Александр Алексеевич Лапин

Книга живых

Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы.

Лк. 20:38

Роман и Дарья

Посвящается моему деду — кубанскому казаку Трофиму Кравченко, сгинувшему в застенках во время коллективизации

I

«Горячее нынче лето!» — подумал иеромонах Анатолий, вылезая из прохладного салона двухэтажного междугородного автобуса на летний зной.

И действительно, жаркий южный ветер охватил его со всех сторон, заставив мгновенно вспотеть под когда-то аспидно-черной, а теперь выгоревшей на солнце рясой.

Чтобы окончательно не «свариться», отец Анатолий, в миру подполковник спецназа Казаков, быстро переместился с автобусной стоянки в прохладу зеленого павильона «Татнефть». И принялся изучать меню придорожного кафе, расположенного в этом пластмассово-стеклянном оазисе.

Он выбрал из стоящего на прилавке разнообразия блюд постное — без мяса и рыбы — попросил «хозяйку» добавить к толченой картошке побольше томатной подливки.

Через пару минут, присев за узенький столик и сняв черный монашеский клобук с головы, пробормотал про себя слова молитвы и начал неторопливо поглощать холодный гарнир…

По ходу дела брат Анатолий вспомнил архиерееву присказку: «Монах — он как кот. У него ничего нет. Но он всем доволен!» — и усмехнулся. Потому что вчера, когда его вызвали на архиерейское подворье, эта присказка показалась ему абсолютно неуместной и даже оскорбительной.

А дело было в том, что владыка, даже не поинтересовавшись его здоровьем и мнением, прямо по-армейски озадачил:

— У нас в станице Новосоветской неожиданно образовалась проблема. У тамошнего настоятеля обнаружили рак простаты. Ему надо ложиться на операцию. А заменить его пока некем. Ты, отец Анатолий, человек опытный. Поезжай в станицу, прими на время храм. Послужи. А там посмотрим!

Велено — сделано.

Ранним утречком, упаковав все свои нехитрые пожитки в небольшой черный чемодан на колесиках, он на монастырской «машине-хозяйке», предназначенной для деловых поездок, отправился в путь.

На ближайшей автостанции пересел в междугородный автобус. А теперь, так сказать, позавтракав, чем Бог послал, решал проблему, как на перекладных добраться отсюда, с трассы «Дон», до указанной станицы.

«До Вешек тут километров сто. И оттуда двадцать пять — тридцать. Итого сто тридцать. Может, автостопом? Авось с Божьей помощью образуется попутная оказия. Придется, конечно, поговорить с охранниками и заправщиками. Они наверняка знают местных, тех, кто туда ездит. Может, подвернется что… Грузовик или автобус…»

Он предается этим мыслям. И просит Бога о помощи. Прикрыв глаза, обращается к нему с простыми, обыкновенными словами (такие лучше доходят).

Открыв через минуту глаза, видит, что сидящая напротив красивая молоденькая парочка о чем-то шепчется, исподволь поглядывая на него и проявляя к его персоне явный интерес.

Когда парень, сидевший к нему спиною, в очередной раз оглянулся, отец Анатолий внимательно посмотрел ему в глаза и слегка улыбнулся.

Парень отвернулся. А вот девчонка, которая сидела напротив, ответила улыбкой на улыбку.

«Контакт — есть контакт», — сказал Анатолий себе, еще до конца не понимая, зачем дана ему эта встреча.

Не успел он обдумать такое обстоятельство, как парень поднялся во весь свой немаленький рост, повернулся и через весь зальчик двинулся к нему.

Пока он шел расслабленной и, можно сказать, чуть неуверенной походкой, отец Анатолий охватил его цепким взглядом бывшего спецназовца и нынешнего монаха.

Спецназовец отметил высокий рост — наверное, метр восемьдесят пять — девяносто. Широкие покатые плечи, тонкий стан. Хорошо развитые мышцы на ногах. Явный спортивный тип.

А вот иеромонах Анатолий увидел юное лицо, наивное, молодое, показывающее, что парень телом уже мужчина, а душой — мальчишка.

Лицо правильное. Уши округлые. И главное украшение — волосы. Густые, чуть кучерявые и как будто пенятся на голове, спускаясь на левую сторону казачьим чубом.

Одет он был, как все в такую жару — в красные широченные шорты и черную майку с изображением греческого шлема на груди. Майка нарочито грубая, с огромным вырезом, чтобы подчеркнуть высокую мускулистую шею. На ткани еще более темными плотными нитками было вышито стилизованное «MOAQN ЛАВЕ», а чуть ниже «THIS IS SPARTA», намекая на крылатый ответ спартанского царя Леонида персам на их требование сдать оружие, мол «Приди и возьми».

От этой фигуры веяло здоровьем, силой и юностью.

Казаков привык к облику современной молодежи: или тощий, как «глиста», или толстенький, как «кабанчик» — частенько с пивным пузиком!

А тут — такой типаж! Чем-то похож на его поколение в юности. Прямо… спартанец какой-то.

Хлопец подошел к его столику и, явно смущаясь, обратился:

— Святой отец! Можно вас спросить?

На что Казаков сказал вежливо:

— Да вы присаживайтесь!

И добавил:

— Я не святой!

Хлопец присел, совсем смущенный, не зная, видимо, как продолжить. Анатолий постарался, помог ему, назвав себя:

— Обращайтесь ко мне «отец Анатолий»! А вас как зовут?

— Меня зовут Роман Ефремов!

— Ну вот, Роман, что вы хотели спросить?

— У нас с девушкой, — он кивнул чубатой головой в сторону оставшейся за столом девушки, — есть один важный вопрос.

— Пожалуйста!

— Отец Анатолий! Вы могли бы нам подсказать, кто бы мог нас обвенчать?

Казаков слегка озадачился, но все-таки ответил:

— В любой церкви любой батюшка вас с удовольствием сочетает церковным браком! Обратитесь в любую церковь!

Парень помялся немного. Но, видимо, решился:

— Нам надо быстро! А там спрашивают в первую очередь: «Зарегистрирован ли ваш брак в загсе?» Требуют свидетельство. А мы только сегодня ездили в Миллерово, чтобы подать заявление. Они нам ответили, что у них очередь. И они могут нас зарегистрировать только через два месяца.

Казаков много чего видел в этой жизни — и на войне, и в миру. Но такой вот странный разговор в придорожной кафешке вел впервые. И ему стало интересно.

— Ну и зарегистрируют! А потом пойдете в церковь. Обвенчаетесь. Разве это срок — два месяца? Проверите чувства.

Парень опять замялся — по лицу было видно. То ли говорить, то ли нет? Но, видимо, решился и сказал:

— Нам надо сейчас. У нас обстоятельства, которые не ждут!

Теперь Казаков сообразил.

Но чем он мог им помочь? Разве что сказать о том, что дело их молодое, горячее, торопливое. И оно уже сделано.

Но он понимал, что в данной ситуации этого говорить не надо. А надо было просто, может быть, как-то обнадежить. И, вздыхая, он произнес:

— Можно подумать, если уже такие сложились обстоятельства… — и этими словами как бы слегка поощрил своего визави.

Тот понял по-своему и сказал:

— Вы не сомневайтесь! Мы заплатим! — И, не дождавшись ответа, обернулся к девчонке, кивнул ей чубатой головой:

— Иди сюда!

«Ну, вот и я в заговоре! — усмехнулся про себя Казаков. — Опять ввязываюсь не в свое дело! Старый я дурень!»

Девушка поднялась из-за стола и направилась к ним. Теперь он смог разглядеть и ее, подругу «спартанца», которая была его полной противоположностью.

Небольшого росточка. Густые, черные волосы окаймляли белое лицо абсолютно восточного типа. Нос с едва заметной горбинкой. Тоненькие брови над глазами с восточным разрезом. И полненькая. Маленькие ножки в шортах слегка косолапили на ходу.

Она улыбнулась, и показались белые зубки — слева и справа с клычками.

Казаков подумал: «Армянка, что ли? Может быть, в этом и есть проблема? Малые народы не любят выдавать своих дочек замуж за чужих. И хотя русские с армянами — народы вроде комплиментарные, но…»

Роман представил ему свою подругу:

— Дарья Водолазова!

«Значит, русская. Скорее всего казачка. У казаков столько разных кровей намешано, что бывает иногда вот так вот. Выскакивает ребенок такой вот. Русский. Но похожий на кого-то из предков.

Дарья! Даша! Похожая на маленького косолапого медвежонка.

Однако что-то в ней есть такое. Как сейчас называют, особое, сексапильное, что и привлекает мужиков больше, чем какая-нибудь небесная голубоглазая красота. Н-да!»

Присела. Поздоровалась.

Дарья — она-то явно была бойчее, современнее хлопца-«спартанца» — и посему сразу взяла быка за рога.

— Мы хотим пожениться!

— К чему такая спешка? — так же прямо спросил Казаков.

— У меня сложные отношения с родителями. Они у меня строгие, воцерковленные. И я… я, — она подыскивала подходящее слово и остановилась на самом простом, — я залетела…

Казаков кивнул и внимательно вгляделся в молодое лицо. «Не врет ли? Женщины — народ хитрый! Чтобы подцепить такого парня, могут пойти и на обман». Но, судя по тому, как она слегка покраснела при своих отчаянно-смелых словах, определил: «Похоже, не врет».

Дальше этот странный разговор в придорожном кафе перешёл в практическую плоскость. Казаков пояснил, что по церковным канонам не принято, чтобы венчали без регистрации в загсе. На что теперь уже парочка дружно, хором в унисон возразила:

— Мы же уже подали заявление! — и в подтверждение своих слов показали ему документ. Красивое белое приглашение в загс с оттисненными на открытке двумя кольцами и букетом цветов.

Казаков взял его в руки и внимательно прочитал: «Уважаемые Ефремов Роман Михайлович и Водолазова Дарья Петровна, регистрация вашего брака назначена на… Время прибытия во Дворец бракосочетания 09 часов 35 минут». И подпись. С печатью.

Документ показался Казакову убедительным.

Но он еще колебался.

— А вы вообще-то совершеннолетние?

— Мне двадцать два! — выпалил Роман.

— Восемнадцать позавчера исполнилось! — добавила Дарья.

Тут Казаков сам смутился, потому что вопрос выглядел глуповато. Не были бы совершеннолетними, их заявку в загсе бы не приняли.

— Мы потому к вам и обратились, что вы в этих краях человек неизвестный. Проезжий — приехали и уехали. А нам важно, чтобы до регистрации, а может, и после какое-то время, брак наш сохранялся в тайне.

На его вопрос: «Отчего же?» — пояснили просто:

— Могут быть возражения.

Было еще одно совсем небольшое «но». Которое он и озвучил:

— Ребята! Все хорошо вы придумали. Кроме одного. Может, мы вообще в разные стороны едем? Вам-то куда? Мне вот надо съехать с трассы. И двигаться в сторону станицы Новосоветской. Туда зовет меня послушание, наложенное епископом. А вам-то куда? Вы случаем не в Воронеж едете?

Тут парочка изумленно переглянулась. Девчонка ойкнула. А парень сказал:

— Ну, дела-а! — протяжно так сказал. И добавил: — Ни фига себе!

Дарья тут же объяснила:

— А мы тоже едем в Новосоветскую.

Теперь пришла очередь изумиться Казакову. И он пробормотал про себя:

— Да, это, видно, Божий промысел!

И уже с этой секунды больше не сомневался. Он знал, что в мире никаких случайностей не бывает. А если они кажутся нам таковыми, то это говорит только о том, что это проявление другой закономерности, о которой мы просто не знаем.

Все трое, по-разному потрясенные этим совпадением, засобирались в дорогу.

Ребята ехали на своей машине, так что в один миг отец Анатолий обрел не только духовных чад, но и транспортное средство и попутчиков.

Они дружно погрузились в видавший виды «джип-широкий», на котором парочка ехала из Миллерова.

Наглухо закупорили окна. И уже через несколько минут мощный кондиционер превратил салон из парной в холодный погреб.

Двигались сначала по трассе «Дон». А потом свернули на сложной развилке на дорогу, ведущую в Вешенскую.

Трасса сначала стрелой рассекала бескрайнюю степь. А потом начала причудливо петлять и на некоторых участках круто заворачивать.

«Как бык поссал!» — вспомнил отец Анатолий еще детское определение таких поворотов.

И разговор в салоне шел такой же петляющий и причудливый, какой случается, когда люди не знают друг друга и как бы нащупывают нейтральную почву, чтобы ненароком никого не обидеть.

— Бедная в этих краях земля! — вздыхая, заметил отец Анатолий. — На севере, в Воронежской области, там черноземы. Южнее — Ростов, Краснодар — там тоже земля богатая. А здесь, на Верхнем Дону, сплошь супесь.

И, разглядывая ряды порыжевших крыш попадающихся по обочинам хуторов и станиц, продолжил:

— Оттого и народ бедновато живет. Богатство — оно от земли идет… — И подумав, добавил: — И от труда.

Но, судя по всему, молодежь восприняла его сентенцию достаточно скептически. Потому что Роман, который расслабленно, как поводья, держал двумя пальцами баранку и сидел, будто в седле, заметил:

— В наше время самые богатые люди — айтишники, программисты да те, кто нефтью торгует.

На что, собственно, отцу Анатолию возразить было нечего.

Заметив лежащий в нише перед лобовым стеклом календарик, изображающий связку разноцветных каратистских поясов, завязанных замысловатым узлом, Анатолий пригляделся и прочитал надпись над картинкой: «Федерация традиционного карате “Фудокай”».

— А что значит «Фудокай»?!

— В переводе с японского — «стабильное, прочное общество»! — ответил «спартанец».

— И вы в этой федерации состоите? — заинтересовался бывший спецназовец, сидевший внутри иеромонаха.

— Он работает в ней тренером! — с гордостью вклинилась в мужской разговор Дарья.

— Очень интересно! — заметил Казаков, вспоминая свое прошлое и уроки «психологического карате» Дейла Карнеги, который советовал «вести разговоры о том, что интересует вашего собеседника». И поэтому добавил наугад:

— И большая федерация?

Тут уж он, как говорится, попал в точку. Потому что Роман начал обстоятельно и подробно рассказывать историю эволюции единоборств в новой России, историю своей родной федерации.

Из его рассказа отцу Анатолию открылось, что больше двадцати лет тому назад группа энтузиастов, в число которых вошли любители восточных боевых единоборств, каратисты-самоучки, бывшие спецназовцы и тренеры, объединились в федерацию.

А потом нашли человека, который стал помогать. И словом, и делом. Образовалась дружная компания. И дело пошло на лад.

Постепенно эта, так сказать, самодельно-самопальная федерация набрала силу и вес. И превратилась в сильнейшую в Центральной России.

Роман пятнадцать лет назад пришел тренироваться в полуподпольную секцию, а теперь, окончив институт физической культуры, вернулся в признанную государством федерацию.

Казаков, который и сам прошел когда-то большой путь по изучению единоборств в спецназе КГБ, квалифицированно и с удовольствием поддерживал разговор с молодым спортивным профессионалом. Сравнивал тхэквондо и карате, рассуждал о перспективах этого спорта как олимпийского вида.

Так, под разговоры о кобудо и сито-рю — дисциплинах, в которых соревнуются нынешние молодые «гении единоборств», они мчались по раскинувшейся вокруг казачьей стране. С ее хуторами и станицами, приткнувшимися к великой вольной реке — Тихому Дону.

* * *

О казачестве Казаков знал с детства. А в этом детстве было много чего. Дедушка — истовый родовой казак. Папаша — напивавшийся до беспамятства и бегавший со старой шашкой по двору с криками: «Я казак! Искрошу всех в капусту!» И искал их с матерью, прятавшихся в огороде. И крошил там шашкой круглые, скрипучие кочаны.

Потом он столкнулся с «родственниками-казаками» на чеченской войне. Там они признали его своим.

А он уехал в Казахстан. И оттуда ушел в церковь.

Но если ты казак по крови и духу, то судьбу не обманешь. И она привела его в Крым в его минуты роковые.

Тогда он стоял с казаками и спецназовцами на Чонгаре. Ездил по военным городкам украинцев. Истово призывал не допустить братского кровопролития.

И разгоряченные люди видели его, изможденного после многомесячного поста на Афоне. Он вставал между ними в черной рясе, с белой бородой и серебряным крестом в поднятой руке. А они смотрели в его горящие огнем очи и умолкали. Расходились в разные стороны.

Но, как говорится, было, да прошло. Казаки вернулись из Крыма по своим куреням. А он, иеромонах Анатолий, обогащенный еще и этим опытом, вернулся в монастырь, чтобы продолжить свой молитвенный подвиг.

Но не ложилось ему в монастыре. Не ко двору он пришелся. Показался братии слишком уж умным, а может, и слишком гордым. Ведь как ни пытался он выглядеть как все — тихим, простым, сирым и убогим, а не получалось. То ли казачья кровь его еще играла. То ли не выработалось смирение.

Спокойная, пожилая братия от души радовалась своему такому вот тихому житию и не забывала талдычить, что жизнь в монастыре — это рай.

А ему было скучно.

Ну и чуть что — «наушники» нашептывали игумену про него: «Оскоромился! Не то поел во время поста! Не так глядел во время службы на красивую прихожанку!»

А у него такое ощущение было от монастырских людей, как у Гулливера, вернувшегося домой из страны великанов. Все вокруг — маленькие. Лилипуты.

Ему бы в схиму постричься да засесть на старости лет в келье. Поучать братию и прихожан, как жить на свете. А он все рвется на свободу.

Так что с благословения владыки стал служить в церквях.

И вот теперь его волею оказался в этих краях.

II

«А дорога серою лентою вьется». И постепенно приближает их к Вешенской. Казаков вглядывается в мелькающие заборы, улицы и сравнивает эти места с Кубанью, где побывал недавно:

— На Кубани улицы станиц выстроены аккуратно. Одна за другою. В ряд. И называют их линиями. А здесь строились, похоже, как Бог на душу положит!

— Это потому, что там казаки селились организованно, полками. Остановится сотня на отведенном ей месте. И по команде, по плану начинает строиться на земле. А сюда, на Дон, люди приходили вольные. И жили на хуторах, кому как нравится… — пояснила Дарья.

— И откуда мы все знаем? — шутливо поинтересовался иеромонах.

— А я учусь в институте культуры! — гордо ответила девчонка.

— Так вы не местные? — удивился отец Анатолий.

На что из-за руля ответил Роман:

— Не совсем: я приехал сюда, в станицу, к дяде, Ивану Петровичу. Мы Ефремовы. Он уроженец этих мест. Но с детства тут не был. А потом, в девяностые годы, чего-то его потянуло сюда. На родину предков. Он построил усадьбу. И теперь живет наездами. Ну вот и я на каникулы приезжаю. Мы и встретились с Дарьей, — добавил «спартанец», чуть тряхнув чубатой головой…

— А мы, можно сказать, местные. У нас тут курень всегда стоял. И кто-нибудь жил из родных. Вот дед сейчас здесь живет. Я тоже сюда всегда из города на каникулы приезжаю, — сказала Дарья… — Мой дедушка — казачий генерал, — добавила она, и в ее голосе послышалась гордость за свою семью.

Отец Анатолий привычно уловил в ее правильной речи южнорусское гэканье.

Потянулись мимо улицы Вешенской. Отец Анатолий, который молча смотрел на пролетающие заборы, думал, продолжая сравнивать Кубань и Дон: «Тамошние казаки — выходцы с Украины, бывшие запорожцы, переселенные Екатериной Второй, сохранили свой обычай. Обустройство на новом месте начинают с того, что сажают сад, деревья. А в России первое, что делают, — ставят забор. С чем это связано? С менталитетом, наверное!»

Пролетели райцентр. И дорога потянулась среди сосновых посадок.

— А ведь сосны по идее тут расти не должны? — полувопросительно — полуутвердительно заметил Казаков. — Это ж степь. Сплошной песок и суховеи…

— Этот лес сосновый — насадной. Их во времена Союза рассаживали. Шолохов это дело предложил и добился такой программы…

— Вот оно как?! — удивился отец Анатолий. — Стало быть, руку приложил…

Все рано или поздно кончается. Кончился и асфальт, да так неожиданно. Километра за два до Новосоветской вместо твердого покрытия пошла гравийная насыпь, на которой «джип-широкий» загремел подвеской, зарычал, как козелок…

Чтобы не гробить подвеску, Роман съехал на обочину в песчаную колею, протоптанную такими же бедолагами-автомобилистами. Дальше они плыли в клубах мельчайшей пыли мимо обнесенного оградой большого кладбища. На него, судя по размерам, и переселилось в советское время население этой когда-то богатой и хлебосольной станицы. Впрочем, это произошло не только здесь, а по всей Руси великой, которая много лет назад называлась Советским Союзом.

На подъезде к Новосоветской они увидели сиротливо стоящие посреди песчаной степи брошенные курени. Разломанные остатки заборов, проваленные крыши, торчащие деревянные остовы домов и покосившиеся останки хозяйственных построек говорили о многолетнем отсутствии хозяйской руки.

Совсем не таким представлял он себе новое поприще, куда забросила его судьба. Для Новосоветской, похоже, советская власть оказалась злой мачехой. И станица ужалась и высохла, как шагреневая кожа в романе французского писателя.

Грустная картина запустения и разрухи немного менялась по мере того, как они продвигались к центру. Тут все еще стоял, как могучий дуб среди чахлого леса, большой и красивый храм — свидетель другой, бурлившей когда-то жизни.

Отец Анатолий знал, что строительство храмов в Российской империи было строго регламентировано и размер их зависел от количества жителей того или иного поселения. Оценив размеры здания, он прикинул про себя: «Не меньше тысячи жителей здесь было». А вслух спросил:

— А сколько теперь осталось казаков?

— Ну, человек сто, наверное!

— Н-да! Как говорится, остались от козлика рожки да ножки. — И добавил советскую речевку: «Прошла зима, настало лето — спасибо партии за это!»

Наконец появилась целая живая улица. И они покатили по ней в поисках нужного дома. Остановились у высокого забора с воротами.

Отец Анатолий попрощался с молодыми и вылез из прохладного салона на летний зной. Туда, где солнце все еще жарило, а небо было огненно-голубым.

Джип уехал. А он остался один посреди улицы. Но ненадолго. Дверь рядом с воротами приоткрылась. И в ее проеме показалась худая высокая фигура в длинной выгоревшей рясе, из-под которой выглядывали ноги в резиновых домашних тапочках. Портрет типичного сельского священника довершали седая борода и длинные волосы, собранные сзади в хвостик.

Увидев новоприбывшего, он улыбнулся, показав редкие (двух нижних не было), съеденные за жизнь зубы, и представился:

— Отец Петр.

Два седоголовых бородатых человека обнялись и трижды по-братски облобызались.

— Наконец-то! Я уже заждался весточки от владыки! — проговорил священник, приглашая Казакова в дом. Но тот слегка заупрямился. И предложил другой план.

— Давай, отец Петр сразу в храм пойдем! Время-то дорого. И тебе и мне!

— Ну, в храм так в храм! — ответил тот. И Казаков, почувствовав в его голосе почти облегчение, подумал: «Видимо, ему сейчас не до церемоний. Болезнь торопит».

И, не заходя в ворота, они по тропинке двинулись к белой, словно повисшей в безоблачном синем небе, громаде храма.

В отличие от станицы, собор выглядел в общем и целом неплохо. Похоже, что жизнь здесь не затухала. У ворот возились двое деловых мужичков. Строили крытую деревянную беседку. Рядом с нею отец Анатолий обнаружил медный кран. Он открыл его и наконец-то напился вкуснющей, ледяной подземной воды. И не только напился, но и освежился, помыв горящее лицо и руки.

Отец Петр тем временем рассказывал:

— Недавно с Божьей помощью пробурили скважину. И теперь, когда есть воды вдоволь, будем закладывать новый сад.

«Человек всегда живет надеждой!» — подумал отец Анатолий. И сказал:

— На все Его воля!

На церковной паперти их ждал пономарь — низкорослый крепенький мужичок по имени Прохор, с клочковатой бородкой и легкой улыбкой на устах.

Они поручкались, и Прохор, гремя связкой ключей, открыл двери.

— Храм наш освящен в честь Николая Угодника. И построен на пожертвования казачества и купечества сразу после восемьсот двенадцатого года. Храм перворазрядный, большой, — пояснил он.

— Снаружи-то кажется больше, — с сомнением заметил иеромонах.

— Ах ты, господи, батюшка! — всплеснул руками Петр. — Я-то не сказал. Он у нас разделен на две части перегородкой. Здесь служим. А там, за иконостасом, во второй половине идет ремонт.

Они прошлись по храму. Затем поднялись на колокольню. Там отец Петр показал новехонькие, отлитые в Воронеже, колокола.

Иеромонах осмотрел их. А потом стал любоваться окрестностями. Глянул — и душа обмерла. От красоты.

Справа от станицы величественно, плавно — другого слова и не придумаешь, сгибаясь дугой, нес свои воды батюшка Дон. Вдоль берегов он порос густым зеленым подлеском. На той стороне — песчаная полоса пляжей, на которой виднелись катерки, моторные лодки и фигурки купающихся людей.

По Дону, делая крутую волну, шел белый катер.

На этой стороне — крыши станичных домов. Садики, огороды, бочки с водой для полива.

А батюшка Петр, слегка шепелявя из-за нехватки передних зубов, дальше рассказывал о здешней жизни:

— Народу-то горшть! Всего, может, и наберется в станице человек с сотню. Да и то пенсионеры. Работы-то нет! Но в последнее время все начало меняться. Стали тут на берегу Дона селиться богатые люди. Строить свои курени. Вон там, возле кладбища, видишь, такой забор из камня и обсаженный деревьями большой участок? Это Ефремовы.

— Это тот, который решил вернуться?

— Ну, да, он самый! Купил землю. Построился. И у себя прямо на участке создал музей.

— Музей? — удивился отец Анатолий.

— Ну, да, музей. Музей казачьего сопротивления большевикам.

— Понятно! — сказал отец Анатолий, хотя на самом деле, конечно, ничего ему понятно не было. Но его внимание привлекло уже другое огромное подворье. Курень не курень, а целая усадьба, похожая на поместье.

Отец Петр повёл сухой рукой:

— Там мой! А рядом живет брат моей жены. А вот этот, — указал он на то большое подворье, которое привлекло взгляд Казакова, — этот важного человека, Водолазова.

Помолчал. Но не дождался реакции гостя, высказался:

— В советское время выбился в директора совхоза-миллионера. А когда все пошло наперекосяк, то совхозное имущество как-то так удачно прихватизировал. Стал на его полях агрофермером. Выкупил землю у своих же колхозников. Да и одновременно подался в казаки. Не совсем в простые казаки, а в атаманы. Рос быстро. Был одно время заместителем губернатора. А теперь, вишь, казачий генерал. Гусь краснолапчатый, — намекая на генеральские лампасы, заметил отец Петр. — Ну и нас не обижает, помогает.

— То есть из красных директоров-безбожников — сразу в атаманы и церковные благотворители — так, что ли?

— Неисповедимы пути Господни! — заметил на это отец Петр.

— Не судите да не судимы будете! — в тон ему продолжил Казаков. А сам вспомнил про своих юных попутчиков. Вот так родня у них обоих оказалась…

В общем, покалякали еще о том о сем. Посетовали вместе, что в станице из всех предприятий осталась только какая-то контора местного лесничества, спустились с колокольни и вышли из храма во двор.

Отец Анатолий спросил погрустневшего Петра о его болезни:

— И что теперь? Операция?

— Теперь срочная операция — так сказала мне женщина, доктор медицинских наук, которая меня обследовала.

— И что, это такое неизбежное дело у всех пожилых мужиков? — спросил глубоко заинтересованный таким раскладом иеромонах, который тоже приблизился вплотную к этому опасному для мужчин возрасту.

— Да, докторша эта мне прямо сказала, — отец Петр приостановился, видимо, подыскивая подходящие слова. А потом рубанул открытым текстом: — «Трахаться, говорит, надо как следует. Тогда все будет в порядке». Я ей объясняю, что, мол, то пост, то матушка препятствует, а она как рявкнет: «Вот теперь доцеремонился! Надо было хватать ее и валить на кровать!..» Да-с! Так вот. Женщины — они умеют выразиться, — смущенно добавил он.

Отец Анатолий тоже крякнул рассудительно:

— Да! Они могут!

И разговор опять вернулся в старое церковное русло.

Еще постояли, потоптались во дворе. И батюшка передал ему ключи от храма:

— Вверяю!

— Надеюсь, ненадолго! — заметил его волнение отец Анатолий. — Скоро вернешься к месту службы.

— На все Божья воля! — тихо сказал в свою очередь отец Петр. И спохватился:

— Что ж я такой бестолковый человек? Ключи отдаю, а к месту не определил. Поселю я тебя в одном пустующем курене. Тут недавно хозяйка его скончалась, царствие ей небесное. Оставила хозяйство на мое попечение с условием, ежели в течение года не объявится ее непутевый сын, уехавший на Дальний Восток, курень продать, а деньги направить на благоукрашение храма. Так что ждем, присматриваем. Вот туда я тебя и определю на жительство.

«Монах — он как кот. У него ничего нет, но он счастлив».

— Туда так туда! — сказал отец Анатолий, ожидая, пока Петр кликнет своего пономаря.

Через некоторое время тот снова явился, и отец Петр распорядился отвести отца Анатолия к месту. А сам, смущаясь, произнес:

— Вы уж извините, что все так спехом. Меня давно ждут в клинике. Я еще на той неделе должен был лечь! Все ждал замену. Поэтому я уж поеду. Прости, Бога ради, за такое негостеприимство. Бог даст — свидимся! Тогда уж…

А Анатолий и не обижался. Он понимал, что в таком вот состоянии, ожидая вердикта врачей, как приговора, человеку не до исполнения долга гостеприимства в виде торжественных трапез да разного рода церемоний. Ему надо готовиться к своей судьбе.

Пономарь Прохор, охотно болтая о станичных новостях, повел его в сторону Дона. Здесь, недалеко от берега, стоял оставшийся с каких-то еще дореволюционных времен типичный казачий курень со всеми соответствующими, но уже нежилыми пристройками. Небольшая хата, крытая по-старинному плотным, похоже, еще свежим камышом, с закрытыми наглухо ставнями. Во дворе летняя кухня с навесом, летняя печка, на которой и готовили, чтобы не топить в доме (иначе от жары с ума сойдешь). Здесь, судя по всему, завтракали, обедали и ужинали. Скотный баз с покосившимися воротами. Погреб с ледником, где хранили картошку, овощи, фрукты.

«Бывает же такое. Сохранит Господь такой вот чудо-юдо двор!» — думал Казаков.

Во дворе росли простые полевые цветы, плодовые деревья.

— Матушка ухаживает! — объяснил пономарь эту оставшуюся роскошь.

По скрипучим ступенькам они прошли в дом. Небольшая простая горница. В углу комод. У стенки старинная металлическая кровать с пружинной сеткой. На ней покрывало. И горка подушек в белых вышитых наволочках. В середине стол. Около него бог весть как попавшее сюда плетеное кресло. И старинный допотопный телевизор на тумбочке. Экран закрывала цветастая салфетка.

Похоже, тут ничего не менялось полсотни лет. Только добавлялись какие-то новые вещи взамен устаревших и вышедших из строя.

На стенах висели черно-белые фотографии. Лихие чубатые казаки опираются на сабли. Казачки, одетые по моде тех далеких лет. Дети с вытаращенными глазами, чумазые, но довольные.

— Ну, вы пока располагайтесь, отец Анатолий! — сказал Прохор. — А я пойду распоряжусь.

Ну, что ему было сказать по этому поводу? Он и начал располагаться.

Поставил свой чемоданчик в угол и, стащив с себя подрясник, прилег на кровать. И только сейчас почувствовал, как страшно устал от дороги, от жаркого дня. И, наверное, от всей своей кажущейся ему сейчас такой долгой-долгой жизни.

Он как-то незаметно придремал. И проснулся от того, что хлопнула входная дверь. Это опять на пороге комнаты явился Прохор. Он принес обед в кастрюльках:

— Матушка Улита прислала! — сообщил пономарь о происхождении еды. И, не спрашивая ничего, принялся расставлять на столе тарелки и кастрюльки. — Батюшка Петр наказал ей кормить вас. Пока он не вернется из госпиталя.

Ну, что ж, отец Анатолий — человек, уже привыкший к милости Божией. Он предложил присесть и откушать, чем Бог послал, и пономарю. Но тот отказался, сказав, что уже пообедал. Так что огурцы, помидоры, толченую картошку с котлетой он съел сам.

Потом снова прилег. И задумался. Вспомнил свое обещание молодым. И крякнул:

— Эх ты ж!

Прохор, собиравший посуду в узелок, чтобы отнести по назначению, обеспокоился:

— Что-то не так?

— Да это я о своем, о девичьем.

Действительно, не объяснять же, что он обещал обвенчать молодых. И рассчитывал в этом деле на отца Петра. Потому что в нашей церкви не принято, чтобы монахи венчали. Они ведь дают обет. А, стало быть, сами к таинству брака не причастны. А тут такая незадача. Петр отбыл.

Хотя в особых случаях, при отсутствии батюшки, венчать и им не возбраняется. Значит все-таки придется самому…

III

С утра пораньше пономарь Прохор, обмахнувшись для порядка несколько раз щепотью, принялся трезвонить в колокола, собирая народ на богослужение. Мелодичный колокольный звон волнами наплывал на окрестности, глох в сосновых рощах, отражался от окон куреней, тонул в темных водах реки.

Звонил он долго. Но народ, видимо, занятый своими земными делами, в храм идти не торопился.

Отец Анатолий, стоявший в ожидании народных масс на паперти в полном облачении, так никого и не дождался.

Спустившийся со звонницы пономарь на это сокрушенно заметил:

— Звони не звони! Кроме матушки Улиты никто не придет!

Видимо, он знал, что говорит. Потому что действительно через какое-то время на дороге показалась одинокая фигура женщины, одетой «по-церковному» — в длинную юбку до пят, кофточку с закрытыми плечами и белый, плотно завязанный у подбородка платок.

Отец Петр тощ и высох, как былинка, а матушка Улита — полная, дебелая женщина с оплывшими, видимо, когда-то в молодости соблазнительными формами.

— Благословите, батюшка! — привычно сказала она отцу Анатолию, посмотрев на него через очки внимательными любопытствующими глазами.

А благословившись, спросила заботливо:

— Как спалось на новом месте?

