали с улицы.

Когда она ушла, я легла и поморщилась, ощутив через матрас деревянные планки. Перевернувшись на бок в поисках более удобного положения, я чуть не скатилась на пол. Неужели кровать всегда была такой узкой, а матрас – таким тонким? Комната выглядела старой, неопрятной. Заваленный чемоданами и коробками стол был неокрашенным и небрежно собранным – то тут, то там проглядывали страшненькие шапки гвоздей. На бетонном полу виднелись царапины в тех местах, где строители разглаживали цементную смесь шпателем. А если прищуриться, можно было разглядеть летающие повсюду частички пыли. Потертая занавеска в дверном проеме время от времени колыхалась от сквозняка, который приносил с собой еще больше пыли. Все эти детали прежде не бросались в глаза. На самом деле раньше я даже гордилась своей отдельной комнатой: сколько молодых людей в Хо, живущих с родителями, могут похвастаться личной комнатой? Точно не мои двоюродные братья и сестры. Даже Мавуси, приезжая домой на каникулы, спала с матерью. Однако теперь все вокруг казалось убогим: вот как изменила мои взгляды помпезная квартира.

– Ты где? – крикнула мама с порога.

– Там, где и была.

– Ты как с матерью разговариваешь? Следи за языком!

– Я лишь…

– Следи за языком, говорю! Считаешь, стала такой важной, взрослой женщиной? Только не для меня!

Я молча закатила глаза. Мама уже стояла у кровати и сурово взирала на меня сверху вниз. На лбу пролегла глубокая морщина, разделяющая его надвое, а совсем недавно выкрашенные волосы, судя по следам чернильной краски под линией роста волос, были собраны в тугой пучок. Очевидно, она ждала, когда я спрошу о ее разговоре с тетушкой, однако я молчала, нисколько не заинтересованная. Устав ждать, мама бросила:

– Разогрею нам ужин.

Я села.

– Куда собралась? – рявкнула мама.

– Помочь тебе.

– Сама справлюсь!

Из кухни доносился шум: мама бухнула кастрюлю на газовую плиту, а затем начала помешивать варево с таким звуком, словно пыталась отскрести верхний слой металла. Я вздохнула: похоже, сегодня предстоит ужинать алюминием.

Вскоре в комнату проникли ароматы специй и пальмового масла, которые выманили меня на кухню. Мама разложила еду по двум эмалированным тарелкам и поставила на исцарапанный стол. Мы уселись на разномастные стульях, некогда принадлежавшие тетушке. Я опустила взгляд в тарелку и нахмурилась при виде хамсы в соусе.

– Анчоусы?

– Ну да, а что?

– Ты же знаешь, как я их не люблю, – протянула я капризно. Торговцы рыбой никогда их не чистили перед сушкой, из-за чего к ним обычно прилагался песок.

– Тогда сидела бы у себя дома и ела то, что нравится! – огрызнулась мама, затем отломила кусочек кассавы, окунула в соус и положила в рот. – Откуда ж мне было знать, что ты приедешь? Я готовила ужин только себе. Или мне выбросить свою еду лишь потому, что ты вдруг решила уйти от мужа?

Проигнорировав ее сарказм, я пошла вымыть руки. При повороте крана послышалось бульканье, однако вода не полилась. И тут я вспомнила, что, в отличие от моей квартиры, где имелись огромные резервуары для воды, маме приходилось полагаться на волю правительства, которое ревностно ограничивало расход всех ресурсов. Рядом с раковиной стояло цветастое пластиковое ведро с водой, а в нем плавал ковш с длинной ручкой – им я и воспользовалась, чтобы вымыть руки.

Мама легко могла приготовить что-нибудь еще, особенно учитывая мое положение, но решила наказать меня рыбой, фаршированной песком. Я порылась в маленьком холодильнике в поисках чего-нибудь съестного и нашла тарелку арахисового супа, который подогрела на плите.

Когда я вернулась к столу с супом, мама уже почти расправилась со своим ужином. Взглянула на мою еду и покачала головой, словно осуждая мой выбор.

– Я встретилась с тетушкой, – наконец сообщила она, положив пальцы на кубик кассавы в тарелке.

– Ясно.

Мама бросила на меня злобный взгляд: краткость моего ответа только распалила ее ярость.

– Она недовольна твоим поступком. Сильно недовольна! Велела завтра же отправить тебя обратно к мужу. Менса за тобой заедет.

– Ма, я не поеду, – спокойно ответила я, нисколько не удивленная и готовая к отпору.

– Будешь противиться тетушке?

– Никому я не противлюсь. Я лишь говорю, что не вернусь в квартиру, пока другая женщина занимает мой супружеский дом, спит в моей супружеской постели с моим мужем. Я никуда не поеду.

Мама с такой силой оттолкнула от себя тарелку, что та проехалась через весь стол и с грохотом упала на пол, расплескав повсюду жирную подливу. Мы обе вздрогнули.

– Что ты такое говоришь? Чепуха! Поедешь как миленькая!

Я встала.

– Не поеду ни сегодня, ни завтра. Если Эли хочет меня вернуть, пусть сам приезжает и забирает в наш дом!

Я ударила ладонью по столу, отчего моя эмалированная тарелка подпрыгнула.

– Боже, что ты такое несешь?!

– Я говорю…

– Я слышала, глупая девчонка! Ты совсем рехнулась?

– Рехнулась, потому что хочу жить со своим мужем?

– Потому что говоришь, как сумасшедшая! Ты ждешь, что Эликем Ганьо явится сюда и будет умолять тебя вернуться домой? Совсем забыла, кто ты такая, забыла свое место? Забыла, как сидела на этом самом стуле за старой швейной машинкой, молясь, чтобы кто-нибудь принес тебе одежду для починки и заплатил несколько монет? Забыла, как мы стояли на этой самой веранде в ожидании водителя от тетушки с мешочком риса и курицей, чтобы немного поесть, чтобы не пришлось ходить по домам с протянутой рукой? Ты обо всем этом забыла и плюнула тетушке в лицо! Решила опозорить меня перед женщиной, которая так много для нас сделала, опозорить меня перед всем честным народом! Разве после такого я посмею показаться людям на глаза, Афи? А? Посмею ходить на работу, как ни в чем не бывало, в церковь, на собрания «Женской гильдии»? Скажи, Афи, где мне укрыться от такого позора?

Она уже рыдала – тоже весьма ожидаемая реакция.

– Ма…

– Что ты мне мамкаешь?! Значит, знаешь, что я твоя мать, но слушать не желаешь? При этом слушаешь людей, которые хотят тебя запутать, запудрить мозги, разрушить твою жизнь!

– Каких людей я слушаю?

– Эту Эвелин, которая тоже забыла свое место!

– Откуда тебе известно про Эвелин? Она не советовала мне уезжать, наоборот, уговаривала остаться.

– Вранье! Тетушка говорит, что именно она тебя надоумила! Разве ты не понимаешь, что она тебе завидует? Женщина за тридцать, без семьи… Разумеется, она будет советовать тебе уйти от мужа! Она мечтает обо всем том, что есть у тебя, а ты из-за своей глупости ничего не замечаешь!

– Никто мне не советовал уходить, мама. Почему ты меня не слушаешь?

– Чепуха! С чего я должна тебя слушать? Разве ты моя мать? Ты меня вырастила, выкормила?

Она развязала одну из тканей на талии и промокнула ею глаза. На ее правой руке блестело жирное пятно пальмового масла.

– Афи, я твоя мать и не сделаю тебе плохого. Зачем мне разрушать единственное, что у меня есть на этом свете?

– Знаю, ма. Я знаю, что ты хочешь для меня лучшего.

– Тогда почему не слушаешься?

– Потому что я люблю Эли. Жизнь в той квартире без него убивает! Меня гложут мучительные мысли о том, что, пока я лежу одна в огромной постели, он спит с другой женщиной. Иногда мне кажется… кажется, что я не могу дышать, что задохнусь от печали и умру в одиночестве в той постели. Такая жизнь невыносима!

Теперь слезы катились и по моим щекам. Я опустилась на диван и уронила подбородок на ладони. Мама присела рядом и вытерла мне лицо краем своей ткани.

– Я знаю, как тебе нелегко. Поверь, знаю. Но это не навсегда.

– С чего ты взяла, ма? Уже почти год прошел, и ничего не изменилось. Если сейчас ничего не предпринять, я застряну в той квартире навечно. Я должна бороться за то, чего хочу, и за то, что мне принадлежит.

– Афи, даже если он с другой женщиной, это еще не трагедия. У какого мужчины нет другой на стороне? Даже у дяди Пайеса, этого бесполезного старика, есть девушка вдобавок к многочисленным женам.

– Тут все иначе. Именно девушке полагается жить в квартире и видеть мужчину раз в неделю, а не жене. Ма, я не вернусь к той жизни. Нет. Скажи тете, что я никуда не поеду.

– Афи, и как же мне сообщить ей эту новость?

Немного позже позвонил Эли: мать рассказала ему о моем переезде в Хо.

– Возвращайся, и мы обсудим… этот вопрос.

– Я устала от обсуждений.

– То есть?

– Я не вернусь в квартиру. Наш сын не будет там жить. Я вернусь, только чтобы жить вместе с тобой в нашем доме. И ты должен сам за мной приехать.

Он повесил трубку. Пути назад больше не было.

Вечером мама поставила в ванной табурет, чтобы я могла искупаться сидя, а не нагибалась по сто раз за водой в ведре. Она также предложила мне свою кровать с новым матрасом, а сама ушла в мою комнату. Утомленная, я не стала с ней спорить. Однако сон все не шел. В тишине жужжание вентилятора казалось слишком громким, а хлопчатобумажная ночная рубашка вскоре промокла от пота. Когда наконец получалось задремать, меня будили шаги и голоса людей, проходящих мимо окна. Всего этого мне не хватало в первые дни в Аккре, а теперь я мечтала о прохладе и тишине своей квартиры. И как мне здесь выжить?

Менса вернулся на следующее утро, около семи. Когда мама меня позвала, я поспешила накинуть поверх ночной рубашки ткань, но забыла надеть тапочки, привыкнув ходить босиком по мягкому ковру в «Королевском дворе». Бетон веранды под ногами был ледяным. В воздухе еще висел легкий туман, а соседская девочка-подросток в школьной форме торопливо подметала под миндальным деревом, чтобы успеть искупаться и не опоздать на уроки. Ее метла из пальмовых листьев подняла облако пыли, усугублявшее туман.

– Тетушка велела отвезти тебя в Аккру, – доложил Менса. Я заметила изменения в его обращении ко мне – уже не такой вежливый. Похоже, вчера он обо мне наслушался и теперь смотрел совсем другими глазами.

– Передай тетушке, что я не могу уехать.

– Не можешь? – повторил он и разинул рот от удивления. Вряд ли при нем хоть кто-то смел отказывать тетушке.

Я покачала головой.

– А когда сможешь? – оправившись, спросил Менса.

– Я жду, когда за мной приедет муж.

– Значит, передать тетушке, что ты не поедешь? Что ждешь мужа?

– Именно.

Он удалился, бросив на меня такой холодный взгляд, словно хотел превратить в кусок льда.

Когда я вернулась в дом, мама сидела за обеденным столом. К счастью, она не произнесла ни слова, однако этого и не требовалось: выражение ее лица говорило достаточно. В обычный день она бы уже оделась и вышла из дома, но сегодня медлила: взбила тонкие подушки на стульях в гостиной, подмела и вытерла пыль, а затем решила помыть полы, хотя, как правило, занималась этим по выходным. Только потом мама зачерпнула ведро воды из бочки на кухне и отнесла в ванную для купания. Я сидела в гостиной, когда она наконец появилась из своей спальни, готовая идти на работу.

– Я пошла.

– А как же завтрак? Я сварила овсянку.

– Я не голодная. Увидимся вечером. – Ее взгляд едва по мне мазнул. Однако мама еще долго копошилась у выхода: поправляла платок, блузку, волосы – лишь бы оттянуть встречу с тетушкой. Ее мучения опечалили меня еще сильнее. Даже мелькнула мысль вернуть Менсу. И все же я взяла себя в руки. У меня не оставалось иного выхода.

Не прошло и часа, как опять приехал Менса: тетя вызвала меня к себе на склад. Несмотря на предсказуемость такого поворота, я похолодела. Язык чесался спросить, как тетушка отреагировала на мой отказ уезжать, но я сдержалась: Менса и так начинал считать меня своей ровней. Кроме того, наверняка все мои слова и действия немедленно будут доложены главной. Поэтому я неторопливо переоделась и села в машину, высоко задрав подбородок и сжав губы в тонкую суровую полоску.

Склад находился напротив главного входа на городской рынок и представлял собой длинную анфиладу помещений; в большинстве хранили муку, рис, растительные масла и другие продукты, которые здесь закупали оптом и распродавали. У входа уже кипела бурная деятельность. На улице непрерывно сигналили такси и автобусы, перевозя торговцев и покупателей, а плотный поток машин то и дело прорезали пешеходы.

На кассе выстроилась очередь из женщин, рядом на тележках и в тачках сидели мальчишки и юноши, большинство без рубашек, готовые отвезти товары на рынок. Я узнала нескольких женщин, однако не остановилась, чтобы поздороваться, и не обернулась, когда одна из них меня окликнула. Я шла прямиком к кабинету тетушки, расположенному в самой последней комнате анфилады, куда никто не смел войти без приглашения. Когда я переступила порог святая святых, хозяйка восседала за письменным столом, а напротив на одном из двух стульев примостилась мама, выпрямившись и крепко сцепив ладони на коленях.

Кабинет не представлял собой ничего особенного: вдоль одной стены выстроились серые картотечные шкафы, на потолке висел вентилятор, в углу ютились стопки приходных книг, завернутых в пакеты, рядом – деревянный столик с маленьким старомодным телевизором. На письменном столе стояли лишь серый стационарный телефон и лоток для документов.

– Доброе утро, тетушка, – поздоровалась я, спрятав дрожащие руки за спину.

– Доброе утро, Афи. Как поживаешь?

– Благодарю, неплохо.

– Вот и славно. Присаживайся, – она указала на пустой стул рядом с мамой. – Я слышала, что ты покинула дом своего мужа и не желаешь возвращаться, – проговорила тетушка совершенно равнодушным голосом, словно обсуждала погоду.

Я молча кивнула, в горле застрял ком.

– Почему?

Кашлянув, я повторила все то, что сказала вчера маме, только более сжато и менее дерзким тоном.

– И поэтому ты не желаешь возвращаться домой?

– Да, тетушка.

Она вздохнула всем телом и словно немного расплылась по своему офисному креслу. У меня сердце забилось быстрее. Когда она вновь заговорила, ее голос оставался спокойным:

– С твоей стороны некрасиво приходить ко мне и вести себя так, словно мой сын – некий зверь, который тебя покусал. Эликем ничем тебя не обидел: сколько мужчин готовы дать тебе все, что дал мой сын? Сколько? В общем, я с ним поговорила, и он готов принять тебя обратно ради ребенка, так что возвращайся домой.

– В Аккру?

– Разумеется.

– Простите, но, когда я вернусь, он поселит меня в свой дом?

Впервые в ее глазах мелькнули эмоции – стальной блеск, говорящий мне, что я переступила черту.

– Я сказала, возвращайся домой.

– Простите, тетушка, в ту квартиру я вернуться не могу. – У меня дрожал голос, в груди бешено колотилось сердце. Сбоку раздался резкий вдох, но я не повернула головы.

– Ты говоришь мне, что не вернешься?

– Тетушка, прошу… – начала мама, однако властная женщина вскинула мясистую руку, и она резко замолчала.

– Я задала тебе вопрос, Афи.

– Дело не в том, что я не хочу возвращаться, просто… я объяснила вам проблему. – Мой голос почти скатился на шепот.

– Оливия, ты слышала, что мне говорит твоя дочь?

– Тетушка, как ни пыталась я ее вразумить, она глуха к моим словам. Я не знаю, что еще делать. – Ее голос дрожал, предвещая слезы. Затем мама повернулась ко мне: – Афи, доченька, мое единственное дитя, умоляю, во имя Бога, вернись к мужу!

Я покачала головой, глядя поверх плеча тетушки.

– Значит, ты проявишь непочтение к своей матери?

Я промолчала.

– Можешь идти, – промолвила тетушка.

В мгновение ока мама оттолкнулась от стула и упала на колени.

– Тетушка, она лишь ребенок, она не понимает, что творит. Я с ней поговорю!

Хозяйка склада резко встала, и мама последовала ее примеру.

– Она – твоя дочь.

– Ты правильно поступаешь, – сказала Мавуси, когда я поведала ей о произошедшем в кабинете тетушки. Сестра уехала учиться в Кот-д’Ивуар. Без нее мои испытания казались еще мучительнее. Возникло даже искушение позвонить Эвелин, но я сдержалась, тем более что она отговаривала меня от этой авантюры.

Когда мама пришла вечером домой, я притворилась спящей. Слух о моем приезде стремительно распространился по городу, и к дому начал стекаться поток друзей и родственников. Сперва я не открывала дверь, однако Годсвей, брат Мавуси, обошел дом и увидел меня в окне спальни, поэтому мне пришлось его впустить. Парня прислал тога Пайес, чтобы позвать к себе. Я обещала прийти после обеда, но не сдержала обещания. Вместо этого я задернула занавески и свернулась калачиком в маминой кровати. Меньше всего мне сейчас хотелось встречаться с дядей и отвечать на вопросы о моем приезде в Хо. Кроме того, мама наверняка будет страшно недовольна тем, что я разгуливаю по городу и рассказываю всем о своих проблемах.

На следующий день меня разбудил приступ тошноты. Я кинулась в туалет, запуталась в занавеске в проходе и едва не упала.

Выходя из туалета, я увидела в гостиной маму, читающую Библию.

– Ты не пойдешь на работу?

– М-м-м, – протянула она, не отрываясь от книги на коленях.

– Почему? – Я села напротив нее, так как у меня начала кружиться голова.

Мама продолжала читать Библию, не отвечая, указательный палец следовал за мелкими буковками на странице. И только закончив и закрыв книгу, она заговорила:

– Тетушка велела мне сидеть дома, пока не получится тебе переубедить. – Мама не выглядела сердитой, лишь усталой.