Отец Анатолий поблагодарил ее за хлеб насущный. И, взойдя в храм, начал литургию.

Службу вел обстоятельно. Все делал как положено. И в результате взмокший от такого рвения пономарь Прохор после окончания богослужения даже спросил его с некоторой долей укоризны и недоумения: что ж, мол, так стараться, напрягаться, когда в храме всего один человек? Можно было бы и сократить службу раза в три.

На что отец Анатолий ему сурово ответствовал:

— А я не для людей служу, а для Бога!

В общем, как говорится, первый блин вышел блином.

После службы, когда летнее солнце уже вошло в свои права и принялось жарить и парить все живое на земле, отец Анатолий переоделся в своем курене и в сопровождении Прохора направился на берег Дона. Захотелось освежиться после трудов праведных.

Прошли мимо нескольких осевших, покосившихся куреней. У забора одного из них он заметил теплую компанию, которая «по древнему обычаю» разливала по стаканам чихирь.

Компания окликнула Прохора. Но тот досадливо отмахнулся и, показав глазами на начальство, прошествовал следом за Казаковым.

На берегу оказался вполне себе приличный песчаный пляжик. На нем, уткнувшись носами в окружающие кусты и притулившись в тенечке, уже стояла пара-тройка машин. Тут же был и вчерашний «джип-широкий», на котором отец Анатолий был доставлен в здешние края. У машины на надувном матрасике лежали его вчерашние попутчики, Роман и Дарья.

Отец Анатолий выбрал местечко подальше от народа. Разделся.

Прохор, который, похоже, купаться не собирался, присел на бережку рядом и восхищенно смотрел на Казакова. Годы, посты и скромное монашеское питание очень-очень сильно подсушили мускулистую фигуру бывшего подполковника спецназа. Так что весь он был похож на свитую из жил и мышц статую.

Когда Казаков с разбегу ринулся в воду, Прохор пробормотал вслед:

— И как его бабы упустили?

А Казаков, быстро-быстро работая руками, поплыл, ощущая всем телом мощь и движение массы воды.

Отплыв подальше от берега, перевернулся на спину и сделал несколько гребков. А потом, чувствуя невероятную радость от этой воды, солнца, легкого ветерка, принялся резвиться.

Он то вспархивал бабочкой-баттерфляем, то носился кролем, то лягушкой вытягивался на волне.

Понежился в воде под ласковыми лучами солнца, а потом нырнул глубоко-глубоко.

Вынырнул он недалеко от песчаного пляжика. Поднялся, пошел к берегу. И только тут заметил, что на берегу ситуация изменилась. Рядом с его вещами стояла новая иномарка. «Лендровер».

Казакова возмутила бесцеремонность водителя, который бросил машину, чуть не наехав на его одежду.

А где же его верный спутник? Прохор Зыков?

Но оказалось, что его пономарь был задействован в другой сцене.

Судя по всему, на пляже шли разборки. Двое вновь приехавших молодых людей — один бритый наголо, второй, наоборот, длинноволосый — вступили в конфликт с его подопечными, Романом и Дарьей.

Четверка выясняла отношения. А Прохор стоял рядом.

Казаков вышел из воды, пошел к своей одежде, прислушиваясь к громкому разговору:

— Я тебе сказал, чтобы ты с ним не гуляла! Не то тебе плохо будет! — орал бритый налысо молодчик с синими наколками на ногах. — А ты не рыпайся! — завопил он на Романа, который попытался что-то возразить. И снова Дарье:

— Иди домой! Там поговорим!

Второй, длинноволосый, «весь в заклепках» (Казаков определил его как «блатного крестьянина») стоял рядом и молчал.

Похоже, это был грандиозный семейный скандал, поэтому, памятуя народную мудрость, что-то вроде «муж и жена — одна сатана» и имея большой жизненный опыт, Казаков подобрал свои вещи и принялся одеваться. Чтобы убраться подобру-поздорову.

Но тут ситуация начала разворачиваться совершенно в другую сторону. В диалог вступила Дарья (женщина всегда находит у мужчины самое слабое место):

— Я уже взрослая! И сама решаю, с кем мне гулять и общаться! — смело и резко заявила она, как настоящая казачка. — А ты здесь, Колька, не выступай! Сам нормальной бабы не можешь найти… Да тебе нормальные и не дадут…

Тут поднялся настоящий дым коромыслом. Лысый мажор Колька покраснел как рак. Схватил ее левой рукой за руку, а правой размахнулся, чтобы дать ей леща.

Но не получилось. Дарья стала вырываться, завопила, зашипела, как кошка. В дело вмешался Роман. Коротким мгновенным тычком в челюсть он свалил мажора на песок.

Но тот лежал недолго. Буквально через мгновение он вскочил, как ванька-встанька, оттолкнул бросившегося на помощь носатого-длинноволосого. И с криком: «Я тебе, сука, покажу!» — ринулся к машине. Хлопнул дверцей. И буквально через секунду подлетел к парочке с большим черным пистолетом в руке:

— Я вас, суки, порешу! Козла твоего прихлопну…

Те с бледными лицами попятились.

Хлопнул выстрел.

Казаков и сам толком не понял, как оказался рядом. Действовал на автомате.

Он подскочил к Кольке. Несколько резких движений — и оружие мажора оказалось у него в руках.

Уже потом, анализируя произошедшее, Казаков понял, что сработал рефлекс. Тысячи раз он повторял это упражнение на тренировках, когда служил в спецназе. Тысячи раз показывал его курсантам казахской «Альфы». Вот и сейчас — получилось. Как говорится, мастерство не пропьешь.

Пистолет теперь был у него в руках, а ствол глядел прямо в лицо охреневшего мажора.

— Тю! — забормотал тот, отползая задом в сторону. — Этот еще откуда? Да ты знаешь, хто я? Да мы тебя!

В ответ отец Анатолий принялся, как учит церковь, ласково увещевать их, обращаясь ко второму товарищу:

— Слушай, забирай его! И валите вы отсюда от греха подальше!

И его теплые слова имели большой успех.

— Коля! Пойдем! Ну их на х…, дураков этих! — бормотал второй, оттаскивая друга-приятеля.

После чего они сели в красный «лендровер», и машина рванула в сторону станицы. Как говорится, и след простыл.

Молодые подошли к отцу Анатолию:

— Спасибо вам!

— Да не за что! — ответил он привычно. И стал потихоньку одеваться.

Оделся. Повертел в руках травматический пистолет. Сначала хотел отдать его Прохору, чтобы тот вернул законному хозяину. Но, вспомнив рожу этого самого хозяина, вытащил магазин, разрядил обойму и, широко размахнувшись, выбросил травмат в Дон.

Пистолет шлепнул по воде. А следом за ним чмокнули и пошли ко дну патроны.

Распорядившись таким образом трофеем, отец Анатолий собрался было покинуть лужайку и отправиться к себе. Но молодые, отошедшие во время этих действий чуть в сторонку, подступились к нему снова. Оказывается, чтобы напомнить:

— Отец Анатолий! Вы обещали повенчать нас! — сказала Дарья.

На что он ответил:

— Судя по всему, родственники ваши не слишком будут рады этому событию.

— А ну их! — фыркнула она.

— То есть вы считаете, что их мнением можно пренебречь?

— Именно так! Мы любим друг друга! — вступил в разговор, тряхнув чубатой головой, Роман. — И хотим быть вместе. Вы же знаете наши обстоятельства…

Обстоятельства он знал. Но он рассчитывал, что венчать будет батюшка Петр, который уже упылил. Оставалось только одно. Выполнить данное обещание. И он сказал:

— Приходите в церковь вечером. Как стемнеет!

Парочка переглянулась между собою. А отец Анатолий поинтересовался у Дарьи:

— Так эти молодцы кем тебе приходятся?

— Это ее брат! А второй — женишок, которого приваживает к ней ее мамаша, — встрял в разговор Роман.

— Угу! — понимающе кивнул Казаков. И подумал: «У родни на нее совсем другие планы. Банальная история, повторяющаяся из века в век». И повторил:

— Приходите вечером!

IV

Много людей в своей жизни отпевал отец Анатолий. Немало и покрестил. А вот венчать не доводилось. Но назвался груздем — полезай в кузов. Или взялся за гуж — не говори, что не дюж; так поговорками он старался ободрить себя, листая справочник, в котором в полном соответствии с канонами православия были расписаны все действия священнослужителей во время этого величайшего таинства.

Пономарь Прохор — единственный, кого он привлек к этому делу, — с некоторой долей изумления наблюдал, как иеромонах со справочником в руке выхаживает по храму, то и дело разворачиваясь и бормоча что-то себе под нос.

К вечеру он, как прилежный ученик, освоил почти все премудрости и вернулся в курень, дабы перекусить, а потом завершить приготовления.

Летние ночи коротки. И солнце заходит поздно. Но настал час. И разгорелся на горизонте красный закат, а на посеревших небесах появились бледные звездочки. На земле же неумолчно затрещали сверчки. И тогда отец Анатолий в полном облачении отправился в храм и стал ждать молодых.

Они явились. И не одни. За молодыми из темноты в воротах изгороди храма мелькнули еще три тени. Два паренька и девчонка.

«Наверное, хотят, чтобы были свидетели», — решил Казаков, встречая всех прямо на паперти.

Встретил, перекрестил и повел в украшенный по такому случаю собор.

Там он с удовлетворением осмотрел своих подопечных. Роман был в костюме. С галстуком. И напомнил отцу Анатолию прилизанного «эффективного молодого менеджера». Выдавали его происхождение только казачьи кудри и чуб на сторону. Да испуганные глаза, с вопросом в них: «Ой, что сейчас со мной будет?»

Дарья, видно, готовилась давно. На ней было закрытое нарядное платье, белые туфли. И фата на голове.

Ну, а сопровождающие были кто в чем. Ясно, что это приглашение они получили неожиданно.

Прохор подал большие толстые свечи. Отец Анатолий зажег их и вручил молодым.

Дело пошло.

Казаков твердо решил ничего не упускать. И провести обряд по всем правилам.

Предварительно пояснив молодым, что они сейчас пройдут предварительное действо, он торжественно сказал:

— Сейчас у нас совершается обручение. То есть я объявляю вас женихом и невестой. И с этой минуты вы начинаете уже жить не так, как раньше. Не для себя, а друг для друга. Как захочет ваш супруг и супруга… Кольца взяли?

Дарья протянула ему два тоненьких золотых колечка. Одно побольше. Одно поменьше. Отец Анатолий начал тянуть фразу:

— Обручается раб Божий Роман рабе Божией Дарье!

Повторив это трижды, он взял в руки теплые, видно, нагретые в кулачке кольца. И, поочередно меняя их, надел ей его кольцо, ему — ее. И так снова и снова обменял их.

Покончив с этим делом, он произнес:

— Господу помолимся!

И запел торжественный кондак.

Наступило время чина венчания. И отец Анатолий обратился к оробевшим ребятам:

— По чину венчания я должен задать вам соответствующие вопросы, касающиеся твердости вашего намерения в отношении друг друга…

Помолчал. Продолжил:

— С этого момента вы, когда посмотрите друг на друга и увидите какой-нибудь телесный или духовный изъян, вы должны ясно осознавать, что это ваш личный изъян. Ибо, — Анатолий возвысил голос и поднял указательный палец вверх, — с момента совершения сего таинства венчания вы становитесь одним человеком. И что бы с вами ни случилось — беда или радость, — это ваше общее.

В древние времена был обычай — перед выходом из родительского дома молодые вместе выпивали общую чашу вина до дна. А потом разбивали ее. Это для того, чтобы больше никто из нее не пил. Потому что это только ваша чаша. Ваша общая судьба. Как говорил Христос — в Царстве Божием не женятся и замуж не выходят. Но те, кто здесь, на земле, и в этой жизни обвенчался, и в жизни будущей будут вместе. Поэтому сейчас я должен вас в соответствии с каноном спросить обоих… — помолчал торжественно. — Имеешь ли ты, Роман, намерение всеблагое и твердое взять в жены Дарью?

— Да! — тихо ответил парень и кивнул чубатой головой в знак согласия.

— Не обещался ли ты другой невесте?

— Нет!

А затем уже к Дарье:

— Имеешь ли ты, Дарья, намерение всеблагое и твердое взять в мужья раба Божьего Романа? Не обещалась ли ты другому жениху?

Громко и отчетливо ответила и она.

Отец Анатолий взял из рук Прохора разукрашенную венчальную корону. Поднял ее на вытянутые руки, перекрестил ею Романа. И водрузил корону-венец на его белокурую макушку. Села она плотно — только чуб торчал сбоку. При этом действе он трижды произнес венчальную формулу:

— Венчается раб Божий Роман рабе Божией Дарье! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Аминь!

То же действо он проделал и по отношению к Дарье. Только корону на голову не водрузил. Ее над головой невесты держала свидетельница-подружка (чтоб прическу не испортить).

Проговорил венчальную формулу:

— Венчается раба Божия Дарья, рабу Божьему Роману. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Аминь!

Затем наступила главная минута. Он трижды вознес тайновершительные слова, благословляя их:

— Господи, Боже наш, славою и честью венчай их!

А уж потом запел, зачастил:

— Господь наш… Иже еси на Небеси… Да святится имя Твое… Да приидет Царствие Твое… да будет воля Твоя… — и далее по тексту.

Получилось вроде неплохо, даже несмотря на отсутствие певчих.

Теперь надо было дать наставление молодым. И откуда что взялось? Он прямо разливался соловьем:

— Холостяцкая жизнь скучная, тоскливая. А сейчас у вас начнется жизнь новая, наполненная радостями. — В воображении Казакова даже пробежали картины тех радостей, что ожидают их. — …Поэтому в их предвкушении вам дается по три глотка вина из Каны Галилейской…

И снова пономарь — молодец, что бы он делал без него? — оказался рядом с серебристым сосудом на блюде. И отец Анатолий по очереди поднес насыщенное алое вино к розовым губам невесты и жениха.

Ну, а дальше — дело техники. Соединил руки молодых, наложил на них сверху свой омофор. И повел их три раза вокруг аналоя, где лежит Евангелие. Провел. Предложил поцеловаться.

Провел. Предложил поцеловаться.

И снова дал наставление о том, что предстоит им наиважнейшее дело в жизни. Но тут он говорил и чувствовал какую-то неискренность в своих словах. А почему? Да потому, что сам этого не испытал.

«Вот тут как раз священник и незаменим, — думал он, произнося свою речь. — А монах — он фальшивит».

Но все-таки закончил более-менее:

— Дорогие Роман и Дарья, я уже представляю вас на столетнем юбилее вашей свадьбы. Как стоите вы перед Богом и людьми в славе и величии. А вокруг вас — ваши дети, внуки, правнуки. И, как сказано в Писании о Давиде, сыновья его, как рассыпанные масличные семена, дали многочисленные всходы. Так и любовь ваша должна дать эти всходы. Чтобы смогли вы сказать себе в конце жизни: «Я не прервал великую цепь любви, цепь жизни». И умудренные и рассудительные, вы могли бы узреть свою молодую поросль.

Дарья! Береги своего мужа! Если его счастье станет смыслом твоей жизни — ты будешь счастлива всю жизнь! Умейте прощать. Ибо семейная жизнь — это терпение, терпение и еще раз терпение.

В заключение отец Анатолий дал в руки молодым два образа. И сказал сопровождавшей троице:

— Подойдите, поздравьте молодых!

Тоже поцеловал их, приобнял. Поздравил.

А у самого на душе и радость, и где-то на донышке маленькая горчинка. Потому что нет у него этих самых молодых побегов, которые остаются от нас на земле.

«Жил. Любил. А следа не оставил», — думал он о своем, разоблачаясь из парадного одеяния.

После ухода молодых они с Прохором погасили в храме свечи. Разложили по местам, сундучкам и коробкам венчальный реквизит. И разошлись по своим домам, где никто не ждет их. Не встретит ни ласковым словом, ни ворчливой бранью. Одинокие и бесприютные. Одно слово — бобыли.

V

«Утро начинается с рассвета. Здравствуй, необъятная страна. У монаха есть своя планета — это…» — отец Анатолий мысленно проговорил переделанный на свой лад любимый куплет из советской песни, вертевшейся у него на языке. Но сегодня так и не нашел более подходящего окончания его, чем «… это душ народных целина».

Он позавтракал, чем Бог послал от попадьи Улиты. И решил заняться хозяйством. То есть привести в порядок дверной замок в хате. Вчера вечером, вернувшись в курень, он очень долго возился с ним, но так и не сделал.

«Надо его хорошенько разработать. И смазать тем, чем «государство богатеет, и чем живет и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет…» — процитировал он по ходу дела пушкинскую строчку из «Евгения Онегина». И приступил к поискам этого простого продукта. Масла.

В доме его не нашлось. И он отправился на поиски в сарай, где в старые добрые времена, судя по всему, хранился хозяйственный инвентарь: косы, вилы, грабли, плуги…

Поднимаясь по ступенькам в пропахший прелым сеном и высохшим навозом сарай, он неожиданно споткнулся и чуть не упал из-за подломившейся доски. Ругнулся, удержался и, потирая ступню, которой слегка досталось, недоуменно воззрился на открывшуюся ему картину.

Под лопнувшей доской внутри ступеней лежало что-то, аккуратно завернутое в полуистлевшую рогожку. Отец Анатолий достал этот увесистый сверток и начал разворачивать. Под рогожкой была серая шерстяная шинель с некогда «золотыми», а теперь позеленевшими пуговицами и погонами.

Внутри нее лежал коричневый кожаный чехол. Он сунул руку внутрь. Нащупал что-то твердое. Стал доставать.

Через секунду в его руках была казачья шашка с ножнами.

— Ишь ты! — произнес он удивленно.

Затем взгляд его снова упал на раскуроченную ступеньку. Там было еще кое-что. Точнее — небольшой узелок.

Достал и его. Развернул. Это была икона. И туго скатанная пачка ветхих от времени денег. И еще — металлический нагрудный знак в виде креста. На его концах — цифры: вверху — «1917», а внизу — «1918». На перекладине отлито старорусским шрифтом «Чернецовцы».

Он долго разглядывал свои находки. Пока не пришел пономарь Прохор.

— Смотри, какие интересные вещи! — сказал отец Анатолий. — Больше ста лет пролежали. А выглядят как новые.

— Странная какая-то икона, — заметил Прохор, разглядывая образ.

— Чем странная? — поинтересовался иеромонах.

— Два раза на ней изображен Христос. Я такого нигде не видел.

И действительно, теперь Казаков тоже заметил эту несуразицу. Иисус Христос был написан в полный рост. А рядом с ним Божья Матерь, которая держит на руках Богомладенца, то есть Иисуса Христа.

«Что за ерунда?! Откуда такое? — подумал иеромонах. — Так быть не может!»

Отцу Анатолию стало страшно интересно. Он пытался вспомнить, не видел ли он нечто подобное в своих долгих странствиях… И не смог.

Тогда собрал весь «клад» и занес его в хату.

Надо было как-то осмыслить это дело, уложить в голове. И решить, как поступить с этими вещами.

Несомненно для него было одно. Это был знак. Клад пролежал больше ста лет и открылся только ему. Но о чем он говорит? Может быть, напоминает ему о его собственных корнях? Он ведь тоже казак. И дед его, и отец не забывали об этом. Вспоминали, правда, по-разному. Дед гладил Толика по голове и говорил: «Казачьему роду не должно быть переводу!» А отец, когда напивался, бегал по деревне и гордо орал: «Я казак! Я казак!»

Сейчас Анатолий вспомнил деда. И загрустил. Что бы он сказал внуку, узнав, что тот остался холостым и бездетным? Наверное, ничего хорошего бы не сказал, так как был уверен, что его род будет обязательно продолжен. И гордая казачья кровь всегда будет течь в жилах его потомков.

Ну, как бы там ни было, а знак надо расшифровывать. Хотя бы понять, кто и зачем это все спрятал.

— Ты-то что думаешь об этом? — спросил он Зыкова.

Прохор почесал затылок, поморгал своими выпученными глазами и глубокомысленно заметил:

— Тот, кто прятал, был явно не дурак. Ведь где обычно искали при обысках? На чердаке. В погребе. Или замурованное в стене. Можно было закопать. То есть в месте затаенном, недоступном. Скрытном. А тут все на виду. И все по этому крыльцу топчутся. Заходят. Выходят. И считают, то, что на виду, не может хранить тайну. Это чистый трюк!

Обогащенный его сентенциями, Казаков уже было совсем собрался пойти опрашивать местных бабок. Может, они знают, кто здесь жил до последней старушки хозяйки?

Но тут его осенило.

«Как же я забыл! Кто у нас знаток? Да Мария Бархатова! Любовь моя незабвенная. Мария! Она должна знать, что это за знак. Что за икона мне попала в руки. Там, у нее в музее, уж точно найдется такой специалист, который все мне объяснит. Откроет тайный смысл. Ведь Питер — это такое место, где сосредоточена история России. И там точно есть все ответы на эти вопросы».

Вспомнил Анатолий, как познакомился с Марией Бархатовой, вечно юной неунывающей ученой дамой, сотрудницей питерского Музея истории религии. Вспомнил, как искали они вместе копье Пересвета, в каких приключениях побывали, какие чудеса видели. Как влюбился он в нее запретной для монаха любовью. И накатило на него. Это из-за нее подался он на Афон и там вымаливал у Богоматери ответ на вопрос: греховна ли его любовь?

И получил ответ от такого же, пришедшего в поисках истины, странника. С еще более запутанной и сложной судьбой.

Олег Миров — где он сейчас? Чем занимается?

Связывались они с ним несколько лет назад. После Крымской весны. И тогда он узнал, что Олег с Татьяной подались на Запад. Переехали на новое место жительства — в Калининградскую область!

«Да, были времена! Было времечко!» — вздохнул отец Анатолий.

Он взял свой простенький мобильник. (Чтобы не было искушения ковыряться в интернете, у них в монастыре не приветствовалось использование сложных гаджетов. Для связи достаточно и старого кнопочного.)

* * *

Мария ответила на звонок так, как будто ждала его каждую минуту.

«А может, и правда ждала?» — подумал Казаков, когда услышал ее радостный голос.

— Это ты? Асисяй! Как хорошо, что ты наконец позвонил. Ты по делу? Ну, давай выкладывай!

И Казаков добросовестно доложил ей о своей находке в этой Богом забытой станице Новосоветской.

А потом с какой-то неподдельной внутренней радостью слушал голос этой женщины, которая торопливо толковала ему: «Тебе надо обязательно приехать в Питер вместе со своими находками. И уже здесь, на месте, с помощью моих связей в научном мире, друзей и знакомых мы точно разберемся с твоими несколько странными, но страшно интересными артефактами».

VI

Деньги на поездку прислал Шурка Дубравин. И Казаков, как молодой солдат, ринулся «в самоход». То есть без архиерейского благословения уехал в Питер. Благо ростовский аэропорт «Платов» функционировал безотказно.

Петербург — город, конечно, дорогой. Но, как говорится, надо знать места. И он поселился в самом центре, в гостинице при Доме ученых, расположенной не абы где, а во дворце великого князя Владимира, брата императора Александра III.

Ученые, особенно гуманитарии, люди небогатые. Поэтому гостиничка была обустроена в «советском стиле».

Казаков разместился в крошечном номере со всеми признаками «советской роскоши». Узенькой кроваткой, графином с водой и даже стареньким телевизором. На полу, конечно, потертый коричневый коврик. Из нововведений — в шкафчике лежали матерчатые тапочки.

Приняв на этаже душ и вытершись шершавым вафельным полотенцем, Казаков дворами, через запасной дворец (оказывается, у великих князей были и такие) вышел на улицу Миллионную. И направил свои стопы прямиком на Почтамтскую, к Музею истории религии.

На подходе позвонил. Мария, судя по всему, ждала его, потому что вышла в фойе музея слегка принаряженная. В новеньком розовом пиджачке, узких брюках и черных лодочках.

Была она все такая же — круглолицая, стриженная под мальчишку. С блестящими глазами-бусинками. Этакая советская нестареющая пионервожатая.

Казаков тоже был в мирской одежде, дабы не смущать своей рясой народ.

Встретились. Обнялись тепло. Прямо по-братски. Правда, он неожиданно почувствовал, что ученая женщина очень уж крепко к нему прижимается. Ну, тут, как говорится, ничего не попишешь. Как-никак, старая любовь не ржавеет.

А дальше все закрутилось, завертелось.

Не успел он и глазом моргнуть как уже шагал вдоль ажурной металлической ограды по другому берегу Невы в поисках изящного, облицованного сероватым кирпичом, здания с башенками и длинными стройными окнами.

В бывшем дворце Матильды Кшесинской, балерины и, как утверждают некоторые, любовницы последнего царя и двух великих князей, разместился Музей политической истории России.

В Питере большинство дворцов монументальные, величественные. Этот оказался поменьше. И достаточно гармонично вписывался в улицу.

Казаков прошел через чугунные ворота, стеклянные двери, рамку металлоискателя и оказался во внутреннем дворе, крытом стеклянным куполом. Его, видимо, возвели недавно, чтобы расширить музейное пространство.

Здесь торчали пожилой, одетый в черную униформу, охранник и молодой парнишка-сотрудник, в круглых очках и просторной рубахе-балахоне. На шее у последнего висела бирка, которая называется сейчас словом «бейджик». Этот «архивный юноша» тотчас поздоровался и сообщил, что ждет его с артефактами.

«Как родного встретил!» — подумал Анатолий. А «юноша бледный со взором горящим» уже обратился к нему с вопросом:

— Хотите, покажу вам нашу экспозицию? А потом займемся вашей находкой.

— Отчего ж не посмотреть? — солидно заметил Казаков и пригладил свою растрепанную седую бороду.

Ну и пошли они… по залам.

Экскурсия оказалась взаимно интересной. Потому что парень этот, Геннадий, со странной для русского фамилией Слободян, не столько рассказывал о политической истории России, сколько выспрашивал у Казакова о монашеской жизни.

Конечно, это был не Эрмитаж, где в огромных залах являются взору посетителя царские гарнитуры, великие картины и прекрасные скульптуры. Здесь все было скромнее, живее, изящнее. И одновременно грустнее.

В этом, таком элегантном на вид, здании, несомненно, построенном для того, чтобы радовать глаз и вызывать прекрасные мысли о прекрасной хозяйке дворца, о ее загадочном обаянии, которым она, как нимфа Цирцея, обольщала могущественных и наивных мужчин, казалось, все должно было дышать негою, страстью, покоем и любовью. Но увы и ах! Здесь почти ничего не осталось от Матильды. Разве что простенькое бальное платьице, когда-то соблазнительно прикрывавшее юное тело балерины, да несколько десятков черно-белых фотографий, рассказывающих о том времени, когда Петербург был столицей роскоши и удовольствий.

«Боже мой! Как все повторяется в этом мире! — думал Казаков. — Балерина-содержанка сильных мира сего. Сто лет прошло. И ничего в людских отношениях не меняется».

Он вспомнил одну современную красавицу-балерину с ее бесконечным культом молодого тела, ее шпагатами, откровенными фотосессиями, которыми она старалась и старается привлечь богатых мужиков.

Тут он поймал себя на этих несвоевременных мыслях и быстро-быстро отогнал их: «Бес, бес их нагоняет, эти мысли о балеринах!»

А тем временем экскурсия продолжалась. И вот уже они миновали зал, где балерина тренировала свое прекрасное тело. Поднялись на второй этаж и оказались в комнатах, обставленных очень странно.

— А вот здесь была детская! — торжественно произнес гид. — Но когда Матильда покинула Петроград, в марте тысяча девятьсот семнадцатого года, сюда въехала солдатня. А потом этот особняк облюбовали большевики. Тут был их штаб. И в этой комнате, где беззаботно резвились детки, поселился Ленин. Это был его рабочий кабинет.

Казаков с изумлением разглядывал простой прямоугольный дубовый стол, казенные стулья, кресло вождя — весь этот диссонирующий и никак не вписывающийся в уютную обстановку дворца грубый антураж революционного времени.

— А вот с этого балкона, с которого любила смотреть на вечернюю зарю Кшесинская, вождь выступал перед разбушевавшейся революционной толпой и призывал к новому восстанию.

«Да, неисповедимы пути Господни! — думал Казаков. — И как все переплетается в этой жизни. Наверняка он и спал здесь где-нибудь. Может быть, даже на кровати балерины, где она предавалась любви со своими воздыхателями…»

А они все двигались и двигались по экспозиции музея.

— Обратите внимание вот на эту фотографию! — и молодой гид указал ему на наклеенное на картон фото.

Казаков вгляделся. И увидел на сером фоне шесть простенько одетых молодых женщин, стоящих лесенкой на ступеньках вагона. А вокруг них — облепившую вагон толпу мужиков в картузах и сатиновых рубахах.

— Это встреча осужденных террористок на пути на каторгу в славном городе Омске. Этих убийц, бомбометательниц народ на пути в Сибирь приветствовал как героинь. Одна из них писала: «Вся дорога наша — это был сплошной триумф». О чем это говорит? — спросил гид.

— Народ наш был болен! Общество было больным от ненависти, — ответил Казаков.

А про себя прошептал: «Господи! Прости нас всех!»

— А вот это кусок веревки, на которой повесили еще одну знаменитую убийцу-террористку.

— Перовскую? — наугад спросил Казаков.

— Так точно! И при этом народ после казни столпился у эшафота, жаждая добыть хоть кусочек веревки, на которой ее вешали.

— Странный у нас народ… — пробормотал Анатолий.

Так шли они вдоль стендов, на которых была разъята, распята, выставлена напоказ кровавая история России девятнадцатого и двадцатого века.

В конце концов они добрались до того раздела, ради которого Казаков, собственно, и появился здесь.

— Это экспозиция, посвященная Гражданской войне в России. У нас обычно ее представляют как борьбу между белыми и красными. Но это упрощенное видение.

И пока юный гид, «друг сердечный, таракан запечный», рассказывал, что кроме красных и белых были еще и другие силы — так называемые красно-зеленые, партизаны, басмачи и даже демократы того времени, Казаков молча читал подлинник приговора адмиралу Колчаку. И понимал, что печатал этот исторический документ безграмотный человек, так как даже само слово «расстрелять» было напечатано с ошибкой «разстрелять». А потом «з» было исправлено карандашом на «с».

«Не так ли пишется и наша история? С катастрофическими ошибками, которые стоят миллионы жизней», — пафосно думал он, разглядывая бесчисленные фото с бравыми комиссарами в пыльных шлемах и не менее статными белогвардейцами в фуражках.

«Все сплошь русские лица. Знали бы они, чем закончится этот великий эксперимент — жизнь между утопией и реальностью. Стали бы они уничтожать друг друга с такой ненавистью и яростью, если бы знали, что революция через семьдесят лет закончится реставрацией и гибелью страны?!»

— Ну, приблизительно так вот закончилась Гражданская война! — заключил свою экскурсию молодой гид. — По разным прикидкам, погибли от восьми до тринадцати миллионов человек. И два с половиной миллиона покинули Родину!

— Аля-улю — гони гусей! — не зная, что сказать, пробормотал глупую детскую присказку Анатолий.

— А теперь давайте я познакомлю вас с нужным вам специалистом! — предложил хлопец.

И они пошли в те помещения дворца, которые обычно не показывают праздным посетителям. За дверью с надписью «Служебное помещение» они обнаружили комнату, заставленную старой покосившейся мебелью, столами, шкафами. За одним из этих столов стояла пожилая женщина в белом халате и резиновых перчатках.

Перед нею на столе этаким ковриком были выложены несколько десятков денежных купюр. Она колдовала над ними, что-то подклеивая и реставрируя.

— Здравствуйте, Александра Ивановна! — почтительно поздоровался его провожатый. — Вам звонила Бархатова?

— А! Да-да! — оторвалась она от работы. — Ну, что там у вас? Давайте посмотрим!

Посмотрим так посмотрим. И Казаков достал из черной кожаной борсетки найденные купюры.

Женщина бережно взяла их в руки, заметив при этом:

— Надо же! Как хорошо сохранились!

Аккуратно разложила банкноты на своем столе. Прочитала, водя лупой над бумагой: «Билет государственного казначейства Главного командования вооруженными силами на юге России. Тысяча рублей. Обязателен к приему по всем платежам от казны и между частными лицами».

— Так, серия и номер есть? А кто подписался? Так, начальник управления финансов. Начальник кредитной части. Есть. Сверху крест и георгиевская лента. А на обратной стороне двуглавый орел в центре. Дата выпуска — тысяча девятьсот девятнадцатый год! Ну, понятно все! — она начала говорить, будто сама с собой, но вспомнила про гостей:

— Вы присаживайтесь! Может, чаю хотите? Я налью!

— Мне бы хотелось понять, кому они могут принадлежать? — ответил Анатолий.

— Да здесь все и написано, — присев тоже на краешек стула, пояснила реставратор. — Как говорится, к гадалке не ходи. Да вы пейте чай! — и пододвинула к нему блюдце с печеньками.

Казаков отхлебнул жидкий чай, надкусил печеньку.

— Во время Гражданской войны силы, противостоявшие большевикам и контролировавшие разные регионы страны, испытывали большие сложности с наполнением бюджетов своих образований. Сильно страдали от отсутствия средств и белые добровольческие армии. Так что и тем и другим приходилось выпускать собственные дензнаки. А дело это чрезвычайно сложное. Эти деньги достаточно высокого качества. И их выпуск смогли наладить только в Донской республике. Остальные печатали либо за границей, либо в собственных типографиях. Низкого качества. Вот такие, как эти! — она достала из шкафа папочку. Открыла ее и показала бумажки, отдаленно напоминающие настоящие деньги.

— Это Сибирского временного правительства. Это Северо-Западного фронта. А вот эта зелененькая — купюра Читинского отделения Госбанка.

Она закрыла папку.

— Да-с! Вот так! Что еще можно сказать о вашей находке… Судя по всему, она выпущена в Новочеркасске. В одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Обращалась до конца двадцатого года. Но стоимость этих денег зависела от успехов на фронте. А к двадцатому году дела у белых были неважными. Скорее всего, судя по сумме, деньги принадлежали белому офицеру, который и спрятал их то ли перед уходом, то ли опасаясь ареста. Но это я уже так… Можно сказать, фантазирую…

— А вот эти купюры чьи? — И Казаков, как фокусник, достал из гаманка еще более ветхие денежные банкноты.