– Она тебя уволила?

– Нет. Она велела вернуться на склад после твоего отъезда в Аккру.

– Значит, ты больше не работаешь?

– Не работаю и не хожу на собрания «Гильдии».

Ее пальцы мягко пробежались по обложке Библии.

– Она запретила тебе ходить в церковь! – воскликнула я.

– Не ори. – Мама повернула жалюзи на окнах, повозившись со ржавой ручкой.

– Тебе теперь и в церковь нельзя? – Я вскочила на ноги, возмущенная.

– Она сказала только про собрания, не про церковь.

– Разве можно так поступать? Увольнение – достаточно суровое наказание, но отбирать у человека религию?

Тяжело вздохнув, мама молча села.

– Я позвоню Эли, пусть он поговорит со своей матерью.

– Позвонишь Эли? Тому Эли, которого ты бросила? Совсем не соображаешь?

– Нельзя с тобой так поступать!

– Если тебе это не нравится, вернись домой.

В последующие несколько дней мы с мамой почти не разговаривали. Она ходила на рынок и готовила на двоих, однако не позволяла мне помогать. Когда соседи поинтересовались, почему она не ходит на работу, мама рассказала о моем визите. То же самое объяснение услышали и женщины из «Гильдии», которые пришли ее проведать после собрания. Тетушка ясно дала понять, чтобы я не смела плохо отзываться о ее сыне, а мама отчаянно пыталась скрыть мои неурядицы в браке, но быстро осознала, что держать меня взаперти бессмысленно и нелепо. Вскоре поползли слухи, будто я прячусь дома из-за болезни. Через несколько дней после моего возвращения тоге Пайесу надоело меня ждать, и он пожаловал к нам сам.

– Афи, что ты мне привезла?

Мы сидели в гостиной, и я молча слушала его жалобы на моих нерадивых родственников и о множестве причин, почему я должна дать ему денег. На мне было широченное африканское платье матери, называемое «бубу», в котором я походила на мешок с мукой.

«Никто не должен знать о твоей беременности, а то еще сглазят», – сказала мама тем утром, вручая мне стопку бесформенной одежды.

Теперь я сидела сгорбившись в кресле, и бубу, подобно палатке, накрывало мое тело, только пальцы ног торчали.

Однако тогу Пайеса не интересовал мой внешний вид, он хотел лишь подарков и денег, которые я не желала ему давать. Предполагалось, что он уйдет, устав от болтовни, а мне в общем-то было некуда спешить. Однако я недооценила дядюшкино упорство и переоценила свою способность выносить его занудные уговоры. И часа не прошло, как я сдалась: сходила в спальню, выудила из сумки несколько банкнот и отдала дяде. На его лице вспыхнуло такое выражение, как у ребенка, которому поручили поймать жирную курицу на обед, а в награду за работу дали лишь куриную лапку.

– Тебе придется что-то предпринять перед отъездом, потому что этого хватит только горло промочить, – проворчал он, пересчитав деньги во второй раз, при этом облизывая большой палец после каждой банкноты. Я мрачно смотрела дяде вслед, когда он выходил: ту сумму, которую я ему дала, моя мама зарабатывала за месяц. Разозлившись на себя за проявленную слабость, я решила, что в следующий раз ни в коем случае не поддамся на его уговоры.

После визита тоги Пайеса я начала выходить на улицу и первым делом отправилась навестить двоюродных братьев и сестер, выбрав время после обеда, когда тога обычно сидел в баре или смотрел футбол со своими шумными приятелями.

Я расположилась в углу, подальше от дыма из угольной печки, в то время как Даави Кристи, мать Мавуси, готовила ужин и потчевала меня последними семейными сплетнями. Тога Пайес все же разрешил домочадцам пользоваться его новым смывным туалетом, однако брал со всех ежемесячную плату, которую Даави Кристи давать отказывалась, уверенная, что вскоре ее неповиновение приведет к ссоре с мужем, но готовая к отпору. Предстоящую битву она описывала с суровым выражением лица и сжатыми кулаками. Одна из моих сестер поступила в училище на медсестру и намеревалась скоро прийти ко мне с просьбой о финансировании.

Около месяца назад соседское дерево ним, которое было старше всех наших знакомых и в дупле которого жило божество, повалилось от сильного ветра, повредив несколько домов. Божество разгневалось, и пришлось позвать жреца, посредника в ссоре между богами и смертными, чтобы провести церемонию умиротворения. Теперь божество, переселенное в глиняный горшочек, поселили под наспех посаженным кустом. Все в округе строили теории о том, кто расстроил божество. После падения дерева никто в нашей общине не умер, даже несчастных случаев не произошло.

Для моих родственников гораздо больший интерес представляла я – все жаждали знать подробности моей жизни в Аккре. Тога Пайес описал им квартиру, которая поражала воображение многих: все мечтали увидеть ее своими глазами и, возможно, даже пожить в ней. Я пообещала организовать поездку. Они больше не называли меня просто Афи, теперь я стала для них сестрой Афи, даже для тех, которые приходились мне почти сверстниками.

Я с удовольствием сидела на скамейке перед домом, когда спадала послеполуденная жара, и болтала с прохожими, идущими по своим делам, и с гостями, которые пришли за презентами от богатой леди из столицы.

Одна из дочерей дяди Брайта, Клара, открыла швейную мастерскую в киоске перед домом со старой швейной машинкой «Зингер», которую ей подарила моя мама. У нее работали две ученицы и даже имелся потолочный вентилятор. Иногда я сидела в ее киоске, чтобы спрятаться от жары и от своих дядей. Жужжание швейных машин, тихий скрип ножниц, разрезающих ткань, и дым, исходящий от угольного утюга, вызывали ностальгию по дням в школе сестры Лиззи, а также тоску по моей жизни в Аккре, мастерской Сары, квартире с кондиционером, мужу. Я хотела вернуться домой.

Эли приехал через восемь дней после моего побега в Хо. Мы ужинали в тишине, когда он появился в дверях. Эли поздоровался с мамой и неохотно принял предложенный стакан воды, отказавшись даже присесть, пока я поспешно запихивала вещи в чемодан. Бедная мама отчаянно пыталась завязать светскую беседу, несмотря на каменное выражение его лица. Он приехал в рабочем костюме – в тщательно отглаженных черных брюках и рубашке с закатанными до локтя рукавами. Я так разволновалась, что не попрощалась как следует с мамой и только в машине вспомнила, что запихала в чемодан все ее платья бубу. Я не осмелилась попросить его повернуть, особенно когда он выглядел так, словно хотел влепить мне пощечину. Хотя мы ссорились не впервые, я никогда не видела его таким: челюсть сжата, ноздри раздуваются, ладони сжимают руль с такой силой, словно вот-вот расплющат, а глаза прикованы к дороге, будто меня и вовсе нет рядом.

Когда мы выехали за пределы Хо, уже стемнело, чему я только обрадовалась – так было проще выносить его ярость. Он проигнорировал мою просьбу остановиться в Кпонге, чтобы купить еды у торговцев, которые облепляли всякую машину, осмелившуюся притормозить. Мне отчаянно хотелось сорваться на него, однако беспокойство о предстоящем разговоре брало верх. Каким-то чудом я даже задремала, но проснулась еще до того, как мы проехали автомагистраль. Когда машина свернула с шоссе, я выпрямила спину и вцепилась в коричневую ручку дверцы: мы приближались как к квартире, так и к его дому. Что делать, если он повезет меня обратно? Я откажусь выйти! Буду сидеть в машине до посинения. Если он попытается вытащить меня силком, буду отчаянно сопротивляться, закачу истерику, подниму такой вой, что нас услышат охранники и жители дома. Буду бить его и царапать, проклиная всю семью Ганьо. Что угодно, лишь бы не возвращаться в квартиру.

Сердце пропустило удар, когда он проехал мимо поворота к «Королевскому двору». Минут через десять машина повернула направо, и мы поехали вдоль ряда домов – настолько больших, что в них могли уместиться несколько семей. Он остановился перед домом поменьше, расположенным между двумя особняками, и посигналил. Пару мгновений спустя охранник открыл кованые железные ворота, и мы заехали во двор. Эли привез меня в наш семейный дом.

Глава десятая

Дом был двухэтажным, с пятью спальнями, лужайкой спереди и садом с небольшим бассейном сзади. Одна спальня находилась на первом этаже, а остальные – на втором. В отличие от современного дизайна квартиры, с его четкими линиями и острыми углами, стиль дома тяготел к помпезной классике. В гостиной стояла мебель из темного полированного дерева и с узорчатой сине-зеленой обивкой. Хозяйскую кровать с причудливо изгибающимися ножками в форме когтей украшали мягкие панели розового цвета с золотым орнаментом. Мраморные полы смягчались белыми пушистыми коврами, а портьеры на окнах напоминали о дворцах королей. Хрустальные люстры в гостиной и столовой придавали еще больше роскоши, как и картины в позолоченных рамах, висевшие даже на кухне. Деревянные кухонные шкафы сочетались по стилю с огромным обеденным столом, который сиял так, словно никогда не использовался по назначению.

Террасу перед неглубоким бассейном обрамляли кусты роз и орхидей; за цветами тщательно ухаживал садовник, приходивший каждый будний день. В доме также работали двое охранников, сидевшие у ворот, кухарка с помощницей, две домработницы, завхоз и водитель, который иногда возил Эли в офис. Большая часть работников жили в хозяйственном домике на краю сада, а охранников предоставляла та же фирма, в которой работали мои болтливые приятельницы из «Королевского двора».

Через несколько дней после возвращения в Аккру Менса отвез меня на квартиру за остальными вещами. Савьер с Люси помогли погрузить сумки в машину и обняли меня на прощание. Представляю, какие истории они будут рассказывать обо мне всякому желающему послушать!.. На следующий день я вернулась в школу. Сара с пониманием отнеслась к моей отлучке, предположив, что причиной послужила беременность. Я с удовольствием возобновила работу, благодарная возможности покидать дом, где почти не видела своего мужа: он уезжал рано утром, обычно еще до того, как я выходила из душа, и часто возвращался, когда я уже ложилась. Ночью до меня доносились его шаги – он поднимался на второй этаж, проходил к спальне в противоположном конце коридора и закрывал дверь. Все это время я спала в хозяйской спальне одна.

В самый первый вечер он попросил домработницу проводить меня в комнату. Я прождала его до трех часов. Он не появился ни в ту ночь, ни в последующие. Мои попытки поговорить с ним ни к чему не приводили: вечером он жаловался на усталость и не отвечал, когда я стучала в дверь его спальни. Один раз я попробовала ее открыть, но она оказалась заперта.

Неделю спустя я начала просыпаться раньше обычного, чтобы приготовить мужу завтрак, только кухарка всегда меня опережала. Миссис Адамс, одного возраста с моей мамой и вдвое ее крупнее, работала у Эли с тех пор, как он вернулся из Либерии. Ей не нравилось, когда я совалась на кухню.

– Прошу, оставьте, мы обо всем позаботимся, – любила повторять она, кружась вокруг меня, чтобы вырвать из рук какую-нибудь посудину или ингредиент. Никто еще не пытался избавиться от меня с такой настойчивостью.

– Я сама! – сорвалась наконец я на третий день нашего противостояния.

Женщина застыла, словно только узнала, что у меня есть голос. Я не собиралась терпеть подобного обращения. Дом был моим, и именно мне полагалось заботиться о муже. В то утро я успела попасть на кухню до миссис Адамс и взбивала яйца в миске, пока она со своими помощницами стояла, прислонившись к мраморному островку, и сверлила меня мрачным взглядом.

– Где соль? – спросила я, не обнаружив ее там, где видела вчера, – они будто начали прятать от меня посуду и продукты.

– Вон там, – ответила кухарка, указывая на шкафчик над моей головой.

– Ее там нет.

– Должна быть.

– Я сказала, что нет. Принесите мне соль!

После бесконечно долгой паузы кухарка наконец оторвала ноги от пола.

Подавая мужу завтрак, я кипела от злости, однако он не обратил на это внимания. Эли коротко ответил на приветствие, поинтересовался самочувствием, уставившись на мой живот, и принялся есть, как только я поставила перед ним омлет, тосты и чай.

– Вкусно? – спросила я, кусая пережаренный тост. За огромным столом нас разделяли два стула.

– Это омлет и тосты, Афи.

– Да, просто соль…

– Вкусно, – прервал Эли. Одной рукой он держал вилку, а другой просматривал электронную почту на телефоне.

– Во сколько ты вернешься? Я хочу приготовить ужин.

– У меня встреча в ресторане, так что не утруждай себя.

– Ладно. Тем не менее во сколько вернешься?

Он оторвал взгляд от экрана и нахмурился.

– Зачем спрашиваешь?

– Просто хотела тебя подождать.

– Что-то случилось?

– Нет…

– Тогда не жди.

В тот день в школе у меня ничего не ладилось. Строчка на юбке вышла настолько кривой, что Сара заставила переделать. Я никогда прежде не совершала подобных оплошностей, даже будучи новичком у сестры Лиззи. Когда вечером позвонила мама, я заверила ее, что у нас все хорошо, не желая тревожить еще больше. Из-за меня и так испортились ее отношения с тетушкой. По маминым словам, та весьма холодна с ней с тех пор, как она вернулась на работу: не звала к себе в офис поболтать, а однажды после работы оставила идти домой под проливным дождем, тогда как раньше обязательно предложила бы подвезти. Мне не хотелось усугублять ситуацию. Кроме того, я добилась желаемого: наконец-то переехала в наш семейный дом. Теперь гнев Эли – моя забота, а не чья бы то ни было. Мавуси со мной согласилась.

– Еще отправит тебя обратно, – сказала она. Мы висели на телефоне уже больше часа. Время приближалось к десяти, а Эли так и не вернулся.

– Он точно работает? – спросила сестра, выражая мысль, которую я сама стыдилась признать. Если он был с той женщиной, когда я лежала в одиночестве на вычурной кровати с горячим мобильным, прижатым к уху, я бы почувствовала себя самой круглой дурой на земле.

– Ну, говорит, что работает.

– Хорошо.

Повесив трубку, я попыталась заснуть. Увы. Живот рос все больше, и мне с трудом удавалось найти удобную позу для сна. Устав ворочаться, я позвонила Эли. Он ответил после второго гудка.

– В чем дело, Афи? Все нормально?

– Да, я просто хотела узнать, когда ты приедешь… Ты где?

– Я работаю, Афи. Что-то еще?

– Нет.

– Тогда спокойной ночи.

– Нам нужно поговорить, – сказала я на следующее утро за завтраком – таким же, как и вчера, только с ломтиками ананаса и арбуза.

– Еще слишком рано для разговоров, Афи, и мне надо на работу.

– А когда мы сможем поговорить? Когда ты вернешься, будет слишком поздно.

Он отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, приготовившись слушать.

– Прости за случившееся, за отъезд в Хо, – начала я. – Просто я стала… мне было грустно, и не получалось справиться с эмоциями. Мне очень жаль, милый.

Совсем отчаявшись, я была готова сказать что угодно, лишь бы вымолить его прощение.

– Разве я не просил тебя набраться терпения? Но нет, ты не послушала и решила выставить мне ультиматум.

У него на шее пульсировала вена, которую я не замечала прежде.

– Прости.

Я коснулась его предплечья. Он впился взглядом в посмевшую дотронуться до него руку, но не отстранился.

– К чему мне твои извинения?

– Знаю, они не загладят мою вину… Прошу, извини меня. Я по тебе скучаю. Твой сын по тебе скучает.

Встав рядом с ним, я положила его руку себе на живот; от прикосновения через тонкую ткань пижамы по телу пробежали мурашки. Как же я по нему скучала! Как его хотела… На удивление, он не отстранился. Мы не двигались так долго, что я уже приготовилась стоять так весь день. Наконец Эли слегка надавил на живот, словно хотел почувствовать ребенка.

– Он пока не шевелится, – прошептала я, положив свою ладонь на его. Он отдернул руку. Нет, еще не простил.

– Мне пора, – бросил Эли, вставая.

– Я буду ждать тебя вечером.

– Как пожелаешь.

Я действительно караулила его весь вечер и провалилась в сон где-то в час ночи. Около девяти утра меня разбудил смех, доносящийся с заднего двора. Эли сидел в саду со своими братьями.

Быстро переодевшись, я поспешила вниз по винтовой лестнице. В гостях семья мужа, а я дрыхну! Даже не встала, чтобы их поприветствовать и подать завтрак. Что они обо мне подумают?

Когда я переступила порог кухни, миссис Адамс как раз зашла из задней двери с подносом, уставленным грязной посудой. Довольная ухмылка на ее лице говорила о том, что она праздновала победу в нашем противостоянии. Отложив распри с кухаркой на более подходящее время, я вежливо поздоровалась и вышла в сад. Солнце уже выглянуло из-за горизонта, но спряталось за облаками, позволяя нам сидеть на улице, не обливаясь по́том. Белые и багряные орхидеи уже распустились, а в воздухе витал аромат роз. Несмотря на то, что дом расположился недалеко от оживленной дороги, до заднего двора шум почти не добирался. Слышались только голоса детей, играющих за трехметровым забором одного из соседних домов.

Первым меня увидел Ричард.

– Миссис Ганьо! – воскликнул он, впервые обратившись ко мне таким образом, и я растерялась, не зная, как это воспринимать – как насмешку или признание статуса?

– Доброе утро, – поздоровалась я, смущенно сложив руки на животе. Мне было привычно общаться с братьями поодиночке, но не со всеми тремя.

– Доброе утро, – хором ответили гости. Эли промолчал.

Фред встал и приобнял меня.

– Слышал, ты задаешь моему братцу жару. – Он искренне рассмеялся. Ричард его поддержал, а вот Эли продолжал сидеть с каменным лицом.

Фред указал на пустой стул между ним и Эли, и я села.

– Извините, что не встретила вас.

Я решила умолчать, что муж просто-напросто не потрудился меня предупредить об их визите и заставил прождать его до глубокой ночи.

– Ерунда, тебе нужно высыпаться, – махнул рукой Ричард и поинтересовался моим самочувствием.

Я ответила, что у меня все хорошо, не став упоминать об отекших ногах, тошноте и запорах.