Увидев их, бабушка, что называется, возбудилась:

— Ай-яй-яй! Вот это вещь уникальная! — она осторожно взяла дензнаки. И направила свой острый, опытный профессиональный взгляд на неряшливые, как будто не напечатанные, а рисованные от руки купюры красного цвета. Начала читать будто написанные детьми строки: «Государственный билет… Подделка билета преследуется законом. Управляющий есть. Кассир есть. Год 1919. А вот и двуглавый орел, похожий на ощипанную курицу…»

Она оторвалась от стола и произнесла с волнением и радостно:

— Ну, конечно, конечно! Это деньги Вешенского восстания девятнадцатого года! Боже мой! Это такая редкость! И где же вы их взяли?

— Да там же, у себя в курене, под ступенькой!

— Берегите их! А лучше отдайте в музей. Сохраннее будут. Похоже, этот офицер принимал участие и в этом восстании, описанном у Шолохова.

— А наградными знаками у вас кто-то занимается? — поинтересовался Казаков. — Вот тут у меня крест есть. Такой странный.

— Отдел этот временно закрыт, — ответил ему гид. — Наш старший сотрудник недавно скончался. А нового еще не взяли.

— Жаль! — заметил Казаков. — Очень интересный знак.

Они поговорили еще немного. И Казаков, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, отправился дальше.

Теперь для него что-то начало проясняться. Чуть забрезжила впереди разгадка.

Позвонила Мария. Спросила по-женски:

— А ты где?

— Только что вышел из музея.

— Ну что, они тебе помогли?

— Да, кое-что становится яснее. Теперь бы вот с шашкой разобраться. Чья? Откуда?

— Толя! — по имени обратилась она к нему. — Ты знаешь, у меня знакомых в нашем Музее клинкового оружия нет. Но есть люди, которые коллекционируют. Сегодня его изготовление и продажа стали бизнесом. Я тут через одного знакомого вышла на магазин. Там работает один яростный коллекционер и знаток. Я с ним договорилась. Он посмотрит твою шашку. И, может, что-то скажет. Запиши адрес.

«Какая женщина! Огонь! С ней хоть в разведку, — подумал Казаков. — И как старается для меня. Почему?» И память услужливо подсказала: берег реки. Палатка. И они вместе. Почему? Что ж прятаться-то от правды. «Потому, что любит она тебя, дурака!» — пронеслось в мыслях. А в душе вспыхнуло что-то щемящее, нежное…

VII

Шофер зеленой машинки с надписью «Таксовичкофф» быстро зарядил маршрут в навигатор и неторопливо порулил в сторону нужной улицы. Так что доехали быстро. Минут за десять.

Вот и арочные ворота, в которые надо пройти. А во дворе находится магазин, в котором обитает этот крупный специалист в области холодного оружия. Но вот беда: на этой пустынной улице, судя по грозным знакам, стоянка запрещена, и таксист подождать его не сможет. Боится огромного штрафа.

Так что пришлось Казакову покинуть салон и пехом отправиться по адресу.

— Никуда не укрыться человеку в этом новом электронном раю. Кругом глаза, камеры, гаджеты. И где она, та свобода, о которой когда-то мечталось? — бурчал про себя Казаков по пути от машины.

Наконец он оказался перед металлической дверью, на которой висела медная табличка с надписью «Казачья лавка» Звонить два раза».

Он позвонил. Электронный звонок прожужжал в ответ. И замок щелкнул автоматически.

Анатолий не стал ждать повторного приглашения и, приоткрыв дверь, юркнул вниз по ступенькам.

Здесь он обнаружил просторный полуподвал без окон. Стены его были завешены разным холодным оружием.

Чего тут только не было! Кинжалы — от старинных кривых и страшных индийских до ножей современного спецназа. Богато украшенные сабли с ножнами, усыпанными полудрагоценными камнями. Японские парадные катаны с рукояткой из слоновой кости. Флотские кортики, двуручные мечи.

Отдельная стена — шашки: кавказские, казачьи, строевые, палаши.

Все начищено, сверкает и блестит нестерпимым блеском.

За стеклом в центре зала располагались особо ценные подарочные экземпляры. Мир холодного оружия развернулся перед Казаковым во всей своей красе.

У противоположной стены сидел за столом «мужичок с ноготок», усами похожий на кота-мурлыку. Одет он был причудливо и странно: армейские брюки-галифе и армейские ботинки вместо сапог. Сверху на нем красовалась русская рубаха навыпуск, подпоясанная ремешком со стальным набором.

«Как лошадиная сбруя, — подумал Казаков. — Ишь, какой!»

Мужичок поднялся из-за стола во весь свой небольшой росточек и вышел ему навстречу.

— Чем могу быть полезен, батюшка?

«И откуда догадался, что я из церковных?» — удивился еще раз Казаков. А потом понял. Это, наверное, Мария сказала, когда договаривалась о встрече.

А усатый мужичок замурлыкал, оглядывая его немигающими глазами.

— Мне звонили… Мы будем рады вам помочь.

— Мне нужен Петр Павлович! — наконец вставил свое слово Казаков.

— Так это я и есть! — представился коллекционер. — А это мой помощник Петруха, — Петр Павлович кивнул на вышедшего откуда-то из двери в стене парня с простым в конопушках русским лицом и рыжими волосами.

— У меня такое дело! — и Казаков стал развязывать коричневый чехол из кожзаменителя. Извлек из него свою драгоценную находку в черно-стальных ножнах. Достал. Протянул.

Петр Павлович взял шашку в руки, ловко потянул из ножен. Выхватил. И неожиданно для Казакова крутанул ею.

Отошел от него на пару шагов и завертел, закрутил шашкой так, что стальное жало несколько десятков секунд со свистом кружилось над головой, рассекало воздух вокруг вертящегося туда-сюда маленького человека.

Под конец Петр Павлович лихо со стуком вбросил шашку обратно в ножны.

— Отлично отцентрована! — И добавил: — Пойдем посмотрим!

Он быстро разложил на своем столе шашку и ножны, достал рулетку, обмерил изделие, взял в руки большую стеклянную лупу и, не обращая больше внимания на Казакова, погрузился в изучение оружия.

Водил лупой вдоль стального, пахнущего ружейным маслом клинка и бормотал что-то про себя:

— Та-а-ак! Головка рукоятки из дерева. Подвес правильный. Ага! Стакан… Обоймица. Есть! Вензель Николая Второго есть. Двуглавый орел. На месте. На дужке надпись: «За храбрость…»

Скрупулезное обследование продолжалось минут пятнадцать. В конце концов Казакову стало скучно. И он слегка отошел — полюбоваться на японский меч-катану, стоявший на подставке за стеклом. Наклонившись, долго разглядывал замысловатую сцену на рукояти меча, по-видимому, изображающую выезд знатного самурая вместе со свитой…

«Как они похожи — и катана, и шашка — по всем параметрам. Вот что значит идеальное».

От созерцания меча его оторвал мурлыкающий голос Петра Павловича, который попросил помощника Петьку:

— Ты сделай снимки! Аккуратно со всех сторон…

И рыжий Петька заходил вокруг стола, щелкая смартфоном и по-разному поворачивая шашку, чтобы не упустить ни одной детали.

А коллекционер наконец сообщил Казакову свои соображения о найденной шашке:

— Это офицерская шашка-то… Драгунского образца, типа одна тысяча девятьсот девятого года. Все указывает на то, что это наградное оружие. И царский вензель. И надпись «За храбрость!» на дужке с обеих сторон.

На обоймице у нее есть номер. А также клеймо. Но главное — что у нее сохранился полковой номер. А значит мы можем поискать в архивах, кто был награжден этим холодным оружием…

— Да! Это было бы здорово! Найти владельца, — торопливо заметил Казаков.

— Конечно, понадобятся расходы! — промурлыкал Петр Павлович.

— Я оплачу! — торопливо откликнулся Казаков.

— Небольшие! — успокоил его кот-котофеич. — Думаю, недели две-три на все уйдет. Архивы сохранились…

— Спасибо вам! Было бы очень здорово найти владельца через сто лет-то…

— Вы оставьте номер телефончика своего. Мы пороемся в архивах. И позвоним.

И обратился к Петьке:

— Ты все зафиксировал?

Тот только в ответ махнул огненно-рыжей головой.

— Классная вещь! Раритетная. Настоящая! — передавая шашку Казакову, оценил находку Петр Павлович. И добавил:

— Берегите ее! А если хотите, мы купим!

— Нет! Нет! Спасибо!

Казаков вышел наружу. Пока он был у коллекционера, питерское небо плотно затянули тучи, посвежело. Шел дождь. Надо было как-то выбираться отсюда, с этой пустынной, холодной улицы.

VIII

Он кое-как добрался до Музея истории религии, где ждала его Маша. Увидев промокшего до нитки Казакова, она всплеснула руками. И заявила:

— Вот что, дорогой! Тебе надо немедленно просушиться и обогреться. Давай-ка быстро помчались ко мне! Тут недалеко.

Как говорится, была бы честь предложена. И он без всякой задней мысли пошлепал по лужам вслед за нею.

Жила она действительно недалеко. В старом каменном доме. В двухкомнатной квартире.

Все у Марии дома было ладно и аккуратно. Везде коврики и ковры. На полу, на креслицах, в прихожей, на стенах. Видно, нравится ей этот мягкий, уютный женский рай с буфетом и хрусталем.

Он переоделся в коричневый с футуристическими узорами халат. Мягкий и огромный. Такой огромный, что он невольно ревниво подумал: «Какой же тут у нее жил мужик?»

А она, словно прочитав его мысли, вскользь заметила:

— Это папин халат!

После горячего душа ему в этом огромном старом халате стало так легко и уютно, что он опять вспомнил присказку: «Монах — он как кот. У него ничего нет — но ему хорошо!»

Маша усадила его за стол. Приготовила не дешевый мелкий черный чай, к которому он уже привык, а заварила в расписном фарфоровом чайнике листовой, особый индийский.

В квартире пахло какими-то духами и еще чем-то. Похоже, выпечкой.

— Маша, ну а что же с иконой? — вспомнил о своем главном вопросе Казаков. Тем более обстановка располагала к вдумчивой и неторопливой беседе.

— Так, сейчас все будет. Я уже кое-что узнала.

Мария помогла ему бережно достать упакованную в коробку «неправильную икону» и начала свой убаюкивающий рассказ:

— То, что мы здесь видим, называется «Кубанская народная икона Пресвятой Богородицы».

— Но почему на ней изображены не только Богоматерь с младенцем, но и сам Христос в силе и славе? Это ведь совсем неправильно! — затараторил он.

— А вот почему! Казачий художник, а это несомненно, так хотел выразить два самых совершенных образца святости. А это кто? Несомненно, сам Иисус Христос. И, конечно, Божья Матерь. Присноблаженная Мария.

Но тут художник испытывает объяснимую трудность. В народном сознании образ Божьей Матери неотделим от ее миссии — материнства.

И он пишет ее, как положено — с младенцем Иисусом. Получается некая тавтология. Повторение. И кажется, что это ошибка по сравнению с каноном. Но так ли это? Может, за этой «ошибкой» что-то скрывается?

— Да Бог его знает, что тут скрывается…

— А я думаю вот что: здесь художник сознательно делал это. Он хотел подчеркнуть в этом Божественном образе или символе важнейшее свойство — символику чадородия. И он хотел, чтобы зрителей и верующих посещала мысль о важности деторождения в процессе жизни и развития этноса…

— Так он что… хотел, чтобы, проще говоря, «казачьему роду не было переводу»?

— Да! В те времена для казаков рост численности народонаселения был важнейшим фактором выживания. И художники подспудно, образами, иконами подталкивали людей к этой мысли…

— Но и сейчас для России это актуально, как никогда!

— А тогда тем более, — заметила она. — В казачьих землях женщин, грубо говоря, просто не хватало. И для них казачьи станицы в тот период были женским раем. Я тут посмотрела статистику… в начале девятнадцатого века в Екатеринодаре — нынешнем Краснодаре — на тысячу сто казаков приходилось шестьсот женщин. И так было весь девятнадцатый век. Поэтому женщин ценили. Казачек не выдавали замуж за инородцев. В Черноморском казачьем войске, например, официально запрещалось выдавать девиц в замужество за людей, «не принадлежащих к сему войску».

То есть такая вот народная икона подспудно воспитывала ясное понимание. Все — для жизни, все — для продолжения рода. И церковь, понимая это, действовала в должном ключе. Вот смотри!

Мария достала из папочки ксерокопию документа и подсела к нему на ручку кресла.

— Вот смотри, что я нашла! Дело номер тысяча два.

Он чуть отодвинулся от ее горячего бедра. Но она, не обращая внимания, продолжала читать: «О доставлении права казачке 3. Степановой вступить во второй брак за взятием в плен ее мужа».

— А речь здесь идет вот о чем.

И она наклонилась к нему так близко грудью, что он напрягся. Но отодвигаться было некуда.

Она заметила это и торопливо застрочила:

— Здесь казачье станичное общество ходатайствует перед церковью об беспрецедентном решении — благословить молодую женщину при живом, но, судя по всему, пропавшем муже-казаке на второй освященный брак. И церковь, похоже, пошла на это. Памятуя, что «суббота для человека, а не человек для субботы», ее венчали заново. Вот так вот…

Слегка ошалевший от ее близости, тепла и неожиданно разгоревшегося желания, Казаков все еще пытался противиться ее чарам.

Он поднялся из кресла. Запахнул полы халата. И хотел было уже удалиться в ванную, где сохла его одежда. Но не тут-то было. Она обняла его сзади. И ее мягкие теплые руки заскользили под халатом. А крутые бедра прижались к ягодицам. Он дернулся еще раз. Пробормотал испуганно:

— Ты что, Мария! Нельзя!

— Кто сказал, что нельзя? Ты же сам на Афоне узнал, как Христос любил Марию Магдалину. Читал Евангелие от Филиппа? Бог Отец тоже благословил плотскую любовь. Он сказал: «Плодитесь и размножайтесь!» Я от тебя ребенка хочу! От тебя!

— Да ты что! Я же старый!

А она все о своем. О женском. Все шепчет и шепчет. И нет сил противиться. Усадила его снова в кресло. И жмется, жмется. И — видно, так устроен этот мир — если женщина что-нибудь задумала, то она вывернется наизнанку, но своего добьется.

Но он еще боролся:

— Я монах! Я не могу! Я клятвы давал!

— Может, ты и иеромонах. Но в первую очередь ты дурак!

— Почему?

— Потому что идешь против природы и воли Божией!

— Как я — против воли Бога?!

И она повторила горячим шепотом:

— Он ведь сказал: «Плодитесь и размножайтесь». А ты имеешь возможность дать жизнь новому существу. Своей веточке. Тростиночке. И как баран уперся со своими придумками. Где они?

Она все шептала и шептала, подвигаясь на коленках к нему, сидящему в кресле. И он чувствовал, что за нею стоит какая-то своя великая правда. Может быть, это правда матери всех богов — Кибелы, Марии Магдалины, Божьей Матери… Правда природы, жизни, рядом с которыми его правда кажется жалкой, маленькой и несущественной…

— Ты не согрешишь! — горячо шептала Бархатова, наклоняясь к нему. — Мы не будем заниматься этим.

Он уже чувствовал, что не в силах устоять.

— Я подою тебя, как бычка! — плотоядно усмехнулась она. — И ты не согрешишь. Не нарушишь свои обеты…

…И подоила. И торжествующе засобиралась, помчалась с его семенем, собранным в банку, которую засунула себе под мышку, чтобы не остудить.

* * *

Вечером она позвонила ему в гостиницу и торжествующе констатировала, что анализ показал вполне удовлетворительный результат.

— Мне сказали женщины из лаборатории, что бывают сорокалетние сплошь и рядом бесплодные. А у тебя — сорок миллионов, и все вполне себе живые…

«Да, если женщина что-то задумала, она наизнанку вывернется, но своего добьется!»

IX

Как только он явился к себе в курень, тут же на пороге появился и Прохор Зыков — крепенький, как гриб-боровик, пономарь. Он был расстроен и взволнован донельзя. Тряс своей всклокоченной бороденкой, всплескивал руками и по-бабски голосил:

— Тут у нас такое! Такое случилось! Не дай Бог! События из рук вон!

— Да что ж тут такое случилось? — недоумевал отец Анатолий, прикидывая про себя, что такое может случиться в этой сонной станице, где едва теплится жизнь.

Прохор прокудахтался и начал рассказывать:

— Ой, бедовая девка! Дарья-то! Карахтерная! Дома она, видно, поцапалась со своими. Дело такое. Шила в мешке не утаишь. Кто-то из них, кто был на венчании, похоже, проболтался. Ну, дошло до генерала и его семейства. Они на нее накинулись. Да как ты могла! Как посмела! Крик, скандал! А она не смолчала. Бедовая девка!

Казаков, как давно непьющий человек, по бестолковости тирад и особо тонкому запаху понял, что Прохор «принял на грудь», и строго скомандовал:

— Отставить вопли и сопли! Рассказывай вразумительно и по порядку!

— Так я и гутарю! Скандал. Генерал ревет. Сын его, брат ее подгавкивает. А она не потерпела. Шмыг — в ворота. И шасть к Ефремовым… К Ромке Ефремову. На усадьбу-музей! Тут уж совсем раздрай пошел по полной. Братан ее и хлопец, который с ним был, собрали компанию. Человек десять на машинах. Налетели вечером на их подворье. Ну, где музей. И усадьба. Осадили. Орали. Ну, выпимши были. Не без этого!

— Пьяные были! — уточнил Казаков.

— Ну, канешна, не без этого! В общем, начали штурмовать их курень. Бросать камни в окна. Бутылки у них еще с бензином.

— Что ж они, осатанели, что ли? — опешил Казаков. — Ведь это вообще уголовщина.

— Да у них какие-то еще старые счеты. Меж дедами… Те тоже выскочили наружу. И в драку. С кольем, дубьем. Шашки похватали. Музей как-никак. Пальба началась. Ой, шуму было! И все из-за девки бедовой! Кричат. Визжат. Думали, пожгут…

— Ты не тяни! Что в сухом остатке? — прервал его излияния отец Анатолий.

— Плохо! — успокоившись, заметил Прохор, присаживаясь на стульчик. — Мажор этот — прозвище у него такое у нас… Брат ее… застрелил из «Сайги» — карабин такой — парня одного. Охранника, который работал у Ефремова. А этот, Роман, так его ногой пнул, что он отлетел. Ударился головой о бетон. И сейчас лежит в Вешенской. В райбольнице. В коме лежит. И то ли выживет, то ли нет… Генерал — тот с ума сходит. Разорю, посажу…

— А Роман, Роман где?

— Заарестовали Романа! Сидит в кутузке в Вешенской.

— Ай ты Боже мой! Как же так, а? А я-то думал!

— Что думал, батюшка Анатолий?

— А, ладно! Дай воды! Умоюсь я! Сам схожу к Ефремовым. Разведаю, что да как. Ведь я их венчал. А Дарья-то где?

— Дашка-то? А она у их, Ефремовых сидит, рыдает белугой.

Отец Анатолий собрался быстро. По-военному. Он понимал, что нужен сейчас там, где горе, несчастье, обусловленное злобою и ненавистью людей.

* * *

С дороги усадьба была не особо приметна. Но, по мере того как отец Анатолий приближался к ней, она начала будто расти у него на глазах. И уже метров за сто он понял, что она напоминает ему средневековую крепость.

Выложенная из булыжника и грубо обработанных камней крепкая стена окружала двор и дом. Окна в этой стене походили на бойницы. Поверху — декоративные зубцы.

Анатолий подошел к усадьбе снизу, где расположилась обширная стоянка для автомобилей. Увидел лесенку, ведущую вверх к расположенной в стене калитке, и по ней поднялся к дверям.

Обнаружил звонок. Нажал. Подождал несколько минут и снова позвонил.

За дверью раздался какой-то стук. Она приоткрылась, и Казаков увидел одетого в камуфляж молодого, но бородатого казака. Такого крепенького битка в гимнастерке и штанах с лампасами. И в резиновых тапочках «по-домашнему».

Казак молча оглядел его из-под насупленных бровей. Но спросил вежливо. Видимо, как учили:

— Слушаю вас!

— Я отец Анатолий! Служу сейчас в вашем станичном храме. Пришел по делу к господину Ефремову. Я слышал, у вас тут проблемы. И неприятности. Хотел бы помочь.

Только после последней его фразы гримаса недоверия и настороженности на молодом лице сурового битка разгладилась. И он примирительно ответил:

— Ивана Петровича сейчас нет. Он уехал в Вешенскую. Хлопотать за Романа. Но здесь наш главный экскурсовод Григорий Пантелеевич. Позвать?

— Позови, милый!

Парень вразвалочку, «кавалерийской походкой» ушел. А Казаков принялся разглядывать то, что находилось за крепостной стеной.

Справа от него, на самом высоком месте усадьбы, расположился главный жилой дом. Трехэтажное коричнево-серое, как будто облицованное гранитом, здание с плоской крышей и вставленными везде белыми пластиковыми окнами. К нему вела обсаженная по бокам сосенками и елочками аллея.

Казаков мысленно назвал дом «ларцом». (Он действительно был похож на старинный, обитый обручами, огромный сундук.)

С другой стороны этой аллеи стоял крытый камышом курень. Ну точь-в-точь такой, в котором жил сейчас он сам. С таким же сараем, базом для скота, летней кухней.

Казаков прочитал на воротах в курень табличку, которая гласила, что это казачье подворье начала двадцатого века. И сообразил: значит музейная экспозиция.

На аллее, ведущей от дома, показались две фигуры — давешний казак и рядом с ним сутулый старичок с козлиной бороденкою и в круглых с дужками очках. (Судя по рысце, которой он двигался по аллее, старичок был вполне себе бодрый.)

«Двое из ларца» подошли, дед начал ручкаться. И не просто поздоровался, а даже потянулся к нему троекратно облобызаться, отчего Казаков слегка смутился. Но Григорий Пантелеевич пояснил свою вольность:

— Отец Анатолий, мне Роман про вас много говорил, рассказывал, как вас встретили они с Дарьей, как вы лихо разоружили этого негодяя, который устроил всю эту бучу.

Разговор, как водится, перешел на только что случившееся. Старичок-экскурсовод в красочных деталях описал историю с налетом, а потом предложил Казакову:

— Может, посмотрите наш музей?

— Отчего ж не взглянуть! — отозвался тот на любезное приглашение.

И они пошли вдоль аллеи к низенькому одноэтажному зданию, что большой подковой расположилось на участке.

Прошли они всего ничего, метров тридцать, и подошли к выложенному из неотесанных камней фрагменту крепостной башни и примыкающей к ней стены. Взглянул на нее отец Анатолий. И произнес растерянно и удивленно:

— Оба-на! Тю!

— Вот вам и тю! — заметил в ответ экскурсовод, видимо, думая, что батюшка потрясен открывшейся скульптурной композицией.

Действительно, на башне красовалась надпись, отлитая из металла: «Жертвам геноцида казачества». А рядом на стене — медный барельеф оседланного коня без всадника. Под ним надпись: «Партизанам — чернецовцам».

А перед стеной — настоящая скульптурная группа: молоденький мальчишка с непокрытой головой, судя по всему, юнкер или кадет, стоит на колене, опершись на винтовку. И еще литая строка: «Кадетам, юнкерам и казакам — защитникам Дона».

А наверху, над ними всеми — крест. Точно такой, какой он нашел в курене. Этот крест и вызвал реакцию иеромонаха. Оказалось, что разгадка-то была рядом. В этом музее.

Естественно, Анатолий сразу же поинтересовался:

— А вот крест? О чем он говорит?

На что Григорий Пантелеевич, осчастливленный тем, что нашел девственные уши, начал напевно рассказывать ему историю:

— Это было в самом начале братоубийственной Гражданской войны. В это время власть большевиков после октября семнадцатого года быстро распространялась по всей России. И только здесь, на Дону, они споткнулись. Потому что атаман Каледин уже двадцать седьмого октября одна тысяча девятьсот семнадцатого года выступил с воззванием — не признавать их власть. Но, одурманенные большевиками, казаки устали от войны. И не поддержали атамана. Были они настроены достаточно мирно. И надеялись ужиться с врагами рода человеческого.

Дед рассказывал эту историю неторопливо, этаким былинным распевом. И Казакову почудилось, как будто он слышит какую-то сказку. Но сказка была, судя по всему, слишком жестокой и страшной.

— Казаки не пошли за своим атаманом. А собрались в начале января на съезд в станице Каменской. И образовали Донской военно-революционный комитет. Во главе его поставили простого казака, выбившегося в подхорунжие. Звали этого здоровенного детину Федором, а фамилия его была Подтелков. Он объявил правительство атамана Каледина низложенным. И Каледин, никем не поддержанный, в конце концов застрелился.

— Но был один, — дед поднял палец и глаза к небу, — который не захотел мириться с таким положением дел. Это был молодой есаул, который собрал совсем юных пацанов, юнкеров, кадетов, офицеров. Создал свой маленький отряд. И вступил в борьбу с «красным зверем», который наступал на Дон. Храбрецы ударили по красным под станицей Лихой. И погнали их. Потом нанесли удар по второй колонне. И тоже погнали их со станции Гнилая. Но силы были не то что неравны. Они были несоизмеримы. Две сотни, против десятков тысяч. Да еще и распропагандированные казаки помогли. Они-то не знали, что будут творить красные. В общем, разбили отряд Чернецова. Сам он и несколько десятков его мальчишек попали в плен. И погибли. Подтелков лично зарубил раненого безоружного Чернецова. И скомандовал убить всех пленных…

Дед помолчал, глядя на то, какое впечатление произвел его рассказ на иеромонаха. И добавил значительно:

— Это были первые убитые казаками казаки. С этого момента началась тут кровавая резня…

— Что ж ему, так и не воздалось? Этой собаке?! — вступил в разговор молодой охранник.

— Эх ты, Емеля! — вздохнул экскурсовод. — Нелюбопытен и беспечен наш народ. Ты «Тихий Дон» Михаила Александровича Шолохова читал?

— В школе проходили! — смутясь, ответил тот.

— В школе проходили! — передразнил его дед-экскурсовод. — Видать, что проходили.

И хотя эта своеобразная дискуссия, происходившая на глазах Казакова, вроде его не касалась, но он тоже чувствовал смущение. Потому что и для него эта история была терра инкогнита — земля неизведанная. Когда-то он тоже читал «Тихий Дон». Но почти ничего не помнит. А кино? Увы! Кино он видел еще курсантом Высшей школы КГБ. И в его памяти, кроме любовной истории Гришки Мелехова и Аксиньи Астаховой, ничего не задержалось.

— Воздалось этому убийце мальчишек сполна! Пожив пару месяцев с большевиками, казаки увидели, с кем имеют дело. Красные принялись убивать офицеров, священников, всех состоятельных людей. Грабить имущество, захватывать казачьи земли. И казаки поднялись. Начали громить красногвардейские отряды. К маю месяцу восемнадцатого года они взяли Новочеркасск, разгромили красные банды. И установили свою власть…

— А Подтелков-то что? — опять заехал с вопросом молодой казак Емельян.

— Тьфу ты! Подтелков собрал отряд агитаторов, верных ему людей, и хотел пробираться из Новочеркасска на север, чтобы провести мобилизацию. Но попал в плен к повстанцам. И военно-полевой суд приговорил его к смертной казни. Повесили его, как собаку. Его и Кривошлыкова, комиссара Донской Советской республики.

«Мне отмщение, и аз воздам», — пробормотал отец Анатолий. И добавил:

— Аминь!

— М-да! Грустная история! — почему-то до этого горевший жаждой мести, теперь с грустью пробормотал казачок.

— Теперь понятно, что это за знак такой, — сказал отец Анатолий.

— Скорее всего этим крестом был награжден один из тех, кто воевал вместе с Чернецовым. Не все они погибли. Кое-кто и спасся. Вот он, наверное, этот крест, когда пришли лихие времена, и спрятал. Геройский человек, видно, был, раз награжден офицерской шашкой и этим крестом.

— Может, в станице знают, кто это? — спросил Казаков.

— Это вряд ли! — заметил казак-охранник. — Станица-то ныне с гулькин нос. Людей осталась горсть.

— А вот что у меня еще, — Анатолий, не торопясь, достал из кармана денежный знак Вешенского восстания. — Они лежали вместе со знаком — наградой для чернецовцев.

— Ох ты, боже мой! — заквохтал дед-экскурсовод. — Да кто это? Где ж ты взял? Нам бы такую в музей.

— Я и принес их сюда, чтоб вам оставить.

— Давайте тогда пройдем в музей!

X

Экспозиция была хороша и очень богата. Начиналась она с показа жизни и быта казаков Дона.

Тут было на что посмотреть. И лодки, на которых рыбачили казаки в древние времена. И прялки. И разного рода сеялки да веялки. Ну и, конечно, одежда. Казачьи мундиры времен очаковских и покоренья Крыма.

Все родное, все свое. Согревало оно душу Анатолия.

А когда он увидел в одном из залов экскурсантов, одетых в полную казачью форму, — старенького дедушку и внучка, — сердце его аж умилилось.

Реально: казачьему роду нет переводу.

Но умиленность эта проходила по мере того, как они двигались по залам все дальше и дальше. Потому что дело катилось к Первой мировой, а затем и к Гражданской войне.

Так что и голос старенького экскурсовода по мере движения как-то грустнел:

— Долго бились сыны Тихого Дона с красным драконом. Но в конце концов изнемогли, — так и не выходя из эпического тона и напева, подошел дед к истории Верхне-Донского восстания, которое сейчас больше всего интересовало Казакова.

— Значит изнемогли и решили что ж нам даром с братьями драться, давайте будем брататься. Ведь и с немцами братались. А тут вроде свои. И открыли фронт. Зимой. Надеялись замириться. А того не знали они по своей наивности, что красный зверь уже обозначил свои цели. И когда большевики вошли в казачьи станицы, то в соответствии с директивой Оргбюро ЦК РКП(б) от двадцать четвертого января тысяча девятьсот девятнадцатого года начали убивать, грабить и всячески унижать казаков. Ведь директива эта гласила: «Необходимо, учитывая опыт Гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного истребления. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; произвести массовый террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью. К среднему казачеству применить все те же меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток к новым выступлениям против советской власти». И пошло. И поехало. Только наступали вечерние сумерки, как пившие и гулявшие весь день подонки-комиссары и их помощники, палачи, мародеры, доносчики вылезали на площади. Оттуда они направлялись по адресам, где можно было поживиться, пограбить и схватить новые жертвы. Эти красные банды врывались силою в любые дома, взламывали хранилища, сундуки и выгребали все, что попадалось на глаза, — одежду, утварь, белье. Потом они срывали иконы, топтали их. Хватали хозяина дома и тащили его в подвал. Оттуда расстрельная команда вытаскивала осужденных на смерть. Их вывозили якобы «для отправки в Воронеж». На улице казаков окружал конвой и ударами прикладов ускоренным маршем гнал их в песчаную степь. Там, в безлюдной степи, их казнили. Рубили головы, вырывали языки, кололи штыками, расстреливали. Тела бросали на растерзание зверям. Наутро палачи возвращались обратно в станицы. А к расстрельным ямам, которые обычно были не очень глубокими, пробирались бродячие собаки. И грызли трупы… Так что иногда в станицах люди находили то чью-то обглоданную руку, то еще какие-либо кости…

Дед-экскурсовод вошел в настоящий раж, рассказывая во всех подробностях о событиях давно прошедших лет:

— Ужас охватил жителей станиц. Люди боялись сказать друг другу хоть несколько слов обо всем об этом… Население металось по степям, буеракам, хуторам. Пряталось от комиссаров. Казаки, которые открыли фронт, шептались, чувствуя себя виноватыми во всем: «А кто ж его знал, что большевики — сволочи… Думали, люди как люди, идут за свободу пролетариата… ну и сдались им». А террор все усиливался с каждым днем красного владычества. Сначала расстреливали по одному, потом стали партиями, по тридцать — сорок человек сразу. Старались убивать всех мыслящих людей И в весеннюю ночь на одиннадцатое марта началось восстание. Не выдержали казаченьки нашего Верхне-Донского округа.

В голосе экскурсовода появились даже нотки ликования.

И Казаков тоже вдруг почувствовал, как ни странно, что и в нем забродили давно забытые, пережитые, а как оказалось, только глубоко запрятанные в глубины сердца чувства. И он, привыкший контролировать себя годами аскезы и жизненным опытом, констатировал: «Вот она, кровь, взыграла. Даже через сто лет… “Пепел Клааса стучит в мое сердце!”» — вспомнились Анатолию слова из «Легенды об Уленшпигеле».

— И пошли казаки гнать красных собак со своих земель. Тоже не церемонились теперь с ними. Рубили беспощадно. Особенно тех, кто пришел на нашу землю из чужих. А таких «интернационалистов» было немало — китайцев, чехов, венгров, латышей, эстонцев. Ставили пленных у оврага на колени и сносили башку шашками, потому что патронов не хватало…

Дед позвал отца Анатолия к портретам.

— Это руководитель восстания — георгиевский кавалер, хорунжий Павел Кудинов, — показал на крепкого круглолицего мужика в гимнастерке с густой копной волос на голове и щеточкой усов.

— А вот этого узнаете? — спросил экскурсовод, указывая на симпатичного казачьего офицера в фуражке набекрень и с полным набором крестов на груди.

— А хто это? — спросил его сопровождавший их экскурсию казачок.

— Это Харлампий Ермаков — командир повстанческой дивизии, храбрейший казак и заодно прототип Григория Мелехова из романа нашего земляка Шолохова «Тихий Дон».

— Да ты что? Вот каким он был? — Казаков остановился напротив портрета и долго вглядывался в горбоносое, цыганское лицо легендарного казака…

— Все как один поднялись казаки на борьбу. Тридцать тысяч человек, включая стариков и подростков, выставил округ. В начале апреля к восставшим присоединился двести четвертый Сердобский стрелковый полк. Вот тогда восставшие донцы и выпустили эти деньги, что вы, батюшка, нашли у себя в подполе через сто лет.

— Вот оно, значит, как сложилось. Ну, а все-таки, что восстание? Чем все закончилось? — нетерпеливо спросил молодой.

А Анатолий подумал: «Надо же, работает человек в этом месте и простых вещей не знает! А я знаю? А кто сейчас знает? Многие ли? В наш век этих гаджетов и маджетов?»

— Это было единственное восстание, которое удалось! Конечно, краснопузые кинули на казаков все возможные силы. Но те решились теперь: надо стоять до конца. Не поддаваясь ни на какие их коврижки и уговоры. Кстати говоря, коммуняки были вынуждены сменить гнев на милость. Был у них такой гад по фамилии Рейнгольд Исаак Исаевич, член Донского областного так называемого революционного комитета. Так тот, поняв, что силой казаков не одолеешь, писал, признавая, что тут они дали маху: «Почувствовав себя победителями, мы бросили вызов казакам, начав массовое их физическое истребление…» И дальше рассказывает, как же он там… Ох, память! Ведь помнил наизусть… А, вот: «Бесспорно, принципиальный наш взгляд на казаков, как на элемент, чуждый коммунизму и советской идее, правилен. Казаков, по крайней мере, огромную их часть, надо будет рано или поздно истребить, просто уничтожить физически, но тут нужен огромный такт, величайшая осторожность и всяческое заигрывание с казачеством». Ну, и признает, гад, что, имея дело с таким воинственным народом, как мы, нужно временно пойти на уступки. Такая вот политика была у них по отношению к нам. Можно сказать, этим восстанием казаки завоевали себе право на жизнь.

— А чем все-таки оно закончилось? — настаивал на конкретном ответе молодой охранник.

— А тем, что с юга, где находились белые, прилетел аэроплан. И наши казаки установили с ними связь. Оттуда на прорыв пошла конная группа генерала Секретарева. И она соединилась с восставшими. И наши влились в Белую армию. И двинулись на Москву…

— Эх, прадедушка, прадедушка! — с чего-то опять запричитал кривоногий охранник, качая чубатой головой.

— Чевой-то ты прадеда вспомнил своего?

— А с того! Если бы рубил он красную сволочь как следует, может, не установилась бы эта власть. И не терзала бы страну потом семьдесят лет…

— Если бы да кабы! — передразнил его экскурсовод.

Казаков молча прислушивался к этому разговору. Так сказать, переваривал. А главное — чувствовал за ним какую-то правду. Это с одной стороны. Случись этот разговор в его молодости, может, и загорелась бы душа огнем негодования. Но сейчас, на склоне лет, прожив долгую жизнь, он понимал, что у этой правды есть и другая сторона.

Не все же было кровавым в этой советской истории. Были и победы. Была в конце ее более-менее спокойная, почти сытая жизнь. Годы застоя, в конце концов. Была у трех поколений, живших в СССР, юность, молодость. И эта память сейчас и мешает ему безоглядно поверить в правоту этих людей, живущих памятью своего сословия или субэтноса, как считал он сам.

Они еще походили по гнутому подковой зданию музея. Потом вышли к мемориалу, где высился большой, вытесанный из камня крест и стояла высоченная фигура казачьего атамана с поднятой вверх булавой или перначом — символом казачьей власти.

Здесь они неожиданно встретились с хозяином — Иваном Ефремовым. Он оказался еще не старым, крепким мужчиной, со значительным лицом, густыми, подкрашенными на висках сединой, волосами и хорошей такой, интеллигентной бородкой.

Но главными на его лице были, конечно, глаза. Глаза живые, внимательные. И как бы вопрошающие: «И кто это к нам пришел? Друг? Али враг?»

Чем-то он вызвал невольное уважение у Казакова. «Упертый! — подумал он. — Такие твердо знают, чего хотят. И знают только свою правду».

Ефремов только что приехал из Вешенской, куда увезли Романа.

Они поздоровались. И разговор пошел о похоронах. Отец Анатолий только успел сказать, что он сделает все, как надо, как за соседней дверью послышались шаги. И через пару секунд появилась Дарья.

Маленькая, черноволосая, чуть косолапая девушка была явно взволнована. Казалось, на лице ее были видны только умоляющие глаза.

Казакову при ее появлении невольно вспомнился виденный только что на подворье памятник матерям-казачкам.

Стоит над Доном женская фигура с поднятой для благословения рукой. А у ног ее — двое жмущихся, как медвежата к матке, мальчишек-казачат. Символ вечной женской доли. Уехал казак на войну. Или арестовали его. А она одна с малыми осталась. Надо сохранить их. Конечно, Дарья абсолютно не похожа была на эту казачку прежних времен. Ни лицом, ни одеждой, ни фигурой, ни статью. Только взглядом — таким же тревожным и с потаенной надеждой где-то в глубине.

Ну и разговор пошел соответствующий. Видел ли Иван Петрович Романа? Как он там? Что говорит адвокат? Не голодный ли?

Такая вот беседа, быстрая и прерывистая, как текущий ручей. На вздохах. Намеках. Полунамеках.

Казаков особо не встревал. В основном прислушивался к ответам и тону Ивана Петровича. И тон этот особой радости не вызывал. Потому что сидит Роман пока в отделении полиции и даже официально не арестован, а только задержан. А вот следователь знакомый. Но гад еще тот. Адвоката нашли подходящего. Но адвокат дорогой, а вот толковый ли? Кто его знает.

А вот следователь знакомый. Но гад еще тот.

В общем, дело шьют. А каков будет кафтан — пока не понятно.

Поговорили они. И Ефремов обратился к Казакову:

— Вы уже смотрели нашу экспозицию?

— Да, частично, сподобился, — ответил тот. — Меня особо интересовало Верхне-Донское восстание. Потому что я, кажется, нашел некие артефакты тех времен, спрятанные в курене, где я сейчас обитаю.

— Да?! — заинтересовался, как истинный коллекционер, хозяин. — Очень интересно. Восстание это было серьезное. Сам Ленин слал телеграммы командующему 8-й армией РККА. Требовал подавления. Писал он двадцать четвертого апреля одна тысяча девятьсот девятнадцатого года: «Если вы абсолютно уверены, что нет сил для свирепой и беспощадной расправы, то телеграфируйте немедленно. Нельзя ли обещать амнистию и этой ценой разоружить? Посылаем еще двое командных курсов». Несколько раз потом он еще обращался к командующему Сокольникову, который, конечно, на самом деле никакой не Сокольников, а Бриллиант. Требовал расправы. И Троцкий в приказе номер сто от двадцать пятого мая девятнадцатого года требовал расправы: «Солдаты, командиры и комиссары карательных войск! Тнезда бесчестных изменников и предателей должны быть разорены. Каины должны быть истреблены. Никакой пощады станицам, которые будут оказывать сопротивление…» Но ничто им не помогало. Казаки стояли крепко. Им на помощь устремились белые. Красные побежали, начали откатываться. И тогда Ленин спохватился, заговорил об уступках казачеству: «Обращаем внимание на необходимость быть особенно осторожными в ломке таких бытовых мелочей, совершенно не имеющих значения в нашей общей политике и вместе с тем раздражающих население». Но было поздно. Донская армия прорвала фронт. И отряд генерала Секретарева устремился в прорыв. И тринадцатого июня соединился с повстанцами. Наступил моральный перелом. Казаки погнали карателей на север. Их Южный фронт рухнул.

«Надо же! Человек наизусть знает эти материалы! Как же он их ненавидит, этих революционных отщепенцев», — думал в эти минуты иеромонах. Но произнес другое:

— Судя по всему, среди этих восставших был и владелец найденных мною вещей.

XI

Пономарь Прохор поднялся на колокольню и пытался достучаться до народа…

Колокола звонили тревожно и яростно. Звон этот не плыл над рекою и не стелился над степью. Он стучался в каждое окно, в каждую дверь. Звал и требовал, чтобы люди отворили их и наконец очнулись от своей дремоты. И вышли из дворов и куреней для общего скорбного дела…

Иеромонах Анатолий вышел из куреня и подумал: «Вряд ли он заставит их собраться. Но кашу маслом не испортишь».

Впрочем, он ошибся.

Призыв Зыкова, похоже, был услышан. И отец Анатолий, который рысцой приближался к стоящему в центре станицы храму, увидел, что возле него толпится очень даже приличное количество людей.

«Человек тридцать — сорок, — навскидку определил он. — Много приезжих. Видно, с других хуторов».

Действительно, у храма стояли разные люди. Молодежь — с цветами. Казаки — в форме. Женщины — в черных платках. Вокруг ограды — легковые машины всех цветов и марок. А у ворот — небольшой черный микроавтобус «Форд Транзит». Катафалк.

Отец Анатолий прошел мимо людей к полуоткрытым дверям храма. И услышал разговор женщин, стоящих на паперти:

— Ему бы жить и жить! Такой молодой парнишка! — говорила одна, грузная, одетая во все черное.

Вторая — молодайка, принаряженная, с веснушками на белом лице — вторила ей:

— А каково его родителям сейчас? Вон они приехали из Ставрополя! На матери лица нет!

— А мерзавец этот все еще в больнице лежит? Чтоб ему пусто было! — И, завидев проходящего рядом седо-белого Казакова, старшая обратилась к нему:

— Благословите, батюшка!

Отец Анатолий благословил, подставил руку для поцелуя, перекрестил и прошёл в храм.

Пока он готовился к отпеванию, Прохор уже распоряжался в зале. Иеромонах отдавал ему должное: Зыков подготовил все самым лучшим образом, даже нашел трех женщин, которые знали церковное пение, так что получился маленький хор.

Когда все было расположено и расставлено, внесли гроб. Народ начал медленно заполнять храм.

Но Казаков пока не видел этого. Он был занят тем, что у себя в алтаре готовился к действу.

Став на колени, положил земные поклоны. И начал молиться, просить у Бога сил и милости, для того чтобы провести этот важный ритуал, смысл которого прост и понятен: молитвой собравшихся перед гробом ходатайствовать перед Господом об отпущении грехов усопшему и вселении его в Небесные обители.

Он понимал также, что отпевание важно не только для погибшего, но и для его родственников. В первую очередь — для отца и матери. Это действо содержит в себе наставления, помогающие им справиться с горем и исцелить душевные раны. Превратить скорбь, рыдания, плачь в священную прощальную песню.

В это время Прохор выстроил, разместил входящих вокруг гроба. Раздал им свечки.

— Зажгите вон там. Вот вам бумажки! Наденьте на свечки, чтобы на руки вам воск не капал…

Со стен строго глядели на молодого покойника лики святых, ангелов и самого Христа.

Иеромонах был готов. И, как артист, вышел через открытые Царские врата. Вышел и увидел лица. Разные. Знакомые и незнакомые. Горестные. Любопытствующие. Нахмуренные. И… счастливую рожу Прохора, который чувствовал себя как рыба в воде.

Храм был наполнен запахом горящих свечей. В нем стояло даже какое-то сизоватое марево. Оно колебалось в воздухе.

— Благословен Бог наш ныне и присно и во веки веков! — громко и отчетливо, как когда-то подавал команды в бою, сказал свою первую фразу Казаков.

И затем воскликнул:

— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

И только его голос чуть затих под сводами храма, как певчие подхватили, зачастили, зачастили — так быстро, что в напеве слышались только отдельные слова: «Архангелы, Божья Матерь, Христос, Воскреснут первые…» А потом: «Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй! Раба божьего…»

Отпевание покатилось по привычным, давно знакомым рельсам. Это венчал он Романа и Дарью в первый раз, а уж отправлял в последний путь великое множество народа.

Казаков взял кадило, предусмотрительно разожженное Прохором, и начал кадить вокруг покойника. При этом, вглядываясь в лицо погибшего, он думал: «Интересно, как меняется выражение. Был пацан пацаном. Мальчишка! А тут как быстро после смерти проступила какая-то значительность, важность на лице».

Запах ладана щекотал горло. Горящий огонь свечей, пение певчих создавали в храме какую-то особую, даже слегка странную атмосферу единения, тепла и мира.

И отцу Анатолию в эти минуты показалось, что парень этот, Андрей, вовсе не умер, не убит, а просто лег отдохнуть. И стоит ему только закончить обряд и сказать: «Ну, вставай! Можешь идти домой!» — он поднимется из гроба, обопрется о его края и, в изумлении окинув всех собравшихся взором, спросит: «А где это я? И что вы это делаете?»

И вот с этим-то ощущением нереальности всего происходящего отец Анатолий продолжал свой скорбный молебен, трижды вопрошая Бога на предмет успокоения души:

— Упокой Господи усопших раб твоих!

— Господу помолимся за новопреставленного раба Его Андрея…

Ну вот, вроде отпели. Надо теперь сказать напутственное слово. Отец Анатолий стал рассказывать собравшимся о дальнейших странствиях души:

— Душа его, вышедшая из тела, будет три дня блуждать вблизи этих мест. А потом, в течение еще девяти дней, ангелы небесные будут показывать ей обители Божьи, где обитают души усопших, райские кущи и разные чудеса… Потом там он будет испытывать мытарства, где его будут спрашивать о разных грехах. Преодолев мытарства, он предстанет перед Богом. И на сороковой день получит свое место, где и должен будет ждать конца времен и воскрешения из мертвых. А когда наступит время Страшного суда, он, как и миллиарды других, воскреснет из мертвых…

Тут его плавное повествование прервал какой-то молодой, но, видно, ранний казачок с легким пушком на щеках вместо бороды:

— Это ж сколько ждать! Это ж невозможно!

— Для Господа нашего нет ничего невозможного! — невозмутимо ответил ему Казаков. — Но не так давно у церковных и нецерковных людей появилась еще одна версия воскресения. Предложил ее незаслуженно забытый философ девятнадцатого века Николай Федоров. Он был простым библиотекарем. Но очень, очень, как сейчас говорят, продвинутым. Так он предсказал, что люди научатся проводить реальное воскрешение. И будут воссоздаваться по какой-нибудь косточке. Но для этого надо, чтобы живущие на земле хотели воссоздать, воскресить умершего. Так что надо жить так, чтобы наши потомки помнили о тебе.

После этого краткого, можно сказать, экскурса в историю вопроса, он вернулся к своему делу и провозгласил новопреставленному рабу Божьему Андрею вечную память!

Что и подхватил хор, запев:

— Вечная память! Вечная память!

Казаков же дал команду прощаться с покойником тем, кто не пойдет на кладбище.

И люди длинной чередой пошли мимо гроба, кто-то — наклоняясь и целуя покойного паренька в лоб, кто-то — прикладывая руку и предварительно перекрестившись на святые образа.

Когда все желающие простились, четверо молодцов из похоронной команды взяли крышку, закрыли гроб и вынесли покойного из церкви вперед ногами, прямо к стоящему рядом микроавтобусу.

Все это было сделано быстро, профессионально и четко.

Кавалькада машин, одна за другою, двинулась в сторону зеленеющего за окраиной станицы в серой выгоревшей степи кладбища.

XII

Отпевание закончилось. Отец Анатолий совсем было собрался расстаться с казаками, но тут к нему, как репей, прилип тот самый очкастый старичок-экскурсовод, который показывал ему музей сопротивления большевикам.

Он и затащил иеромонаха Анатолия на поминки.

Поминки были в традиционном стиле. На столах стояли водка и вино. Из кухни подносили простые домашние сытные блюда.

Вел этот грустный ритуал сам хозяин усадьбы Иван Ефремов. Он сказал несколько приличествующих слов о погибшем юноше и предоставил слово родителям.

Отец Андрея говорил недолго. Да и что можно сказать о такой коротенькой и так нелепо оборвавшейся жизни? Родился, учился. И, в общем-то, все.

Да, упокой, Господи, его невинно убиенную душу.

Мать, седеющая и как-то разом постаревшая, судя по всему, деловая женщина, говорила долго. Никак не могла остановиться.

Она вспомнила все, что было связано с ее мальчиком. Какими трудными были для нее поздние роды первого ребенка, как принесли они его из роддома и она впервые в жизни растерялась, потому что не знала, что делать с малышом. Как впервые встал он на ножки в одиннадцать месяцев. Как сделал первый шаг… Видимо, ее сжатое горем сердце искало в этих воспоминаниях какого-то успокоения. И… не находило.

Грустные гости молча слушали ее. Ели поминальную кутью.

По ходу поминок за столом завязывались всякие разговоры.

Рядом с отцом Анатолием сидел старый-престарый, можно сказать, ветхий дедушка — видимо, хранитель старинных преданий и историй.

Слева — бабуся, уже беззубая, но, судя по внимательным глазам, живая и чем-то похожая на Дарью. (Видимо, какая-то ее родня. Бабку он запомнил с отпевания. Она тогда то и дело пыталась встать на колени. А молодая родственница ее поднимала.)

Рядом с бабусей сидела молодая то ли внучка, то ли правнучка. Она обращалась к старушке ласково: «Бабуля Мария».

С другой стороны стола — пожилой научный сотрудник из Вешенского музея Шолохова. Звали его Алексей Кочетков. Вот в этом их кружке завязался сам собою застольный разговор о происшедшем.

— Все говорят о некоей случайности произошедшего, — задумчиво поглаживая свою интеллигентную бородку, говорил научный сотрудник. — А я думаю: все к этому шло!

— Вы думаете, все это связано с их отношениями? Прежними? — уточнил картину отец Анатолий, старательно прожевывая сухую рисовую кашу-кутью и стараясь не уронить ни крошки.

— Тут вражда старая, закоренелая! А этот случай был, как бы это получше сказать, спусковым крючком этой истории.

— ???

Поняв, что иеромонах никаким боком не посвящен в подробности отношений местного населения, научный сотрудник приступил к короткому, но емкому рассказу:

— Я тут исследую тему репрессированных или, иначе говоря, раскулаченных в тридцатые годы казаков. И знаю, что между Ефремовыми, а тут их в станице жило немало, и Водолазовыми узелок завязался еще в те времена. Ефремовы были люди трудолюбивые, зажиточные. И сразу после Гражданской войны их многочисленный род как-то поднялся. Получили землю, работали сильно. А вот Водолазовы — те пошли по другой линии. В Гражданскую они сразу пошли с красными. И после их прадед Еремей Водолазов верховодил тут в комбеде.

— Где-где? — переспросил Казаков.

— В комитете бедноты. Были такие органы власти, созданные советами. Чтобы настроить в станицах народ друг против друга, советская власть создала комбеды, куда и собрались, так сказать, организованные лентяи, пьяницы, увечные, неудачники. Чтобы они стали опорой советской власти на местах. А заодно и занимались репрессиями против своих более трудолюбивых и удачливых односельчан, так называемых кулаков. А чтоб возглавить эти банды, тьфу, извиняюсь, комбеды, из столиц присылали крепких коммунистов по набору, так называемых двадцатипятитысячников. В нашей станице тоже такой был. Ну, а политическую историю вопроса вы, наверное, знаете: советское правительство взяло курс на индустриализацию страны. Для этого надо было иметь валюту. А чтобы ее иметь, надо было что-то продавать на мировом рынке. Так как в стране ничего ценного, кроме хлеба и зерна, не было, решено было отбирать хлеб у крестьян, казаков, тех, кто трудился на земле. И торговать им на международном рынке. Когда стало понятно, что ни крестьяне, ни казаки, которые были единоличниками, добровольно зерно не отдадут, постановили создать колхозы. Коллективные хозяйства, где были обезличены имущество и плоды труда. В начале тридцатых для проведения этого грандиозного плана в действие в стране развернулась мощная карательная структура. По всей стране начали строить тюрьмы и лагеря, в которые загоняли в том числе и всех не согласных идти в колхоз. Так начался «великий перелом», окончательно перебивший хребет и русскому крестьянству, и казачеству, которое к тому времени снова поднялось, встало на ноги, стало зажиточным, а значит самостоятельным в экономическом отношении и тем самым опасным для власти коммунистов…

Все за столом стали вслушиваться в повествование Алексея, на время прекратив даже произносить поминальные речи.

— И пошло-поехало. Наш гений Михаил Александрович Шолохов в это время как раз писал не только роман «Поднятая целина», кстати говоря, он хотел его назвать по-другому. Кажется, «С потом и кровью». Он писал письма Сталину о том, что происходило на донской земле. Коммунистов, которые не хотели участвовать в раскулачивании, терроризировали так же, как и рядовых граждан. Им угрожали исключением из партии, арестами и голодной смертью. Поэтому, как писал Михаил Александрович в письме Сталину от четвертого апреля одна тысяча тридцать третьего года, «…большинство терроризированных коммунистов потеряли чувство меры в применении репрессий. По колхозам широкой волной покатились перегибы. Собственно, то, что применялось на допросах и обысках, никак нельзя было назвать перегибами, людей пытали, как во времена Средневековья, и не только пытали в комсодах, превращенных, буквально, в застенки, но и издевались над теми, кого пытали». И он рассказывает в подробностях, как пытали: проводили массовые избиения, сажали в холодную. Обливали женщинам юбку керосином и поджигали. Сажали людей на раскаленную лежанку. Заставляли стреляться. Бросали на плиту стручок красного перца, чтоб выжигал глаза, заставляли непомерно пить воду с керосином, салом и пшеницей. Имитировали расстрел. Закатывали в рядно и топтали ногами. Раздевали женщина догола и пускали бегом по снегу. Заставляли подолгу стоять с высунутыми языками. Раскрывали крыши, разваливали печи. Принуждали к сожительству. При допросах пугали человеческим трупом. Избитых ставили ногами на горячую печку, а затем выгоняли на мороз. На голову надевали табурет, покрытый шубой, и били по голове. Все это происходило в наших верхнедонских хуторах. Шолохов не любил голословности, хорошо знал обстановку. После коллективизации начался страшный голод. В том же тридцать третьем году в письме Е.Г. Левицкой он писал: «…Один из хуторов, в нем 65 хозяйств. С 1 февраля умерло около 150 человек. По сути — хутор вымер. Это в районе, который дал стране 2 300 000 пудов хлеба. В интересное время мы живем!» Вот так происходила коллективизация в наших хуторах и станицах.

Рассказав это, историк умолк и, опустив голову, добавил:

— Вот тогда, в те страшные времена, Еремей Водолазов, председатель комбеда нынешней станицы Новосоветской, и пришел со своими дружками в справный курень к казакам Ефремовым…

— А что ж казаки не восстали тогда?! — потрясенный рассказом историка, спросил Анатолий Казаков. — Ведь в Гражданскую-то они поднялись.

— Огромная масса строевого казачества уже была уничтожена, распылена, рассеяна по свету еще в годы Гражданской. В тридцатые годы «выдергивали» и добивали тех, кто уже не имел возможности и воли к сопротивлению…

Кочетков замолк. Но тут заговорила беззубая бабуся: — И-и, милай! Люди гутарють — это не только мне моя бабушка рассказывала, как это было. Приходють ночь-полночь пять человек из комбеда. Главный у них Водолазов. Хватает за грудки деда Федора Ефремова:

— Где хлеб прячешь, вражина?!

— Нету хлеба, — отвечает дед.

— Если найдем — хуже будет! Начинай обыск!

Кинулись печь ломать, полы вскрывать, на потолок полезли. Не найдуть. Водолазов ореть: «На мороз их всех, сволочей! Лягайте в снег!» И револьверами нацелили на семью. — «Всех порешим! Где зерно? Куда зарыли? Сволочи!» — и давай бить, топтать сапогами всю семью. Детей, жену. Кричат: «Ползите по снегу!» И тычут револьверами в головы… Из сарая кричат его опричники: «Нашли пять мешков!» Отпустили детей. А деда и бабку повели под конвоем. Кинули в холодну кутузку к другим людям… Через пару дней воспоследовало решение: «Выселить всех из домов, конхвисковать имущество. И отправить в ссылку на три года принудительных работ». Все — пришли на двор, собрали в доме все вещи, отвезли на колхозный двор и начали распродавать имущество.

— Да, правда! Правда! — прошамкал старик казак, сидевший рядом с историком. До этого он молча слушал говоривших и, видимо, думал о своем. — Сущий зверь был этот Водолазов. Он в Гражданскую судьей был. В тройке такой. Много народа загубил. Кровопивец.

— А помнишь, чем он закончил? — спросила его бабулька — божий одуванчик.

— Как не помнить? Он тут гоголем все годы, пока советы держались, ходил. Баб брюхатил. И с детьми оставлял. Три бабы у него в станице было — Островниха, Пуседиха и последняя Дудчиха. Потом он работал объездчиком — после войны. Гонял ребятишек на лошади… Это если кто на поле колхозное заберется за кукурузой или горохом. Он тут как тут на лошади. И гонит и стегает кнутом. Сволочь был редкостная. Вот от этих трех баб и пошло это семя подлое.

— И подох он, как собака, убивец, — заметила бабулька.

— А что с ним случилось? — полюбопытствовал отец Анатолий.

— Да то! — промолвила, потянувшись за печеньем, старуха. — Он, когда уже совсем состарился, повадился играть с соседом в карты. Ну играли, шутили при этом. Играли по копеечке. На деньги. И как-то сосед, а он был шебутной мужик, гуторить ему. Вот, мол, ты сколько монет проиграл. Хочешь, я тебе их верну? «А как?» — спрашивает старый черт. «Да поставь на кон свою бабку против монет. Выиграешь — они твои». Тот, старый дурень, и поставил. Да и проиграл свою старуху. Ну, в общем, поиграли они и разошлись. А у старого хрена, видно, ум за разум зашел. Он, видно, поверил, что все это серьезно. Ходил-ходил, а потом взял ружье. И к соседу. Подошел к окну, кричит: «Петр! Петр! Выдь на час!» Тот и выглянул в окно. А он — раз! И убил его из ружья. Убил, идет по улице и бормочет: «Буденновцы не промахиваются!» Ну, приехала милиция. Тогда милиция была. Арестовали его. А что с него возьмешь, с дряхлого старика? Отвезли его в дурку. Признали сумасшедшим. Лечили. Но, правда, недолго. И отпустили. Да он скоро и умер своей смертью. Но только когда позвали казаков могилу ему рыть — никто не пошел. И запретили сходом казаки хоронить его на общем кладбище. Так за оградой и закопали, как собаку…

— Вона как оно поворотилось! — проговорил Казаков.

— Да, уж припомнили ему казаки, кто живой остался. Все припомнили! — буровила о своем бабулька, не забывая жевать беззубым ртом рисовую кашу. — Много в тридцатые натворили они, красные да комбедовцы! Их тада все превозносили до небес. Вот и мы пострадали от этих своих же соседей, которые слали доносы, чтобы самим поживиться… А много ли тогда осталось нераскулаченных? Да почти никого, одна рвань.

Тут отец Анатолий тоже вспомнил историю, которую ему рассказывала бабушка со стороны матери. О том, как ее отец отвел быков на колхозный двор. Стоят они там некормленные, непоенные и ревут. И так ему стало жалко своих быков, что он в сердцах сказал: «На хрен нужен мне такой колхоз!» А кто-то из слышавших это конюхов настучал, донес на него. И забрали деда за милую душу. И он сгинул где-то в застенках товарища Сталина.

А бабулька-то не унималась, вспоминала:

— В двадцать девятом наш хутор почти целиком вступил в колхоз. А мать моя и брат не вступили. За это им присудили штраф: матери — выплатить пятьсот рублев, а брату ее — триста. Понятно, что денег у них таких не было. Посоветовались и решили: вступать. Куда ж деваться? Зимой тридцатого и вступили. Отогнали быков двоих, одну лошадь, косилку, плуг, сено, хлеб на семена на три десятины…

И пока она вот так перечисляла отданное в колхоз, отец Анатолий слушал и думал: «Ведь она помнит все, что отдали, все до последнего гвоздя, отобранное советской властью. Потому что это было нажито горбом…»

Старики за столом уже наперебой начали рассказывать свои горестные истории. Видно, до сих пор жгли они сердца людей, заставляли переживать снова и снова те страшные годы:

— Отец мой, Григорий, как грамотный был, работал бухгалтером. Пришли поздней осенью ночью двое и понятого взяли. Угнали мужика в Вешки, потом перевели в Базки и через какое-то время на грузовой машине отправили в Ростов. Одежду передать — и то не дали. Когда их заарестованных в Базках стригли, он через знакомую парикмахершу передал матери записку на папиросной бумаге: «Был два раза на очной ставке с Фроловым Степаном. Учи детей». На пятый день в Ростове его расстреляли. По какой причине? Я не знаю. Жили мы, как и многие. Мир не без добрых людей. Когда на другой день после ареста пришли конфисковать имущество, один милиционер спросил: «Что отдавать будете, хату или корову?» А другой, спасибо ему, подсказал матери на ухо: «Хату оставляй! Корову наживешь в колхозе». Бабулька помолчала и добавила:

— А детей матерь выучила обоих — и Михаила, и меня. Так что наказ мужа она выполнила.

— А в тридцать третьем у нас был саботаж. И голод, — продолжил кто-то рядом. — Актив ходил по дворам, забирали хлеб. А какой может быть хлеб, когда у людей уж три года не было земли! Хлеба не было. Голод доставал большинство семей. Люди ели все, что попадется. Собирали весною лебеду, щавель. Съели кошек, собак, ворон. К весне начали есть людей. У нас рядом семья была — пятеро ребятишек у них. Смотрим — один пропал. Потом второй. А где они? «Да уехали в Краснодар», — говорит бабушка. Ох, что-то не так. Пришли к ним с обыском. А там… Страсть господня…

Долго слушал сын казачий Анатолий эти грустные рассказы на поминках по невинноубиенному. И по ходу дела вспоминались и ему бабушкины и материны рассказы.

Только сейчас начал он понимать, каким представала перед лицом народа организация, в которой он служил по молодости лет. Каким был строй, который создали коммунисты, и почему этот советский строй рухнул тридцать лет назад безвозвратно. И ни один человек не вышел защищать его. Ни один…

* * *

Вернувшись к себе, курень, отец Анатолий долго не укладывался спать. И так и этак перемалывал в голове эти бесхитростные рассказы о том страшном времени. Но ничего уже не изменить. Надо смотреть вперед.

Потом он встал, взял в руки тяжелую, плотную рукоять старинной шашки. «Как там? Размахнись, рука, раззудись, плечо!»

И неожиданно даже для самого себя ловко взмахнул клинком. Да так, что засвистел рассекаемый воздух.

XIII

Сегодня впервые за последние дни небо нахмурилось, а солнце спряталось за облаками.

«Слава Богу, — думал, шагая по проселку иеромонах, — может, наконец дождь пойдет. А то как установилась жара, так три месяца — ни капли. А ведь это, считай, засуха. Вообще климат, похоже, быстро меняется. Раньше виноград по-настоящему только в Краснодарском крае вызревал. А теперь — аж в Воронежской области. Вот такая загогулина получается!»

Он шагал проселком уже минут пятнадцать, а попуток все не было. Так что Казаков начал беспокоиться. До райцентра-то двадцать километров. Пехом идти — не находишься.

Но, как говорится, Господь не выдаст — свинья не съест. На дороге показались плывущие в клубах пыли старенькие, но ухоженные «жигули». За рулем — неизвестный ему крепенький дедушка. Рядом с выражением лица «я королева» сидела ядреная бабуся. На заднем сиденье — узлы с какой-то снедью.

Он даже не поднял руки. Бабка кивнула головой. Дед остановил машину, опустил окошко, поздоровался и спросил:

— Куда путь держите, батюшка? Может, вас подвезти?

— Я в Вешенскую! — улыбнувшись своим мыслям об этой паре, сказал отец Анатолий.

И, уже усаживаясь на заднее сиденье, заставленное какими-то сумками, банками, наугад спросил:

— Вы, случаем, не на базар?

Дед тронул рычаг передачи и согласно кивнул. Бабка, повязанная платочком, певуче ответила:

— Да вот, яички везем! Может, продадим… И колбаски укупим… А вы куда, если не секрет, батюшка?

Он сказал откровенно, понимая, что в станице все друг о друге знают:

— Да хочу заехать к следователю, что ведет дело. Свое слово сказать. Ведь за неделю до того, как убийство случилось, напали на этого парня, Романа, на пляже. То есть еще до этого у них уже разборка была…

Старики высказали свою осведомленность и в этом:

— Конечно! Не случай у них был! Не просто они покоцались из-за девки. А специально ехали. Хотели поквитаться.

В общем, по короткой дороге в район им было о чем поговорить.

Казаков высадился в центре станицы. Как раз напротив собора. Того самого, что спас от сноса Шолохов. Решил, что повидается со следователем и обязательно сходит в собор и дом-музей русского гения, который одной своей книгой разрушил десятилетиями создававшиеся вокруг казачества гнусные домыслы и грязные мифы.

По Вешенской он бродил недолго, потому как в станице все компактно. Все недалеко от центра. Здесь, как и везде по России, районный отдел отгородился от жизни хорошим забором. У входа — будка охранника с дежурным милиционером. (Казаков никак не мог привыкнуть к тому, что теперь их надо называть полицейскими).

Стоявший на входе швейцар-полицейский только лениво поинтересовался, к кому с утра пораньше собрался батюшка. И Казаков доложился:

— А к следователю Кислову!

— Проходите! Он ждет!

Он потоптался немного в коридоре, где в углу одиноко сидел забытый свидетель. И решительно толкнул дверь кабинета с табличкой.

Первое, что увидел в малюсеньком кабинете следователя Казаков, был стол, на котором лежало огромное количество разного рода бумаг и картонных папок с делами. Среди этого бумажного моря разливанного стоял открытый ноутбук. За ним — усатый и с бакенбардами, по давно минувшей моде, мужчина.

Он что-то лихорадочно печатал.

«Знакомая до боли картина! — подумал отец Анатолий. — Куча дел. Их надо срочно сдавать».

Он знал это состояние и обстановку. Постоянный цейтнот, судорожная спешка, опоздания, нехватка людей. И называл ее «каждый день на ремень».

Уголовный розыск — это только в кино да в телевизоре сплошные загадки, романтические встречи, погони. А на самом деле редко-редко попадется интересное дело. А в целом — рутина, рутина, рутина. И бумаги, бумаги, бумаги. Которые надо оформлять не абы как, а уже сложившимся профессионально-казенным языком.

Этот мужик с бакенбардами взглянул на него из-за компьютера, пошевелил роскошными бровями и усами и продолжил стучать по клавишам. Затем остановился. И объявил:

— Вы присядьте! Я сейчас закончу!

Казаков присел на новенький стул и осмотрел кабинетик с сейфом в углу, новым столом и стульями.

«Видимо, недавно наконец сделали тут ремонт», — опытным взглядом определил он.

Следователь перестал стучать. Быстро включил принтер. И напечатал на нем, судя по всему, постановление по какому-то делу.

«С компьютерами стало полегче, — думал Казаков. — У него, небось, в нем, компьютере, все формы забиты. Надо только подставлять даты да фамилии. Да и архивы теперь, небось, оцифрованы. Наверняка можно быстро найти нужную информацию. Но, конечно, это все только подспорье. А главное — человек…»

От этих несвоевременных, можно сказать, мыслей его оторвал вопрос следователя:

— Ну, Анатолий Николаевич, что вы хотели бы сообщить следователю?