– Слышал, ты ездила в Хо и навела там шороху. – Фред продолжал насмехаться над братом – а может, надо мной. Моя улыбка быстро растаяла.

– Нет. – Я покосилась на мужа, однако он даже не смотрел в мою сторону.

– Нет? У меня другие сведения, – настаивал Фред.

– Я ездила в Хо, но никакого шороху не наводила.

– Не скромничай, ты добилась того, чего не смог добиться Наполеон. – Фред протянул руку и похлопал меня по плечу. Взглянув на него вблизи, я вдруг осознала, что он напоминает постаревшую версию Эли, только с залысиной на лбу.

– Хватит уже, вы увлеклись, – бросил Эли с легким раздражением. Он пил кофе из чашки с позолоченным ободком, слишком изящной для его крупных пальцев. Затем он поинтересовался, завтракала ли я, и, получив отрицательный ответ, велел миссис Адамс что-нибудь для меня приготовить. Я оставила мужчин разговаривать о делах и вернулась в столовую, чтобы съесть завтрак из пережаренного тоста с тонким слоем маргарина – единственное, что выносил мой желудок по утрам. Братья вскоре уехали. Перед отъездом Фред пригласил меня к себе на рождественскую вечеринку в следующие выходные.

– Прихвати с собой Эли, – сказал он, опускаясь на кожаное сиденье «Ауди». Ричард уже уехал, приобняв меня на прощание, – он очень спешил.

– А ты прихвати жену, – обратился Фред к брату, стоящему позади меня. Тот ничего не ответил, – возможно, кивнул. Я махала рукой, пока машина Фреда не скрылась из виду.

– Что ты… – начала я, но, когда обернулась, позади меня уже никого не было: Эли ушел в дом.

Я поднялась в свою спальню, собираясь принять душ и нарядиться, решительно настроенная поговорить с мужем именно сегодня: объяснить свои действия, заставить его меня простить, чтобы мы могли наконец жить дальше в мире и согласии. Нельзя же приводить ребенка в несчастный дом! Однако, когда я спустилась, Эли нигде не было видно. Домработница, менявшая постельное белье на его кровати, сообщила, что он ушел на работу.

– На работу?

– Да, мадам.

– Ах, точно, совсем забыла, – сказала я девушке в очках с такими толстыми линзами, что едва удавалось разглядеть ее глаза.

Прислуга и так в курсе раздельных спален, ни к чему им знать и то, что муж почти со мной не разговаривает. Подумать страшно, какие истории они рассказывали о нас своим родным и друзьям. Я вернулась к себе и позвонила Мавуси, которая готовила обед на маленьком балкончике в общежитии.

– Так не может больше продолжаться. Надо вернуть его в твою комнату, в твою постель.

Я с ней согласилась, невольно вспоминая, как расцвели наши отношения, когда мы начали спать вместе. Необходимо воскресить былую страсть.

После обеда Менса повез меня в торговый центр за одеждой для беременных и малышей. Проведя там довольно долгое время, я вышла с несколькими большими пакетами и коробками, набитыми тряпками, всякими безделушками и техникой, включая радионяню и термометр. Спальный гарнитур мне хотелось выбрать вместе с Эли. Можно было переоборудовать в детскую одну из гостевых комнат. Для себя же я купила совсем немного, решив не тратиться на вещи, которые пригодятся всего на несколько месяцев. Мама в обморок упала бы, узнай она, какую сумму я потратила. Эли по-прежнему каждый месяц давал мне наличные, и большая часть суммы поступала на мой банковский счет, открытый по совету Эвелин. На прошлой неделе я отправила немного денег на строительство дома. Почти все основные работы завершили, оставалась лишь покраска фасада. Мама сможет переехать из дома тетушки в наш собственный уже в начале следующего года. При последнем разговоре мне показалось, что она с нетерпением этого ждет. «Слуга не освободится, живя в доме хозяина», – заявила она, удивив меня своим ответом: мама всегда считала за честь жить у тетушки. Теперь, очевидно, ее мнение поменялось.

По возвращении домой в гостиной меня ждали двое детей лет десяти. Несколько мгновений спустя я их узнала – двойняшки дяди Пайеса от второй жены, Ата и Атафе.

Миссис Адамс стояла в дверях кухни, наблюдая за тем, как я наливаю детям яблочный сок.

– Их привез водитель. Вместе с чемоданом, – сообщила она, когда дети вышли на улицу, чтобы осмотреть задний двор.

– Что? С каким чемоданом?

– Он в спальне на первом этаже.

Пройдя в спальню и открыв туго набитый чемодан, я ахнула: в нем лежала даже школьная форма! Я позвонила Мавуси, пытаясь разузнать, в чем дело, однако отец ничего ей не говорил. Позвав детей, я усадила их за кухонный стол.

– Зачем вы взяли с собой форму?

– Папа сказал, что мы пойдем здесь в школу.

– В Аккре?

– Да.

Я выслала их обратно на улицу, велев держаться подальше от бассейна, и позвонила тоге Пайесу.

– Афи, твои брат с сестрой доехали? – первым делом спросил он.

– Вы не предупредили, что отправляете их ко мне, да еще и учиться.

– Разумеется, ведь ты бы отказалась. Тебе не помешает помощь по дому, особенно в твоем положении.

– В каком положении?

– Ах, Афи, разве от отца что-то скроешь?

– Тога, прошу, я живу в доме мужа. Я не могу поселить здесь людей, не посоветовавшись с ним.

– Эти люди – твои брат и сестра, почему ты говоришь о них как о незнакомцах с улицы?

– Вы понимаете, о чем я. Такое нужно планировать заранее. Нужно обсудить вопрос с Эли.

Дядя рассмеялся.

– Афи, ты прямо как мать. Она поступала точно так же, когда был жив брат. Но твоя мама – посторонняя, а ты своя. Она могла мне отказать, потому что мои дети не состоят с ней в кровном родстве. А ты не можешь пренебречь своим долгом по отношению к семье. Почему твои брат и сестра должны ходить в ужасную государственную школу, когда их старшая сестра живет в Аккре и в состоянии отправить их в частную школу? Почему они должны спать на коврике в моей гостиной, когда ты живешь в таком большом доме с множеством пустых спален? Как только Мавуси закончит университет, я и ей пошлю двоих ребят. Так у нас заведено. Твой долг о них позаботиться. Если не ты, то кто же?

В тот момент я ненавидела дядю больше, чем когда-либо. Что мне сказать Эли?

После ужина и душа я включила детям телевизор в комнате для гостей. Эли так и не вернулся до глубокой ночи. Утром, когда я спустилась вниз, он сидел в гостиной. Вместе с детьми. И слушал болтовню Ата.

– Доброе утро, сестра Афи, – хором поприветствовали меня дети.

– Доброе утро, как вы?

– Хорошо, – радостно ответили они, явно осчастливленные возможностью приехать ко мне домой.

Я отправила их завтракать на кухню и села напротив Эли.

– Что они здесь делают? – спросил он вполне спокойно.

Я объяснила ситуацию. Не желала выставлять дядю в невыгодном свете, но и не хотелось врать, будто он меня предупредил, особенно учитывая наши и без того натянутые отношения с Эли.

– Разве можно просто отправить своих детей жить с родственником?

– Я ему так и сказала. К тому же они еще маленькие и не могут сами о себе позаботиться.

– Это не проблема – у нас есть кому о них позаботиться, однако мне не нравится поведение твоего дяди. Мама уже жаловалась на него.

– Извини.

– Нельзя просто подбросить своих детей другим. Отправь их обратно. Сегодня же.

– Что сказать дяде?

– Скажи, что твой муж не разрешил их оставить, поскольку этот вопрос не был согласован заранее. Скажи, что я очень недоволен его поступком. Разрешить им остаться означало бы создать прецедент. Я не позволю диктовать мне, как жить в собственном доме, и не потерплю такого неуважения. Собери детей, Менса отвезет их обратно. Я передам через него денег твоему дяде.

– Хорошо, спасибо.

Честно говоря, я выдохнула с облегчением – на какое-то мгновение мне показалось, что из-за своей чрезмерной доброты Эли позволит им остаться. К счастью, он не уступил. Мне сейчас меньше всего нужно это бремя: я и так ждала ребенка, а мой брак трещал по швам. Дети могут приехать, когда все наладится, пусть даже просто на каникулы – так я сказала им за завтраком. Атафе начала плакать, а ее брат перестал есть. Они заявили, что не желают возвращаться к отцу, а хотят остаться со мной. В кухню вошел Эли, и дети мигом притихли. Он сел за стол и велел Атафе перестать плакать.

– Почему вы не хотите возвращаться?

Дети вопросительно посмотрели на меня, боясь заговорить со взрослым, особенно с тем, кто жил в таком огромном доме в Аккре. К тому же сомневаюсь, что их хоть раз спрашивали, чего они хотят.

– Скажи ему, – подбодрила я Атафе.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая повсюду сопли и слезы. Эли протянул ей салфетку. Затем она слабым голосом поведала нам, что не хочет возвращаться, поскольку отец не заплатил за учебу, и она сгорала от стыда, когда директор выгнал их с братом из школы на глазах у других детей.

– И он не покупает нам книги, а форма у нас старая, – добавил ее брат.

– И он кричит на нас и бьет по голове, – продолжила Атафе гораздо более уверенным голосом. Жалобы уже лились из них фонтаном.

– А когда мама готовит мясо, он сам все съедает, – добавил Ата, и его сестра кивнула так сильно, что я испугалась, как бы она шею себе не свернула.

– Даже рыбу, дядя, он съедает всю рыбу! Нам достается только акпле и жидкий суп, никакого мяса!

– И он не дает маме денег на еду!

– Понятно, – прервал их Эли. – Посмотрим, что можно сделать. И все же вам придется вернуться домой. Я позабочусь о том, чтобы вас восстановили в школе и всегда кормили мясом. Можете приехать к нам в гости на каникулах.

Дети засияли. Когда машина повезла их домой, до меня еще долго доносились их счастливые «до свидания». Я вручила им пакет сладостей в дорогу, а Эли передал через Менсу конверт с деньгами.

– Отдай их матери, и чтобы отец не видел, – предупредил он водителя.

– Эта сумма позволит ей расширить свою торговлю, – сказал он мне, когда мы вошли в дом. Я поблагодарила его со слезами на глазах. Сколько мужей поступили бы так же? Вскоре после этого он ушел, несмотря на выходной, а я вернулась в постель.

Меня разбудил звонок от Эвелин. Мы не разговаривали с тех пор, как я приехала из Хо. Последний раз она связалась со мной, прислав фотографию из Дубая, где отдыхала с подругами. На снимке она сидела верхом на верблюде во время сафари по пустыне.

– Почему ты не взяла с собой Ричарда? – спросила я, радуясь возможности с ней поболтать.

– Мне не нужен Ричард, чтобы веселиться. Кроме того, вряд ли он поехал бы со мной, тем более в разгар всей этой шумихи с тобой, Муной и Эли.

– Так ты слышала?

– Разумеется! Ричард вчера проторчал у меня весь день. Мне пришлось его сегодня выгнать, чтобы моя вагина немного отдохнула.

– Ох, Эвелин, не выражайся ты так, – поморщилась я. Хоть мы общались часто, я так и не привыкла к беззастенчивости подруги. Мавуси никогда не сказала бы ничего подобного.

– Почему? Так и есть. Вагина у меня не железная.

– Ладно, ладно… Ну и что Ричард тебе говорил?

– Лучше ты расскажи, что вообще происходит. Ведь ты в эпицентре землетрясения.

И я поведала ей о поездке в Хо, о разговоре с тетушкой и о том, что Эли забрал меня в свой дом.

– Поздравляю! Я слышала, ты разозлила старую ведьму! По словам Ричарда, никто никогда ей не перечил. Уж точно не он и не его братья.

– Правда?

– Я тебе уже объяснила, что собой представляет эта мадам. Говорят, когда она осознала, что ты не шутишь и не намерена возвращаться в квартиру, она созвала семейный совет в полном составе, включая старых дядюшек, и велела Эли забрать тебя в дом. Даже пригрозила, что запретит ему приходить на ее похороны.

– Да ладно!

– Ага, вот до чего дошло: у Эли не оставалось выбора. Вся семья начала его прессинговать, даже слепой дядюшка из Анфоэги. И то была не пустая угроза: ты же знаешь, что у нее серьезное заболевание сердца.

– Да, Эли упоминал. Так вот почему он за мной приехал? Поэтому злится?

– Конечно. Ты сильно расстроила его мать и чуть не разрушила их отношения. Плюс рассорила с Муной. Ему ведь пришлось ее перевезти.

Я резко вдохнула.

– Где она сейчас?

– Кто?

– Та женщина?

– В одном из его домов, ты же знаешь, у них куча домов по всей Аккре.

– Значит, он по-прежнему с ней, она живет у него? – Грудь сжали тиски, к глазам подступили горячие слезы.

– Послушай, Афи, какая разница? Теперь ты живешь в его доме, разве нет?

– Но какой в этом смысл, если он просто перевез ее в другой дом и живет там? Он даже не в квартиру ее перевез?! – в ярости заорала я в трубку.

– Афи, успокойся! Ты в основном доме Эли. Здесь он хранит свои вещи, здесь у него рабочий кабинет, сюда приглашает гостей, и здесь будет останавливаться его мать. Забудь о Муне и о том, где она!

– Проблема не в доме! Я хотела, чтобы он ее бросил! Хотела лишь, чтобы он был со мной. Только со мной! – Я с трудом сдерживала слезы.

– Знаю-знаю! Это лишь первый шаг. Разве он не приходит спать домой? Тетушка запретила ему ночевать в другом месте.

– Правда?

– Да, она учредила несколько правил. Так что неважно, где Муна; ты его жена, а не она.

– Прошу, перестань повторять ее имя.

– Извини.

– Но тогда… разве тетушка не должна радоваться моему поступку? Если бы не я, та женщина до сих пор жила бы здесь. Но она так холодна со мной, когда я ей звоню.

– Она счастлива, что та женщина ушла, однако недовольна твоим непослушанием. Ведь ты отказалась следовать ее плану. А ей нужно, чтобы ты повиновалась слепо, как овечка, и не проявляла ни малейшего сопротивления. Да, я советовала тебе оставаться в квартире, но погляди на свои достижения: они поняли, что ты не какая-то сопливая девчонка, которой можно спокойно помыкать, нет. Теперь посмотрим, что предпримет Эли.

Он вернулся около полуночи. Отключив основной свет во всем доме, я сидела на диване, положила вытянутые ноги на подушку – мне было неловко сидеть в такой позе, но на самом деле многие действия в доме доставляли мне неудобства: я чувствовала себя гостьей. На Эли были шорты, футболка и черные кожаные сандалии – далеко не рабочий наряд. Он удивился, заметив меня в тускло освещенной гостиной, и включил ближайшую к нему лампу. Я уставилась на абажур с кристаллами.

– Кто украшал эту комнату, – рявкнула я, – этот дом?

– О чем ты?

– Кто все это сделал? – Я обвела помещение рукой.

– Не твое дело.

– Не мое дело? Разве это не мой дом?

– Так, мне не до твоих глупостей! Я уже сказал утром, что не потерплю неуважения. Не воображай, будто имеешь право так со мной разговаривать только потому, что я позволил тебе здесь жить. – Он практически рычал на меня. В его дыхании чувствовался запах алкоголя.

– Это наш дом, дом нашего сына! Он не только твой и определенно не ее! Это не ее дом, и я не обязана жить с ее помпезной мебелью и уродливыми картинами.

– Думаешь, я все тут переделаю ради тебя? Совсем чокнулась?

– Почему? Бережешь все до ее возвращения?

– Не твое дело, что я планирую делать со своим домом!

– Значит, все же бережешь для нее? Я знаю, что вы с ней видитесь! Не к ней ли ты ходишь каждый вечер?

– Мне плевать, что ты знаешь: я больше тебе ничем не обязан. Хотела переехать в дом – пожалуйста, живи. Могла потерпеть, как я просил, но ты решила устроить балаган!

– Потерпеть? Сколько еще мне нужно было терпеть? И что изменилось бы, если бы я потерпела? Ты бы сам ее выгнал отсюда?

Он ничего не ответил.

– Вот именно. Ты не собирался ее прогонять, ты хотел держать меня в той квартире вечно.

– Ну, теперь-то ты в доме, так что закрой рот и наслаждайся.

В понедельник я не потрудилась приготовить ему завтрак. Мне с трудом удалось вытащить себя из постели, чтобы добраться до ванной и опорожнить желудок. Менса приехал отвезти меня на работу почти с часовым опозданием. После моего возвращения из Хо он стал относиться ко мне по-хамски: больше не предлагал донести сумку, понижал температуру в салоне, когда я жаловалась на холод, выключал кондиционер и опускал окна, когда жаловалась на жару. А в тот день обнаглел настолько, что переключил радиостанцию, пока я слушала новости. В пятницу я его отчитала за разговор по телефону за рулем, и, полагаю, таким образом он мне мстил.

Пораньше уйдя из школы, я велела отвезти меня в автошколу в нескольких минутах езды от дома, где записалась на уроки вождения со следующего же дня. Сара согласилась отпускать меня на час раньше. Всю неделю я ездила в автошколу. В пятницу утром, спустившись в столовую, я обнаружила Эли, работавшего за ноутбуком. Обычно в это время он уже уезжал в офис.

– Как дела? – спросил он меня. Мы не разговаривали после ссоры в воскресенье.

– Нормально, – ответила я сквозь стиснутые зубы. Теперь ему вдруг стало интересно, как я поживаю, хотя всю неделю игнорировал мое существование и ни разу не спросил о сыне?

– Слышал, ты учишься водить.

– Да. – Я стряхнула хлебные крошки со своих джинсов для беременных.

– Думаешь, момент подходящий для уроков по вождению?

– В каком смысле?

– В твоем-то положении.

– Мое положение мне не мешает.

Действительно, я уже успела попрактиковаться, хоть и на прямой дороге со спокойным движением, а также с инструктором и со страховочными педалями. Все прошло отлично.

– По-моему, лучше подождать до рождения малыша. Так безопаснее.

– Беременные без проблем ездят за рулем. Кроме того, мне не терпится избавиться от Менсы, учитывая его поведение. Он тебе рассказывал, что в понедельник опоздал почти на час и даже не извинился и не объяснил причин?