Казакову было странно и даже чуточку дико слышать свое имя-отчество. Настолько он отвык от него за эти годы. Так что в первую секунду он даже слегка опешил. Но справился и толково, не сбиваясь, рассказал о том, что случилось на берегу Дона некоторое время тому назад. При этом Казаков не преминул, выражаясь юридическим языком, упомянуть, что уже тогда, в этой стычке на берегу, формально усматривалась статья 119 Уголовного кодекса РФ, «угроза убийством», со стороны родственника Дарьи.

После этого следователь, до того слушавший его с выражением нетерпения и недоверия на лице, изменил свое отношение и спросил уже более человеческим тоном:

— Анатолий Николаевич, я вижу, вы — человек, скажем так, подкованный по УК. — И добавил:

— Вы случайно не привлекались?

Казаков от неожиданности опешил. А потом, поняв смысл вопроса, расхохотался так искренне и заразительно, что следователь тоже слегка недоуменно и растерянно улыбнулся, шевельнув при этом усами, бровями и ушами.

Отсмеявшись и отдышавшись, Казаков ответил просто:

— Я до пострига работал следователем в Комитете государственной безопасности. Дослужился в той жизни до подполковника…

— А! Рыбак рыбака видит издалека! — теперь уже совсем по-людски заговорил Кислов. — А я-то дурень! Думаю, откуда такой слог? И главное — статьи от зубов у человека отскакивают. Ошибся. Извините.

Дальше разговор у них пошел гладко и на разные темы. О «палочной» системе при раскрытии преступлений. (Что она как была, так и осталась.) О ненормированном рабочем дне. О профессиональном быстром выгорании и нехватке кадров в уголовном розыске. (Приходится набирать операми сопляков, которые сегодня, кроме как в айфонах, ни в чем больше не разбираются и все улики собирают в интернете да на видеокамерах. А звездочки хотят получать, не прилагая ум. А тут — ни дня, ни ночи…)

Интересный разговор вывел их все-таки в конце концов на дело, с которым пришел Казаков. Сошлись на том, что Кислов примет его заявление.

— А пистолет его, травмат как? Хорошо бы его приложить к делу. Как вещдок.

— Да, это будет сложненько, — заметил отец Анатолий. — Я ж его в реку бросил. Не думал, что так все обернется. Смертоубийством. Надо подумать. Может быть, придется искупаться… поискать. Но ты все-таки заявление не замотай! Приложи! Оно парню хоть чем-то поможет!

И тут их профессиональный, можно сказать, разговор перестроился. Потому что такой до сей минуты добродушный и лояльный Кислов вдруг сказал:

— А я бы его, будь моя воля, все равно бы упек, хоть ты и говоришь, что он хороший парень!

— Это почему?!! — удивился отец Анатолий.

— Не любят у нас их здесь. И я не перевариваю этих Ефремовых!

— А что так? Чем они провинились-то?

— А ты у них в музее был?

— Ну, был. Музей как музей!

— Э-э. Это не простой музей. Вражеский.

— А что так?

— Могу по порядку изложить претензии. Первое. Если внимательно посмотреть их экспозицию, то можно понять простую вещь. Они себя, да и все казачество, русскими не считают. И ведут родословную казаков хрен знает от кого. От готов, герулов, скифов, сарматов, от древних греков. Мол, даже Ахилл был казаком. Только не от русских. Хотя и Шолохов, великий русский писатель, и Гумилев Лев Николаевич, основоположник этнологии, считают казаков «субэтносом великорусского этноса». То есть фактически слегка изменившимися русскими.

Тут уж пришла пора удивляться Казакову, который, конечно же, не ожидал встретить здесь, в простом скромном следователе, такого специалиста по истории казачества. (Как тот не ожидал встретить под личиной иеромонаха бывшего подполковника спецназа.)

— Это интересно! — ответил на его тираду Казаков. — Откуда такие познания?

— Приходится разбираться, — уклончиво ответил Кислов. — И второе. Они под эту свою теорию и базу соответствующую подводят. Мол, если казаки не русские, а отдельный народ, то у них должно быть свое государство. Чуешь, куда гнут?

— Ах, вот оно что! Тут сепаратизмом пахнет!

— И я о том. А в качестве образца основы для правильной жизни они представляют Донскую республику, которая была здесь во время Гражданской войны. Ты видел памятник атаману Краснову?

— Это которому? Мне сказали, что это памятник всем атаманам.

— Это они сейчас говорят так. Когда их прищучили. А раньше это был памятник конкретному атаману. В мае восемнадцатого года в Новочеркасске собрался Круг спасения Дона. И избрал атаманом Краснова, генерал-майора. И на этом же кругу был одобрен проект основных законов. Первый пункт этих законов подтверждал независимость Донской республики — Всевеликого войска Донского. Краснов провел мобилизацию двадцати пяти возрастов. Переформатировал казаков в дивизии и корпуса. Наладил гражданскую жизнь. И подружился с немцами, которые по заключенному большевиками Брестскому миру пришли и в эти края. Торговал с ними. Покупал оружие…

И, пока Кислов рассказывал историю, Казаков вспомнил о деньгах Донской республики, которые нашел в тайнике. А потом спросил:

— А Петр Николаевич Краснов — это не тот Краснов, которого наши повесили после войны за сотрудничество с фашистами?

— Вот! Вопрос прямо в точку. Тот самый, что еще раньше сотрудничал с немцами в Гражданскую. А они ему, значит, памятничек поставили. Предателю, изменнику. Получается, что они у нас тут под боком нахваливают коллаборационистов?

— А что, много таких было? — поинтересовался Анатолий Казаков, чрезвычайно заинтересованный таким поворотом сюжета.

— А то как! Миллион!

Анатолий присвистнул.

— А вместе с семьями и детьми — и того больше. И не только казаков. В рядах так называемых добровольческих формирований германской армии, полиции и разных военизированных формирований служили более миллиона советских граждан разных национальностей. Многие, конечно, шли туда от голода, холода и желания просто выжить. Но были и другие. Например, эмигранты. Те, кто ушел за границу в Гражданскую войну. Они хотели освободить Россию от коммунистов. Но немцы их не жаловали. Потому что им независимая Россия была не нужна. Им разрешили сформировать исключительно из эмигрантов всего лишь корпус. И то они не воевали, а несли охрану в Югославии. А вот из казаков — советских граждан — немцы начали формировать части уже в одна тысяча девятьсот сорок первом году. А по-настоящему развернулись после оккупации Дона, Кубани и Терека. Причем тут инициативу проявили сами казаки, жестоко пострадавшие в Гражданскую и во время коллективизации. Набралось их на два крупных объединения — корпус и так называемый казачий стан. Гитлер во главе казаков поставил своего генерала. Был такой фон Паннвиц. И направил их воевать с югославами Тито. Для видимости автономности этих частей было создано Главное управление казачьих войск в Берлине во главе с тем самым Красновым.

— А Власов?

— А Власов и власовцы — это уже пришло позднее. Когда немцы поняли, что без помощи самих русских им Сталина не одолеть.

— Слушай, я мельком слышал что-то про историю в Праге, где снесли памятник нашему маршалу Коневу. С казаками это как-то связано?

— Частично! Дело в том, что отступающие власовцы помогли восставшим чехам выбить немцев из Праги, так как у них были танки, артиллерия. Ну, были среди них и казаки тоже! А когда увидели, что Красная армия подходит, то покинули город и ушли на Запад, к американцам. Это было в начале мая. И только девятого мая в Прагу пришли части Красной армии. В советское время факты эти, естественно, замалчивались. Сам понимаешь. Мир, дружба, жвачка! А сейчас все это выплыло, вышло на поверхность. Ну чехи и решили восстановить, по их понятиям, справедливость по отношению к русским. А наши залупились. Но факты — вещь упрямая. Их не переспоришь…

— Да! Интересно! И чем же все это закончилось?

— Закончилось для казаков весьма хреново! Они сдались в плен англичанам. А те их какое-то время кормили обещаниями. А потом выдали советским властям. Но, заметь, не всех. Старых эмигрантов оставили. А вот бывших советских выдали в Лиенце. Есть такой городок в Австрии…

— Ну и засранцы, — заметил Анатолий.

— Вот это же самое говорят нынешние, скажем так, белые казаки!

— Как-как ты их назвал?

— Ну, у нас казаки, условно говоря, делятся на «белых» и «красных» и сейчас. Так вот Ефремов, он как раз к белым относится. Они эту выдачу считают огромной трагедией. А мы — справедливым возмездием. Кстати говоря, этот Ефремов, главный ихний, вместе с другими собрал средства для постройки часовни под Лиенцем, на местном кладбище, где похоронены казаки, погибшие при выдаче. Ну и хотел туда поехать. На освящение. Наши власти не пустили! Они же — потенциальные сепаратисты!

— Чего уж сразу так!? Люди просто восстанавливают историю.

— А как к ним относиться?! У меня дед погиб на войне! В Венгрии. И сослуживец, который вместе с ним был, рассказывал, что весь их взвод ночью во сне вырезали власовцы. Тут в двухтысячном году приезжал из Америки один «казачок». С делегацией. Из эмигрантов. Сын тех, кто ушел в Гражданскую на Запад. Рассказывал о своей жизни в эмиграции. Как они воспитывали в себе казачий дух. Русскость. И, скажу честно, у меня к нему претензий не было. Человек так воспитан был. И боролся с коммунистами всю жизнь.

А вот к нашим… Тем, кто отсюда с фашистами пошел, — есть. И до сих пор есть! Вот я и думаю: а может, то не власовцы были, а такие, как эти казаки… Так-то вот. А дед у меня был гвардеец, служил в гвардейской армии, которая в начале войны была казачьей дивизией генерала Доватора. Он и Москву защищал. И под Курском уцелел. А вот в Венгрии зарезали. И как, по-твоему, я должен к этому относиться?..

— Так что ж это получается? Старые счеты не ржавеют? — возмутился Анатолий. — Парень-то здесь, Роман, при чем? Даже Сталин говаривал: «Сын за отца не отвечает». А так получается, что внук за деда отвечает?

— Знаешь, Анатолий, ты мне мораль не читай, — тоже обиделся следователь. — Не зря говорят: яблочко от яблоньки недалеко падает.

— Зря ты так! Парень очень хороший. Наш парень, русский. Казак. А кто старое помянет — тому глаз вон…

— А кто забудет — тому оба! — парировал следователь. А потом добавил: — Я, конечно, все понимаю. И сделаю все по закону. Но, знаешь, вот тут вот что-то сидит, — он прикоснулся рукой к сердцу. — Саднит, понимаешь…

Анатолий отдал ему заявление. Подписал показания. И, обогащенный новыми впечатлениями, покинул здание райотдела.

Шел и переваривал услышанное накануне. И все никак не мог уложить в душе эти такие разные правды. О Гражданской, коллективизации, войне. Внутри него самого волнами поднимались разные чувства. И возмущение. И жалость. И горечь. Вспоминались родственники — их хождения по мукам.

Он чувствовал, что ответ где-то рядом. Где-то внутри него. Он искал его. И не мог найти. Пока не мог. Но он понимал, что ответ должен быть. Должен!

* * *

Он шел вдоль по улице, пока не оказался около солидной металлической калитки и порядочного заборчика. Увидел мемориальную табличку и на ней надпись, что это дом, в котором жил Михаил Александрович Шолохов.

«Бог привел!» — подумал отец Анатолий.

Не раздумывая больше ни о чем, он толкнул калитку. И услышал из рядом стоящей зеленой будочки-кассы певучий женский голос, который мелодично-ласково произнес:

— Приобретайте билетики. Пенсионерам и школьникам скидка.

— А монахам скидка есть? — пошутил отец Анатолий.

Лицо с кудряшками в будочке заулыбалось. С любопытством оглядели его васильковые глаза. И румяная молодка задорно ответила:

— Это смотря каким! Молодым, может, и будет!

Казаков вздохнул и протянул в окошко новенькие зелененькие двести рублей.

Дом-музей его впечатлил. Но не так, как он думал и представлял. Потому что с детских лет он считал, что такой гениальный человек, как Шолохов, должен жить во дворце, полном всякого рода чудес и роскоши. Тем более что еще в советское время в народе ходило немало слухов о гигантских деньжищах, которые получает писатель от переиздания своих романов в СССР и за рубежом. Но советская власть, судя по всему, присваивала все эти гонорары. И потому Шолохову, чтобы построить эту достаточно скромную по современным меркам усадьбу, пришлось брать ссуду. А потом отдавать ее до конца жизни.

Так что никакими миллионами тут и не пахло.

Но скромное величие усадьбы было не в этом. Здесь пахло жизнью. Музей еще не стал до конца мемориалом, чем-то навеки застывшим и полным воспоминаний. Здесь еще теплились остатки той жизни гения, которую не видел обыватель. Она была и в приемной, расположенной в первом этаже. И в кухне, где он частенько перекусывал. И в рабочей угловой комнате, где на столе все еще продолжала лежать стопка белой бумаги.

Она проглядывала везде — в ружьях писателя, в его рыболовных снастях, в автомобилях, что стояли готовые к выезду из большого гаража.

И Анатолий чувствовал всеми фибрами души, что жизнь, которая творилась в этой усадьбе, энергия, которой гений напитал этот дом, во многом наложила отпечаток на жизнь всей станицы Вешенской.

И не только Вешенской, но и всего Дона, всего российского казачества.

Писатель силой своего таланта вырвал казаков из небытия, в которое пытались отправить их коммуняки. Дал возможность всему миру увидеть красоту и мощь русского народа, воплощенную в его самой пассионарной, самой свободолюбивой, самой демократической части.

И, уже выйдя из дома в сад и подойдя к памятнику на могиле, Казаков невольно поклонился праху великого человека и помолился о его страдающей за народ душе.

«Странное дело! — думал отец Анатолий, сидя на лавочке у металлической оградки усадьбы и глядя на текущий далеко внизу привольный, окаймленный по берегам лесом, Дон. — Такая благодать на душе, как будто побывал в храме, в святом месте. Как будто встретился со святым. А ведь он им не был. Любил Михаил Александрович жить с размахом. И охоту любил. И рыбалку. И водочку попивал от души. И мужские заботы у него были немалые. А все равно — святой. Хоть ты тресни! Потому что его великий творческий труд так поднял его душу к небесам, что волей-неволей сделал апостолом. Апостолом новой религии. Религии творчества».

XIV

В свое время Анатолий Казаков, работая следователем, повидал немало казенных судебных учреждений. Но то было давно, да еще и в Казахстане. Поэтому сейчас он с интересом изучал недавно построенное здание районного суда.

С крылечка двинулся по длинному коридору с пронумерованными дверями. Шел, пока не обнаружил нужный зал.

Место судилища было достаточно просторным и удобным. В противоположной от входа стороне имелось небольшое возвышение, на котором стоял огромный стол, а за ним — черное кресло с высоченной спинкой. На стене за креслом алым пятном висел герб. Двуглавый орел с коронами и распущенными когтями.

«Хищная птица, — подумал Казаков, — такой не попадайся».

Все остальное в зале было попроще. Стены желтоватого теплого цвета. На полу ламинат под паркет. Массивная мебель — судя по всему, белорусского производства.

Справа от судейского стола стояла металлическая клетка. Внутри нее — скамья подсудимых. Клетка, прочная, сваренная из арматуры и покрашенная в черный цвет, выглядела пугающе. И как-то абсолютно дико.

Рядом с клеткой два массивных коричневых стола — для адвокатов.

Посреди зала, как дуля, торчала деревянная полутрибуна. Место, откуда свидетели оглашают свои показания.

В самом зале — несколько деревянных скамеек для зрителей.

В общем, все прилично и казенно-функционально. Никаких тебе изысков и модерна.

Хотя новшества были. Везде стояли микрофоны, и, судя по всему, шла видеозапись.

«А вот это хорошо! — отметил он про себя. — В старые времена секретарь вел протокол и мог что-то изменить в показаниях, что-то пропустить. Теперь фальсифицировать труднее».

Осмотревшись, отец Анатолий увидел в зале знакомое лицо. Это был Григорий Пантелеевич — старенький гид-смотритель из музея станицы Новосоветской.

Он быстро прошел к нему. Поздоровался. И спросил разрешения присесть рядышком.

Народ подтягивался.

Смотритель шепотом называл отцу Анатолию имена и степень участия в деле входящих людей:

— Это сват генерала Водолазова. Он от обвинения.

— Это свидетель от потерпевших. Видел драку.

— Это теща!

Тут в зал в сопровождении то ли будущей, то ли уже настоящей свекрови вошла виновница всего этого дела — Дарья.

Отец Анатолий опытным взглядом определил по ее округлившемуся животу, что «плод любви несчастной», судя по всему, зреет успешно. А в остальном Дарья была все той же девой, юной и цветущей. Только не улыбающейся, как тогда, когда он впервые встретил их с Романом в придорожном кафе.

Зал заполнялся. И по тому, как люди рассаживались на левой или правой половине, можно было понять, от кого они.

Из судейских первым пришел прокурор. Статный, видный добрый молодец в синем форменном мундире с блестящими пуговицами. На его интеллигентном с бородкой лице хорошо смотрелись большие очки в золотой оправе. Белые холеные руки держали тоненькую папочку и айпад.

Он неторопливо, по-хозяйски устроился на своем месте, поправил галстук и принялся за чтение бумаг.

«Вполне себе современный прокурор! Интересно, на какой машине он приехал?» — подумал отец Анатолий. Но не успел додумать эту ценную мысль, как увидел, что сбоку в стене открылась дверь, и в проеме показался толстенный мент. Он оглядел помещение и, судя по всему, удовлетворенный осмотром, буркнул куда-то:

— Заводи!

И в дверях появился похудевший, остриженный налысо Роман, в наручниках и клетчатой рубашке.

Конвоир, сняв с него наручники, запустил его в клетку.

Казаков посмотрел на это действо и с горечью подумал: «Еще никто не знает — виноват человек, не виноват, а его уже в клетку. Как какого-нибудь закоренелого врага рода человеческого! Злая все-таки система, тупая. Как-никак, двадцать первый век, а у нас…» — он не нашел подходящего слова и переключил внимание на другую дверь. Потому что молодая женщина-секретарь произнесла буднично и устало:

— Прошу встать! Суд идет!

Вошел суд. Под словом «суд» скрывался молодой, розовощекий мужчина в щегольской черной, похожей на рясу, судейской мантии со стоячим воротом и белым подворотничком. От него, прямо как с рекламного плаката, веяло здоровьем и благополучием.

Казакову невольно подумалось: «Это уже какое-то новое поколение. Наверняка из чьих-то родственников. Сейчас, говорят, в милиции, суде, адвокатуре полно сынков и внучков, которые тепло пристроились под крылышком у пап-генералов!» Но думай не думай, а вставать в знак уважения к суду приходится.

Дальше все тоже шло по накатанной.

Судья объявил судебное заседание открытым и сообщил, что рассматривается дело по обвинению Ефремова Романа Михайловича по статье…

Из чего Казаков понял, что Романа обвиняют в нанесении тяжких телесных повреждений.

Затем секретарь суда объявила о явке участников и свидетелей и разъяснила народу порядок обращения к судье. Из чего отец Анатолий понял, что к судье теперь обращаются не «гражданин» и не «товарищ», а «Ваша честь»!

Весь ход этого судебного заседания чем-то напоминал Казакову театральный спектакль, в котором привычную надоевшую роль играют уставшие актеры.

Это они, зрители, могут волноваться, переживать, строить догадки. А актерам все давно известно: у кого какая роль, чей сейчас выход и какой текст надо произнести.

Вот вступил в мизансцену пухлощекий голубоглазый судья в черной хламиде:

— Подсудимый, встаньте!

Роман встал в клетке во весь свой немаленький рост. Судья заскороговорил:

— Ваши фамилия, имя, отчество? Русским языком владеете? Образование? Адрес прописки? Семейное положение? Ранее судимы?

Роман отвечал четко. Может, только на вопрос о семейном положении на секунду задумывается.

Дальше пухлогубый розовощекий судья объяснил ему права.

— Вам вручена копия обвинительного заключения? Когда? Вы знаете, в чем вас обвиняют? Вы вправе давать показания! Представлять данные… Заявлять отводы… Участвовать… Знакомиться с протоколами…

И дальше скороговоркой:

— У вас, подсудимый, отводы будут? Ходатайства будут?

Заминка в быстро несущейся судебной процедуре наступает только на секунду, когда защитник потерпевшего — длинный, носатый, по-женски широкий в бедрах и узковатый в плечах — просит суд рассмотреть дело в отсутствие потерпевшего.

Судья приостанавливает словесный бег на секунду. И постановляет: рассмотреть уголовное дело в отсутствие потерпевшего, который до сих пор все еще находится на лечении после полученной черепно-мозговой травмы.

— Понятное дело! — шепчет Анатолию сосед. — Если Николая, убийцу, сейчас сюда притащить, то будет такой скандал, такая свара! Романа судят за нанесение. А тот, убийца, на свободе. Лечится! Вот они и крутят, как хотят. Романа осудят. А там, глядишь, они и найдут ход, чтобы тот остался на свободе, — дед хотел еще что-то добавить, но в эту минуту судья предложил свидетелям покинуть зал и дожидаться допроса в коридоре.

Свидетели покинули зал и устроились в коридоре.

И о ходе процесса отец Анатолий мог теперь судить только по обрывкам фраз, доносящихся из зала.

Шел допрос подсудимого. Потом будет допрос свидетелей и потерпевших. Потом свое слово скажут эксперты и специалисты. Предъявят вещественные доказательства. Огласят протоколы. Выступят в прениях прокурор и адвокаты. Дадут последнее слово подсудимому. И начнут подводить итоги. Какие итоги? Какой приговор? Кто знает!

Одно слово: своя рука — владыка.

Наконец пришла и его очередь. Секретарь суда, которая вышла в коридор, в очередной раз произнесла:

— Свидетель Казаков Анатолий Николаевич! Есть?

Отец Анатолий, чуть растерявшись в очередной раз от произнесенной так официально его фамилии с именем и отчеством, отозвался:

— Я здесь!

И секретарь пригласила его на заседание.

«Ну, дай Бог удачи!» — мысленно произнес он про себя и прошел в середину зала, к трибуне с микрофоном. Встал и почувствовал десятки любопытствующих, смешливых, ненавидящих… таких разных взглядов.

Но ему вроде как не привыкать. Он тоже, можно сказать, в какой-то степени артист. И тоже дает в церкви весьма недурные спектакли.

Судья, как и положено, установил его личность, попросил представиться, разъяснил права. Потом они подобрались собственно к делу. И судья спросил:

— Испытываете ли вы какие-либо неприязненные отношения к обвиняемому? Не состоите ли вы с ним в родственных связях?

И наконец:

— Что вы можете сказать по существу ведущегося здесь дела?

Отец Анатолий достал из карманчика рясы платочек, отер лоб и начал свой рассказ, стараясь внятно и толково объяснить суть происшедшего:

— В начале июля, когда я прибыл на замену, я по дороге познакомился с присутствующим здесь обвиняемым. И на следующий день по приезде отправился искупаться на Дон. Там у станицы на берегу есть хороший небольшой песчаный пляжик. Дело было утром. Но народ уже купался. Несколько казачат и ныне называемый подсудимым Роман Ефремов. Со своей девушкой Дарьей. Мы поздоровались. И я отошел в сторону, в тенек, где разделся. И пошел в воду…

— Вы, свидетель, давайте по существу! — высказался защитник потерпевшей стороны.

Но судья строго шикнул на него и потребовал не перебивать свидетеля.

И тут впервые отец Анатолий подумал: «А хорошо, что судья молодой. Ведь тут еще дело и идеологическое. А старики — они привязаны к советской жизни, к своим старым обидам И вряд ли смогут быть объективными».

— …Поплавал немного, а выйдя из воды, увидел, что на берегу разгорается конфликт. Брат Дарьи и еще один молодой человек — не знаю его фамилии — тоже приехали на пляж. Но, как я понял, не для того, чтобы искупаться. Они хотели, чтобы девушка ушла оттуда домой. Она, естественно, возражала. Брат Николай настаивал, причем делал это, не стесняясь в выражениях. Так как она не захотела подчиняться, он схватил ее за руку, пытался затащить в машину. Она сопротивлялась. И тогда он размахнулся, чтобы ударить ее. Тут в ход семейной сцены вмешался Роман. Он толкнул Николая. И тот упал. А когда поднялся, то с криком и матом кинулся к «лендроверу». Выхватил из бардачка оружие — травматический пистолет. И двинулся к находящемуся здесь подсудимому, нацелив оружие тому в лицо. Еще минута — и вполне могло произойти непоправимое. И тогда пришлось вмешаться мне. — Казаков помолчал секунду, соображая, как бы выразиться поточнее и поскромнее. И сказал:

— Тогда я разоружил его. Отобрал травматический пистолет. И предложил ее брату и второму товарищу покинуть место происшествия. После чего они уехали… Вот, собственно говоря, и вся история. Или, точнее, предыстория того, что случилось потом у музея.

Судья предложил задавать вопросы свидетелю. Первым, как водится, вскинулся защитник «потерпевшей стороны»:

— А почему вы решили, что это настоящее оружие? Может быть, это был муляж? Игрушка? Хлопушка, которой потерпевший хотел просто напугать, остановить агрессию подсудимого?

Казаков спокойно ответил:

— Я много лет отслужил в частях специального назначения, прежде чем стать монахом. И, конечно, сразу могу отличить муляж от настоящего боевого оружия…

Тут к допросу свидетеля подключился прокурор. Задал заковыристый вопрос:

— А куда вы дели улику, если с нею происходило противоправное действие?

Конечно, Казаков, прекрасно понявший, к чему он клонит, не стал говорить, что бросил пистолет в Дон. А потом, когда случилась вся эта история с убийством и дракой, долго нырял с местными ребятишками, искал его на дне.

Он просто сказал:

— Я сдал этот травматический пистолет следователю, который вел это дело. И он должен находиться здесь, в суде в качестве вещественного доказательства.

Конечно, пройдоха-адвокат потерпевшего попытался и из этой ситуации выжать что-то выгодное для своего отсутствующего подопечного. Задал еще один вопрос:

— Свидетель! А вы уверены в том, что пострадавший применил бы оружие? Начал бы стрельбу на пляже? Может, он просто хотел прекратить вмешательство посторонних, в данном случае подсудимого, в семейный конфликт?

Конечно, Казаков до конца не был уверен в том, как бы повернулось дело. Но, зная, как умело профессионалы делают выводы и представляют черное белым, а белое черным, ответил четко и жестко, чтобы не дать адвокату никаких шансов.

— Уверен! Применил же он оружие впоследствии!..

— У меня больше вопросов нет!

После выступления Казаков остался в зале. И слушал дело вместе со всеми.

Следом за ним судья пригласил в зал дядю Романа.

Тот явился. По нему было видно, что глава рода нисколько не смущается, а, наоборот, чувствует себя в своей стихии. С достойным и благородным видом он вступил в зал и прошел в центр.

Ефремов-старший подтвердил свои показания, данные следствию, и добавил несколько деталей, которые живо характеризовали участников случившихся событий. Сказал о том, что племянник его Роман сам вызвал скорую и сообщил о произошедшем в полицию, помог загрузить пострадавшего в авто и никоим образом не пытался в ходе осмотра места происшествия и дальнейшего следствия «выгораживать себя».

В общем и целом выступление Ивана Ефремова оставило вполне благоприятное впечатление у всех присутствующих.

Судья задал еще пару наводящих вопросов. И спросил, есть ли у свидетеля еще что-то. Ефремов не преминул этим воспользоваться.

— Ваша честь! У меня есть для суда особое заявление! Уважаемый суд! Уважаемые сограждане! Сегодня здесь слушается дело по обвинению моего племянника, который дал отпор обнаглевшим, потерявшим берега коммуно — фашистам!

В зале раздался ропот.

— Да-да! Я не ошибся! — с вызовом сказал глава рода. — Сегодня мы видим финал истории, которая вот уже много лет подряд разворачивается вокруг меня и созданного мною музея, посвященного борьбе донских казаков против большевизма. С первых дней, как я начал строить этот музей, я и мои соратники постоянно испытываем давление со стороны власти и подвластных ей, так называемых красных казачьих атаманов. Чего только они ни делали и ни делают, чтобы прервать, прекратить нашу деятельность. А почему? Да потому, что усматривают в донесении исторической правды угрозу своим искусственным схемам, основанным на лжи…

В это время судья, который, видимо, считал, что своим выступлением Ефремов-старший внесет что-то новое в ход процесса или расскажет что-то о племяннике недовольно поморщился…

— С самого начала и я сам, и музей как организация подвергаемся непрерывным судебным искам. Делается это и по политическим мотивам, и по экономическим основаниям. То у нас якобы неправильно оформлена земля… То приходят пожарные, то налоговики… И суды, суды, суды. Больше сотни судебных заседаний и исков. И все мы отбили. Потому что за нами правда… Не добившись с помощью судебных исков практически ничего, они устроили провокацию…

В этот момент судья, по-видимому, окончательно сообразил, что речь Ефремова не дает никакой новой полезной фактуры, и, стукнув деревянным молотком по деревяшке на столе, произнес:

— Свидетель, если у вас есть что заявить по существу дела, то заявляйте. Вы не на митинге…

— Ваша честь! Я и говорю по существу! Не добившись через суд ничего, враги правды организовали провокацию. В музей вторгся спецназ. Устроили обыск. Но ничего не нашли, кроме музейных экспонатов. Поняв, что сфабриковать дело не удастся, представители спецслужб для вящей убедительности подкинули нам боевые патроны… Но суд не пошел у них на поводу. И ввиду сфабрикованности улик и очевидной лжи свидетелей «обвинения», только под беспрецедентным давлением, приговорил меня к ограничению свободы на шесть месяцев…

Уловив, видимо, что речь свидетеля идет на пользу судебной системе, судья, собравшийся было прекратить выступление Ефремова, вздохнул и махнул рукой. Мол, мели, Емеля, твоя неделя.

Понимая, что терпение судьи и прокурора, который, видимо, уже хотел внести протест, на исходе, Ефремов торопливо продолжил:

— Я заканчиваю. В прошлом году я должен был поехать в город Лиенц, чтобы почтить память казаков, выданных англичанами на расправу в сорок пятом году. Не имея легального предлога не пустить меня, воспрепятствовать выезду, представитель спецслужб просто вырвал у меня страницу из паспорта… Также задержали под разными предлогами казаков, тоже направлявшихся туда. И вот теперь — новая провокация. Да, я рассматриваю это нападение на наше подворье как одну из акций в цепи провокаций и давления на наше детище — музей сопротивления большевикам. Это было не просто нападение из-за личных отношений, это была акция устрашения, в которой погиб мой родственник и сегодня оказался на скамье подсудимых мой племянник Роман… Но…

— Я думаю, мы дали вам достаточное время, чтобы изложить ваши факты, — видимо, судья понял, что ему абсолютно не нужна политизация этого процесса. И, отключив микрофон свидетеля Ефремова, добавил: — Нам понятна ваша позиция. Есть ли у вас что-то по существу дела?

— Я закончил, ваша честь! — коротко ответил Иван Ефремов, тоже, видимо, понимая, что дальнейшее упорство в обличениях не пойдет на пользу подсудимому.

— Укатали сивку крутые горки, — тихо прошептал на ухо отцу Анатолию сосед-смотритель. — Раньше он бы не остановился. Но теперь, когда столько власти его помотали, старается на рожон не лезть. Тем более что племянник за решеткой.

Судья, оглядев еще раз зал, сказал:

— У нас остался еще один свидетель. Но, перед тем как выслушать его, я объявляю перерыв в судебном заседании до четырнадцати часов.

XV

Отец Анатолий, перекусив в какой-то забегаловке недалеко от центра станицы, собрался возвращаться в суд. Но только он поднялся из-за стола, как зазвонил телефон. На экране высветился непонятный номер. Казаков хотел было даже не отвечать. Но все-таки заинтересовался. Мало ли кто звонит! Подключился.

Оказалось, что это был парень из оружейного магазина:

— Это Петр! Здравствуйте! Мы провели некоторые исследования. Покопались в архивах. Там у нас есть свои люди. За небольшую плату они всегда готовы предоставить некоторую информацию…

Отец Анатолий спешил на заседание суда, но выучка и самодисциплина не дали ему перебить собеседника. И его терпение было вознаграждено сполна.

— Офицерской шашкой был награжден поручик Курочкин. Участник Первой мировой войны…

— Спасибо! — механически ответил отец Анатолий, которому фамилия этого самого поручика ну ровным счетом ничего не говорила.

«И что это мне дает? Ровным счетом — ничего!» — подумал он, входя в здание суда.

Он слегка припоздал. Заседание уже началось. Так что пришлось отцу Анатолию, чтоб никого не беспокоить, присесть на первое попавшееся место. А оно оказалось рядом с Иваном Ефремовым.

Шел допрос последнего свидетеля. Им был бравый казачий генерал — дед Дарьи.

Он стоял в центре зала в полной синей генеральской форме с алыми, струящимися по брюкам, двойными лампасами, сверкал золотом погон, позвякивал орденами и крестами на груди и, энергично махая рукой, громким голосом почти кричал:

— …И что мы слышим! Их угнетают! Не дают развернуться с подрывной деятельностью!.. С самого начала возрождения казачества в девяностых годах прошлого века эти люди взялись раскалывать казачье движение. А мы им мешаем… Тут господин Ефремов жаловался, что его и этих раскольников не пустили в Лиенц. А кому они там собирались почести отдавать? Предателям, которые шли с гитлеровцами! Были карателями! И приговорены советским судом! Приговорены вместе со своим вождем генералом Красновым и фашистским генералом фон Паннвицем! Это до какой же низости надо дойти?.. Они кричат сегодня что «англичане их предали»! Выдали казаков и их вождей большевикам на расправу. Но англичане и американцы были нашими союзниками. И выполнили условия Ялтинских соглашений. Они льют крокодиловы слезы по этому поводу. Всячески пытаются выставить коллаборационистов героями и борцами с большевиками! Но они не герои! Настоящие герои — это казаки, которые воевали под Москвою у Доватора и разгромили фашистов там в сорок первом! Настоящие казаки шли в конную атаку на Кубани под станицей Кущевской! Настоящие казаки сражались против немцев в казачьих частях. И все сформированные в начале войны казачьи части стали гвардейскими и с честью несли наше знамя, освобождая города и страны. Казаки вместе с Красной армией освобождали Вену, Берлин, Будапешт, Прагу…

В этот момент сосед отца Анатолия казачий атаман Иван Ефремов, до сей поры ерзавший на жесткой скамье, видимо, не выдержал. И, вскочив с места, вступил в полемику самым неожиданным образом:

— И здесь вы лжете, даже в суде! Прагу освободила не Красная армия, а дивизия генерала Буйначенко из Российской освободительной армии. Поэтому чехи и снесли памятник маршалу. И поставили памятную доску бойцам армии генерала Власова…

Зал загудел.