– Ничего страшного, Афи, бывает. Это не повод самой садиться за руль.

– Это далеко не единственный его проступок. Я не намерена терпеть подобное отношение ко мне. Я тоже заслуживаю уважения.

– Послушай, у меня нет времени опять с тобой препираться. Просто воздержись пока от вождения.

– У меня тоже нет времени, и я не собираюсь ни от чего воздерживаться.

На следующий день мы пошли на вечеринку к Фреду. Эли постучался ко мне после завтрака, я пригласила его войти, а он через дверь сказал, что мы выезжаем в три. Фред жил в фешенебельном районе пригорода, построенном британцами для семей военных. На улице припарковалось так много машин, что нам пришлось идти до дома минуты три. Я не возражала против прогулки, особенно после столь напряженной поездки, во время которой Эли пялился прямо перед собой, а я смотрела в окно. Слава богу, хоть радио нарушало тишину.

Фред с Сесилией поприветствовали нас объятиями и широкими улыбками. У них в гостях я была только раз.

– Почему мы тебя почти не видим? – упрекнула меня Сесилия, за руку ведя на задний двор, где гости сидели в крытых соломой беседках, которые возвели на зеленой лужайке специально для вечеринки.

– Эли очень занятой, – сказала я.

– Но тебе не нужен Эли, чтобы к нам приехать, у тебя есть своя машина.

– Я постараюсь.

– Пожалуйста, я хочу чаще с тобой видеться.

Она познакомила меня с некоторыми из друзей. Отчего-то на этой вечеринке я чувствовала себя более расслабленно, чем на той, на которую водила меня Йайа. Люди здесь тоже казались культурными и утонченными, но проявляли это более деликатно. Большинство, как мужчины, так и женщины, пришли в шортах и сандалиях, а на английском говорили с привычными мне акцентами. Я поделилась этими мыслями с Сесилией, когда мы пошли на кухню проверить закуски, и она рассмеялась.

– Друзья Йайи молоды, а молодежь любит выпендриваться, – сказала она. От улыбки в уголках ее рта образовались морщинки. Ей было не больше сорока.

– И ты же знаешь нашу дорогую невестку, – добавила она, подмигнув. Я неуверенно кивнула с вежливой улыбкой, осторожно ступая на новую территорию, – прежде я обсуждала Ганьо только с мамой, Мавуси и Эвелин, а Сесилию я воспринимала как одну из Ганьо.

– Кстати, она скоро приедет.

– Йайа?

– Да. Ей пришлось поехать в Хо, чтобы успокоить маму после твоего мятежа. – Сесилия усмехнулась.

Я попыталась рассмеяться, но смех больше походил на кашель.

– Принести воды? – встревожилась Сесилия.

– Нет, все в порядке.

– Что ж, прими мои поздравления. Давно пора хоть кому-то постоять за себя перед тетушкой. – Она огляделась, словно боясь обнаружить неподалеку кого-то из родственников.

– Я не собиралась ссориться с тетушкой, я просто хотела разобраться с той женщиной. Проблемы мне ни к чему.

– И ты правильно поступила. Они очень несправедливо к тебе отнеслись – забросили в пустую квартиру и оставили на произвол судьбы! Разве ты не его жена?

– Вы знаете ту женщину?

– Какую?

– Муну. – Когда имя соскользнуло с языка, мне захотелось прополоскать рот.

– Не совсем. Вообще, Фред никогда не одобрял их отношений, и она его недолюбливала, поэтому мы встречались редко. На самом деле мы ходили к ним, только когда болела малышка. Даже Ричард почти у них не бывал. Лишь благодаря тебе Фред и Ричард теперь могут свободно приезжать к брату в гости. Им следует закатить вечеринку в твою честь.

В нашу первую встречу Сесилия вела себя дружелюбно, но не настолько открыто. Казалось, она начала мне доверять. Но следует ли и мне доверять ей? Не успела я ответить на свой вопрос, как из коридора послышался голос Йайи, и мы вышли ее приветствовать.

Она выглядела, как всегда, роскошно. На ней было платье в пол с цветочным рисунком, на ногах – босоножки на высоких каблуках, а голову украшало афро, слишком объемное для натуральных волос. Йайа обняла меня как ни в чем не бывало, и вскоре мы уже сидели за одним столом на заднем дворе. Эли болтал с группой мужчин неподалеку. Я ожидала, что Йайа поднимет тему моей поездки в Хо, однако она лишь спросила, как у меня дела. Я рассказала о приеме у врача на прошлой неделе и о школе, которую заканчиваю грядущей весной.

– Чем потом планируешь заниматься?

– Хочу открыть бутик.

– Отличная идея, – одобрила Йайа. – Уже сказала фо Эли?

– Мы обсуждали это какое-то время назад. Он предложил мне обосноваться в новом торговом центре, который сейчас строится.

– Ну, лучше напомни ему. У него также есть акции в одном из элитных небоскребов у аэропорта, их недавно ввели в эксплуатацию, – тоже выгодная локация для бутика. Вся местная элита начнет там закупаться, так что недостатка в состоятельных клиентах не будет.

– Ты права, стоит ему напомнить.

Я оживилась от этой новости: действительно, место идеально для бизнеса. К тому же я планировала делать наряды, которые смогут позволить себе только богачи. В голове уже вырисовывалась картинка моего будущего бутика: поставлю для посетителей кожаный диван, белый, и буду подавать шампанское в бокалах, как делали в магазине в центре города, куда меня водила Эвелин. Также поставлю свежие цветы в хрустальных вазах и швейцара в униформе.

– Вот и правильно. И не забывай все то, что для тебя сделала моя мама.

– Прости? – Красочные картинки в моей голове растворились.

– Говорю, не забывай свое место и что наша семья для тебя сделала, – отчеканила золовка на безупречном английском. Уголки ее рта приподнялись в легкой улыбке, словно настроение беседы нисколько не изменилось. – Повторюсь, бутик – отличная идея.

Боясь не сдержать ярость, я извинилась и отошла в уборную. Выходя из нее, по-прежнему кипя от злости, я натолкнулась на улыбающегося лысого мужчину, в котором не сразу признала Абрахама с вечеринки Йайи.

– Как поживаешь? – спросил он. Его глаза сияли.

– Хорошо, а ты?

– Теперь – отлично! Прекрасно выглядишь!

– Спасибо.

– Будто стала другим человеком.

– Я беременна.

– Вижу, но дело не только в этом. Похоже, ты проводишь много времени со своей золовкой и ее гламурными подругами.

– Я сама модельер, – сказала я раздраженно. Почему он ведет себя так, словно при нашей первой встрече я походила на голодранку?

– Да, слышал.

– Как прошла твоя поездка?

– Хорошо. Я вернулся давным-давно и хотел связаться с тобой, но потом узнал, кто твой муж. Только дурак рискнет его разозлить. – Он неловко рассмеялся.

– Что ж, было приятно повидаться, – сказала я, желая поскорее закончить разговор.

– Да, мне тоже. Еще увидимся.

Вернувшись домой, мы с Эли снова поссорились. Этот идиот Менса сообщил ему, что я все равно поехала в пятницу в автошколу после его просьбы отложить занятия, и Эли спрашивал, почему я «ослушалась». Подумать только! То его сестра указывает мне на мое место, то он.

– Я поехала в школу, потому что захотела, Эли. Я решила научиться водить.

Мы стояли у подножия лестницы.

– Перестань упрямиться. Хоть раз меня послушай!

– С чего мне тебя слушать? Ты меня слушаешь? Ты даже со мной не разговариваешь и не относишься ко мне как к жене, так почему я должна тебя слушать?

– То есть как я не отношусь к тебе как к жене? Разве ты не живешь в моем доме? Разве я не взял тебя на вечеринку?

– Думаешь, этого достаточно? Достаточно жить в этом доме и ходить с тобой на вечеринки?

– Чего же еще ты хочешь?

– О, огласить весь список? Мне не сложно, хоть он и длинный. Во-первых, ты не женился на мне в церкви.

– О чем ты вообще?

– Ты прекрасно понимаешь.

– Послушай, у меня нет на это времени. Я запрещаю тебе возвращаться в автошколу, и ты туда не пойдешь!

– Ага, увидишь в понедельник! – огрызнулась я и кинулась наверх – с сумочкой в одной руке и подарочным пакетом, которые Сесилия раздала в конце вечера, в другой. На полпути я споткнулась и из-за сумок не сумела ухватиться за перила. Мне удалось остановить падение руками, но я все равно ударилась животом о край ступеньки. Последовала вспышка такой боли, что мой вой разбудил персонал, спящий на заднем дворе. Эли мгновенно упал на колени рядом со мной, подхватил на руки и, несмотря на мои протесты, запихнул в машину и повез в клинику.

Нашего врача не оказалось на месте, и ее вызвали из дома. Послушав сердцебиение ребенка и сделав узи, она заверила нас, что все в порядке. И я действительно чувствовала себя хорошо. Боль утихла еще по пути в клинику, однако Эли настоял, чтобы меня оставили на ночь для наблюдения. Бедная врачиха явно хотела вернуться домой, но не стала спорить с обеспокоенным супругом, поэтому они оба спали в креслах у моей койки. Утром мне сделали еще одно узи и отправили домой. Миссис Адамс уже ждала нас с готовым завтраком, и Эли принес его мне в постель, впервые переступив порог хозяйской спальни после моего переезда. Он присел на край кровати и тихо ждал, пока я жевала пережаренный тост.

– Еще? – спросил он, когда я закончила.

– Нет, мне хватит. Хочу принять ванну.

Он переложил поднос с моих колен на прикроватную тумбочку и протянул мне руку, помогая подняться. Затем повел меня в ванную. На удивление, там он остался, и я вопросительно на него взглянула. Он молча подошел и начал расстегивать мое платье.

– Эли?

– Позволь помочь.

Я замерла, едва дыша, пока он расстегивал пуговицы одну за другой. Когда его пальцы касались моей кожи, по телу расползались мурашки. Оставшись лишь в белье, я прикрыла грудь и живот. Он коснулся моей спины, расстегивая лифчик, из груди вырвался резкий вздох, а когда он начал стягивать с меня трусы, я задрожала.

– Эли?

– Да?

Внутри поднималась волна жара. Я стояла перед ним совершенно голая, в то время как он, полностью одетый, разглядывал меня так, словно видел впервые. Его ладони легли на мой живот, будто в попытке обнять нашего ребенка.

– Болит? – Он слегка дотронулся до темного синяка.

– Нет.

Его руки упали по бокам, а я забралась в ванну и погрузилась в теплую воду. Он опустился рядом на колени и начал тереть меня жесткой мочалкой, вместо которой взял полотенце, заметив мой дискомфорт. Я закрыла глаза и ухватилась за изогнутый край ванны, когда он намыливал мою грудь. Вдруг его губы прижались к моим. Я ответила на поцелуй, возможно, слишком рьяно, но ничего не могла с собой поделать – мое тело изголодалось по прикосновениям. Отбросив полотенце, я направила его ладонь к своему паху. Из горла вырвался вскрик, по телу прошла волна дрожи.

В спальне он лег со мной в постель, прижавшись к моей спине и взяв в ладони грудь, однако не стал расстегивать ширинку и остановил меня, когда я попыталась это исправить.

– В чем дело? – Я чувствовала, что и он меня хочет.

– Ребенок…

– Он в порядке.

– Ты только недавно упала. Давай подождем несколько дней.

– Нет, прошу, не надо… – Я повернулась к нему лицом. – Ты мне нужен. Просто будь осторожным.

Когда он потянулся к ширинке, с моих губ слетел радостный вскрик.

На Рождество приехала мама. Через два дня мы с Эли съездили в Хо, чтобы развезти семьям подарки, которые мне заранее помогла выбрать Мавуси: мы целыми днями шатались по торговым центрам, хотя Эли умолял меня не перетруждаться. Сестра составила список родственников и вычеркивала по одному имени после каждой покупки. Мы брали в основном одежду и немного техники для старших.

Шопинг с Мавуси и раздача подарков меня взбодрили. Раньше рождественские подарки для всех покупал мой отец, о чем помнили только старшие двоюродные братья и сестры, а младшие получали подарки впервые, поэтому с благоговением принимали красивые коробки и осторожно разворачивали бумагу – наверняка чтобы потом использовать ее повторно.

Конечно, я подарила деньги и продукты родственникам старшего поколения, которые радовались праздничным коробкам, только если в них лежали наличные. Тога Пайес пришел в ярость, получив от меня ту же сумму, что и его жены, однако на этот раз я не уступила его напору. После произошедшего с двойняшками он злился несколько недель и частенько названивал мне с тирадами. Я почти перестала брать трубку. После вручения подарков он сидел, надувшись, как мышь на крупу, и даже не помахал нам с Эли на прощание.

Затем мы отправились к новому маминому дому: его полностью докрасили. А переехать можно будет уже к концу января. Эли предложил сделать на заднем дворе подставку для водяного бака и немного приподнять забор и даже обещал прислать для этого рабочих. Мама его за все поблагодарила, однако он заявил, что дом – полностью моя заслуга.

– Это мне следует благодарить тебя, – возразила я.

– За что?

– Без тебя у меня ничего бы не вышло.

– Неправда. Уверен, ты построила бы этот дом, даже если бы никогда меня не встретила.

Просияв от похвалы и его великодушия, я обняла мужа.

Затем мы отправились на обед к тетушке. Эли преподнес ей подарок – два новых фургона для транспортировки товаров. Он сказал, что это от нас двоих, однако тетушка смотрела лишь на него, когда благодарила. Я нисколько не удивилась: автомобили оплачены из кошелька Эли, а его мать так и не простила меня за побег и непослушание. Собственно, она и раньше не выказывала мне особой теплоты, а теперь в ее голосе и вовсе слышались ледяные нотки. Большую часть времени в доме Ганьо мы с мамой старались избегать хозяйку и сидели в саду. В Аккру мы возвращались уже затемно, и я задремала в машине.

После Нового года я вернулась в школу, стараясь ездить на занятия хотя бы три дня в неделю, иногда за рулем. Однако оба действия давались мне все сложнее. У меня так отекали ноги, что в школу я стала ходить в домашних тапочках, а порой вообще не могла спуститься с лестницы. Миссис Адамс готовила мне под присмотром моей мамы, которая приехала в Аккру с целым галлоном пальмового масла и мешочками всевозможных трав. Мне никогда не доводилось видеть в супе столько масла – мама уверяла, что малышу нужен жир. Как по мне, жира малышу вполне хватало, учитывая, что мой живот раздуло так, будто я вынашивала близнецов. В дополнение к закармливанию меня мама дважды в день втирала мне в живот необработанное масло какао, чтобы предотвратить появление растяжек.

– Мне оно помогло, – сказала она, когда я возразила против такого количества средства. На простынях постоянно виднелись темные пятна, хоть я заставляла домработницу менять постельное белье каждый день – мне-то они не мешали, но не хотелось, чтобы на них спал Эли.

После моего падения с лестницы он переехал в хозяйскую спальню и взял на себя обязанности по растиранию масла какао в те дни, когда возвращался домой пораньше. Обычно он приезжал к ужину, за приготовлением которого я старалась следить, – только на это сил и хватало. Кухарка больше меня не прогоняла, получив выговор от Эли. А в январе Менсу заменил новый водитель: пожилой Йебоа строго следовал указаниям и не выделывался. В тот же месяц мы с Эли купили детскую мебель. После рождественского ажиотажа магазины почти пустовали.

– Народ растратил все деньги, – пошутил Эли, когда мы въехали на пустынную парковку мебельного.

Муж проделал бо́льшую часть работы по обустройству комнаты. Также помогла Йайа, взволнованная появлением нового племянника, – заказала индивидуальные обои. Впервые ступив в детскую, мама раскрыла рот от восхищения. Она никогда раньше не видела детскую и даже не знала, что кто-то вообще отводит ребенку целую комнату. Я жила с родителями до смерти отца. Мама была потрясена и когда увидела мой будущий бутик, даже прослезилась. Я выбрала торговую точку на первом этаже небоскреба, между магазином элитных часов и парфюмерией.

Заниматься бутиком я начала также в январе, хотя из школы выпускалась только в апреле. Эли нанял рабочих, чтобы они установили полки и вешалки. Теперь я искала портных для шитья одежды в мастерской, которую решила организовать в доме, принадлежащем Ричарду. Аренду за дом я собиралась вносить сама, а за бутик Эли разрешил не платить, пока бизнес не встанет на ноги.

Он относился ко мне с заботой и вниманием. После падения мы ни разу не ссорились и вновь начали нормально разговаривать и смеяться. Сперва мы часто занимались любовью, однако теперь прикосновения стали мне неприятны, и я отталкивала его, когда он пересекал воображаемую черту на кровати. Мы вновь начали вместе выезжать и провели одни выходные на курорте на реке в Кпонге, на этот раз без всяких друзей. Однако в основном вечерами мы валялись в постели: он с ноутбуком или телефоном, а я читала романы или планировала бутик. А когда Эли уезжал по работе или поздно возвращался домой, его место занимала мама, на что он, похоже, нисколько не возражал. С моей мамой он почти не беседовал – только здоровался и изредка говорил о ребенке, а она до сих пор благоговела перед ним и тушевалась в его присутствии. Тем не менее Эли относился к ней дружелюбно и постоянно спрашивал меня, счастлива ли она и не нуждается ли в чем-либо. Я заверяла его, что ей всего хватает. Мама не собиралась возвращаться в магазин тетушки после рождения ребенка: она останется со мной столько, сколько потребуется, а потом откроет небольшой бизнес по выпечке тортов и пирогов, на этот раз на кухне нашего нового дома. Их отношения с тетушкой разладились настолько, что работать с ней больше не представлялось возможным. Перед отъездом в Аккру тетушка прилюдно ее отругала, а однажды не пустила на собрание «Женской гильдии» из-за опоздания, хотя сама же его и вызвала, загрузив работой. На удивление, мама не винила во всем меня – похоже, она начала понимать, что наша благодетельница не такая уж святая.

Тетушка приехала навестить меня в первых числах марта, когда я была уже на восьмом месяце беременности. Недавно у нее случился микроинсульт, и Эли хотел присмотреть за матерью; той, впрочем, не терпелось вернуться к работе. Четыре дня, которые она провела с нами, показались мне годами. К счастью, благодаря раздутому животу и отекшим ногам я могла спокойно лежать у себя в комнате. Конечно, тетушка не стеснялась сама ко мне заглядывать. Вечером, перед возвращением в Хо, она вошла ко мне и села на край кровати. Мы немного поговорили о моем здоровье, клинике, где я буду рожать, и бутике. Пусть она больше не вызывала во мне страха, все равно рядом с ней расслабиться не получалось. Я сидела так прямо, что это вполне могло вызвать судороги.

– И твоя мама переехала, – сказала тетушка, когда мы исчерпали все темы. Мама вернулась в Хо на несколько недель, чтобы перевезти свои вещи в новое жилище.

– Да. Ей нравится дом.

– Знаю, я ходила на него посмотреть. Надеюсь, она поблагодарила Эли за дом и за все, что мой сын для вас сделал. Надеюсь, и ты выражаешь ему свою благодарность.

Я ничего не ответила. Совсем ничего. Просто мрачно пялилась на свекровь. Эли ни разу не заставил меня почувствовать, будто я перед ним в долгу. Напротив, он ясно дал понять, что тот дом полностью мой. В этом доме в Аккре я чувствовала, что живу в гостях. Мое имя не значилось ни в одном документе на собственность – ни на дом, ни на один клочок земли, ни на бутик, ни на машину, ни на что. Дом с тремя спальнями в Хо с деревом папайи во дворе, отбрасывающим тень на крыльцо, являлся моей единственной собственностью, а эта женщина не могла позволить мне порадоваться хотя бы этому. Позже я заперлась в ванной и не вышла с ней попрощаться. Мы с мамой еще несколько дней ходили мрачные.

Роды начались на две недели раньше срока, в день моего выпуска из школы Сары. Я не собиралась присутствовать на церемонии, поэтому неожиданные роды не нарушили никаких планов. Эли не было дома, и в больницу меня повез водитель Йебоа. Усевшаяся со мной на заднем сиденье мама дышала даже тяжелее, чем я. Эли приехал в больницу примерно через час, и вскоре на свет появился наш сын.

Глава одиннадцатая

К счастью, после рождения Селорма мне существенно помогала мама. Даже сейчас, когда ему скоро исполнится год, мне гораздо спокойнее, если за сыном присматривает она. Я наслушалась столько историй о нянях, издевающихся над детьми, что наотрез отказывалась нанимать кого-то чужого для своего ребенка. Каждое утро, как по расписанию, пока мы еще нежились в объятиях сна, из радионяни разносился плач. У мамы тоже стоял приемник, и она спешила в детскую, пока крики не потревожили нас с Эли. Она не раз советовала мне отключить свой приемник, но мне хотелось всегда быть в курсе происходящего в детской.

Мы вставали на крики, только когда мама ходила в церковь или уезжала в Хо, затем все утро передавали малыша друг другу, поочередно принимая душ, одеваясь на работу и завтракая. Я варила ему кашу из смеси риса или кукурузы с сушеной рыбой с высоким содержанием белка. Именно так кормила меня мама в детстве, из-за чего за мной закрепилась кличка Пышка. Когда времени на готовку не хватало, малыш ел покупное пюре из баночек. Мы, как правило, кормили его на кухне, поскольку к столовой его лучше было не подпускать из-за привычки швыряться едой.

После завтрака я брала Селорма с собой на работу: либо в мастерскую, либо в бутик, хотя обычно ездила с одного места в другое. Продавщицы помогали мне присматривать за ним в течение дня, играя или таская на спине, пока я пыталась сделать что-нибудь полезное. К счастью, мама редко отлучалась из дома и с удовольствием сидела с внуком, а вечером передавала его мне неохотно. Я жаловалась, что она балует мальчика, однако она меня игнорировала. Стоило ему только шмыгнуть носом, как мама тут же неслась к нему на всех парах и хватала на руки. На мои уверения, что ребенку полезно время от времени поплакать, она лишь неодобрительно хмурилась. В результате Селорм привык постоянно сидеть на руках и начинал хныкать, едва его пухлые ножки касались пола.

Эли был немногим лучше мамы, потакая буквально каждому капризу сына. Часто по утрам он, уже в рабочем костюме, катал визжащего малыша на спине. Мама всегда удивленно наблюдала за их играми – такой большой и важный мужчина вдруг превращался в сущего ребенка. Также Эли спокойно давал малышу свой телефон – казалось, тому больше всего на свете нравилось нажимать на кнопки и слушать издаваемые звуки. Я купила ему два игрушечных телефона, намного больше и ярче, чем у отца, но он обожал именно настоящий, при этом уже успел утопить один в туалете и разбить экран на другом. Тем не менее, совершенно не в состоянии отказать сыну, Эли продолжал давать малышу очередной телефон, стоило тому только ручки протянуть. Когда Селорму исполнилось шесть месяцев, Эли даже начал брать сына на работу. Я переживала, что ребенок будет постоянно отвлекать, однако Эли не жаловался. Ему помогала помощница Джоанна, к тому же Селорм очаровал всех в офисе своими растущими день ото дня щечками и заразительным звонким смехом.

Йайа тоже обожала мальчика и регулярно приходила с ним понянчиться; в детской росла гора игрушек. В какой-то момент я подумала, не превратить ли одну из гостевых спален в игровую. Однако даже мама, с ее бесконечной любовью к внуку, подняла эту идею на смех: одно дело таскать его на себе весь день, совсем другое – выделять комнату игрушкам, особенно когда некоторые дети из нашей семьи играли с палками, пустыми коробками из-под молока и старыми шинами.

Несколько раз приезжала тетушка. Она перенесла второй инсульт, однако была решительно настроена придерживаться привычного распорядка. Селорм сумел очаровать даже ее – старую приверженицу матриархата. Я поразилась до глубины души, когда впервые увидела, как она весело гонится за ползущим по крыльцу малышом. Причем, несмотря на неутомимую энергию внука и немощность бабушки, она от него не уставала. Не раз мне доводилось слышать заливистый смех, и, просовывая голову в комнату, я видела, как она воркует с Селормом. К дочерям-подросткам Фреда она так не относилась – хотя, возможно, и относилась, когда они были малютками.

– Наконец-то у меня появился внук. Молодец, Афи, – сказала мне тетушка во время своего последнего визита.

Мы стояли на заднем крыльце, наблюдая за Селормом, который стучал по клавишам на красочном миниатюрном пианино, подаренном Йайей, – наверняка оно скоро окажется в куче игрушек, а малыш перейдет к чему-нибудь новенькому. Раньше похвала тетушки меня бы порадовала – еще бы, угодить свекрови, получить ее одобрение дорогого стоит. Однако сейчас эти слова лишь вызвали во мне раздражение. Я родила сына не для того, чтобы ее порадовать! Теперь она была вполне мной довольна, словно Селорм загладил все мои ошибки, а ее привязанность к малышу вычеркнула из памяти мое неповиновение. С тех пор как мальчик родился, она даже не напомнила нам с мамой о благодарности, которую мы задолжали ее семье и ей лично.

Отныне она могла приезжать и уезжать, когда ей заблагорассудится. Отношения между ней и Эли давно восстановились после ссоры из-за моего отъезда и ее ультиматума: теперь ему будут рады на похоронах матери. Эли стал гораздо чаще ездить в Хо, иногда вместе со мной. Во время этих визитов тетушка суетилась вокруг него, как наседка: что будешь кушать, сыночек, не жарко ли тебе, не холодно? Она всегда сама ему готовила, как бы Эли ни умолял ее не утруждать себя, а во время трапез то и дело подкладывала еды, при этом словно совершенно позабыв о моем присутствии, что меня вполне устраивало. Пока она разыгрывала этот спектакль материнской любви, я обычно молча жевала на другом конце стола. После двух таких визитов я заключила, что тетушка любит второго сына больше других детей. Даже Йайя, самая младшая и единственная дочь, не получала и толики той любви, которая доставалась Эли.

К счастью, предвзятость матери, похоже, не повлияла на отношения Эли с сестрой и братьями, те проводили много времени в нашем доме. Они тоже приходили и уходили, когда им заблагорассудится. Не раз и не два, возвращаясь с работы, я заставала Йайю, босиком лежащую на диване за компьютером, или братьев Эли, жующих в столовой еду, приготовленную миссис Адамс по специальному заказу. Дочери Фреда на каникулах приходили почти ежедневно, чтобы поплавать в бассейне, и оставались на ночь, когда им не хотелось возвращаться домой. Никто вообще не спрашивал моего разрешения, но я не протестовала, зная, что и Эли часто ходит к ним домой, как к себе, при этом приносил мне судочки еды от Сесилии. Иногда он дремал у Ричарда, живущего менее чем в пяти минутах езды от их офиса.

– Так уж у них заведено, – пожала плечами мама.

Мы наблюдали за дочерями Фреда, которые ходили туда-сюда по кухне в мокрых купальниках: за день они могли раз сто заглянуть в холодильник. Бог знает, что они там искали! В тот день я велела водителю отвезти их домой, хотя девочки собирались у нас переночевать. Мне было необходимо передохнуть в тишине и покое. Кроме того, на следующий день приезжала их бабушка – решила приготовить сыну лакомства из местных продуктов.

– Ему нужна домашняя пища, – хватило у нее наглости заявить мне по телефону. Что дальше, начнет кормить его с ложечки, как Селорма?

Меня сильнее беспокоило бы подобное вторжение в наш дом, если бы не занятость на работе. Бутик процветал. Несмотря на возражения Эли, я приступила к делам уже через полтора месяца после родов, подгоняемая мыслями о пустующем магазине. С помощью Сары я подыскала пятерых портных: троих из Того, бывшую ученицу Сары, не сумевшую себя реализовать, и еще одну женщину, выпустившуюся из конкурентной школы. Также я наняла трех молодых помощников для глажки, уборки и организации. В мое отсутствие за мастерской присматривала Нэнси, моя деловитая двоюродная сестра и дочь тоги Пайеса. Она продавала помидоры на рынке Хо и с радостью согласилась сменить род деятельности.

В своей мастерской, доме с тремя спальнями, я старалась применять все, чему научилась у Сары. Мы начинали работу в восемь, а в пять закрывались. Обычно мы с Нэнси и помощниками приходили в мастерскую пораньше, чтобы проверить, все ли готово к началу производства: например, распределяли на день раскроенную ткань каждому портному, записывали расходы предыдущего дня и созданные товары, доливали топлива в генератор на случай отключений электроэнергии.

Затем я ехала в бутик – тридцать минут по пробкам. Управляющая Эллен и двое помощников обычно открывались до моего прибытия. Я оформила бутик именно так, как мечтала: с белыми стенами, яркими картинами и орнаментами, с белым кожаным диваном; постоянным посетителям подавали шампанское, фруктовые соки и кексы. Наряду с одеждой мы торговали также аксессуарами. Некоторые сумки я сама разработала и изготовила, в том числе из рафии, пряжи из пальмовых листьев, однако большинство закупала у ремесленников по всей стране. У народа кробо мы заказывали бусы и плетенные из бисера украшения ручной работы: Йайа познакомила меня с парнем, у которого брала их для себя. Покупатели обожали яркие ожерелья, серьги и браслеты из стеклянных бусин и, похоже, нисколько не переживали, что порой бусы стоили дороже золотых украшений. Мне приходилось каждую неделю заказывать мастеру новую партию, и, вероятно, поэтому он недавно повысил цену. Теперь надо искать другого поставщика.

Йайа оказалась права, в небоскребе удалось привлечь нужную клиентуру. Поначалу продажи шли медленно, поскольку к нам еще приглядывались, однако теперь наряды буквально сметали с вешалок; портные частенько работали и по субботам. Спустя всего несколько месяцев после открытия все модницы Аккры знали о моем бренде и фирменном стиле, сочетающем перья, кружева, бисер и кожаные материалы. Швеи начали копировать мои наряды. Месяц назад я видела женщину, залезавшую в тротро в юбке, которая в точности походила на мою, только бисер был другой, и к тому же мои покупатели не ездят в тротро. Однако подражатели меня не беспокоили, поскольку состоятельные люди платят лишь за оригиналы.

Только через три месяца после открытия я смогла платить Ричарду за аренду дома под мастерскую, но с тех пор не пропустила ни одного платежа. На аренду бутика средств по-прежнему не хватало. Нужно либо продавать гораздо больше, либо резко повысить цены, что сейчас казалось нецелесообразным. Я обсудила вопрос с Эли: он рекомендовал сперва раскрутить бренд и только потом расширять производство и повышать цены. Он попросил помочь мне с рекламной кампанией Ричарда, а тот, в свою очередь, вверил меня в руки Эвелин и ее фирмы. Так я вновь начала часто видеться с подругой и бывшей соседкой.

Они с Ричардом по-прежнему состояли в отношениях, не вполне мне понятных. Ричард недавно начал встречаться с девушкой, которую встретил, как ни странно, в церкви – для меня оказалось новостью, что деверь вообще посещает такие места. Девушка работала анестезиологом в клинической больнице. Но самое главное, ее семью хорошо знала тетушка и одобряла выбор сына. Она даже приезжала с Ричардом к ней в гости и получила весьма теплый прием, по словам Сесилии. На самом деле Ганьо уже поговаривали о церемонии сватовства: они отправятся к семье девушки, чтобы попросить ее руки и сердца. И при всем при этом Ричард продолжал ночевать в квартире Эвелин.

– Как ты это терпишь? – спросила я подругу однажды, когда она пришла ко мне в бутик, чтобы обсудить концепции рекламной кампании. На ней был приталенный серый костюм и ярко-синие туфли на шпильках, из-за которых она возвышалась надо мной, как башня.

– Я тебе давно говорила, что наши с ним отношения ни к чему не приведут, пока жива тетушка. Нечему тут удивляться. У него есть врачиха, а у меня юрист. – Она рассмеялась, запрокинув голову.

Мы сидели на белом кожаном диване, потягивая фруктовый сок из бокалов. Мы обе не выносили шампанское по утрам, которым с удовольствием угощаются мои покупатели.

– Юрист?

– Именно, юрист! Думаешь, я сижу в той квартире и смиренно жду, когда Ричард воспротивится матери? Я тебя умоляю!.. И самое прекрасное в моем юристе – это то, что его-то матушка уже померла. – Она опять засмеялась, едва не расплескав напиток.

– Нельзя так говорить!

– А что? Не я же ее убила. Плюс у него нет сестер, только брат, и тот переехал в Великобританию. Даже не представляешь, насколько спокойно мне с ним живется. Никакой клан не стоит над моей душой из-за одного человека.

– Он знает о Ричарде?

– Он знает, что Ричард – мой бывший и что квартира принадлежит ему.

– А Ричард знает о юристе?

Эвелин вновь посмеялась.

– Ричарда это не касается. Он один из тех мужчин, которые не воспринимают женщину серьезно, но и не хотят делить с другим. Одно скажу: мне нравится жить в его квартире, и я останусь в ней так долго, как получится. Когда придет время съезжать, конечно, съеду. Ганьо не единственные возвели в Аккре дома. А пока Ричард со своей матерью могут хвастаться врачихой, сколько пожелают.

– Разве ты его не любишь?

– Люблю – головой. Я не намерена растрачивать жизнь на мужчину, который позволяет матери указывать ему, на ком жениться. Взрослый мужик с пузом и залысинами боится сказать маме, чего хочет!.. Я заслуживаю лучшего. Кстати, как у тебя дела с Эли?

Я огляделась, проверяя, не услышат ли нас работники.

– Все хорошо.

Эли был исключительно заботлив и ласков. После рождения Селорма мы чаще выходим в люди. На прошлой неделе ездили на светский прием в доме американского посла, с которой Эли дружил, а за неделю до этого мы ходили в театр. Он старался не задерживаться в офисе, а по выходным работать из дома, в свободное время с огромным удовольствием играл с сыном и даже начал учить его плавать. Две недели назад мы с мамой в ужасе наблюдали, как Эли погрузил Селорма в бассейн: ребенок сперва вскрикнул, а потом принялся активно загребать ручками и ножками, словно плавал всю жизнь. Эли посмеялся над нашим испугом.

Мы не упоминали ту женщину. Однако я знала, что муж по-прежнему с ней видится. Несколько раз он вылетал из дома, как стрела, когда что-то случалось с Айви, и я его понимала – не мог же он бросить дочь. Он даже предупреждал меня, уезжая ее навестить. Порой я предлагала ему привезти Айви к нам, чтобы познакомить с Селормом, – в конце концов, они брат и сестра. Эли пообещал обсудить этот вопрос с матерью девочки, но пока результата не было. Я подозревала, что женщина опять демонстрирует свой норов и наказывает ребенка в отместку нам с Эли. Через неделю у Селорма намечался день рождения, вся семья собиралась приехать, и я хотела видеть на празднике и Айви.

Еще Эли согласился сделать в доме ремонт. Вычурная мебель, картины с белыми людьми верхом на лошадях и в неудобных позах, а также тяжелые портьеры сменились современными предметами интерьера. По крайней мере, теперь чувствовалось, что мы живем в Гане, а не в британском дворце. И в постели дела стали лучше, чем когда-либо.

– Ты действительно справилась, – сказала Эвелин, когда я ей обо всем поведала.

– С чем?

– Отвоевала мужчину.

Мои губы дрогнули в улыбке. Я давно перестала считать наши с Эли отношения какой-то задачей или войной. Никого я не отвоевывала – просто жила в своем доме с мужем и сыном.

– Поздравляю!

Мы чокнулись бокалами с шампанским и радостно рассмеялись. От меня не ускользнула ирония происходящего: в глазах Эвелин я была врачихой, одобренной тетушкой, а она – другой женщиной. Однако я не стала забивать себе этим голову. Мне предстояло спланировать праздник. Я надеялась, что скоро смогу встретиться со своей падчерицей, а Селорм – с сестрой.

Глава двенадцатая

Мне хватило бы и небольшого застолья с тортом, домашней едой и детскими играми на заднем дворе, а вот Эли захотел шумной вечеринки с организатором мероприятий, поварами, официантами, фотографом, диджеем, живой музыкой, клоуном, выездным зоопарком – со всем на свете. Он даже решил было арендовать весь городской детский парк, но я его уговорила согласиться на задний двор Фреда и Сесилии, который намного превышал наш по размерам.