Изумленный генерал повернулся к своему противнику, главе клана Ефремова. Но не успел ничего громогласно ответить, как судья, видимо, сообразивший, что сейчас начнется очередная склока, вмешался в ход допроса. Он застучал деревянным молотком по столу и громко заявил спорщикам:

— Попрошу прекратить! Здесь не митинг! Здесь судебное заседание по абсолютно конкретному делу. Если я еще раз услышу выкрики из зала, то удалю всех до конца заседания!

И затем уже более спокойно, вздохнув, продолжил, обращаясь к красному, как его лампасы, казачьему генералу:

— Евгений Федорович, у вас есть что добавить по существу дела?

Генерал не нашел ничего лучше, чем махнуть рукой и злобно заявить:

— Чего уж там! Одно скажу — яблочко от яблоньки недалеко падает! — и, исподлобья глянув на сидящего в клетке Романа, медленно пошел из зала. Но перед самой дверью остановился и, подняв указательный палец, погрозил им и добавил:

— Я как депутат внесу в Государственную думу в ближайшее время постановление, осуждающее строительство таких музеев. И буду продолжать добиваться его закрытия.

Сказал. И вышел.

Судья, как показалось Казакову, с сожалением посмотрел ему вслед. И довольно громко произнес:

— Не знаю, к сожалению или к счастью, но у нас в Конституции отдельно прописано, что в Российской Федерации нет и не может быть господствующей идеологии…

Дальше процесс покатился установленным порядком. Выступили эксперты. Потом слово взял прокурор. Затем начались адвокатские прения.

Отцу Анатолию изо всех выступлений запомнилось, что прокурор напирал на то, что обвиняемый должен был, соблюдая закон, не вступать в драку, а пойти и вызвать полицию, что, конечно, было абсолютно бессмысленно, учитывая все обстоятельства дела.

Адвокат Романа толковал о том, что обвиняемый молод, не судим, положительно характеризуется и действовал в состоянии аффекта, что и подтверждал справками судебно — психологической экспертизы.

Адвокат противной стороны напирал на то, что обвиняемый обладает приемами карате, так как работает тренером. И использовал эти свои знания и навыки, сознательно стремясь нанести Николаю Водолазову сокрушительный ущерб, а может быть, и убить его. И считал, что это является отягчающим обстоятельством. И требовал соответственно переквалифицировать дело и ужесточить наказание…

А отец Анатолий в это время думал совсем о другом. О том, что Шолохов был абсолютно прав, когда говорил незадолго до смерти о том, что дай Бог, чтобы казаки разобрались со своими обидами хотя бы через сто лет после Гражданской войны.

И еще отец Анатолий думал о молодых, которые хотят жить, любить и, подчиняясь зову жизни, неизбежно забывать старую вражду и ненависть, которую на протяжении семидесяти лет сеяла советская власть.

И что, может быть, сегодня церкви надо более активно врачевать эти раны. И, невзирая на то, кто был прав, а кто виноват во всем, произошедшем в двадцатом веке, пытаться найти точки соприкосновения.

Сейчас, когда великий социальный эксперимент закончился полным крахом советского строя, нужно как никогда активно и бережно искать общие корни нашего народа. Возрождать традиции, обычаи. Искать примирения…

А заседание тем временем подошло к своему логическому завершению.

Роман сказал последнее слово, в котором сожалел обо всем произошедшем.

Суд удалился на совещание.

Все стали ждать приговора.

Отец Анатолий и глава рода Ефремовых вышли на улицу — постоять, размяться. Вдохнуть свежего воздуха после спертой духоты зала.

Поговорили о том о сем. Потом отец Анатолий вспомнил о звонке из северной столицы. И поделился своими сомнениями со старым атаманом и музейщиком:

— Я тут в Питер ездил. Пытался найти следы хозяев тех вещей, что лежали у меня в тайнике. По иконам, деньгам как-то разобрался. А вот с шашкой этой наградной ничего мне непонятно. Один туман. По архивным данным, награжден ею был какой-то поручик по фамилии Курочкин. А я вот никак не могу понять, как здесь, в казачьей стороне, мог оказаться какой-то поручик? Как говорится, с какого бодуна? В общем, тупик…

А его визави, как пораженный молнией, остановился на дорожке, по которой они шли, всплеснул руками и растерянно сказал:

— Вот оно, значит, как?! Дак это же наш человек! Наш прадедушка по материнской линии. Он был одним из участников отряда полковника Чернецова. Бился с красными и после гибели отряда. А потом как-то затерялся. Пропал с горизонта. И мы до сих пор не знаем, что с ним случилось. А он, значит, вот какой след оставил! Шашку свою схоронил в тайнике… И награду… Значит на что-то надеялся… Надо же, какое дело! И через сто лет открылось! Ай-яй-яй-яй… Вот, значит, как все повернулось.

И по дороге обратно в зал судебных заседаний он все еще продолжал что-то бормотать, качая седой головой.

* * *

Зная, что сегодня представляет из себя наш самый гуманный в мире суд, Казаков, конечно, не особо надеялся на милость Фемиды. И понимал, что дело резонансное. И, конечно, судье дадут соответствующие указания. Но вот какие? Это во многом зависело от того, какое мнение на сегодняшний день сложилось в верхах.

Но то ли действительно времена переменились, то ли вышестоящие инстанции решили не дразнить гусей, то ли судья попался честный, но приговор приятно удивил отца Анатолия и многих, условно говоря, «белых» казаков, которые собрались в зале.

Пока судья читал преамбулу, все молчали. Но, как только он произнес вердикт, в зале поднялся шум. И было отчего.

Перечислив все обстоятельства и признав Романа виновным по статье 113 Уголовного кодекса Российской Федерации (а это значило причинение тяжкого вреда здоровью), суд учел все смягчающие обстоятельства дела, как то: нейтрализация опасного вооруженного преступника, совершившего убийство, положительные характеристики, а также состояние аффекта, в котором находился Роман, приговорил его на срок шесть месяцев ограничения свободы… И сразу после вынесения приговора выпустил из-под стражи..

Это было настолько неожиданно, что казачий генерал, который так яростно обличал «коллаборационистов и их потомков», наверное, с полминуты стоял молча. А потом не выдержал и, развернувшись кругом, вылетел из зала со словами:

— Я так этого не оставлю!

XVI

В этом году была осень особенная. Такая теплая, какой не было почти сто лет. Деревья на нее реагировали по-разному. Одни пожелтели, оделись в золотой убор. Другие продолжили зеленеть. Третьи отметились красным цветом, похожим на огонь.

Но задувающий ветерок одинаково равнодушно срывал с деревьев эти их роскошные разнообразные наряды. И они, теряя их, будто стыдились своей наготы, прикрывались корявыми ветками с остатками листьев.

Опавшая же листва быстро прела и мертво шуршала под ногами.

Прохор готовил их большой просторный храм к новому таинству. Он поставил в центре купель. С восточной стороны на особом держателе прикрепил к ней свечи. Установил аналой, на который положил Крест, Евангелие и крестильный ящик.

А отец Анатолий, проверив, подогрел ли Прохор воду до нужной температуры, отправился в соседний притвор, чтобы переодеться перед крещением.

Для него уже давно нет тайн в символике церкви. Так что, облачаясь в белые одежды, надевая епитрахиль, поручи и фелонь, он понимал: они символизируют новую жизнь, принесенную на землю Господом Иисусом Христом.

Едва-едва они управились со всеми делами, как на улице зашумели двигателями подъезжающие авто.

Услышав сии звуки, отец Анатолий устремился к выходу.

Вышел и натолкнулся на подходящих.

Впереди с ребенком на руках шла маленькая и, как в свое время определил отец Анатолий, похожая на плюшевого медвежонка, Дарья. За нею — высоченный, с заново отросшим чубом, в казачьей фуражке с красным околышем Роман. Он сильно изменился с того времени, как его в последний раз видел отец Анатолий. Выпятились скулы, а под носом появились молодые рыжие усики.

За этой парой тяжело шагал сам бородатый и чубатый атаман Ефремов. На лице у него прибавилось морщин, особенно в уголках глаз.

Следом — совсем седенький, очкастый смотритель музея. И еще два молодых парня — судя по стати и спортивной внешности, «односумники» Романа.

«Наверное, такие же тренеры-преподаватели», — подумал про себя отец Анатолий.

С ними была еще женщина лет тридцати.

Встретив всю компанию у входа в храм, Анатолий поздоровался и произнес:

— Перед крещением я хотел бы выполнить свой долг перед вашей семьей. Поэтому прошу вас задержаться здесь на минуту!

— Чтобы сфотографироваться? — хихикнула тридцатилетняя «расфуфыренная тетка». И стала кокетливо поправлять платок, на голове.

Отец Анатолий не ответил. Он развернулся и шагнул в притвор, где его уже ждал пономарь. Прохор протянул ему офицерскую шашку в ножнах.

Отец Анатолий бережно взял ее. Вышел снова к народу.

Тускло блеснули в лучах восходящего солнца медные детали ножен. Свежей кожей запахла сбруя шашки, которую отец Анатолий, готовясь передать оружие, купил в городе.

Перед тем как отдать ее по назначению, Казаков коротко сказал:

— Роман! Возвращаю тебе наградную шашку твоего прадеда. С нею он шел в бой за Россию. Сражался в Первую мировую и Гражданскую. Богу было угодно, чтобы она попала мне в руки. Теперь я отдаю ее тебе — потомку и наследнику славного казачьего рода. Храни ее. И, как говорили в старину: «Без нужды не доставай, а без славы не вкладывай!» И еще одно скажу. Владей ею так, чтобы о тебе никто не мог сказать: «Дед был казак. Отец сын казачий. А внук…» — тут отец Анатолий слегка сбился, поняв, что негоже ему выражаться даже по пословице. И просто пробормотал:

— И чтобы казачьему роду не было переводу!

Он протянул шашку смущенному и взволнованному молодому человеку. Тот принял ее молча. Просто бережно взяв в руки, потянул клинок из ножен. Прочел в тишине надпись на клинке. Поцеловал бережно и нежно, как жену. И со стуком кинул обратно в ножны…

Иеромонах краем глаза заметил, как у старшего Ефремова блеснула слеза.

— А теперь заходите, дорогие мои! — тоже расчувствовался отец Анатолий, приглашая процессию в храм.

* * *

Перво-наперво ему надо освятить воду. Он берет у Прохора уже разожженное кадило. И начинает действо с освящения воды, налитой в купель.

Громко возглашает:

— «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков…» — и далее произносит слова Великой Ектеньи, в которой просит Бога о многих милостях и благословении…

Так продолжается довольно долго. До тех пор пока он не чувствует внутри себя самого поднимающееся куда-то вверх сильное и радостное чувство. Энергию жизни, которая и есть сейчас Бог и Дух.

Понимая, что момент назрел, он трижды крестит воду, погружая в нее персты. А потом, дунув на нее, глаголет трижды: «Да сокрушатся под знамением образа креста Твоего вся сопротивные силы».

Покончив с освящением воды и освятив молитвою елей, он обращается к крестным — отцу, которым в данном случае является один из друзей Романа, и крестной матери — той самой молодой фифе, которая держит младенца на руках:

— Разоблачите ребенка.

Они, отойдя в сторону, снимают с малыша, укутанного в одеяло, пеленки-распашонки, памперсы и смешные маленькие пинетки.

А он в это время обрабатывает освященным елеем воду в купели. Творит кресты.

Наконец крестный отец-молодец подносит ребенка к купели. И отец Анатолий совершает обряд помазания, касаясь лба, груди, спинки, ушек, ручек и ножек.

Покончив с этим, он берет таращащего черные глазенки малыша на руки. И, держа мальца на восток, как и требует порядок, трижды глаголет:

— Крещается раб Божий Владимир! Во имя Отца…

И потихонечку погружает малыша в воду.

Частенько в такой момент маленькие дети начинают вопить или плакать. Но этот черноглазый маленький казачонок только кряхтит…

А отец Анатолий, погружая этот теплый трепещущий комочек в воду, во второй раз произносит:

— И Сына!

И наконец, третий:

— И Святаго Духа!

И, уже доставая из воды, глаголет:

— Аминь!

И передает его крестному на руки.

А сам тут же запевает тридцать первый псалом, выражающий радость очищения от грехов и вхождения в Христову церковь…

Ребенка — нового члена православной церкви — начинают облачать в белую крестильную рубашку.

А отец Анатолий произносит:

— Блаженны, ихже оставишаяся беззакония, и ихже прикрывшася греси. Блажен муж, ему же не вменит Господь греха, ниже есть во устех его лесть…

В эту секунду он, стоящий лицом к алтарю, замечает, как от колебания воздуха закачался огонь свечей…

Отец Анатолий слегка оборачивается в сторону притвора. И в недоумении видит, что в приоткрытую дверь храма, крестясь и слегка озираясь, один за другим входят люди.

Он не верит своим глазам.

У притвора в бекеше и валеных бурках стоит казачий генерал Водолазов. В руках он мнет мерлушковую папаху. Рядом — похожая, как две капли воды, на Дарью женщина. За ними — еще двое.

Все останавливаются у входа, а затем медленно-медленно, шаг за шагом проходят внутрь храма.

В свою очередь, стоящие с горящими свечами в рядок участники действа, увидев взгляд отца Анатолия, начинают тоже оборачиваться. И застывают в изумлении.

Как говорят в театре, немая сцена.

Отец Анатолий быстро соображает и взглядом подает команду пономарю. Тот берет из ящика свечки и раздает их вновь прибывшим.

Казаков тем временем продолжает работать. Берет маленького Владимира в руки и произносит положенную фразу:

— Облачается раб Божий Владимир в ризу правды, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь!..

В общем, плавный и торжественный ход ритуалов не нарушается. И отец Анатолий, как хороший режиссер, ведет свою постановку дальше. Он помазывает новокрещенного святым миром. После чего вместе с присутствующими совершает тройное хождение вокруг купели. И обнаруживает, что в действе участвуют уже обе стороны.

На пострижении власов он окончательно понимает, что все пришедшие в храм включены в процесс.

Пора, как говорится, и честь знать. То есть закругляться. Он берет ребенка из рук крестного отца. Приближается к святая святых храма — алтарю. И, держа младенца лицом к нему, возглашает:

— Воцерковляется раб Божий Владимир! Посреде церкве воспоет Тя!

Подойдя к распятию совсем близко, произносит окончательную формулу:

— Воцерковляется раб Божий Владимир!

Затем, как и положено, проходит к северному входу в алтарь. Входит внутрь. Обносит ребенка вокруг Престола через Горнее место.

Двигаясь таким путем, отец Анатолий не забывает повторять песнь Симеона Богоприимца:

— Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое…

* * *

Вроде бы все он сделал правильно. И от этого радостно на душе у иеромонаха Анатолия, но грустно подполковнику Казакову. Потому что обряд — дело великое, но гражданский долг тоже требует от него какого-то поступка.

И как будто что-то подталкивает его изнутри. То ли бес, то ли ангел говорит ему: «Ты хорошо потрудился сейчас! Но сделал не все. Так скажи, скажи все, что ты передумал за эти дни. Не стесняйся! Это надо сделать!»

И иеромонах Анатолий решился. Он встал перед иконостасом, прижал ребенка к груди. И, вдохнув теплый, насыщенный ладаном и миррой воздух, начал говорить:

— Вот сейчас стоим мы перед вами — я, старый солдат и монах, и этот чистый, безгрешный младенец. И моими устами говорит с вами он и, может быть, тот ангел, который теперь охраняет его жизнь. И спрашивает вас! И заявляет! Это ваш сын! И ваш внук! Он же и правнук для тех, кто давным-давно покинул этот мир! И сейчас, может быть, они наблюдают за нами. И что же они видят? А видят они вековую вражду. И взаимную неприязнь. Ту же самую, которая сгубила их, свела в могилу много лет назад. И горько им на небесах! — он возвысил свой командирский голос. И слова его гулко полетели к стенам, отражаясь в высоком куполе храма.

Ему показалось, что в эти секунды, словно ожили лики святых и тоже с укоризною глядят на кучку казаков и казачек, застывших посреди просторного храма. И он продолжил:

— Потому что нет сейчас единомыслия между нашим народом!

Отец Анатолий сделал паузу, вглядываясь в лица генерала, атамана, их жен. И увидел, как тупят, опускают они глаза перед словами правды.

— Это ваш сын! Это ваш внук! Ваш правнук! Ваша плоть и кровь! И он не красный и не белый! Так как вы его будете делить? Разрубите на части?

Постоял, подержал паузу:

— Может, хватит уже крови? Хватит споров? И раздора! Мы все — русские! Мы все — казаки! И это наша общая история, какой бы горькой она ни была. Было время. Исчадия ада внесли раздор в наш народ. Но то время прошло. И сказано в Писании: время разбрасывать камни. И время собирать камни. Вот сейчас оно и пришло. Много лет назад великий казачий поэт Туроверов написал такие стихи, — отец Анатолий набрал воздуху и громко с выражением начал декламировать:

Перегорит костер и перетлеет, —

Земле нужна холодная зола.

Уже никто напомнить не посмеет

О странных днях бесчисленного зла.

Нет, не мученьями, страданьями и кровью —

Утратою горчайшей из утрат:

Мы расплатились братскою любовью

С тобой, мой незнакомый брат.

С тобой, мой враг, под кличкою «товарищ»,

Встречались мы, наверное, не раз.

Меня Господь спасал среди пожарищ

Да и тебя Господь не там ли спас?

Обоих нас вела рука Господня,

Когда, почуяв смертную тоску,

Я, весь в крови, ронял свои поводья,

А ты в крови склонялся на луку.

Тогда с тобой мы что-то проглядели,

Смотри, чтоб нам опять не проглядеть:

Не для того ль мы оба уцелели,

Чтоб вместе за Отчизну умереть?

Он закончил. И в храме повисла тишина.

— Думайте, братья! Крепко думайте!

Отец Анатолий молча передал ребенка Дарье. И, повернувшись, стал закрывать Царские врата. А потом прошел в алтарь.

Народ потихоньку-потихоньку потянулся из храма. Приходили они по отдельности. А уходили вроде бы все вместе…

* * *

День окончен. За окном догорает осенняя заря. Он сидит на стуле у себя в курене. Задумчиво пьет чай.

Кажется, все. Завтра он уезжает из станицы. Возвращается в монастырь. К привычной и размеренной жизни. Потому что сегодня наконец вернулся после долгого отсутствия и лечения в клиниках и санаториях отец Петр. И теперь пускай он продолжает свое служение.

Роман сказал, что отвезет его. И ему осталось только лечь спать.

Отец Анатолий вышел на крыльцо. Постоять. Подышать замечательным воздухом.

Тишина. Только ветер чуть колышет степные ковыли да слегка путает ветки деревьев. Раздевает их, сбрасывает пожелтевшую листву наземь. Шуршит ею у стены. Пытается, как дворник, собрать ее в кучки. Смести в уголки.

Небо чистое. Ясное. На нем проступают яркие-яркие в этих степных краях звезды. Далеко, на другом берегу Тихого Дона, виден столб света. Отец Анатолий знает, что там за лето построили какую-то гигантскую ферму, на которой разводят мясных бычков. Новая жизнь неумолимо наступает, захватывая и эти края.

Все течет. Все меняется.

Неторопливый ход его мыслей прерывает тихий звон за спиной. Это пришло какое-то сообщение на телефон.

Он возвращается в дом. Смотрит на экран. И видит знакомый номер. Открывает эсэмэску и читает:

«У тебя будет сын! Мария».

Вирусы

I

Каждый год ранней весной, когда на Камчатке тундра начинала пробуждаться от зимней спячки, уходили молодые ительмены к горам, туда, где растут вековые леса и начинают свой бег бурные реки.

Они шли строить баты.

В тот роковой год отправились к горам два брата-близнеца — оба красивые, стройные и сильные. Одного звали Сузвай, а другого — Миль.

Приехали братья на берег реки. А вокруг неописуемая красота — цветет, пахнет черемуха, деревья зеленеют на хребтах, лебеди плещутся в теплых, никогда не замерзающих вулканических озерах. Живи — радуйся!

Но мрачны и неразговорчивы были Сузвай и Миль. А все дело в том, что оба они полюбили одну девушку Лач (что означает «солнышко», «природа»). Ее красота, умение готовить пищу и шить одежду завоевали их сердца. А совместные танцы на зеленых полянах будили их силу жизни.

Всегда веселой была Лач. И ее улыбка сводила братьев с ума. А все потому, что не могли они понять, кому улыбается Лач. И каждый считал, что только он достоин ее любви.

…Начали братья строить бат, чтобы рыбачить на нем вместе. Долго работали днем и ночью. И наконец бат был готов. Осталось только проверить и спустить его на воду.

— Ну-ка, брат, ляг в бат. Проверь, достаточна ли ширина? — сказал Миль Сузваю.

Лег Сузвай. Тут выбил Миль распорки, и бат закрылся. Стал как деревянный гроб, осталась только узкая щель.

Понял Сузвай, что попал он в ловушку, и закричал:

— Не губи меня, ведь ничего плохого я тебе не сделал! Мы единоутробные братья. И ты без меня жить не сможешь, потому что Кутх определил нам жить и умереть вместе…

Но брат словно не слышал его. И бат, в котором был заживо погребен Сузвай, уже несся по быстрой реке.

Никто не мог помочь Сузваю. Только слышали с берегов люди его любимую песню, доносившуюся сквозь шум речной воды.

А Миль безумно хохотал, катаясь по земле, и рвал на себе волосы.

Поняли люди, что сошел он с ума. Привели его домой. Но мало прожил он, одержимый безумием. Умер. Долго плакала красавица Лач, сидя у реки. И казалось ей, что улыбаются из воды братья и зовут к себе.

Постепенно увяла ее красота, ушло здоровье, извел ревностью нелюбимый муж.

Целыми днями сидела Лач над рекою, названной в честь погибшего — Сузвай, и звала братьев:

— Вернитесь, я ваша! Я люблю вас обоих! Вернитесь! Мы можем жить вместе…

Но только эхо доносилось до несчастной. Да испуганные рыбы уплывали в глубь реки.

Так гласит старинная ительменская легенда.

* * *

Три дня мела пурга. Сумасшедший ветер бросал пригоршни снега в стены их жилища. Завывал на разные лады. Стучался в дверь. И рвался под крышу. Иногда в этом вое и свисте Володьке Озерову чудились человеческие голоса. Или лай собак, или рык мотора. В такие минуты он вставал с подбитой мехом лежанки, подходил к двери и принимался слушать метель. Но каждый раз тревога оказывалась напрасной. И он снова укладывался на лежанку, чтобы помечтать, подремать, поесть или покувыркаться со Светланой.

Иногда он выходил на улицу — оглядеться, покормить собак, промерзнуть до костей и с новым ощущением жизни вернуться под темный кров.

На четвертый день он вылез из балагана на свет божий, чтобы привычно отбросить снег от двери, и ахнул.

Ослепительное солнце отражалось на белом снежном покрывале. Бездонная небесная синь просматривалась насквозь на сотню километров вокруг. И в этой синеве со всех сторон поднимались белоснежные вершины вулканов. Он особо выделял для себя три — словно три брата-богатыря, собравшиеся в поход: Ключевской, Толбачик и Шивелуч. Каждый могуч. И каждый прекрасен по-своему.

Замерзшая река Камчатка превратилась в ровную, присыпанную пушистым сухим снежком-порошей дорогу.

После бури вокруг стояла нереальная тишина. Только слышно было, как в тайге потрескивают от мороза деревья.

«Ну что ж, погода установилась! — покумекал Володька. — Можно выходить на промысел!»

* * *

Он первым в здешних краж сообразил, что турист важнее юколы. И понял простую вещь: богатый гость с материка жаждет не рыбалки и охоты, а впечатлений и эмоций.

И результат не заставил себя долго ждать. Его «туристы» стали ездить на зимний лов не на японском монстре-снегоходе, а на собачьей упряжке из красавцев маламутов. И слушать не рев двигателя, а шорох полозьев, лай собак и таинственные песни каюра.

Чем дальше в лес, тем больше дров. В программу отдыха вошли ночевки в древнем жилище ительменов, полуземлянке-полуиглу. По-простому — в балагане.

К этому добавилось участие в настоящем шаманском обряде на охотничью удачу…

Так Володька-ительмен стал, кроме всего прочего, еще и удачливым предпринимателем.

«Эксклюзив! Вот что важно для человека, — объяснял он свой успех. — Каждый должен чувствовать, что он единственный и неповторимый!»

И следовал он этому принципу неукоснительно. С момента выхода из самолета в Петропавловске-Камчатском до посадки обратно на рейс в Москву гость, попавший в «первобытный рай», понимал, что живет по принципу: «За ваши деньги — любой каприз!»

А деньги, по местным меркам, Озеров начал зарабатывать немалые. Многие ему завидовали. Думали, что он жаден. Нет! Он не был жаден. У него просто была мечта, в которую он и вкладывался. Построить свой мир. Этнодеревню, в которой было бы хорошо и людям, и «другим людям» — зверью. Где турист, приехавший к нему, как бы целиком погружался в суровую и героическую эпоху юности человечества.

Первая в его жизни попытка на Большой земле, в Коргове, закончилась провалом. Жадные компаньоны превратили благородное искусство охоты в кровавую бойню. И он сам едва не погиб от их рук.

Но мечта осталась.

А когда гостей не было, Озеров охотился сам.

Когда-то его дед добыл за сезон сотню соболей. И слава о нем гремела по всей Камчатке. Володька мечтал хотя бы повторить его результат. Ну, если не сам, то на пару со Светланой… И в этом году, похоже, удача начала улыбаться и ему. Соболь расплодился не на шутку. У них на вывеске висело около семидесяти шкурок.

Но пока вот пурга, будь она неладна, разгулялась напоследок.

Володька нырнул обратно в балаган. Разбудил жену. Светлана — темноволосая, плосколицая, настоящая коренная камчадалка — протерла узкие черные глаза и перышком взлетела с лежанки.

За эти годы она не сильно изменилась. Живая, веселая, задорная и заводная — она была его настоящей половинкой. Жизнь на свежем воздухе, постоянный радостный труд, чистая пища, а главное — атмосфера лада и любви между ними много способствовали ее женскому расцвету, подтверждая народную мудрость: в сорок пять баба ягодка опять.

Светлана незамедлительно принялась хлопотать по хозяйству. Дел у нее много: сварить собакам похлебку из рыбьих голов, приготовить горячий завтрак, собрать охотничий припас и рыбацкую снасть. И дать Володьке в дорогу тормозок, ведь он поедет на целый день. Километров за двадцать пять — тридцать от стоянки.

А она тем временем выйдет на реку. Порыбачит. Пополнит продовольственный запас, оскудевший за дни вынужденного безделья.

Володька дождался готовности собачьего провианта, загрузился и пошел проведать маламутов.

* * *

Как человек, навсегда связавший свою жизнь с природой, Озеров постоянно имел дело с животными. Хорошо чувствовал их мир, понимал мысли, а главное — любил с ними общаться.

Но только здесь, на Камчатке, решив возродить традиционный образ жизни камчадалов, он сообразил, что собаки — это особая песня.

До тех пор он, как и все в этих краях, уповал на технику. Мотался на японском снегоходе, как электрический веник, и на охоту, и на рыбалку.

Но прошла эйфория. И пришли дурные вести. Сначала пропал знатный охотник Антоха Антипов. Уехал в тайгу и сгинул.

Подождали. Собрали партию на поиски. Пошли где по следу, где по наитию. И нашли. Под сосной. Замерзшего.

Стали разбираться, что да как. Оказалось, сломался-то снегоход. И поломка пустяковая. В движке. Но в одно мгновение она превратила ревущего механического зверя в груду металлолома.

И Антоха попрыгал-попрыгал — без связи, без продовольственного запаса. Развел огонь, сделал нодью. Ждал подмоги. Да не дождался. Замерз. И лежал припорошенный снежком, как живой. Только весь белый-белый.

Володька уже тогда начал смекать, что к чему. Ну, а народ? А народ и в ус не дул. Одно слово: пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Гром прогремел через год. Сразу два охотника потерялись в тайге. Одного, правда, спасли. Три дня он шел пехом. И ухитрился-таки дозвониться до дома. А от другого нашли только кости обглоданные. Да и то весной.

А так как Володька — человек сообразительный и к тому же образованный, он понял: самолет — хорошо! Вертолет — хорошо! Снегоход — хорошо! А собаки — лучше! Они живые. И не ломаются. Если застанет пурга — можно обложить себя псами. И они не дадут замерзнуть. Умираешь от голода — можно освежевать самого слабого из упряжки…

Ну, а предпочтения богатых гостей он уже знал.

В общем, звезды сошлись.

Конечно, возни с собаками немало. Первая проблема — чем кормить? Настоящая, мощная упряжка — это двенадцать красавцев. И все просят есть каждый день.

В старые времена на Камчатке собак кормили юколой. Но то раньше, когда народ жил сам по себе — натуральным хозяйством. Теперь все также живут рыбалкой и охотой, но под строгим надзором государства.

Ему как представителю коренного народа дают квоту на вылов. В среднем килограммов шестьсот. Но разве этого хватит на столько ртов?

И был бы в этих запретах какой-то смысл! А то до слез обидно, когда в иные годы вылавливают рыбу тысячами тонн, а потом выбрасывают на помойки, потому что не могут переработать. Но государству так делать можно. А вот ему — ни-ни! Упаси бог переловить! Набегут проверяющие, замучают штрафами, затаскают.

Как говорится, по одежке протягивай ножки. Пришлось довольствоваться упряжкой из восьми отборных собак. В принципе для поездок на охоту, возить гостей — достаточно.

Управлять таким коллективом, если нет навыка, тоже непросто. Ох как непросто! Пришлось обратиться к знающим людям. В то время на Камчатке начала греметь знаменитая гонка — «Берингия». И Володька-ительмен набирался опыта, общаясь с профессионалами.

* * *

…Собаки встретили его восторженным оглушительным лаем. Вся упряжка выскочила из своих будок и, напрягая струною поводки, пыталась приластиться к хозяину. Как всегда, сначала он подошел к вожаку. Здоровенный красавец-пес вскинулся на задние лапы, положил передние на плечи присевшего хозяина и лизнул его в нос своим розовым языком.

Звали пса Ван Гог. Прекрасный пес. Хорошо был привязан к хозяину. Или, как говорят специалисты, ориентирован на сотрудничество.

Немало времени понадобилось Володьке-ительмену для того, чтобы понять: лидером упряжки может быть именно он. Не самый сильный и даже не самый выносливый, а самый умный. Все понимающий и даже слегка трусоватый. Потому что его главная задача — выполнять приказы и вести упряжку за собой, а не кидаться в драке на чужих задиристых псов.

Володька съездил ладонью по густой серой шерсти Ван Гога. Потрепал по ушам (одно торчит, другое лежит). И прошел дальше.

Ревнивый Фокс, увидев, что хозяин ласкает соперника, залез обратно в будку и улегся там клубком, всем своим видом выказывая жгучую обиду. Так что Володьке пришлось тащить его оттуда за поводок. И заставлять собачью морду повернуться к его лицу.

«Ну, точно люди!» — думал Володька, осматривая недавно травмированную лапу Фокса с мягкими черными подушечками.

Звенящий собачий лай затих только тогда, когда он, обойдя всех псов, раздал им утреннюю порцайку.

Осмотрев и накормив собак, он вернулся в балаган. Светлана приготовила простой, но сытный завтрак. Макароны с тушенкой. Они показались ему невиданной вкуснятиной после долгой рыбно-икорной диеты.

— Ну цто? — спросила его жена. — Я тебе кухлянку приготовила. Поедешь в тайгу цегодня?

Володька, освеженный с утра, привычно ответил:

— Да, собираюсь! Готовь припас. Только мороз там. Ты мне, пожалуй, не кухлянку, а парку дай. Да и конайты я новые надену.

— Ха-ха-ха! — весело запрокидывая голову, засмеялась Светлана. — Ты как штарик собираешься!

— А я и есть старик! — упрямо пробурчал Озеров. — Годков-то мне — дай Кутх каждому.

— Ах ты мой штаричок! — жена стала подступаться к нему, напирать грудью и шарить руками снизу…

Но Володьке было не до того. Накувыркался, пока мела метель. А главное — он уже мысленно нацелился на выход. И голова его, конечно, была занята совсем другим.

Так что он сердито повторил, показывая жене свой настрой:

— Парку и конайты найди!

— Ну, как знашь! — Светлана, сделав вид, что обиделась, принялась рыться в углу, где благополучно и обнаружила украшенные геометрическим орнаментом из кусочков кожи теплые штаны.

Дополнили их расшитые торбаса из темного камуса мехом наружу. Подошва у них из шкуры нерпы. А в отделке верха голенища использован мех калана. На руки — кожаные перчатки. На голову — меховой малахай.

В таком наряде ему хоть на Марс высаживаться.

Собаки, почуявшие, что сегодня у них будет рабочий день, снова встретили его заливистым несмолкающим лаем. Так что, пока Володька доставал короткие ездовые ительменские нарты с седушкой, пока расправлял собачью кожаную упряжь, чуть не оглох от их хорового исполнения ликующей песни жизни.

Конечно, для такой недалекой поездки ему хватило бы и шестерки. Но он запряг всех, даже Фокса с его больной лапой. Потому что после такого простоя надо дать возможность размяться всей упряжке.

Черный, беспородный — помесь лайки и бог знает кого — Джой, его помощник в охоте, крутился здесь же. Ждал отправки, путался под ногами. У него тоже праздник.

Наконец все было готово — упряжка выстроена, могучие маламуты, нетерпеливо повизгивая, ждали команды. Джой запрыгнул на сиденье. А Володька, держа повод, уже хотел подать сигнал к началу движения, чтобы потом, с короткого разбега встать сзади.

Но тут распахнулась дверь балагана и на мороз выскакочила полуодетая жена:

— Оцки! Оцки забыл! — замахала она рукою с зажатыми в ней черными очками.