– Боюсь представить, что вы придумаете на его десятилетие, – задумчиво произнесла мама. Она наблюдала за рабочими, устанавливающими опоры для белых шатров.

В ту субботу мы с мамой, Мавуси и Нэнси приехали к Фреду в семь утра следить за подготовкой, однако быстро поняли, что там и без нас прекрасно справляются. Организатор мероприятий, Грейс, нас опередила, а к десяти утра все уже было готово: натянули шатры, накрыли столы, поставили бассейн для малышей с искусственными пальмами, киоск с мороженым в одном углу двора и надувные замки, горку и игровой комплекс в другом углу. Рядом с последним располагался небольшой загон с кроликами, черепахами и двумя ягнятами, которые кажутся какой-то диковинкой только богачам Аккры! Также во дворе поставили автомат, раздающий игрушки, и песочницу с зарытыми сокровищами. Вскоре прибыл повар с помощниками и приступил к работе. Приготовили четыре разных торта и еду как для детей, так и для взрослых. Установили бар и гриль. Специально для готовки шашлыка Йайа привела одного из своих южноафриканских друзей.

– Они там постоянно жарят на гриле все виды мяса, – объяснила она мне, когда я спросила, почему нельзя было доверить это дело шеф-повару.

– Ты ему заплатила?

– Нет! Он управляющий банком, просто любит жарить шашлык.

Разумеется, он приехал на собственной машине с водителем и привез с собой особый набор для гриля. Никогда прежде на меня не работал белый человек. Ну и денек!

Сесилия с Фредом тоже следили за подготовкой и, подозреваю, приглядывали за всеми, кто приходил к ним домой. Их дочери играли с Селормом в песочнице. Я переживала, как бы они не откопали все зарытые там сокровища до прибытия остальных детей, однако Эли не позволил мне забрать мальчика из песочницы.

– Пусть веселится, – сказал он, любуясь игрой сына.

Я оставила Селорма под присмотром Мавуси с Нэнси и вошла в дом. Тетушка приехала накануне и заночевала у Фреда; теперь же она путалась под ногами у всех на кухне и доказывала шеф-повару, что он недоварил рис. К моему великому удовольствию, ее комментарии полностью игнорировали. Ради всего святого, человек работает в пятизвездочном ресторане, а тетушка учит его варить рис! Матриарх теперь ходила с тростью, тем не менее при желании все еще могла заставить своих детей ходить по струнке. Ну хотя бы она надоедала повару, а не всем нам во дворе. Я вернулась на улицу.

Около одиннадцати Эли с Ричардом отправились проверять работу организаторов, Йайа ушла убедиться, что диджей не перекроет пешеходное движение к дому своими огромными колонками, а Фред проверил, знают ли нанятые дополнительные охранники, куда направлять гостей, а также напомнил им, чтобы спрашивали у всех приглашения.

Праздник начинался в полдень. Не зная, чем себя занять, я наконец взяла Селорма и поднялась на второй этаж, чтобы его нарядить.

– Какой наденем? – спросила мама.

Мы разложили на кровати в одной из комнат для гостей шесть нарядов. Мавуси с Нэнси, уже полностью готовые, присоединились к другим моим родственникам из Хо. К счастью, тога Пайес уехал в Вакпо на церемонию коронации нового вождя.

– Боюсь, все понадобятся. Сама знаешь, через полчаса он уже испачкается, и придется его переодевать.

Мы решили начать с синих шорт, ботиночек того же цвета и белой футболки. Я также добавила золотую цепочку и браслет, которые Эли для него заказал. Затем мама отнесла Селорма вниз, а я приняла душ и переоделась в белое платье до колен с вырезом лодочкой и короткими рукавами – простое, но элегантное, подарок от Эвелин. К сожалению, сама подруга на праздник не придет: Ричард взял с собой врачиху, с которой я успела лишь обменяться короткими приветствиями. Она строго держалась тетушки, очевидно, рассудив, что только с ее помощью заполучит кольцо на палец.

Когда я рассказала об этом Эвелин по телефону, она рассмеялась и заявила:

– Мне все равно!

– Хорошо, – не стала спорить я, хотя натянутые нотки в ее голосе сообщали об обратном – сообщали о желании быть здесь, вместе с Ричардом. Однако Эвелин слишком гордая, чтобы в этом признаться.

– Не забывай фотографировать, я хочу все увидеть.

– Не переживай, мы наняли профессионального фотографа, и у нее чуть ли не пять помощников, они постоянно фоткают и снимают видео. Тебе времени не хватит все просмотреть.

– Ну и отлично. А ты повеселись. Не забывай, это и твой праздник. Ты многое пережила. Подумай о том, где стояла два года назад, а где стоишь сейчас. Ты пришла и показала этим богачам, что с тобой шутки плохи, теперь у тебя есть муж и счастливая семья. Сколько женщин могут похвастаться тем же?

– Знаю, мне несказанно повезло.

– Айви приедет?

– Вряд ли. Эли ездил за ней утром, но вернулся один и обещал позже все мне объяснить. Я правда надеялась, что Айви приедет и они с Селормом подружатся. Если бы она иногда оставалась у нас на выходные и каникулы, Эли не пришлось бы метаться между двумя домами. Даже тетушка так считает. Пожалуй, вся семья хотела бы этого. Ты знала, что та женщина не разрешает им навещать девочку, с тех пор как выехала из дома? Только Эли позволено с ней видеться.

– Да, несправедливо. Хотя я ее понимаю. Они ведь выжили ее из дома, а она и до этого их не переваривала. Представляешь, что она чувствует сейчас?

– Представляю. Но ребенок-то тут при чем?

– Слушай, не забивай себе голову, иди веселись! Сегодня твой праздник!

И я действительно повеселилась.

Собралось целое море народу, многих я никогда не встречала прежде. Друзья и партнеры мужа Крис и Аде прилетели из Нигерии. Вообще, взрослых пришло намного больше, чем детей, и, если бы не декорации и детские развлечения, вечеринка сошла бы за обычную взрослую. Прибыла даже первая леди, приглашенная Фредом: они подружились во время предвыборной кампании. Подарочный стол вскоре превратился в подарочную комнату; подозреваю, многие пытались подлизаться к Эли и его братьям. Дети тоже хорошо проводили время. Они так носились по двору с криками и визгами, что удивительно, как никто не пострадал. Пока мама бегала за Селормом, я села за стол с Сарой, Мавуси и другими двоюродными сестрами из Хо. Едва я начала есть, подошла Сесилия вместе с первой леди.

– Это жена Эли, мама именинника, – представила она меня.

Первая леди пожала мне руку, и мы немного поболтали. Я упомянула о своем бутике в небоскребе рядом с аэропортом.

– Ах, как же, знаю! Моя помощница там кое-что покупала для меня, мне очень нравится ваш стиль. У вас прелестные сумочки.

– Спасибо.

– Вам спасибо за потрясающую работу. Очень приятно видеть молодых женщин, которые успевают и карьеру построить, и присматривать за семьей. Должно быть, ваш муж вами гордится.

– Очень гордится, – вставила Сесилия. – Как и все мы.

Я просияла от похвалы. Первая леди пообещала связаться со мной, чтобы заказать несколько платьев для будущей деловой поездки. Я вручила ей свою визитку.

– Ученик превзошел учителя, – прокомментировала Сара, когда я села.

– Ах, что вы! Важные персоны заказывали у вас наряды еще до того, как я научилась шить. – Мы рассмеялись. Думаю, она была за меня рада.

Поев, мы с Мавуси подошли к киоску с мороженым.

– Веришь ли ты, что все это происходит на самом деле? – прошептала я сестре, хотя из-за ужасного шума нас и так никто не мог бы услышать.

Тетушка, мама и пара участниц «Женской гильдии» нависли над Селормом, готовые его подхватить, едва он хотя бы пошатнется. Эли, Ричард и другие мужчины сидели за столом, погруженные в беседу – наверняка о работе. Йайа танцевала с племянницами, а Фред и Сесилия общались с первой леди и прочими высокопоставленными лицами правительства.

– Веришь ли? – снова спросила я у Мавуси.

– Вполне. Если кто-то и мог этого добиться, так только ты. Хотя, позволь признаться, иногда я сомневалась, что у тебя получится. Например, когда ты сбежала в Хо. Я тогда подумала, что все плохо закончится и ты его потеряешь.

– Но мне ты ничего не говорила.

– Разумеется! Зачем? Ты и так ужасно переживала, а я бы лишь подлила масла в огонь. Главное, что ты со всем справилась. Теперь благодаря тебе они все получили то, чего хотели: возможность свободно приходить к Эли и видеться с ним в любое время. Вспомни, сколько раз лишь в этом году Эли ездил в Хо. А до этого из-за той женщины почти перестал навещать мать.

– Хм-м.

– Как по мне, им стоит закатить еще одну грандиозную вечеринку, только в твою честь: чтобы отблагодарить за спасение их семьи.

– Согласна, – рассмеялась я. – Вы с Йао уже определились с датой свадьбы?

В январе семья Йао приходила к тоге Пайесу свататься.

– Я хочу назначить на зиму, перед Рождеством.

– Почему?

– Ты же знаешь, как я люблю Рождество. А к тому времени я закончу университет и, надеюсь, начну работать.

Йао уже устроился в телекоммуникационную компанию, с чем ему помог Эли.

– Рождественская свадьба будет красивой.

– Ну а когда будет твоя свадьба?

– Моя?

– Да, в церкви.

– Ох, я уже давно об этом не думаю. И где сейчас найти время на свадьбу? То работа, то Селорм – совсем не остается времени на себя. А мы еще планируем расширять бизнес.

– Необязательно устраивать пышную церемонию. Можно провести простую, а после накрыть стол для нескольких родственников и друзей. Многие сейчас так делают, в основном из экономии, но и для таких занятых подходит. Это всего лишь формальность, тем не менее важная.

– А раньше ты говорила, что венчание не нужно. Что изменилось?

– Да особенно ничего. Просто я много думала о своей собственной свадьбе и решила, что необходимо оформить все должным образом. К тому же венчание допускает только одну жену, в то время как традиционный брак признает тебя первой женой, но не единственной.

– Что мешает мужчине жениться на второй женщине традиционно, даже если он уже обвенчался?

– Брось! Нельзя с кем-то обвенчаться, а потом пойти и жениться на ком-то еще. Так не делается! По-моему, насчет Эли ты можешь не волноваться, и все же почему бы не оформить все официально? Терять тебе нечего.

– И то верно. Хотя я уже и не думаю об этом.

– Потому что сейчас все так хорошо?

– Да. Но ты права, надо обсудить вопрос с Эли.

Праздник закончился к полуночи. Некоторые гости отвезли детей домой и вернулись. Моя мама забрала Селорма, а тетушка удалилась в свою комнату. Последними отбыли приехавшие из Хо, неохотно сев в автобус, арендованный Эли.

– Ну как, повеселилась? – спросил он меня, когда мы ехали домой. У меня слипались глаза.

– Вполне. Спасибо.

– За что?

– За то, что все организовал.

– Я ничего не делал, – улыбнулся он и взял меня за руку. В этот момент мне показалось, что у меня сердце вот-вот лопнет от счастья.

Глава тринадцатая

Мы с Эли планировали через две недели отправиться в Париж. Еще год назад его помощница, Джоанна, прошла огонь и воду, чтобы добыть мне загранпаспорт в коррумпированном паспортном столе. Французскую визу мне выдали без проблем – стоило лишь прикрепить выписку из банковского счета Эли к моему заявлению. Мы все сделали, еще когда я вынашивала Селорма, но, разумеется, в то время о путешествиях не могло быть и речи – мне даже спуститься с лестницы не всегда удавалось. После родов я не допускала и мысли о том, чтобы оставить сына больше чем на день, плюс по уши погрязла в подготовке к торжественному открытию бутика. Теперь же Селорм немного подрос, а магазин и мастерскую можно было доверить Эллен и Нэнси, и мы с Эли решили съездить на неделю в Париж.

Я солгала бы, сказав, что не предвкушаю поездку. Мне предстоял первый в жизни полет, к тому же не абы куда, а в Париж! В фильмах его всегда изображали прекрасным и величественным городом, полным элегантных людей и потрясающей одежды. Я намеревалась посетить как можно больше бутиков, чтобы сравнить со своим и почерпнуть вдохновение. Джоанна забронировала нам номер люкс в маленьком отеле недалеко от Лувра, а в дополнение к бутикам мы собирались осмотреть все достопримечательности, о которых я прежде только читала или которые видела по телевизору. Но самое главное, во время поездки я намеревалась сделать предложение Эли.

Мавуси расхохоталась, когда услышала о моем намерении.

– Сделать предложение?

– Именно. Удивлю его.

– Ты чокнулась! – проговорила она, не переставая смеяться.

– А что такого-то? Наверняка он оценит шутку.

– Сделаешь все как полагается, опустишься на колени?

– Конечно. Даже, возможно, подарю ему розу, – сказала я, присоединяясь к ее смеху.

– И кольцо?

– Ну, мы носим кольца с традиционной церемонии. Или, думаешь, лучше взять новые?

– Нет, ваши очень даже миленькие. Их вроде Ричард купил?

– Да, они из чистого золота, а в моем еще и бриллиант.

– Тогда их достаточно. Но все равно ты чокнулась.

– Немного чудачеств и веселья не помешает.

– Верно, и как романтично!

– А то! Предложение руки и сердца в Париже! – практически взвизгнула я.

Мы планировали выезжать в понедельник. Однако перед этим Эли поехал в трехдневную командировку в Нигерию на встречу с Крисом и Аде – с четверга по воскресенье. Мне тоже пришлось в субботу работать.

В последнюю минуту позвонила Эвелин, сообщив о съемке в пляжном домике в Ада для нашей второй рекламной кампании, которую назначили на субботу. Первая произвела фурор и позволила нам заявить о себе. Тем не менее новость свалилась как снег на голову – мы договаривались провести съемки после поездки во Францию. Однако неожиданно выпала возможность, так как другой клиент агентства резко отменил съемку, на которую уже все приготовили: фотографа, парикмахера, визажиста, моделей и поставщиков провизии.

Мне не хотелось тащить с собой Селорма, чтобы не бегать за ним весь день, но выбора не оставалось: мама получила огромный заказ на пироги и могла приехать в Аккру только часам к трем – слишком поздно, съемки начинались рано утром. Зато она заберет Селорма вечером и присмотрит за ним во время нашего отъезда.

Мы с Нэнси провели всю пятницу в мастерской, помогая портным закончить последние модели. Впервые за несколько месяцев я сама села за швейную машинку. Мы работали до полуночи, но все равно не все успели сделать. В субботу утром мы с Нэнси загрузили вешалки с нарядами в фургон, одолженный у Ричарда вместе с водителем, и сели в нашу машину с Йебоа.

Съемка проходила в арендованном доме в закрытом прибрежном поселке примерно в ста километрах от столицы. Когда мы припарковались и вышли из машины, я с восторгом оглядела окрестности: девственно-чистый пляж и прозрачную воду. Мусор, который океан выплевывал на многие пляжи Аккры, сюда не добирался. Вдоль берега выстроились коттеджи с большими окнами и раздвижными стеклянными дверями. Перед ближайшим от нас домом в песке дети играли с разноцветными пластиковыми лопатами и ведерками. Будь Селорм немного постарше, я отправила бы его к ним. Эвелин помогла нам с Нэнси выгрузить одежду. Сегодня на ней были полосатые шорты и футболка, а на мне – платье-трапеция чуть выше колена. Едва мы закончили, подъехала остальная часть команды на микроавтобусе, из которого разносилась громкая музыка. Эвелин кинулась к водителю и велела убавить звук.

– Деревенщины, – пробурчала она, возвращаясь ко мне. В таких местах шум не поощряется: люди приезжают сюда за тишиной и покоем.

Я передала Селорма подруге и направилась в дом.

Фотограф со своими помощниками принялись устанавливать оборудование снаружи. Парикмахеры и визажисты налетели на моделей, тогда как мы облачали их в наряды. Эвелин напомнила мне, что лучше поторопиться, – вечером она собиралась на свидание со своим юристом, а Селорм скоро начнет капризничать. Я организовала для него игровую зону в комнате с одеждой и постоянно следила, чтобы за ним кто-то присматривал.

Первая модель, с короткими волосами и веснушками по всему телу, выглядела лет на шестнадцать. Мы надели на нее белое льняное платье с цветными полосками внизу – идеальный образ для пляжа. Фотограф начал щелкать камерой, едва она вышла из дома. К счастью, детей уже не было видно, так что в кадр не попадало ничего лишнего. Я понаблюдала с балкона и осталась довольна. Можно будет использовать ее снимки для рекламы на всю страницу в глянцевом журнале.

Я вернулась внутрь готовить других моделей. Парикмахер укладывала волосы всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а визажисты применяли сочетания цветов, которые мне и в голову бы не пришли. Девушки походили на прелестные произведения искусства. Я с тоской наблюдала, как они стирают косметику для нового образа.

Время пролетело незаметно, и вот уже наступил обед. Примерно за полчаса прибыли поставщики провизии и накрыли стол снаружи, однако ветер с песком загнал нас обратно в прекрасный дом.

– Снимите обувь. Ничего не заляпайте, не пролейте. Я большие деньги отвалила за этот дом, – предупредила всех Эвелин.

Я сперва покормила Селорма, который уже становился капризным и не хотел идти к Нэнси, поэтому сидел у меня на руках, пока я ела.

Когда съемка возобновилась, с улицы послышался детский плач. Эвелин разговаривала со своим юристом в спальне, поэтому я, с засыпающим Селормом на руках, сама пошла на разведку. От дома отдалялась женщина с маленькой девочкой.

– Что случилось? – спросила я фотографа.

– О, мадам, не обращайте внимания на ту женщину. Мой помощник накричал на ее дочь, и она разозлилась, – ответил мужчина без рубашки, который словно воображал себя объектом съемки.

– Он ударил девочку, – сказала модель с веснушками. – Разве можно бить ребенка?

– Я ее не бил! Просто дотронулся до головы вот так, – заявил помощник фотографа, слегка стукнув себя по затылку.

– Зачем? – спросила я, мгновенно вспылив. Я бы набросилась с кулаками на любого, хоть на женщину, хоть на мужчину, кто посмел бы прикоснуться к моему сыну.

– Мадам, дети портили снимки. Я хотел их прогнать.

– И что, обязательно для этого поднимать руку на ребенка?

– Да не поднимал он на нее руку! Вы все так реагируете, будто он избил девчонку! – возмутился фотограф, встав в позу. У меня возникло внезапное желание схватить его соски и крутить до тех пор, пока он не рухнет на колени от боли.

– Вы не у себя в деревне, – сурово проговорила я. – Здесь нельзя ходить и помыкать чужими детьми! Оглянитесь! Вы хоть представляете, какие люди живут в этих домах? Думаете, в таком месте можно запросто ударить чужого ребенка? А если они позвонят управляющему недвижимостью и нас вышвырнут отсюда? Или вызовут полицию?

Фотограф неловко потер шею и нервно хохотнул, в то время как его помощник таращился на меня с глупой ухмылкой на лице. Они явно не подумали о последствиях. Я решила пойти к женщине и извиниться.

Соседний дом в точности повторял наш. К тому времени, как я туда добралась, у меня уже болели руки: Селорм спал, положив голову мне на плечо. Стеклянная дверь была открыта, из дома раздавалась музыка жанра хайлайф. На пороге меня встретила женщина.

– Здравствуйте, – сказала она озадаченно – полагаю, к ней нечасто приходили незнакомцы.

– Привет, – ответила я, уставившись на нее во все глаза. Мне никогда не доводилось видеть женщины красивее. У нее было лицо в форме сердца, с высокими скулами, и невероятно темная кожа, но она буквально сияла – в голову пришла мысль, что, наверное, так выглядело бы черное золото. Стройная и высокая, женщина напоминала балерину – казалось, все ее движения исполнены изящества. Легкое платье насыщенно-голубого цвета с бретельками через голову развевалось на морском бризе. Я могла бы построить всю свою рекламную кампанию вокруг нее одной – всякая модель меркла рядом с ней. В глубине комнаты над большим пазлом на полу склонились четверо детей. Ее дочка сразу бросалась в глаза своей схожестью с матерью.

– Я из соседнего дома, хотела узнать, все ли хорошо с вашей дочерью, – наконец проговорила я.

Женщина отступила – вероятно, мой пристальный взгляд ее смутил. Я тоже попятилась.

– Все хорошо. Спасибо, что пришли. Он мог бы попросить ее отойти, она бы послушалась, незачем было ее бить. Не понимаю, почему люди так поступают.

– Я ему так и сказала. Мне очень жаль.

– Я ценю… – начала она, но ее прервал мужской голос из глубины дома:

– Малыш, кто там?

– Из соседнего дома! – крикнула она в ответ.

– Кто?

Мужчина зашел в комнату и резко остановился, увидев меня.

– Афи?

– Эли?

Я часто представляла, что предприму, когда встречу либерийку. Фантазии менялись в зависимости от настроения: влеплю пощечину и уйду, не произнеся ни слова, либо наговорю ей гадостей, от которых она будет рыдать в три ручья, – назову бесстыжей разлучницей и потаскухой. Или подниму такой вой, что вся округа присоединится к моим тирадам. Я накажу ее за всю душевную боль, которую она мне причинила, за бессонные ночи и слезы. Однако я лишь застыла, уставившись на Эли, и думала о том, что все это время Ганьо мне лгали: они называли ее уродливой. Но вот она, стоит передо мной – самая красивая женщина, которую я когда-либо видела.

Мы все замерли, превратившись в каменные изваяния. Кроме проснувшегося Селорма – не знаю, почувствовал ли он мое потрясение или узнал голос отца. Когда он повернул головку, Айви выкрикнула его имя и кинулась к нам, однако мать схватила ее за плечи, останавливая. К моему удивлению, Селорм потянулся к либерийке. Машинально отпрянув, я крепко прижала сына к груди.

– Афи, идем, – раздался голос Эвелин – я не слышала, как она подошла.

Я не могла заставить себя двинуться, заставить отвести глаз от Эли, стоящего без рубашки, в одних плавках, с кухонным полотенцем в руках. Он смотрел на меня в ответ, на лице – смесь изумления и вины. Эвелин потянула меня назад, пока я наконец не очнулась, а затем повела к нашему дому. Селорм ерзал, пытаясь слезть. Я обернулась – Эли и либерийка стояли на месте, глядя мне вслед. Он не стал меня догонять.

Съемка закончилась. Модели, фотограф, парикмахер и визажист уехали. За ними последовали Йебоа с Нэнси. Я села в машину к Эвелин.

– Ты как? – спросила она меня минут через пять. Селорм крепко спал в детском кресле.

– Ты знала, да? – прорычала я.

– Что он был там с ней? Зачем бы я повела тебя туда, если бы знала, Афи?

Я тяжело дышала, но не плакала. Нет уж, не дождетесь!

– Но ты знала, что он ее не бросал? Что водил к ней моего сына?

– Конечно, нет! Я бы тебе сказала! Разве я не говорила тебе правду раньше, хотя все молчали? Клянусь, я понятия не имела! То есть не секрет, что он видится с ней, когда ходит к Айви, однако на том все.

– А Ганьо знают?

– Вряд ли. Ричард уже давно о ней не упоминал. Думаю, Эли убедил всех, что бросил ее.

Я молча опустила окно и подставила лицо резкому ветру. Эвелин вела как автогонщик «Формулы-1» и обгоняла всех на пути. Но мне хотелось большего: хотелось почувствовать ветер всем телом. Только когда заныла шея, я откинулась на сиденье и подняла окно.

– Они говорили, что она уродлива.

– А?

– Говорили, что она похожа на мужчину.

– Ну, о ней много всякого наплели. После всего рассказанного мне Ричардом я ужасно удивилась, впервые ее встретив.

– Почему?

– Почему удивилась?

– Нет, почему они врали?

– Потому что тетушке она не нравится. Братьям она не нравится. Йайе не нравится. Она всегда поступает по-своему и не берет в расчет их мнение. Она не следует их правилам, не чтит наши традиции. Она без раздумий отказывалась ездить в Хо, даже по особым случаям. Когда она жила в главном доме, Ганьо не могли приходить и уходить, когда им вздумается. Они должны были заранее предупредить о визите, а придя, сообщить, когда намерены уйти. Они не могли просто брать любую еду из холодильника или заказать что-то кухарке. Муна пресекла такое поведение с самого начала, с самой первой встречи с Ричардом в Либерии, поэтому они пытались разлучить их уже тогда. Но теперь ты сама с ней встретилась и понимаешь, что она не из тех женщин, которых легко бросить, даже Эли не в состоянии, несмотря на любовь к матери, ставшей в Хо притчей во языцех. Тетушке пришлось пойти на крайние меры и запретить Эли на ней жениться, заручившись поддержкой старых дядюшек. Мы обе понимаем, что он никогда не женится на женщине без благословения семьи. Я знаю одного парня из университета, который так поступил, и с тех пор его семья не желает с ним знаться. Представляешь? Больше десяти лет он не может вернуться домой!.. Муна слишком горда, чтобы уступить, а Эли не пойдет против воли матери… пока она жива.

– А что будет после ее смерти?

– Ну, она – заводила во всей этой истории. Как только она уйдет с пути, что ж…

Когда я приехала, мама уже вернулась, однако я ничего не сказала ей о случившемся и заперлась в нашей спальне. Меня одолевала смесь печали и ярости. Впрочем, последнее все же брало верх.

Примерно через час после приезда раздался стук в дверь, и меня позвал Эли. Я не отреагировала. Вскоре стук повторился.

– Чего надо? – крикнула я.

– Селорм плачет, – ответила мама. – Отец пытался его успокоить, но он не перестает.

По другую сторону тяжелой деревянной двери слышался плач моего сына. Я вышла, взяла у мамы Селорма, однако преградила ей путь, когда она попыталась войти, явно желая выяснить, что происходит. Мне нисколько не хотелось ей что-либо объяснять или выслушивать ее советы.

Я положила Селорма на кровать. Малыш уже успокоился и тыкал в кнопки на одном из телефонов Эли. Я вытащила гаджет из его удивительно цепкой хватки, а взамен отдала свой, поскольку он поднял протестующий вой. Телефон Эли оказался разблокирован. Я пролистала журнал вызовов: последний завершился три часа назад. Затем открыла папку сообщений: примерно половина была адресована его братьям и партнерам по бизнесу. Некоторые – Йайе. Остальные предназначались некой «М» – наверняка Муне.

Я начала читать сообщения. Хотя во многих речь шла об Айви, большинство посвящались самой либерийке. Эли писал, как скучает по ее улыбке и телу. Как хочет ее обнять, прижать к груди. Как его тянет с ней увидеться. Как он ее обожает, как счастлив, что она у него есть, как он ее любит. По моим щекам ручьем текли слезы. Большая часть сообщений отправлена в этом месяце – семьдесят четыре только за эту неделю: некоторые написаны в рабочее время, но в основном – из дома. Звонил он днем, а писал вечером – судя по времени, порой лежа со мной в кровати. Например, в среду вечером, когда мы обсуждали поездку в Париж. Я привыкла к тому, что он постоянно прикован к своим многочисленным гаджетам, привыкла к постукиванию пальцев по экрану и наивно полагала, будто все переписки связаны с работой. Ну и дура!

Я взяла Селорма на руки и пошла вниз. В гостиной мама смотрела нигерийский фильм. Я передала ей ребенка и спросила, где Эли.

– Во дворе. Афи, что случилось?

– Ничего.

Миновав миссис Адамс на кухне, я вышла на задний двор, где сидел Эли, – на лице выражение, похожее на испуг. Я села напротив и положила его телефон на стол. Когда он заметил, что гаджет разблокирован, испуг на лице превратился в настоящий ужас.

– Прости. Я не хотел, чтобы так вышло. Мне очень жаль, – проговорил он тихим голосом, избегая моего взгляда.

– К чему мне твои извинения, Эли?

– Мы с этим справимся.

– Ты вообще собираешься ее бросать?

– Афи, давай не будем…

– Ладно, женись на мне, – выпалила я отчаянно.

– Что?

– Я сказала, женись на мне! Поедем в понедельник в церковь. Отец Виздом обвенчает нас за полчаса.

– О чем ты? В понедельник мы улетаем.

– Улетим во вторник. Самолеты летают в Париж каждый день, а с тебя даже процент не снимут за обмен билетов, ты сам говорил.

– Афи, почему?.. Сейчас не время…

– Сейчас самое время. Если ты меня любишь, давай обвенчаемся.

– Афи, ты же знаешь…

– Хватит! Перестань! Не хочу больше слышать о том, как ты все уладишь, со всем разберешься! Ничего больше не хочу слышать. Просто скажи честно: ты женишься на мне в церкви или нет? Хотя бы раз, Эли, скажи мне правду!

Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку садового стула, чьи ножки глубже провалились в почву. Посмотрел на телефон у себя на коленях, затем вновь поднял взгляд на меня.

– Я не могу, Афи, не могу с тобой венчаться. Мне очень жаль. – Его голос дрожал.

– Потому что хочешь жениться на ней, да? Ты хочешь жениться на ней, когда умрет твоя мама, и уравнять ее со мной в правах. Ты не можешь обвенчаться с нами обеими, поэтому не будешь венчаться ни с одной.

Он не произнес ни слова.

– Ты хоть раз, хоть один раз думал обо мне как о единственной женщине? Когда хотел только меня?

Он вновь не ответил.

– Почему ты так сильно ее любишь? Почему меня одной недостаточно? – проговорила я срывающимся голосом.

– Афи, ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Но ее любишь больше, не так ли?

– Что за странный вопрос, Афи?

– Вполне нормальный вопрос. Скажи – да или нет? Ты любишь ее больше меня?

– Я люблю вас обеих.

– Но ее любишь больше?

– Я люблю вас обеих.

– Ты любишь нас обеих и поэтому женишься на обеих, ведь ты такой особенный и заслуживаешь всего, чего пожелаешь! Но не я, я не заслуживаю того, чего хочу и из-за чего столько страдала.

– Ты по-прежнему будешь моей женой, моей первой женой. Наше соглашение никак не изменится.

– Мы оба понимаем, что ты намерен вернуться к старой жизни: спать в двух домах и разъезжать по Аккре с дорожной сумкой в багажнике. Это только вопрос времени: представление, которое ты разыгрываешь перед матерью, не продлится вечно. А я не готова возвращаться к старому. Не готова возвращаться к одинокой кровати и слезам в подушку. Слезам по тебе, пока ты водишь моего сына в дом другой женщины.

– Афи…

– Не произноси мое имя! И не смей называть наш брак соглашением. Я – твоя жена! Твоя семья взяла меня тебе в жены. Все твои родственники засвидетельствовали, отец Виздом засвидетельствовал. Я – твоя жена!

– Это не значит, что я не могу завести вторую жену. Пожалуйста, будь благоразумна, Афи.

– Благоразумна? Ты – грешник. Ты – лжец.

– Я никогда тебе не лгал. Никогда не обещал ее бросить. Никогда.

В ту ночь он спал в комнате для гостей. На следующее утро я сообщила ему о своем желании развестись.

Мы стояли на противоположных концах кухни, прислонившись к столешницам. Почувствовав напряженную атмосферу, миссис Адамс и ее помощница сочли за лучшее удалиться. Было воскресенье, и мама ушла в церковь, взяв с собой Селорма. После вчерашнего я успокоилась – или скорее вымоталась из-за бессонной ночи, проведенной в раздумьях: о том, что делать дальше и как мое решение повлияет на нас с сыном. Сколько я ни старалась, душа продолжала бунтовать от перспективы жить в браке с Эли и второй женой. От мысли о них двоих в одном доме меня бросало в жар, а голову сверлила тупая боль. К тому времени, как первые солнечные лучи просочились в спальню, я приняла решение: лучше жить без него, чем делить с ней.

– Я хочу развестись, – тихо сообщила я.

– Развестись? Ты серьезно? Из-за этого?

Недоумение Эли меня удивило и разозлило. Выходит, он в самом деле ждал, что я буду спокойно сидеть и безропотно приму все его условия?

– Да, из-за этого! Потому что ты мне изменял и лгал. Потому что я не хочу другой женщины в браке.

– Не глупи. – Он держал в руке чашку кофе, но не сделал ни глотка с тех пор, как вошел на кухню.

– Ненавижу, когда ты так говоришь! – прорычала я, буравя его взглядом.

– Как?

– Когда игнорируешь мою боль и страдания, называя их глупостью. Когда не пытаешься даже на мгновение мне посочувствовать. Как бы ты отреагировал, если бы я тебе изменила? Если бы сказала, что хочу встречаться с другим мужчиной, будучи замужем за тобой?

Он фыркнул и поставил кружку на стол.

– Это другое, Афи. Ты сама понимаешь, это не одно и то же.

– Одно и то же, Эли, и ты никогда на это не пойдешь. Так почему я должна мириться с другой женщиной?

Он шагнул мне навстречу. На его лице появилось печальное выражение.

– Хорошо, ладно, – медленно проговорил Эли, поймав мой взгляд. – Не будем растрачивать время на абстрактные ситуации. Прости за все. Прости за причиненную боль. Я понимаю, как тебе тяжело: мне тоже нелегко. Я люблю тебя и люблю наш брак. Я не хочу его потерять, не хочу терять тебя.

– Ты любишь меня, однако недостаточно, чтобы бросить ее и быть со мной одной?

– Милая, я готов на все ради тебя… только не на это. Она тоже моя семья, я не могу ее бросить. Точно так же, как не могу бросить тебя.

– Тогда оставайся с ней, а я уйду. – В горле застрял тугой ком от осознания, что мы приближаемся к концу совместного пути, – он не передумает.

– Прошу, не надо так говорить, Афи.

– Лучше бы ты мне все рассказал до того, как я в тебя влюбилась.

– Я никогда не хотел причинить тебе боль.

– Тем не менее причинил, и теперь я не могу оставаться с тобой.

– Афи, не надо… Подумай о Селорме, подумай о нашем малыше, не поступай так с ним!

– Не я с ним так поступаю, а ты! Именно ты рушишь нашу семью из-за другой женщины. Хотя бы за это возьми на себя ответственность!

Он умолял меня изменить решение, однако я оставалась непреклонна. Ему нужно было выбрать: либо я, либо она – только не обе. Когда я развернулась, чтобы уйти, он схватил меня за руку, но я ее выдернула. В его глазах блестели слезы, тем не менее я выстояла.

Мама тоже разрыдалась, узнав о случившемся; полагаю, она понимала, что не в силах ничего сделать. Мавуси же попыталась меня переубедить, полная решимости сохранить иллюзию сказки.

– Афи, он хороший человек. Если не считать ту женщину, во всем остальном он хороший, не забывай. Его предложение не идеально, и все же такое случается. Я знаю женщин с дипломами, врачей и юристов – важных, очень важных женщин, – которые делят мужей с другими женами. С этим можно смириться, если мужчина не такой, как мой отец, который заставляет всех женщин жить в одном доме и не заботится о своих детях.

Сестра сидела со мной в моей спальне. Мама попросила ее приехать, как только я объявила о своем решении.

– Мавуси, ты не представляешь, каково мне: не представляешь, как я страдаю. Он хочет на ней жениться!..

– Он сказал, что любит вас обеих.

– Ах, Мавуси! Даже родители не любят своих детей одинаково, что уж говорить о мужчине с его женами! Если бы он действительно любил меня так сильно, то давно бы ее бросил. Очевидно, меня ему недостаточно. Спустя столько времени, после всего, через что я прошла, после Селорма, ему недостаточно меня одной. Как бы ты себя чувствовала, если бы Йао поступил так с тобой?

– Тут совсем другое.

– Потому что Эли богат?

– Нет. Потому что у тебя еще есть то, о чем ты всегда мечтала: хорошая жизнь с добрым, заботливым и любящим мужчиной.

– Мне этого мало. Я хочу быть для него единственной. Разве я слишком многого прошу? К сожалению, я не такая, как другие женщины, которые готовы делиться своими мужьями с другими женами, любовницами и подругами. Это не для меня. Так уж я устроена. Вспомни, что произошло, когда я вынашивала Селорма, вспомни, как тяжело мне пришлось. Я не хочу всю жизнь мириться с этой болью в душе.