Действительно, впопыхах он забыл о такой важной детали экипировки. Без очков сейчас никуда. Яркое солнце так отбеливает снежное полотно, что от этого сверкающего великолепия к вечеру человек может запросто потерять зрение.

— Стой! — рявкнул он во весь голос на рвущихся вперед маламутов.

А сам в эту минуту с нежностью подумал о жене: «Чувствует она меня! Вросла в меня. Правду гласит Писание: сделана женщина из ребра Адама. И поэтому хорошая жена со временем как бы снова врастает в своего мужчину!»

И уже в очках, разгоняясь на бегу, крикнул радостно:

— О’кей! Пошли!

Тридцать две крепкие собачьи лапы дружно взрыхлили пушистый снег. И упряжка бойко помчалась вперед.

У каждого, как говорится, здесь своя специализация. Красавцы-маламуты тянули нарты по белому полотну. А неказистый Джой отдыхал рядом с ним. Потому что его трудная работа впереди — найти и загнать в тайге пушистую добычу.

А дорога вилась белою лентою. Мерно бежали по руслу замерзшей реки нарты. Его задача — вовремя корректировать курс. Подавать нужную команду:

— Хо (лево)! — закричал Володька, заметив впереди вмерзшее в лед бревно.

И упряжка послушно прижалась к берегу.

Мысли каюра были еще не в лесу на охоте, а дома: «Сейчас Светлана, небось, собирает свои орудия лова. Выходит на лед. Берет коловорот. И бурит, пробивая в твердом, как стекло, льду, глубокую лунку. Садится возле нее на стульчик и опускает крючок с приманкой. Что она сегодня принесет? Может, гольца поймает. А может, и кунджу. Интересно, на что решила ловить? На блесну? Или на мякиш? Удачливая она. Точно будет вечером свежая рыбка…»

И, обнадеженный такими добрыми мыслями, Володька запел ходилу. Дорожную песню:

«Едет на охоту сегодня великий охотник — “живущий здесь”. Берегись, отец горностай! Берегись, брат соболь! Спи спокойно в берлоге, враг медведь Ямбуй… Весело бегут мои собачки по великой реке Уйкоаль…»

Прекрасна в любое время года Камчатка! Особенно в такую погоду. Не устает радоваться этой красоте его ительменско-русская душа. Оттого и поет она…

Потом Володька достал из кармана парки деревянного идола-пеликена, погладил его круглую головку и нашептал нужные слова, призывая духов дать ему сегодня охотничью удачу…

* * *

Джой в конце концов все-таки взял свежий соболиный след и пошел по нему. При этом он периодически останавливался и, повизгивая от нетерпения, поджидал медлительного хозяина, как бы говоря ему укоряющим взглядом: «Что ж ты, братец, не поспеваешь за мной?»

Володьке понятны были собачьи мысли. Но поделать он ничего не мог. Снег нынче после пурги глубок, а у него года уже совсем не маленькие. И силы не те, что в молодости, когда он мог скакать по сугробам, как блоха на сковородке, и гнать зверя километрами. Теперь мало помогали даже подбитые лосиной шкурой широкие охотничьи лыжи, ворсинки на которых стелются по ходу движения и упираются в наст, когда ходок отталкивается.

Но и гонимому соболю, похоже, тоже несладко. Не было бы снега, он бежал бы от собаки низом, по земле. И еще не ясно, чья бы взяла. Гнался бы Джой за ним километрами…

А тут преследователь уже почти настиг его и, видимо, почувствовав близость зверька, пустился во всю мочь.

А охотник отстал. И остановился, прислушиваясь, не лает ли пес тем особым, жарким лаем, который говорит хозяину, что соболь загнан на дерево.

Так и есть. Через пару минут услышал Володька чарующий душу звук. Теперь вперед! Пока глупый соболь смотрит за собакой сверху, дразнит ее, прыскает и уркает на рвущегося внизу пса. Хозяин, напрягая все свои силы, бесшумным шагом приблизился к ним и увидел, как Джой беснуется под высокой, с иссохшими снизу ветвями сосной. Лает потолще. А иногда даже бросается на дерево, пытаясь в азарте грызть сучья, и виснет на них. Соболь сверху наблюдает эту картину. Не понимает, дурачок, что это просто концерт по заявкам. А смерть, сняв на бегу лыжи, неслышными шагами в оленьих торбасах подкрадывается откуда-то сбоку.

Наконец Володька, погружаясь в снег почти по самые отвороты торбасов, подобрался к этой сосне и, вглядываясь в хвойную зелень, высмотрел соболя. Крупный самец. Морда узкая, хищная. Туловище покрыто темно-бурой шерстью, хвост темнее, чем остальная часть, а лапы красно-бурые. Все тело длинное, гибкое. Он то и дело быстро-резко меняет свое положение на ветке. И при этом злобно уркает и прыскает на беснующуюся внизу собаку.

Володька тихонько поставил винтарь на сошки и приник к окуляру оптического прицела. В последние годы глаза у него стали не те. Пришлось осваивать оптику.

Высматривает, выцеливает.

Ну вот, в перекрестье прицела появился меховой бок. Володька, как истукан, словно примерз на месте. Затаил дыхание. И мягко-мягко положил палец на спусковой крючок…

Раздался гром. И эхо еще не успело разлететься по окрестным таежным горам и лощинам, а уже медленно, считая сухие сучья и нагибая ветви, упало в снег обмякшее тело…

Джой, злобно рыча, бросился к поверженному зверьку.

И Володька степенно, не торопясь, подошел. Крови не было. Он, как обычно, попал в голову — точнее, прямо в глазную впадину. Поднял тушку за пышный хвост, встряхнул. Густой мех волной заискрился на солнце. Осмотрел. И удовлетворенно хмыкнул. Сердце в груди билось от безумного охотничьего возбуждения и радости.

«Добыл! День не прошел зря!»

В порыве счастья Володька обнял Джоя и чмокнул его в прохладный нос.

Они вернулись обратно к оставленной у берега реки собачьей упряжке. Присели на нарты — отдохнуть, пережить удачу.

Недлинный мартовский день катился к концу. Солнце, и так не поднявшееся слишком высоко, начало осаживаться к вершинам деревьев.

Пора было собираться обратно.

Володька перекусил взятым из дома огромным бутербродом с красной, крепко посоленной икрой, запил чаем. И наконец снялся со стоянки.

На обратной дороге домой он опять затянул старинную ительменскую песню-ходилу.

* * *

На их стоянке, прямо у балагана, приткнулся новенький японский снегоход с покрытым брезентом вместительным прицепом.

На собачий приветственный лай из балагана вышла Светлана.

— Что, гости у нас? — полувопросительно-полуутвердительно сказал Володька.

— Приехали гоцти глодать коцти! — как-то неопределенно, неодобрительно высказалась жена. И по ее тону он понял, что гости ей не слишком нравятся. Но, как говорится, тут ничего не попишешь. В силу таежных обычаев она должна принять их и обиходить.

— Шанел (это так она назвала ветер) их к нам принес! Толик привез.

Толик Неклюев был главным, можно сказать, конкурентом Володьки на поприще приема солидных гостей с материка. Начал он эту работу в стародавние времена. Построил в Ключах простенькую гостиничку для охотников и рыбаков, наезжающих на Камчатку в сезон. Купил микроавтобус, чтобы доставлять их из аэропорта. А когда дело пошло, то в расчете на прибыль и доходы пошел своим путем.

Если Володька, так сказать, двинулся в сторону истории, этнографии и построил свой бизнес на слиянии человека с природой, то Толик, нахватавшись в путешествиях по белу свету вершков, поставил дело, как ему казалось, на самый современный лад. Взялся строить у себя в тайге гостиницу из стекла и бетона. С бассейном, интерьером и со всеми новомодными накрутасами.

Володька называл его концепцию пижонством. И с грустью наблюдал, как Толик доставленным на барже по реке бульдозером ровнял площадку, валил деревья.

Озеров понимал, что в этом месте «турысты» скоро загадят тайгу. Разгонят на своих ревущих четырехколесных «моторыльнях» зверье. А парапланами, дельтапланами, беспилотникам и прочей летающей нечистью распугают птиц…

Но, как говорится, своя рука владыка. Тем более что Толик хозяйствовал не сам по себе, а спелся с какими-то московскими банкирами. И те финансировали дело.

Ну, а то, что полуостров при таком подходе может потерять свою уникальную природу и превратиться в большой туристический шалман, это, похоже, никого не волновало.

Вот почему приезд Неклюева, с которым они раньше по-свойски общались, не обрадовал ни Светлану, ни его.

— Один? — спросил он Светлану.

— Нет! Ш ним гоцть! — ответила она. — Такой… — и сморщив в куриную гузку рот, подняв узкие черные глаза и руки к небу, этим жестом показала, какой важный приехал гость.

Володька распряг собак. Разместил по будкам. Дал им корм. И, только закончив дела, шагнул в свой балаган. Не торопился, потому что чужие, чуждые ему люди вошли в его мир.

Но долг таежного гостеприимства — это святое.

Тостей было двое. Толик Неклюев — маленького роста, живой, гибкий, подвижный, как ртуть. Первыми в глаза бросались усы. Они топорщились в разные стороны и создавали слегка комическое впечатление. Толик, сняв толстую куртку и оставшись в вязаном разноцветном свитере, вертелся на кухне. Помогал Светлане накрывать на стол.

Второй — московский гость — был совсем другой. Этот представлял собой тип делового человека, образовавшегося, как казалось Володьке, в последнее время. Моложавые, неопределенного возраста правильные лица. Не то чтобы холеные, а какие-то… в которых глазу зацепиться не за что: такие лица у витринных манекенов и у актеров современных телесериалов.

Аккуратные брови, черные, вразлет, прямой нос, настороженные глаза. Гладко выбрит. Ухоженные руки. Одет дорого и правильно. Но не как охотник, а как горный лыжник. Алая с черным куртка. Под нею комбинезон. Рядом лежат толстые, в рубчик, горнолыжные рукавицы. И только шапка меховая. Видно, вязаные для поездки на Камчатку не в ходу. В общем, почти человек-манекен — настолько все в нем ладно, модно и подогнано.

Толик, увидев вошедшего в балаган хозяина, пошел навстречу. Но Володька с мороза поздоровался сдержанно, без объятий:

— Здравствуйте, гости дорогие! — сказал он, подразумевая под словом «дорогие» совсем не то, что вкладывают в него таких случаях радушные хозяева.

— Да вот, понимашь, заехали по дороге к тебе! — торопливо поясняет суть визита Неклюев. — А это наш инвестор Давид Абрамович. Хочет на месте посмотреть, куда будут вкладываться деньги…

— А что зимою-то? — спрашивает Володька-ительмен. — Осенью или весною надо приезжать. Тогда рыбалка. Охота. У нас климат суровенький. Вот только отмело. Три дня ни зги не было видно…

— Да так получилось! — продолжает за московского гостя Толик. — Давид Абрамович только из Италии прилетел. На лыжах там катался. И так сразу неожиданно, можно сказать, без пересадки — к нам сюда…

Володька старался быть любезным, поддержать разговор, хотя ему эта Италия нужна, как собаке палка:

— И что слышно в Италии?

Гость ответил любезностью на любезность:

— Там все прекрасно. Сервис. Ночные клубы. Рестораны. Жизнь кипит. — Но произнес он все это таким тоном, что Володька-ительмен понял, что он как бы сравнивает жизнь. Там и здесь. И подспудно задает вопрос: «И куда это я попал?»

Высказавшись в таком тоне, моложавый «инвестор» задал уже вопрос по существу:

— А как бы мне позвонить в столицу? Вай-фай есть? Или у вас только обычная сотовая связь?

— К сожалению, — развел руками Озеров, — у нас и сотовой связи особо нет. Мы иногда звоним. Но для этого выезжаем за десять километров отсюда на точку. Поднимаемся на сопку. Там сотовая связь берет.

— А, вот как… — разочарованно заметил московский гость.

Тут Светлана подала на стол камчатские разносолы: рыбку, икру, уху, грибочки и настойку на бруснике.

Зажгли свет. В балагане тепло. После пятидесяти граммов языки развязывались. И слегка примороженный от собственной важности и значительности московский гость чуть оттаял и потихоньку разговорился:

— А что это у вас в центре избы столб? А на нем как ступеньки вырублены в дереве?

— А это у нас все по-штаринному шделано, — поясняет Светлана, подвигая ближе к гостям блюдо с жгуче-краснеющей на белой тарелке икрой. — Вы ешьте, ешьте, не штесняйтесь! Ешьте ложкой!

Володька поясняет:

— Раньше ительмены делали выход из полуземлянок на крыше. И по этому столбу вылезали наверх. Это потому, что зимою в метель может намести снега по самую крышу. Так что с бокового выхода и не выйти. Но мы им не пользуемся. Старые уже. Трудно подниматься по столбу-то…

— А мы собрались строить самый современный комплекс. По западному проекту! Вот Давид Абрамович благословил, — влез в разговор слегка захмелевший Толик Неклюев. Его побитая оспинами, похожая на воробьиное яйцо, усато-птичья физиономия сияла от тепла и выпитой настойки на спирту. Его, видно, распирало от гордости, от желания показать, что и он, как говорится, не лыком шит. Одно слово: и мы пахали!

— Стекло и бетон! — усмехнулся неодобрительно Володька. — Охотники на привале. Спа, бассейн, гостиница на сто мест. — Он вспомнил Коргово, и его понесло: — А потом девочки, звезды подиума, оргии…

— Ну что вы! Мы же приличные люди, — удивленно вскинул на него глаза эффективный менеджер. — Будем доставлять гостей вертолетом. Будут экскурсии на квадроциклах. По тайге. К вулканам. Конечно, и спа… Здесь вон какие горячие источники. Полный комплекс услуг, — помолчал для важности. — На Камчатке все как-то подзадержалось. Но теперь московский капитал ищет себе применение. Я все посчитал!

Он достал из сумки лэптоп. Раскрыл его. Постучал по клавишам. И, когда на экране высветился план постройки, заявил:

— Все на высшем уровне. Поставим вышку связи. Построим вертолетную площадку… Соберем зоопарк из местных животных — если надо, завезем для привлечения тигров из Амурской области…

Видно было, что гостю хотелось произвести впечатление на аборигенов. И он продолжал, слегка красуясь:

— Мы все посчитали. До копеечки. Быстро окупиться может только вот такой крупный комплекс. Где будет мощное поточное обслуживание.

И гость принялся сыпать цифрами. Цена проекта. Себестоимость услуг. Стоимость рабочей силы.

— Наберем народ…

— Местные вряд ли пойдут. Избалованы, — заметил Неклюев.

— Завезем китайцев! — уверенно и безапелляционно заявил банкир. — А то сидите тут! — с укоризной заметил он Неклюеву. Но Володька принял укор и на свой счет. — Связи — и той нет! А будете работать с нами. Мы вложим большие деньги… — теперь банкир уже явно обратился к нему:

— Можете вести у нас какой-нибудь проект… Вы же образованный человек!

Володька, слушая, как приезжий так гладко охмуряет, расписывает, решил для себя, что ему лучше и не спорить, а закосить под дурака. И поэтому вместо вступления в спор он как бы простодушно спросил:

— А зачем это все?

Гость удивленно вскинул глаза. Но снизошел до объяснений:

— Мы вложим, скажем, десять миллионов долларов. Завезем в год, предположим, тысячу гостей. Каждый из них выложит предположительно по десять тысяч долларов за полный пакет наших услуг.

— Дорого! — заметил Неклюев.

— С охотой на медведя — не дорого! С таким сервисом, с доставкой. Вполне не дорого. Особенно для иностранцев. Они экзотику любят.

— А нам-то это зачем? — продолжил гнуть свою линию Володька.

— Как зачем? Вот вы шаман. Занимаетесь нетрадиционной медициной. И вам найдется в нашей программе место…

— Развлекать иностранцев шаманскими обрядами. Бить в бубен…

— Не просто бить в бубен! А за деньги. За большие деньги. Вы разбогатеете и сможете не работать. Представляете? Будете лежать у себя. В комфорте. И ничего не делать…

— А мы и цейчас лежим и можем ничего не делать! — неожиданно вступила в разговор его верная Светлана.

— Да что они понимают в колбасных обрезках? — подвыпивший Неклюев отчаянно махнул рукой. — Нет у наших людей широты размаха. Все такие местечковые замашки…

Разговор после этой его реплики как-то притух. Доедали ужин в общем-то молча.

Володьке стал как-то понятен этот новый человек. И его представления о жизни, бизнесе и счастье. Ну что ж тут осуждать? Он и сам был когда-то таким. Хотя нет. Таким расчетливым, бойким он не был. Это уже новое поколение. Оно другое… Здесь все до копеечки считают. Каждый вздох, каждый чих надо оплатить.

Светлана мыла посуду. Он, стараясь не затрагивать острые темы, говорил о погоде на завтрашний день.

Потом, сославшись на усталость, стал собираться ко сну.

Светлана повела гостей спать в отдельном, предназначенном для таких случаев, балагане.

Вернулась к мужу. Когда укладывалась рядом со спящим Озеровым, разбудила его. Он проснулся и спросонья пробормотал:

— Я сегодня взял соболька! Он там. На нартах. Надо завтра шкуру снять. А то пропадет…

И снова провалился в сон.

* * *

Утром проснулся от недовольного бубнежа Светланы, возившейся у очага:

— Надо же! Какое бештыдштво… Предлагать такое…

Володька зашевелился под меховым одеялом:

— Ты чего, мать, ругаешься с утра?

— Предштавляшь, он меня шпрошил утром: «Школько мы вам должны?» Мы их приняли цо вцей душой… А он так вот, как плюнул. Обидел…

— Да ты не переживай! Они все такие. Они жизни не понимают. У них вся жизнь — бизнес… Такое время…

И уже думая совсем о другом:

— Уехали. И слава Кутху… Век бы их не видать. Давай что-нибудь пожевать… Да я пойду соболем займусь…

— Уехали ни цвет ни заря. Чаю только выпили. И бегом… — продолжала ворчать жена, — толком не попрощавшишь.

* * *

В хлопотах и заботах прошло несколько дней.

В субботу утро началось как-то совсем нетипично. Обычно Светлана вставала первой. Пораньше. И принималась хлопотать у огонька. А вот сегодня она что-то не поднималась. И проснувшийся Озеров в конце концов встал первым.

Накинув тулупчик, выскочил на улицу. А тут такой карнавал. Все деревья после вчерашней оттепели покрылись ледяным узором. Будто какая-то мастерица вышла на работу в ночь и сплела эти сверкающие кружева.

«Это оттого, что вчера ветер с океана принес теплый воздух, обратившийся во влажный туман, — подумал Володька. — Он ночью осел на деревьях, а к утру замерз. Надо позвать Светлану. Пусть посмотрит, пока не растаяло это чудо!»

И он вернулся обратно в балаган. Светлана уже проснулась. Но все еще лежала. И странно так смотрит. Только он хотел ей рассказать о чуде расчудесном, как она неожиданно сказала:

— Ты жнаешь, у меня ждешь, — и она приложила ладонь к грудине, — вот ждешь как будто что-то щекочет. Прямо как-то шкрипит. — И она, словно проверяя свои ощущения, кашлянула несколько раз. — И как-то мне леняво. Вялость такая. И не хочетша вштавать ш лежанки…

Володька не ответил на сетования жены. Все бывает. Люди, они ведь не железные. Он просто принялся готовить завтрак сам.

Утро как утро. И ему надо идти поднимать собак. Ехать в тайгу за зверем…

* * *

Удивился он, когда вернулся. Его никто не встретил. Светлана не вышла на лай собак и скрип снега под ногами.

Разобравшись с упряжкой и поставив нарты на место, он, уже слегка обеспокоенный, вошел в балаган.

У потухшего очага пластом лежала укутанная в меховое одеяло жена.

— Что это с тобой? — спросил испуганно Володька-ительмен.

— Жанемогла что-то. Кашель бьет. И температура поднялашь! — ответила она.

— А ты парацетамол прими!

— Я уж две таблетки по два раза принимала. Чуть отпуштит температура. Жначит так. Чаша на два. И опять… Дай мне градушник…

Володька разделся. Принялся возиться у очага.

— Ну вот. Тридцать вошемь, — отозвалась с лежанки Светлана. — Тяжко мне!

— Давай я баню истоплю. Баня, она тебя поправит.

— Давай! А то я не жнаю, что и делать! — сказала жена. И закашляла сухим, лающим кашлем.

— Точно надо баню. Прогреться тебе надо. И потом закутаться. Простуда и выйдет. Ты выпей еще парацетамола, чтобы температуру сбить. И айда в баню…

Сказано — сделано. И как ни ноют старые косточки после целого дня суеты на морозе, а упереться надо.

Баня у Володьки сделана по-черному. Знатная баня. Таких бань уже нигде нет давным-давно.

Принцип такой. Он топит печь без трубы. И дым попадает прямо в баню. Все тепло, которое дают дрова, не улетает в трубу, а остается внутри. КПД — сто процентов. Огонь же нагревает и стоящий на плите огромный металлический решетчатый поддон, на котором лежат камни. Камни калятся докрасна.

Протопишь такую баню. Потом возьмешь тряпку, помоешь ее внутренность от сажи. И смело заходи.

Камни и дым так ее нагревают, что тут себя чувствуешь, как внутри русской печи.

В детстве у них стояла огромная русская печь. В ней женщины пекли хлеба. И частенько практиковали такой метод лечения. Натопят печь. Простывшего ребенка положат в цинковую ванну. И суют на пару минут в печь… Там он, как говорится, прожарится. Так лечили.

Дрова у него сухие, березовые. Торят с гулом и треском. Час-другой — и круглые камни на железе огненно-красные.

Рядом бак, в который он навалил снега.

Снег растаял и стал горячей водой. Одно слово — пожалте париться.

Светлане, конечно, не моглось. Но он все равно разложил ее смуглое тело на горячем полке. И прошелся можжевеловым, размоченным веничком и по спине, и по круглым выпуклым ягодицам.

Потом закутал ее в свою парку с головы до пят. И отнес в жарко натопленный балаган. Напоил горячим чаем с малиной. И еще долго сидел у огонька, чувствуя, как сами собою закрываются глаза, смыкаются веки и беспокойный сон овладевает им.

* * *

Наутро легче не стало. Злая болесть не уходила. Светлана давилась сухим лающим кашлем и, свернувшись калачиком, никак не могла прокашляться. Проклятая шкала на градуснике показывала все те же тридцать восемь.

И к вечеру, после всех дневных мытарств, Володька решил просить здоровья у духов.

Ритуал был отработан до мелочей давным-давно.

Он вылез из своих конайтов и длинной ительменской рубахи. И сразу из старинного балагана исчез кандидат биологических наук, удачливый охотник и этнопредприниматель Володька Озеров. А объявился татуированный от подбородка до пяток ительменский шаман.

Перед началом обряда выпил, как всегда, настоянную на травах «огненную воду». Пожевал, закусывая, шляпку мухомора.

Надел на руку расшитую бисером шаманскую кожаную рукавицу.

Затем взял священную колотушку, сделанную из священного дерева — лиственницы. Поднял бубен — «дом духов».

Все это время Светлана лежала рядом с огнем и, прикрыв глаза, тяжело дышала, словно ожидая чего-то.

Шаман пошел вокруг огня, ударяя в бубен колотушкой.

Огонь потрескивал и шипел. Шаман подбрасывал в него особые травы, известные только ему.

А затем запел под стук колотушки тягучий древний напев — «Песнь орла».

Напевая, он не забывал подражать движениям птицы: махал руками-крыльями, разворачивая тело в воздухе.

Этот мир плыл и качался перед глазами. Сознание шамана растворялось и отделялось. Внутри он поднимался все выше и выше, устремляясь из мира людей в верхний мир. Туда, где живут прародители «живущих здесь», как называют себя ительмены.

Ритм танца становился все быстрее и быстрее. Его босые ноги стучали о землю…

И… в какой-то миг он отделился от тела. Улетел. Улетел. Улетел в небеса. К прародителю Кутху.

А вот и гигантский клюв, в котором заключен голос.

Ворон вещал: «Зачем ты позвал меня, великий охотник и сын великого охотника? Зачем прилетел твой дух сюда?! Разве я не даю тебе удачу в охоте! Разве не ловится большая рыба!? Зачем ты беспокоишь меня? Я вижу по жертвенному дыму, который идет от твоего костра, что дом твой полон и чавычи, и жереха, и нельмы. Что тебе еще нужно? Разве не даю я тебе вдоволь рыбы в месяц Ажаба (месяц белой рыбы) или в Куйше (месяц красной рыбы)?»

И дух Володьки-ительмена сказал ему в ответ: «Все так, Великий Кутх! Обильны твои дары. Радуют они мой народ. Но пришла ко мне злая болесть. Слегла твоя дочь, а моя жена. И не могут ей помочь ни жар, ни травы, ни лекарства… Одна надежда — на тебя!»

Володька говорил эти заветные слова, а сам все ждал, ждал привычного за годы шаманства движения силы, энергии, которая сейчас должна закружиться вокруг него, сконцентрироваться во что-то и вылиться, вылиться в некий энергетический вихрь, который проникнет в него, а через него — в больное тело жены и даст толчок к выздоровлению…

Но… но… Он ждал долго. На этот раз сила не сходила… Не было привычного всплеска, подъема…

И только через несколько бесконечных мгновений дух Ворона прошелестел ему в ответ: «Недуг этот наслан на Землю Кана (дьяволом). Послан в наказание людям за их вторжение в мир духов. Здесь он сильнее меня. И я не в силах отменить эту кару…»

Закружилось небо перед внутренним взором. Верхний мир перевернулся. И стал средним.

* * *

Он сидел на земле. Ошеломленный и потерянный после транса. Рядом догорал огонь.

Светлана, изнемогшая, лежала на шкурах. Глаза ее запали еще глубже. Черты плоского лица как-то заострились.

— Ну, ты как? Ты что? — подполз к ней на четвереньках Озеров.

— Дышать тяжело! Как будто на грудь положили мешок с мукой.

— Кутх не принял мою жертву! Что же теперь делать?

— Жначит, такова его воля. Жначит, вше, — прошептала жена и, закрыв глаза, повернулась к стене балагана.

— Нет! Нет! Нет! Так не должно быть! Этого не может быть никогда! — в отчаянии Володька вскочил на ноги и заметался по балагану голый и жалкий. — Это все ерунда. Есть же врачи! Они знают! Они вылечат! Надо связаться с городом. Я поеду поднимусь на сопку. Поговорю с врачами, поговорю со Славиным. Наверняка он знает, что это такое. Да это просто воспаление легких… Пришлют вертолет. Отвезу тебя в клинику. Они вылечат… Они знают, что делать!

Всю ночь он то засыпал в полудреме, то просыпался и лежал, прислушиваясь к тяжелому дыханию жены, которое периодически разрывалось приступом сухого, лающего кашля.

Рассвет застал его взбирающимся на сопку. Он поднялся на такую высоту, с которой его старенький сотовый «самсунг»-раскладушка поймал сигнал.

Володька представил, как разбудит знакомого доктора ни свет ни заря. И ошарашит ничего не понимающего врача своим рассказом.

Поэтому посидел на снегу. Подождал, собираясь с духом.

Но все равно не выдержал до приличного времени и позвонил.

Славин, как ни странно, ответил сразу. Сиплым, простуженным и каким-то упавшим голосом. Чем, конечно, еще больше удивил Володьку-ительмена.

Из короткого, но емкого разговора Володьке открылась наконец страшная тайна всего, что произошло:

— Да, у нас тут всемирная катастрофа. Пандемия. Из Китая вирус пришел. Ковид-девятнадцать называется. Коронавирус, в общем. Сам по себе обычный вирус, но вызывает пневмонию жуткую. Да! И к нам в Россию тоже пришел. И на Камчатку. Власти объявили самоизоляцию.

— Чего-чего?

— Ну, такая форма карантина. То есть каждый прячется, как может. Люди стараются не выходить из дома. Он быстро распространяется. Непонятно только, как он мог добраться до вас. Вы ведь в тайге. За триста километров от жилья… Вы с кем-то контактировали? Вы контактировали с кем-то, приехавшим из Китая? — повторил он вопрос.

— Нет! Ни с кем.

— Но так не может быть. У Светланы все признаки коронавирусной инфекции.

— Тут приезжал недавно Толик, а с ним человек из Москвы. Инвестор. Но он тоже не был в Китае.

Володька вспомнил разговор с инвестором, который говорил о том, что они тут создадут и горнолыжный курорт: «Спускаться на лыжах прямо со склонов вулканов будем».

— Он об Италии рассказывал. Он к нам прямо из Италии пожаловал. Пролетом. Через Москву.

— Так это еще хуже! В Россию нам из Италии эту заразу прямиком и доставили! Он должен был сидеть две недели в Москве в обсервации…

— Где-где?

— На карантине. В самоизоляции.

— A-а. А то мне послышалось…

— Так я скажу, — сипел в трубке голос Славина, — это он вас и заразил!

— Так он сам вроде и не больной был! — с надеждой спросил Володька.

— Сейчас это сплошь и рядом случается. У некоторых людей все протекает в легкой форме. Он сам ничего не замечает. А другой начинает загибаться…

— Е-мое! Что делать-то? Чем лечиться? — в отчаянии Володька забормотал. — Подскажете?

— А лекарства специального от него никакого нет. Только карантин, ну и симптомы снимать.

— И что, вы ничего не делаете?

— Почему ничего? — обиделся доктор. — Мы сейчас всем госпиталем вместе с больными закрылись. И пытаемся лечить. В основном тяжелых. Колем сильные антибиотики, кладем на вентиляцию легких. Спасаем, кого можем. Сами тут тоже перезаразились все…

— Так что мне делать? — в отчаянии закричал в трубку Володька так, что можно было подумать, пытался без телефона прокричать эти сотни километров расстояния, что отделяли его от Петропавловска-Камчатского.

— Мы могли бы попробовать что-то сделать у нас тут, в госпитале. Но на расстоянии ничем помочь не смогу.

«Вертолет! Только вертолет! — бормотал Володька. — Заплачу, сколько попросят. Туда и назад два-три часа лету. Плевать на деньги. Господи! Какие на хрен деньги! Позвоню начальнику местного отряда, что у меня позапрошлой зимой был. Он даст вертолет. Даст! Не может не дать!»

Но у начальника, сколько он ни набирал заветный номер, трубка не отвечала.

Холодное солнце уже поднялось над сопкой, открывая глазу суровую величественную красоту камчатского края. Потянул утренний ветерок. Наконец, он дозвонился:

— Иван Петрович! Это Озеров вас беспокоит.

— Какой Озеров?

— Владимир Озеров. Шаман-ительмен. Помните меня? Вы у нас гостили. Прилетали осенью на рыбалку?

— Помню! Помню, дорогой! Такая незабываемая рыбалка была. И охота. Когда ей охота и тебе охота… Вот это охота!

— Иван Петрович! У меня беда. Жена заболела. Сильно! Похоже у нее коронавирус…

— Ой, эта зараза и до вас дошла!

— Дошла! Долетела, можно сказать. Нужен вертолет! — Володька заторопился с рассказом, потому что заметил, что в телефоне остался только один зубчик на аккумуляторе. И он понял, что тот может замолкнуть. — Я заплачу, сколько скажете! Заберите ее отсюда!

— Понимаю тебя. Но дело даже не в деньгах, Володя. Мы сейчас не летаем.

— ?

— Сам же знаешь, как Ключевской дал жару! Как лупанул. Земля затряслась. Столько пепла и песка дал, что при чистом небе и полном солнечном сиянии сделал нам, как говорится, тьму египетскую. Густую массу песка и пепла понесло сюда на юг. Присыпал все. У нас на два дня закрыли полеты. Аэропорт тоже закрыли пока. Такое у нас бедствие… А так я бы тебе с радостью помог. Надо подождать.

В эту секунду телефон отрубился. И, огорошенный всеми свалившимися на его бедную головушку новостями, Володька-ительмен начал спускаться с сопки.

Помощи ждать неоткуда. Но не мог же он просто сидеть. Не такой он человек. Ему надо было что-то делать. «Пока пепел развеется. Пока Ключевской успокоится. Дело может принять совсем дурной оборот».

Спускаясь с горушки, он неожиданно услышал рокот двигателя на реке. А потом сверху увидел летящую по припорошенному льду точку.

Пригляделся: «Эх, жалко, бинокль не взял! Старею. Глаза хуже стали видеть…»

Володька снял с плеча карабин с оптическим прицелом. Нашел. Это несся окутанный снежным вихрем снегоход.

Мысль тоже промчалась вихрем: «А если снегоходом ее вывезти? Прицепить к нему грузовые нарты. И он потянет. Может, этот остановится, если я подам сигнал?»

И Озеров несколько раз выстрелил в воздух.

Эхо понеслось над сопками, побежало вдоль снежной дороги-реки.

Но снегоход продолжал лететь, не останавливаясь.

«Движок, небось, ревет так, что водила ничего не слышит, кроме его воя», — подумал он, глядя сверху на удаляющуюся машину.

«Черт с ним! Сейчас спущусь. Доберусь до стоянки. Там что-нибудь решим со Светланой».

* * *

Грузовые нарты у него были славные. Связал их известный на всю Камчатку умелец. На таких нартах, как на грузовике, можно перевезти хоть полтонны. Он и возил на них дрова из тайги. Припасы из поселка. Одно сейчас плохо — для таких нарт нужен более мощный движок. К ним бы упряжку из двенадцати собак. А у него только восемь.

Конечно, его восьмерка запросто возит его на охоту. Работает по хозяйству. А вот для такого быстрого и дальнего пробега их будет маловато.

Ведь до Ключей — три дня пути на собаках с нормальной упряжкой. Но если очень постараться, то можно и малыми силами, и быстрее. За два.

Володька загрузил нарты необходимым в дороге. Укутал Светлану в медвежью шкуру. Уложил на грузовые нарты.

Ну вот, кажется, все готово. Пора ехать! Он еще раз оглядел стоянку, балаган. Несколько минут потоптался у входа, понимая, что это не просто очередной отъезд в поселок, а прощание. Прощание с прежней счастливой жизнью.

Остановился у тотемного столба и попросил у Кутха благополучной дороги…

* * *

…Упряжка дружно рванула с места. И нарта пошла, зашуршала полозьями по присыпанному снегом льду.

Морозец пощипывал щеки, пытаясь залезть во все щели. От долгого стояния «на облучке» «кучер» начинал остывать. И тогда он соскакивал с нарт. Бежал рядом, держа «поводья» в руках и поглядывая на трусящего за нартами Джоя.