– Со временем станет лучше.

– С чего ты взяла? Пока что становилось только хуже. Я беременной лежала в пустой постели и чувствовала, как меня душит тоска. Чем дольше я так живу, тем дольше буду страдать и либо сойду с ума, либо впаду в депрессию. Совсем не о такой жизни я мечтала для себя или сына.

Мавуси тяжело вздохнула.

– Афи, ты же знаешь, что будут болтать люди.

– Пусть себе болтают. Разве я первая женщина в этой стране, попросившая развода? Нет, многие так поступают, и их жизнь не заканчивается. Они по-прежнему дышат и работают, а некоторые даже снова находят любовь. Чем я хуже? Я еще молода, мой бизнес процветает. Я буду работать и позабочусь о себе и сыне. Даже если Эли не даст мне ни одного седи[30], мы справимся.

– Хм-м. И где ты найдешь такого мужчину, как Эликем Ганьо, готового взять тебя после другого мужа? Особенно с ребенком?

– Я не намерена выходить замуж за подобного мужчину.

Едва ушла Мавуси, прибыли Ричард с Йайей – Эли наверняка уведомил их о случившемся.

Я сидела на заднем крыльце, дыша свежим воздухом и присматривая за Селормом, который играл с мячом в траве. Мама прилегла, пожаловавшись на головную боль, а Эли поднялся наверх. Его брат с сестрой вышли ко мне и уселись напротив.

– Эли нам рассказал… – тихо произнес Ричард, сложив руки на коленях. Пожалуй, я никогда не видела его таким серьезным. А Йайа впервые на моей памяти вышла на люди в простых джинсах, футболке и тапочках, с неаккуратным пучком на макушке и без малейшего признака косметики. Казалось, она выскочила из дома в чем была.

– Хм-м, – только и ответила я, устремляя взор за их спины, где играл Селорм.

– Помнишь, я тебе говорил, что та женщина что-то сделала с моим братом, он не тот Эли, которого мы все знаем. Та женщина – зло, чистое зло, она…

– Прошу, хватит, – отрезала я. – Ничего она с вашим братом не делала. Эли просто хочет и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Он считает, что вправе приобретать столько машин, домов и женщин, сколько ему вздумается. Он никогда не собирался бросать ту женщину, и вы все это прекрасно знали, но уверили меня, будто это лишь вопрос времени.

Ричард выглядел шокированным моими словами, его брови уползли высоко на лоб. Очевидно, он по-прежнему считал меня той девчонкой, с которой сидел на веранде моей матери, рассказывая бредни о либерийке.

– Поосторожнее в выражениях, Афи. Не оскорбляй нас, – отчеканила Йайа напряженным голосом, предостерегающе подняв указательный палец.

Да как она посмела! После всего, через что я из-за них прошла!.. Нет, с меня хватит и Йайи, и ее матушки, и ее братьев.

– Не надо мне угрожать! Разве не все вы меня уверяли, что он ее бросит? И вот два года спустя вы опять пытаетесь меня убедить, будто тут замешана нечистая сила, будто либерийка так заморочила ему голову, что он больше не в состоянии мыслить здраво. Почему вы не признаете, что ваш брат встречался с женщиной, которая пришлась вам не по душе и вы попытались избавиться от нее с моей помощью? Просто признайте, что она вовсе не сумасшедшая, не мужеподобная, не склонная к самоубийству, не алкоголичка, не курильщица и не плохая мать. Она нормальная! Она – лишь женщина, которая вам не нравится, потому что поступает по собственному усмотрению и не танцует под вашу дудку. Зря вы втянули в эту историю меня – надо было самим все исправить. Или даже лучше – позволить своему брату жениться на той, которую он выбрал сам.

Я была в ярости и высказала все, о чем думала прошлой ночью, расхаживая по спальне и переживая, что разрывающая грудь боль не утихнет никогда.

– Ха-ха, – язвительно рассмеялась Йайа, закатывая глаза и медленно хлопая в ладоши. – Это мы-то тебя втянули? Тебя, Афи, которая сшивала лохмотья в Хо и называла себя швеей? Втянули? Мы? Лучше благодари нас за то, что мы спасли тебя от жалкого существования и дали настоящую жизнь. – Ее глаза гневно сверкали, и я впервые заметила, насколько она похожа на свою мать.

– Йайа, – предостерегающе проговорил Ричард и дотронулся до плеча сестры, однако та стряхнула его руку и поднялась на ноги. Я тоже встала. Мои слова задели ее за живое и вынудили показать свое истинное лицо.

– Хочешь правды? Так держи: мы вытащили тебя из канавы и дали тебе то, чего бы ты не добилась и за тысячу лет. В этой стране полно женщин со смазливыми личиками и мясистыми задницами – ты не особенная. Мы могли бы выбрать для своего брата любую из них. Как думаешь, чего бы ты добилась с этой мордашкой и фигуркой? С дипломом о среднем образовании в стране, где даже выпускники вузов не могут устроиться на работу? Ты была никем, никем и осталась! Подумай об этом, прежде чем заявлять о разводе с Эли.

– Убирайся, – прошипела я, приблизившись к ней нос к носу.

– Тебе ли меня прогонять? Разве дом твой? Ты его купила? Ты здесь только благодаря нам!

– Ладно! Тогда уйду я.

Подхватив Селорма, я метнулась в дом.

– Ах, Йайа, ну зачем ты так? – послышались упреки Ричарда с крыльца.

Ни я, ни мама не утруждались звонками тетушке, чтобы рассказать о происходящих волнениях, – пусть ее сыночек сам ей рассказывает. Я позвонила тоге Пайесу и велела вернуть Ганьо подаренный на свадьбе шнапс.

– О чем ты, Афи?

Он только недавно вновь начал со мной разговаривать после Рождества.

– Я больше не хочу состоять в этом браке и прошу вас его расторгнуть, вернув их напитки.

– Что стряслось? Приезжай домой, и все обсудим. Наверняка проблему можно решить.

– Нельзя. Пожалуйста, верните им напитки.

– Афи, мужа так просто не бросают! И что мы скажем его семье? Приезжай домой, и поговорим.

В понедельник утром мы с мамой и Селормом отправились в Хо, по дороге купив две бутылки шнапса той же марки, что Ричард подарил тоге на свадьбе. Дома все мои дяди и тетя Сильвия, примчавшаяся на рассвете из Того, принялись меня переубеждать. Тога Пайес умолял даже сильнее, чем Эли, словно от этого зависела его жизнь. Мы сидели в гостиной – той самой, в которой я ждала в день свадьбы. Жалюзи опустили, чтобы никто не узнал о происходящем.

– Что о нас будут говорить люди? – вопрошал дядя Брайт.

– Дядя, люди меня не волнуют.

– Конечно, тебе все равно, ведь ты живешь в Аккре, – ответил дядя Экселлент. – Именно нам придется жить с этим позором! Как нам после такого ходить на склад за покупками? Ты же знаешь, моя жена берет там муку, и тетушка отпускает ей товары в кредит, который позволяет выплачивать после продажи хлеба. Хватит думать только о себе, подумай о нас!

– Если вы не пойдете к тетушке возвращать напитки, то я сама к ней пойду, – предупредила я.

– Боже правый! – потрясенно воскликнула тетя Сильвия и схватилась за голову, словно ее известили о смерти родственника.

– Оливия, что не так с твоей дочерью, она совсем с ума сошла? Вы когда-нибудь слышали, чтобы женщина сама возвращала свои напитки? Разве у тебя нет семьи? – воскликнул тога Пайес и принялся нервно расхаживать по маленькой комнатке. Мама обмахивала Селорма газетой: бедняжка изнывал от жары.

– Я говорю, что если вы откажетесь возвращать напитки, то их верну я.

– Видимо, ты не успокоишься, пока не опозоришь всех нас! Пока не сделаешь нас изгоями в этом городе! Слава Господу, что покойный брат Илластриас не видит твоего поведения!

– Если бы мой отец был жив, я бы не вышла замуж за Эли. Он бы никогда не согласился на этот брак.

Позже родственники доложили, что тетушка швырнула одну бутылку возвращенного шнапса о стену. Но сперва заявила, что не принимает мой уход от ее сына. Затем она стала проклинать нас с мамой и угрожать жестокой расправой. Тетя Сильвия сказала, что при этом в уголках губ старухи начала пузыриться слюна, как у бешеного животного. На середине тирады она принялась тяжело глотать воздух, словно выброшенная на сушу рыба. Выслушав рассказ, я лишь покачала головой – тетушка меня больше не пугала.

Когда я поведала обо всем Эвелин, навестившей меня в мастерской в доме Ричарда, она долго молчала. Я переделала одну из комнат обратно в спальню, в которой спала вместе с Селормом. Мама жила во второй комнате.

– Даже не знаю, что и сказать, – наконец промолвила подруга.

– Наверное, ты хочешь сказать, что мне следовало получать удовольствие от денег мужчины и игнорировать его недостатки.

Она усмехнулась.

– Верно. Но также я хочу сказать, что тебе следует думать и о своем счастье – оно важнее всего. Ты заслуживаешь покоя в душе. Брак – не бесконечное соревнование, борьба за внимание и уважение. Никакие деньги не стоят боли, слез и бессонных ночей. Так что ты поступила правильно. Ты умная и не боишься тяжелой работы: у тебя все будет хорошо.

– Эли обещал каждый месяц присылать деньги на Селорма. А еще разрешил оставить машину с водителем и взять себе один из домов.

– Ну разумеется! Это меньшее, что он может сделать.

– С меня хватит чужих домов, я хочу свой собственный…

– Так, позволь тебя перебить. Тебе лучше принять машину с домом и даже потребовать вдобавок квартиру и вторую машину. Считай их платой за страдания, которые он тебе причинил. Это не чужой дом, а твой! Просто удостоверься, что твое имя вписано в документы на собственность. И вообще, удостоверься, что твое имя на всех документах – на дом, на машину, на все. Знаю я одного юриста, который поможет ускорить процесс, – я сама отведу тебя к нему. Пока ты указана в документах, младшая тетушка не станет распускать свой длинный язык и нести всякую чушь. Тебе нужно быть жесткой, Афи. Пусть еще и Селорма впишут, чтобы, если вдруг с Эли что-то случится, его родственнички тебя не обобрали.

Я улыбнулась, вызвав возмущение Эвелин.

– В чем дело? Я серьезно!

– Знаю. Я подумаю об этом.

– Не о чем тут думать, просто послушай меня.

– Хотела бы я быть такой же сильной, как ты: смириться с другой и сохранить брак. Ведь столько женщин живут в подобных отношениях и счастливы.

– Афи, ты вовсе не слабая, в тебе нет ни капли слабости, слышишь? И думать так не смей! Нужна немыслимая сила, чтобы уйти от того, кого любишь. У тебя хватило смелости заявить о том, что ты не хочешь несчастной жизни и не позволишь ему раз за разом разбивать тебе сердце. Да, я говорила тебе любить головой, но я готова признать, что так жить тяжко. Безжалостная боль съедает тебя изнутри и оставляет пустую оболочку. Не кори себя за отказ от такой жизни: ты поступила правильно. Ты заслуживаешь счастья, заслуживаешь мужчину, которому нужна только ты одна.

Я кивала, глубоко в душе веря в ее слова. И только сердце еще сомневалось и жаждало утешения.

Чуть больше месяца минуло с тех пор, как я переехала из дома Эли в мастерскую. Мне пришлось долго бороться с ним из-за своего решения. Он не хотел, чтобы Селорм жил в мастерской, и предлагал нам переехать в один из его домов. Однако я не собиралась возвращаться к старому. Мне хотелось жить в доме, оформленном на меня или хотя бы мной арендованном, пусть даже у его брата. В конце концов удалось достичь компромисса: мы с Селормом поживем в доме Ричарда, но переместим мастерскую в хозяйственный домик, который Эли расширит.

Мавуси помогла мне купить мебель, тогда как Нэнси с мамой занимались обустройством. Похоже, в ближайшее время мама не вернется в Хо. Недавно она вступила в местное отделение «Женской гильдии» и начала печь десерты, которые я подаю в бутике вместе с фруктовыми соками. Клиенты даже иногда берут сладости навынос.

Я открываю второй бутик в элитном районе, где живет Фред, и планирую полностью перейти туда, поскольку там более доступная аренда, а мне хочется отказаться от услуг Эли. Рекламная кампания Эвелин привлекла к нам столько внимания, что совсем скоро получится открыть третий бутик, возможно, даже за границей – например, в Нигерии. Я также обдумываю возможность открыть магазин аксессуаров. Мне теперь хватает поставщиков всевозможных бус и бисера, и практически нет места для модных сумок и обуви, которые через меня пытаются продать мастера. Я даже выставила сумки Сары. Мы по-прежнему время от времени встречаемся, хотя, уверена, Йайа не в курсе. Мы никогда не упоминаем мою бывшую золовку в разговорах.

Ричард несколько раз приезжал в дом, строго по делу. Сперва я переживала, однако его поведение со мной не поменялось, мы только не упоминали Эли. Я не сержусь на Ричарда. Да, он наврал мне о той женщине, но я больше не держу обид: пусть мой брак и развалился, зато теперь у меня есть Селорм.

Эли приезжает несколько раз в неделю. Я не мешаю ему видеться с сыном: мы договорились, что он может его навещать, когда пожелает, только должен заранее предупредить. Также я попросила не возить сына к той женщине. По словам Эвелин, либерийка не вернулась в дом. Впрочем, неудивительно: тетушка велела Йайе переехать к брату, чтобы позаботиться о нем, словно у него нет прислуги, словно Эли – ребенок, неспособный сам о себе позаботиться. Обычно он не задерживается у меня надолго, играет с Селормом в спальне или во дворе. Я же стараюсь в это время держаться от дома на расстоянии. Подобные меры необходимы, поскольку при взгляде на него у меня по-прежнему щемит сердце. Мне до сих пор горько оттого, что Эли не присутствовал на нашей свадьбе. Что не он надел мне кольцо на палец и не он подал мне Библию. Горько, что он со мной не обвенчался. Что не пожелал сделать меня своей единственной женой.

Благодарности

Спасибо Чаку Адамсу, моему заботливому редактору, и всей команде издательства Algonquin за то, что дали Афи шанс.

Спасибо Киле Рэймонд, моему агенту, за веру в Афи и чуткость.

Спасибо Куукуве, Нане Ама и Теки – выдающимся пиарщикам.

Спасибо Адобие за поддержку и за готовность всегда меня выслушать.

Спасибо Эрике, моей первой читательнице, за подаренную надежду, за веселье.

Эта книга посвящается моей бабушке, которая предоставила мне возможность писать.

Akpe na mi[31].

Примечания

1

Кенте – ганская ткань высокого качества, из шелка и хлопка, с узорами в традиционном африканском стиле. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Того – государство, граничащее с Ганой на востоке.

3

Акпле – гарнир ганской кухни из кукурузной муки, воды и соли. Обычно подается вместе с супами, в одной тарелке: его отщипывают руками и макают в жидкость.

4

Мама Афи.

5

«Женская гильдия» – исключительно женское объединение в рамках пресвитерианской церкви (направление протестантизма).

6

Каба и слит – традиционный ганский женский наряд, состоящий из кабы – облегающей кофточки с оборками на талии – и слита – длинной узкой юбки, расширяющейся от колена. Их шьют из одной ткани (обычно с яркими узорами), из-за чего наряд выглядит как платье.

7

«Добро пожаловать» на языке эве, распространенном в Гане. Официальным языком страны является английский.

8

Циами – так называемый «переводчик», представитель вождя, который общается с людьми вместо него.

9

Ахацей – традиционный музыкальный инструмент народа эве.

10

«Мальта Гиннесс» – популярный в Африке безалкогольный солодовый напиток, похожий на квас.

11

«Брат» – уважительное обращение как к братьям, так и ко всем мужчинам.

12

Кпандо – город на юго-востоке страны, рядом с озером Вольта и недалеко от государственной границы с Того.

13

«Майло» – солодовый порошковый продукт со вкусом шоколада, который разбавляют водой или молоком. Производится компанией «Нестле».

14

Добро пожаловать (эве).

15

Фуфу – блюдо ганской кухни. Вареные крахмалистые корнеплоды, ямс или кассаву толкут в ступе до получения плотной тестообразной субстанции, которую скатывают в шар и подают с супами или соусами.

16

Паслён – разновидность баклажана, круглый и небольшой по форме.

17

Та́ро (также кокоямс) – растение, распространенное в Африке. В пищу употребляют как клубни, так и листву.

18

Аутдоринг (с англ. «outdooring») – традиционная церемония в Гане, проводимая над новорожденными на восьмой день жизни, когда ребенка впервые выносят на улицу, дают имя и совершают другие ритуалы, отличающиеся в разных регионах.

19

Омо туо – «рисовые шарики», вареный рис, сформированный в шар.

20

Тротро – ганский аналог маршрутного такси.

21

Джолоф – популярное блюдо Западной Африки. Основа – рис, жаренный на пальмовом масле с томатной пастой, также добавляют другие ингредиенты: овощи, мясо или морепродукты.

22

Хауса коко – пшенная каша со специями, ганская уличная еда, которую обычно едят на завтрак.

23

Плантан – овощной сорт бананов, менее сладкий и требующий готовки. Плантан является базовым ингредиентом ганской кухни, как картошка в России.

24

Рэд-рэд – популярное в Гане блюдо из жареной фасоли, плантана и рыбы.

25

Легкий суп – суп из копченой рыбы и индейки с грибами, улитками, крабами или креветками, фасолью, различными овощами и специями.

26

Азонто – популярный жанр музыки в Гане, а также танец.

27

Хайлайф – другой жанр музыки и танец, зародившиеся в колониальной Гане в восемнадцатом веке.

28

Похороны в Гане принято проводить в субботу. Приглашают всех, даже тех, кто не знал покойного. На похоронах часто не оплакивают смерть человека, а скорее празднуют прожитую им жизнь.

29

Мпото-мпото – блюдо, известное также как похлебка, обычно из ямса или клубней таро.

30

Седи – валюта Ганы.

31

Спасибо вам (эве).

Content

Пис Аджо Медие
Новая Афи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Благодарности

Примечания