Пробежав для сугрева метров триста-пятьсот, он снова присаживался.

Светлана лежала тихо. Лицо ее было прикрыто пологом. Но Володька слышал ее хриплое, тяжелое, прерывистое дыхание, похожее на работу кузнечных мехов.

А от его теплого дыхания после пробежки стекла темных очков запотели, и он, протерев меховой рукавицей, снова водрузил их на лицо.

В его голове, освобожденной от тяжелой умственной работы, словно крутился цветной фильм. Фильм об их долгой совместной счастливой жизни.

* * *

…После смерти ее деда они приехали сюда, на берег реки, на его охотничий участок. Оба еще молодые, «изголодавшиеся», горячие. И прожили здесь свой медовый месяц.

Светлана уже тогда любила готовить разные снадобья. Вот и налила ему спиртовой настойки на пантах марала (молодых оленьих рогах).

От этого напитка взыграла в нем мужская сила. И пошла у них забава. Да так, что старый дедов балаган заходил ходуном.

Все это продолжалось так мощно и долго, что в конце концов она в изнеможении выскользнула из-под него и бросилась наутек.

А он следом. Догнал ее голую у одинокого дерева, стоявшего на берегу. Развернул. Прижал к стволу, за который она схватилась обеими руками. Пристроился сзади…

…В этот момент за поворотом реки затарахтел движок. И прямо по фарватеру выкатилась надувная обрезиненная моторка. За рулем сидел какой-то незнакомый мужик в шлеме и резиновом плаще.

Мужик увидел их игру. И оторопел. Не мог взгляд отвести. Да так разинул рот, что забыл, куда плывет. И пока, поворачивая голову, неотрывно наблюдал, «резинка», сделав дугу по воде, врезалась прямо в песчаный берег реки.

От удара любознательный рыбак вылетел за борт и плюхнулся прямо в прибрежную воду…

* * *

Другая история вспомнилась Володьке — как они первый раз ездили на вулкан. Путь долгий. Снегоход медленно-медленно тянул вверх. Наконец они добрались до так называемой смотровой площадки, а проще говоря, ровного выступа.

Остановились, заглушили мотор. И долго стояли, потрясенные величием зрелища.

Они видели, как половина вершины Ключевской одевалась кольцами облаков. А верх ее блестел белизною снега, как большая сахарная гора.

А потом она то покрывалась густыми серыми парами и облаками, то обнажалась. И казалось, будто это великан в старинной китайской шляпе с широченными полями из белых облаков озирает на сто километров вокруг окрестную тайгу.

Светлана шепнула ему:

— Дед говорил, что этот кратер — адшкая отдушина. И шмотреть в него нельзя. Одна штаруха и молодой парень долго шмотрели на шопку в извержение. А потом жахворали. И умерли…

— Суеверия, — ответил он тогда ей.

А сейчас бы, наверное, задумался…

* * *

А вот еще картина возникла перед его глазами. Они — на китовой охоте.

…Мчится по морской глади залива моторная лодка. Прокопченный, промасленный абориген стоит на ее носу. Наготове у него ржавый гарпун с таким страшным крюком, который, пробив толстую, блестящую кожу кита, навсегда застрянет в ней…

Вдруг рулевой закладывает мощный вираж такой силы, что на волне их чуть не выбрасывает за борт: справа показался фонтан из пара и воды. А потом появилась из волны спина гиганта. Моторка летит прямо на нее. Сейчас столкнутся. И сам Володька и Светлана в ужасе цепляются за борт.

В какое-то мгновение до столкновения рулевой перекладывает руль. И охотник, стоящий на носу, бросив, вонзает тяжелый гарпун в блестящую на солнце мокрую тушу.

Кит рвется вперед. Ныряет. Но поздно. Он прочно соединен теперь с катером капроновой веревкой, на которой большой красный поплавок.

Поплавок бежит по волнам, скачет, подпрыгивает, не дает киту уйти на глубину. Раненый кит выныривает. Второй гарпун безжалостно вонзается рядом с первым. И вот уже целая гирлянда поплавков, как будто детских шаров, плавает на воде…

Кит выдохся. Он все чаще выныривает на поверхность. И при каждом таком подъеме Володька видит отчаянье, боль и страдание в большом, с блюдце, глазу разумного животного… А гарпунер на носу достает карабин, загоняет в магазин тяжелый, «бронебойный» патрон. Сухой звук выстрела почти не слышен за шумом мотора. Володька только видит, как дергается ствол…

…Трактор тянет на берег привязанную за трос тушу животного. А все жители прибрежного поселка уже стоят толпой на покрытом галькой берегу. Все с острыми огромными ножами, скребками, похожими на лопаты. И едва туша, подвязанная за хвост, оказывается на суше, толпа устремляется к ней. Какой-то совершенно бомжеватого вида мужик влезает на эту гору мяса и вонзает свою нож-лопату рядом с торчащим в ней гарпуном. Народ дружно, как муравьи мертвого жука, облепляет кита. Слышны только дыхание, короткие возгласы. Люди рвут на куски тело. Алая кровь ручьем стекает в залив.

Через пару часов от туши остаются только остов-скелет прекрасного животного. И кровавое пятно в прибрежных водах. А в поселке начинается полупьяное пиршество. И они со Светланой празднуют охотничью удачу вместе с бригадой добытчиков…

«Целая жизнь. Совместные наши мечты. И все позади, — думает Володька, покрикивая на бегущих маламутов. — И все в одночасье рушится».

У него не было особенных иллюзий по поводу цели его поездки.

«Похоже, я везу ее умирать! И что я буду делать без нее? Как я смогу дальше жить? Ведь мы настолько срослись, что жизни без нее я даже не представляю».

В эти минуты он увидел, что Ван Гог, а следом за ним и другие собаки начинают сбиваться с хода и подпрыгивать в глубоком снегу.

«Так они скоро выбьются из сил», — понял Володька-ительмен. И протяжно крикнул:

— Стоп! Стоп!

Упряжка остановилась, и усталые псы мгновенно легли на снег.

Он соскочил с нарт. Светлана приподняла голову и спросила его:

— Што шлучилош?

— Похоже, перемет ветер надул. Пойду посмотрю. Поищу, где снега поменьше…

Володька направился к вожаку мимо лежащих в снегу разгоряченных псов. Подошел к Фоксу. И увидел, что собака, лежа на спине, словно обращаясь к нему, задирает лапы.

Володька остановился, взял в руку, ощупал больную лапу. Так и есть: открылась ранка.

«Этого только не хватало. И так их всего восемь…»

Он возвратился к нартам, достал из рюкзака собачьи красные тапочки, одел их на лапы Фоксу и крепко завязал.

Снова прошел вперед мимо лежащего на снегу хмурого Ван Гога. Здесь сугроб перекрывал дорогу. Он растолкал снег ногами и полами кухлянки. Пробился еще немного. Понял, что такой намет им осилить будет непросто. Ему самому надо будет перетаскивать собак и нарты сквозь сугробы.

Володька взял вправо, ближе к берегу реки, надеясь, что под крутым берегом зона затишья и там снег не задерживался. Так и было. У кромки белый пух едва доходил ему до колен…

Он поднял собак и по тому, как неохотно, повизгивая, они встали после его долгих понуканий, понял, что маламуты сильно устали. Кое-как Володька развернул упряжку, и они наконец прошли этот участок.

Мороз усиливался. Короткий зимний день катился к закату. Тени от деревьев уже ложились длинными причудливыми узорами на бесконечную снежную дорогу.

Надо было готовиться к ночи.

Володька выбрал место на берегу, остановился и вытоптал ровную площадку.

В первую очередь — собаки. Потому что от них сейчас зависела их жизнь. Его и Светланы.

Володька распряг их от сбруи, развел в разные концы площадки и привязал на растяжки. Потом достал из нарт легкие синтетические коврики и постелил их рядом с каждым псом. Если собака заночует на снегу, то потратит на согревание на 15–20 процентов энергии больше. Коврики дадут возможность комфортно перенести ночной мороз.

После этого он выдал маламутам специальную смесь, которую разработал сам, — быстрые углеводы и белок — рис с мясным фаршем, который хорошо усваивается и дает прилив сил.

И уже после того как псы съели специальный паек, он покормил их по-настоящему, бросая каждому по куску юколы…

Теперь надо было заняться своим отдыхом. Володька достал специальную утепленную палатку, поставил ее, постелил на пол шкуры, поднял с нарт и перевел туда Светлану.

Уже двигаясь вместе с нею, он почувствовал, как ослабла его жена. Как еле-еле переставляет она ноги в торбасах. Как безвольно обвисает ее тело на его руках…

Устроив ее, он принялся доставать припасы, взятые в дорогу. Раньше он мог бы обойтись строганиной, юколой, может быть, китовым салом. Но последние годы его железный желудок уже не переваривает сухомятку.

Потому он разогрел прямо в банке рисовую кашу с тушенкой.

Светлану знобило, разыгрался в тепле сухой кашель. Сколько ни пытался он всунуть ей хоть ложечку своего варева, она, отворачивая голову, избегала угощения.

Наконец он доел то, что можно было назвать «хлеб да каша — пища наша». Затем укутал жену в спальный мешок.

Темнота наступила быстро. Володька включил фонарик. Подвесил его на тесемке под потолок и приготовился сам залезть в спальник.

В эту секунду он почувствовал, как жена взяла его за руку. Обернулся. Она смотрела на него глазами, полными слез, и шептала что-то, пытаясь сказать ему какие-то, наверное, важные слова. Он наклонился к ней. И услышал:

— Я не хочу умирать. Но мне так больно, так тяжело дышать! — и она умоляюще посмотрела на него своими черными раскосыми глазами, в уголках которых застыли слезинки.

— Ты не умрешь, — прошептал Володька-ительмен. И, отвернувшись в сторону, смахнул набежавшую влагу…

Что он мог еще ей сказать? Чем утешить? Что он любит ее… Она и так это знала.

Они долго лежали в темноте, держась за руки.

Светлана наконец заснула. А он никак не проваливался в сон. События этих дней калейдоскопом мелькали перед ним. Обрывочные мысли скакали, как хитрые зайцы, сбивающие след. Туда-сюда:

«Что такое человек? Венец творения! Какая гордость. Какое самомнение. Мы собираемся найти средство жить вечно. Человечество готовится колонизировать другие планеты. Гигантские корабли бороздят просторы Мирового океана. Мы покорили природу.

И вот неизвестно откуда появляется ничтожный вирус. И вся жизнь на планете летит кувырком.

Вся цивилизация, пожирающая гигантские ресурсы, бесполезно взирает, как умирают сотни тысяч особей. И ничтожный вирус опустошает города.

Мы думали, что схватили бога за бороду, а оказались жалкими пасынками эволюции, вместе со всеми нашими мегаполисами, атомными бомбами, ракетами, пирамидами и прочим хламом, которым мы так гордимся.

А все потому, что в своей гордыне мы забыли о том, что являемся частью этой самой планеты, природы. Такой же уязвимой, как любая другая часть. А еще мы забыли самое важное. Что в условиях этой самой чудовищной глобализации неизмеримо возросла ответственность каждого человека. Мир стал маленьким. И беззащитным, как какая-нибудь индейская деревня в период освоения Америки.

Наша философия, рассчитанная на авось да небось, больше не работает. И каждый человек сегодня подобен командиру атомной подводной лодки или начальнику пусковой ракетной установки. Он может уничтожить мир только фактом своего присутствия.

И в таком мире нынешняя философия — пользуйся всем живущим и не думай о последствиях — и привела его к пандемии.

Ведь этот хрен, который завез сюда заразу, он ведь знал, что в Италии эпидемия. Но, наплевав на все, полетел туда. Потому что, видите ли, очень хотелось развлечься, покататься. И денег истраченных было жалко. Вернувшись, он должен был спрятаться дома. И сидеть тихо, как мышь. Но он наплевал на все. Он выше всего! Каких-то предупреждений! И запретов! Он великий человек! Он торопится жить. У него бизнес-проект. И он полез в самолет. И этим своим пофигизмом поставил тысячи людей на грань жизни и смерти.

Не этот вирус сегодня угроза жизни человечества. А другие. Вирусы жадности. Алчности. Наплевательского отношения к людям. “Только я!.. Только мои личные желания важны!.. Только мои замыслы…” Вот они и привели к пандемии. Вот их надо корчевать.

И вот итог. Везу в никуда свою жену. И похоже, что везу умирать…»

* * *

Утро застало его на ногах. Светлана едва-едва дышала. И, судя по всему, чувствовала себя еще хуже, чем вчера. Черты ее круглого лица еще больше обострились. Глаза совсем провалились. Она едва-едва смогла пробормотать:

— Мне бы только чуть-чуть подышать… Подышу и умру…

Поняв, что она уже где-то на пороге, он заторопился. Быстро собрал лагерь. Сложил палатку. Все лишнее — долой. «Надо максимально облегчить нарты. Восемь собак в упряжке. Да еще Фокс лапу повредил. Если маламуты лягут от перенапряжения, то я ее сегодня не довезу. И тогда уж точно…»

Он не хотел даже в мыслях произносить это слово. Им овладел суеверный страх. Потому что мысль — она материальна. И если начнешь о чем-то думать постоянно и тяжело, то оно непременно сбудется.

Володя только просил высшую силу Вселенной, ту, что мы называем по-разному, но однозначно существующую, прийти к нему на помощь. Чтобы он смог спасти ее.

Он шептал:

— Бог, Кутх, Иегова, Христос, Будда, Вишну, Мухаммед — как бы тебя ни называли, Ты — моя последняя надежда, последняя опора. Только на Тебя уповаю. Помоги! Дай силы ей продержаться!..

С утра, после отдыха, маламуты пошли лучше, чем вчера. По-видимому, они уже втянулись. А может, поспособствовало то, что он разгрузил нарты, оставив только самое нужное. Так что упряжка шла ходко. И Володька приободрился. Почувствовал уверенность, что сегодня он доберется до Ключей.

«А там… Там же люди! Врачи! Они помогут. Не могут не помочь!»

Ночью прошел небольшой снежок. И морозец отпустил. Солнце еще не поднялось. И над рекою и лесом вокруг висела какая-то хмарь. Белая пустыня перед бегущими псами казалась бесконечной.

Но Володька знал, что тут, и в лесной чаще, и подо льдом и снегом, таится жизнь. Он по мельчайшим следам на снежном покрове видел, какой зверь пересек реку этой ночью. Кто за кем гнался. Он читал эту книгу жизни. И понимал каждую строку. Вот проторил аккуратный след хитрый горностай. А тут перебежала свирепая росомаха. Здесь искала прокорм рыжая плутовка лиса. А сюда скакнул заяц, на которого она нацелилась. В одном месте он даже заметил следы медведя-шатуна.

Дорога успокаивала утреннюю тревогу, настраивала на мирный лад. Задранные собачьи хвосты качались в такт движению и действовали на Володьку магически, своим монотонным покачиванием ввергая в полудрему. Он уже был немолод. Очень немолод. И накопленная усталость жизни давала о себе знать болью в мышцах и слабостью тела…

* * *

…В какой-то момент, сидя на нартах, он чуть-чуть придремал. Спохватился. И через очки увидел: у правого берега, там, где снег бугрился сугробом, что-то торчало. Володька снял темные очки: «Что за черт? Рога? Какие тут могут быть рога?» И сообразил, что это вовсе не рога животного. Это из снега торчали черные ручки руля снегохода.

Оба-на!

Упряжка подкатила поближе, и он разглядел, что за сугробом лежит на боку, задрав лыжи, японский механизм. А из-за него поднимается чья-то фигура.

«Может, медведь-шатун лакомится?» — встревожился Володька. И нащупал лежащее рядом оружие.

Но это был не медведь. Это встал из-за лежащего снегохода человек. Мало того, что человек. Это был знакомый человек. Инвестор. Давид Абрамович. Абсолютно правильный человек. «Человек-компьютер».

Володька сразу его узнал. В горнолыжном комбинезоне. Капюшон застегнут под самый нос. Лицо прикрыто маской от мороза. На глазах очки.

Он выскочил из-под сугроба, как черт из табакерки. И, похрустывая на снегу своими нездешними сапогами, побежал к собакам:

— Стой! Стой!

Увидев своего недавнего гостя, Володька как-то сначала опешил. Вскинулся. «Как он здесь оказался? Почему? Что за незадача?!»

Привычка, сложившаяся за долгие годы жизни на суровой природе, автоматически заставила его думать о помощи ближнему.

— Стой! — крикнул он.

И Ван Гог послушно остановил упряжку.

В эти секунды, когда «эффективный менеджер» подбежал к его нартам, Володька-ительмен спросил себя: «Почему один? А где Неклюев?»

Давид Абрамович на ходу торопливо и возбужденно бормотал:

— Я знал, что кто-то обязательно поедет!

«А с него как с гуся вода! Ни вины, ни раскаяния», — подумал Володька-ительмен.

Подумал, но не сказал, а просто спросил:

— Что случилось? Как вы здесь оказались?

— Я ехал с базы!

— А где Неклюев? Почему он не с вами?

— Он сильно заболел. У него начался кашель, поднялась температура. И я уехал… — Давид помолчал и добавил: — За помощью.

«Так значит он заразил и его этой то ли итальянской, то ли китайской заразой. И когда увидел, что дело плохо, бросил. И бежать. Но, видно, что-то пошло не так…»

— А дальше-то что?

— Я думал, за день доеду. Но здесь лежало упавшее с берега дерево. Сухой ствол, припорошенный снегом, и аппарат налетел на него. Сломал лыжу. Опрокинулся. Я вылетел из седла. Хорошо, упал в снег. Подбил только колено.

— Так. Понятно! — сказал Володька. И пошел от нарт к снегоходу. В этот момент под медвежьей шкурой зашевелилась, глухо закашляла Светлана.

— У вас тоже кто-то больной? — с испугом спросил Давид Абрамович.

— Тоже больной, — как-то спокойно, отстраненно ответил Володька-ительмен. И почувствовал, как в надпочечниках из позвоночного столба поднимается вверх, рвет горло неконтролируемая ярость, злоба и ненависть. Видимо, напряжение, которое копилось в нем все эти дни раздумий и тревог, нашло выход.

Он сорвался. Затрясло его. Забило нервной дрожью все тело:

«Он, он виноват! Сволочь!»

— Вы еще спрашиваете: «У вас тоже больной?!» Ты, сволочь, заразил! Будь ты проклят! Гад! Италия тебе! Франция! А мы тут подыхаем ради твоего удовольствия!

Он, расставив руки в стороны, кинулся к Давиду Абрамовичу.

Тот изумленно смотрел на него широко раскрытыми глазами, отступая шаг за шагом назад. И, видимо, наконец сообразил.

— Убью гада! — в отчаянии закричал Володька. — Тварь!

И кинулся к саням в поисках чего-то увесистого. Топора или ружья, чтобы ударить наверняка. Ударить, лишить жизни этого мерзавца, который походя, одним своим появлением, разрушил их жизнь. И даже не с умыслом, потому что привык не думать ни о ком и ни о чем.

«Око за око! Зуб за зуб! — билось у Володьки в голове. — Только так и никак по-другому».

Он подлетел к саням. И оттуда на него глянуло заплаканное, измученное болезнью лицо, чуть приподнявшей голову жены. Светлана умоляюще смотрела на него и бормотала:

— Не надо! Не надо! Не бери грех! Это Кана тебя ведет!

Этим усилием она, видимо, исчерпала свои силы. И снова уронила голову на медвежью шкуру.

Володьку словно что-то пробило. Он молча сел на нарты.

Дрожащие руки ходили ходуном, перебирая какие-то предметы.

Наконец он обхватил голову руками. И замотал ею, мыча себе под нос:

— Гад! Гад!

Прошло несколько минут. Эффективный менеджер, забежавший за перевернутый снегоход и спрятавшийся там, высунул голову. И оттуда послышался какой-то щелчок.

А Володька уже раскаивался. Ему казалось, что гнев его был несправедлив. А в голове скакали примиряющие мысли: «Он же не хотел, чтобы так получилось. Наверное, он неплохой человек. Сам не знал, что это произойдет. А я? Стыдно! Стыдно! Чуть не убил человека. Да разве ж так можно? Он попал в такое вот положение. В аварию. А я, вместо того чтобы помочь, кинулся за ружье! Эх, жизнь!»

Он слегка остыл. Приподнялся с нарт. И крикнул своему визави:

— Ладно! Выходи! Будем думать, что делать дальше!

Из-за утонувшего в сугробе снегохода снова поднялась голова, а рядом с нею ствол винтовки.

— Я вот что думаю! — крикнул ему Володька. — У меня жена тоже здесь лежит. И собак всего восемь. Забрать тебя я не могу. Как говорится, Боливар не вынесет троих. Я оставлю еды, плитку, спальный мешок. А как только доберусь до Ключей, пришлю помощь. Думаю, тебе надо продержаться максимум сутки! Согласен?

Давид Абрамович, видимо, уже пришел в себя. И к нему вернулось былое умение просчитывать, которым он так потряс хозяев в свой визит.

— У меня другое предложение! — крикнул он, выходя из-за своей баррикады. — Вы забираете меня! А я вам плачу сразу десять тысяч долларов…

— Чего-чего? — изумился такому его раскладу Володька.

— Я оговорился. Сто тысяч. Причем я могу вам сейчас отдать свою платиновую кредитную карту.

«Он что — идиот? — подумал Володька. — Сто тысяч долларов против моей надежды доехать сегодня?! И, может быть, спасти Светлану…»

— Пошел ты… вместе со своими деньгами! — сказал Володька подходящему с ружьем наперевес Давиду Абрамовичу.

— Что ж так! — к тому, видимо, уже вернулась его привычная самоуверенность. — Я предлагаю хорошую сделку. В крайнем случае, не выгружайте ее (он так и сказал — «не выгружайте», как будто речь шла не о человеке, а о каком-то неодушевленном предмете!). Поедем втроем!

«В конце концов! — в эти секунды подумал Володька. — Почему я должен спасать этого подонка? Только потому, что нас так воспитали? Приучили? К христианскому смирению. Он убивает, а мы в соответствии с заповедями должны подставлять щеку? Ну нет! Пусть будет, как в исламе. Исполнится воля Аллаха, которая привела его сюда. Видно, такова она. Эта воля!»

— Будет так, как я сказал. Вот тебе продукты. Вот плитка, — он наклонился, доставая из грузового ящичка плитку. И в эту секунду услышал откуда-то сбоку щелчок взводимого курка.

Обернулся. И увидел: Давид Абрамович отошел на пару шагов. И, направив, ствол своего карабина на него, проговорил примороженной скороговоркой:

— Слазь с санок! И бабу свою сбрось! Не хочешь добром — будет вот так! — и повел стволом, показывая, куда должен отойти Володька, освободив сани.

При этих словах губы его подергивались, а в глазах горел огонь решимости.

Володька как будто прирос к дереву нарт.

— Еще раз говорю! Слазь! Застрелю! — фальцетом закричал Давид Абрамович.

«Что делать?» — вихрем пронеслись мысли.

Но в эту секунду из-за нарт, как волчья тень, с рыком вылетел Джой. И с яростным лаем кинулся на стоящего в снегу. Тот в испуге попятился от собаки, бросившейся на защиту хозяина.

В эти секунды, пока вражина отступал от яростной, лающей, как на медведя, собаки и отмахивался прикладом, Володька боком упал на нарты. И яростно крикнул, вложив в этот крик все свои чувства:

— О’кей! Пошли!

Возбужденные маламуты рванули с места в карьер.

И сцепившиеся стали быстро удаляться.

Они отъехали уже метров сто, когда хлопнул выстрел. И издалека послышался стонущий лай, перешедший в визг.

Вторая пуля ударила в заднюю доску нарт и расщепила ее.

Володька рванул карабин к себе. Но цепкая, горячая рука жены не дала ему поднять его:

— Не надо! Он цам накажет цебя! Кутх накажет, — проговорила она. — Пусть поцидит, подумает о жизни.

Володька не ответил. Только крикнул Ван Гогу:

— Наддай!

И тот послушно ускорил бег всей упряжки.

Володька обернулся. Давид остался далеко-далеко — грязным пятном на белом снегу.

«В конце концов, нельзя брать на себя чужую судьбу-карму! — подумал Озеров. — Вмешиваться в то, что человек уготовил сам себе за свою и прошлые жизни! За такое вмешательство можешь здорово поплатиться…»

Светлана выглянула из-под медвежьей шкуры:

— Джоя как жалко! Верный был пес!

— Какой там пес! — ответил он. — Друг он мне был. Верный друг! Где еще такого найти…

* * *

«Ночью будет оттепель», — думал он отстраненно, глядя на то, как солнце красным, но холодным диском поворачивало в сторону горизонта. И огромное заснеженное пространство искрилось, переливалось цветными огоньками на нетронутом белом полотне.

II

К вечеру они наконец добрались до Ключей, и он завел Светлану в теплый дом. Затем быстро сходил в поселковую администрацию — сообщить о случившемся. Попросил отрядить помощь оставшемуся на зимовке Неклюеву и забрать Давида.

Ехать в ночь они не рискнули, но уже ранним утром Озеров услышал рык моторов, а потом и увидел, как двинулись по его следу три снегохода с прицепами.

А дальше случилось чудо расчудесное. Прилетел в Ключи большой грузовой военный вертолет.

Володька сразу выскочил на улицу и кинулся к заснеженной поляне, на которой стояло огромное, похожее на гигантскую зеленую стрекозу, металлическое насекомое с красной звездой на борту.

Отцы-командиры снизошли к его мольбам. Взяли на борт — ее и, естественно, его.

После посадки в Петропавловске им пришлось долго-долго ждать машину скорой помощи. И он все-таки каким-то чудом дозвонился до доктора Славина. Доктор — добрая душа — внял его просьбам. Расспросил о состоянии Светланы, что-то прикинул для себя. Потом поговорил о чем-то с фельдшером прибывшей скорой. И, видимо, окончательно сообразив, в каком состоянии находится больная, дал команду везти ее прямо к ним в ковидный госпиталь.

Они ехали по городу, и Озеров видел, как изменилась жизнь в Петропавловске-Камчатском. Где огромные потоки машин и пробки? Где толпы?

Улицы были пустынны. Ни машин. Ни людей. Редко-редко увидишь прохожих, спешащих куда-то по своим делам.

На его недоуменный вопрос фельдшерица глухо из-под маски произнесла иностранное слово:

— Локдаун!

А потом, увидев его изумленные глаза, пояснила:

— Это когда жизнь замирает. Ничего не работает. Как бы карантин, но только в более широком понятии.

На что Озеров только кивнул головой, так толком до конца и не поняв всего происходящего.

Светлане было плохо. Она задыхалась, поэтому фельдшерица то и дело прикладывала к ее лицу полупрозрачную маску с кислородом и поясняла Володьке суть дела:

— Эта зараза чаще всего поражает легкие. Превращает их в какую-то кровавую кашу. Концентрация кислорода в крови падает. Мы ее измеряем вот таким вот прибором, — и она показала ему приборчик. — Пульсоксиметр!

Затем достала из-под пледа Светланину руку. Ловко надела на указательный палец эту пластмассовую прищепку. Глянула на экранчик. И вздохнула.

Они приехали к госпиталю. Но и там пришлось ждать, потому что впереди них стояли еще четыре «скорых», из которых больных выводили или выносили на носилках.

Наконец, дошла очередь до их машины. Фельдшерица и санитар взялись за рукоятки. Володька шагал рядом и все заглядывал в полузакрытые глаза жены.

И загадывал, увидит ли он ее еще хоть раз.

В приемную его уже не пустили. Так что он стоял за стеклянными дверями и смотрел туда, где колдовали одетые в белые скафандры с синими полосами врачи, сестры и санитары.

Все. Он передал ее в их руки. И теперь ее жизнь и его судьба зависела от этих людей в скафандрах и масках. Теперь ему надо было подумать о себе — где-то остановиться, где-то приткнуться. О возвращении в Ключи он даже не задумывался: за собаками приглядит сосед, а он будет ждать здесь.

Никем не отстановленный, он вышел на улицу. Постоял во дворе больницы. Подумал. И определился наконец: «Пойду к Василию!»

* * *

Василий — давний приятель Озерова — лохматый, неопрятный, добрый вечный студент. Человек не от мира сего. Можно сказать, человек какого-то другого древнего времени, попавший причудливым образом сюда — в двадцать первый век.

Профессорский сын из хорошей семьи, он, что называется, не пошел по стопам отца. Тот работал много лет в местном университете, был уважаемым человеком в интеллектуальном сообществе. И такую же судьбу строил для сына. Отдал его в хороший вуз, на хорошую специальность. Потом подыскал непыльную работу… Но душа Василия требовала чего-то другого. И это другое он нашел в природе. Полюбил путешествовать по лесам, рекам, озерам да лазить на вулканы. И в этом полубродяжническом существовании нашел свой смысл жизни.

А кормился тем, что делал чучела зверей и птиц. Летом — осенью наловит, настреляет дичи, а всю зиму и весну делает чучела. Одно слово — таксидермист.

Естественно, такой образ жизни Василия Дмитровского ну никак не способствовал его семейной жизни. Женщины, как те птицы, прилетали в его городскую квартиру, пытались как-то упорядочить жизнь, свить гнездо, но все эти попытки разбивались о Васькину безалаберность. Так что оставался он одиноким холостяком, человеком бессемейным, но в целом сносным.

Вот к нему-то, в старый обшарпанный дом на окраине Петропавловска-Камчатского, и направил свои стопы Володька-ительмен. Переночевать, отряхнуться после таежного житья. А там… время и болезнь Светланы покажут…

Василий был дома. Открыл дверь сам. И Володька радостно вздохнул. Потому что если бы у Василия задержалась очередная пассия, то дверь открывала бы она. А так — все ясно и понятно.

Вид у хозяина был соответствующий. Как и положено отшельнику: волосы всклокочены, рыжая огромная борода, в которой застряли хлебные крошки, растрепана. Глаза — слегка ошалелые. Одет он был в какую-то вывернутую мехом внутрь кацавейку и тренировочные штаны с пузырями на коленях.

«Прямо как бомж», — подумал Озеров. И с порога заявил:

— Я тут у тебя пару дней перекантуюсь!

В глазах Василия он отметил сначала какой-то легкий испуг, а потом радость.

«Видно, у них тут с этим коронавирусом в головах все перемешалось!» — решил Володька.

И, получив утвердительное «Угу!» хозяина, принялся раздеваться.

В хате все было, как всегда. Стоял густой звериный, запах, и везде — на подоконниках, в шкафах, на полу — торчали чучела. Кого тут только не было! И ворона черная, и жаворонок полевой, и конёк пятнистый, и чернозобик.

Но это так, мелкая птица. Были и покрупнее: бекас и дальневосточный кроншнеп стояли на деревянных подставках, опустив длинные клювы и задрав одну ногу. А с высоты платяного шкафа смотрел круглыми глазами сыч мохноногий.

Володька почувствовал себя в квартире Василия, как дома, а в самом хозяине — родственную душу, немного отошел, оттаял.

— Чем занят?

— Делаю чучело куропатки тундровой. А между делом волонтерствую! — Василий принял его куртку и, вешая в прихожей, спросил. — А ты к нам какими судьбами?

Володька, не отвечая на его вопрос, продолжил свои расспросы:

— Что значит волонтерствуешь?

— Да народ попрятался от злой болести. Старикам даже запрещено в магазин ходить. Вот те, кто посвежее, помоложе, собирают заказы, идут в магазин. Покупают и разносят. И я с ними. Пандемия, понимаешь! Кому-то надо помогать.

Тут Володька сообщил ему и свои новости. Что злая хвороба добралась и до их охотничьих угодий и теперь он доставил к докторам Светлану. Василий удивился было, что друга не упекли в изолятор, но не стал донимать Озерова дальнейшими вопросами.

А Володька разместился у Василия «Алибабаевича» в угловой комнатке. Разоблачился из своей робы, прилег на кушетку. Лег и почувствовал какой-то неизвестно откуда взявшийся озноб. А вслед за этим самым ознобом у него появилась абсолютно реальная, дикая дрожь.

Зубы стучали. Все тело тряслось, как в припадке.

Володька подумал, что это у него просто реакция на утомление и усталость после стольких дней страшного напряжения, связанного с болезнью Светланы и путешествием по заснеженной пустыне.

Лохматый Васька, увидев, что его гостя бьет злая лихоманка, кинулся греть чай и укутывать Володьку-ительмена в шерстяное одеяло. Жалкий и трясущийся Озеров с благодарностью принял эту заботу. Горячий чай начал согревать тело.

Но через некоторое время он стал чувствовать, что его знобит. И понял наконец: поднялась температура. Ясно: заболел! Видимо, сказалось все произошедшее в последнее время. Но чем? Просто простуда или это тот самый ковид? Ответа не было.

Володька закутался в одеяло, свернулся калачиком и так лежал на кровати.

— Что это может быть? Как ты думаешь? — спросил он хозяина, который крутился по квартире, пытаясь хоть чем-то помочь своему нежданному гостю.

Тот походил, подумал и сказал:

— Вообще-то при ковиде первый симптом — это отсутствие обоняния. То есть пропадают запахи. А у тебя как?

— Не знаю! — клацая зубами, ответил Озеров. — Сам не пойму.

Василий немедленно удалился на кухню. И притащил оттуда ободранную луковицу. Протянул ему.

Володька взял. Поднес к носу. Вроде все в порядке:

— Запах чувствую!

— Ну, тогда значит не эта зараза. Что-то другое, — успокоенно сказал Василий. — Выпей ты еще чайку. Я тебе дам таблетку парацетомола. Он собьет температуру. И ложись отдыхать. Утро вечера мудренее. А то уже на улице темнеет.

Так и сделали. Володька принял таблетку, закутался в одеяло. Василий сверху положил на него заячий тулуп. И Озеров начал ждать, что сейчас подействует лекарство, он заснет и дело пойдет на лад.

Но увы и ах! Лекарство не действовало. Он чувствовал только небольшое облегчение, чуть-чуть вспотела шея. Настоящего спада температуры не было. Соответственно в таком состоянии и благодатный сон не приходил.

Наплывали какие-то путаные образы. То он видел измученное лицо Светланы. То неожиданно выскакивал, как черт из табакерки, инвестор Давид. То прародитель ительменского народа разрывал его дрему диким карканьем. И плыла, плыла перед его мысленным взором Камчатка с ее вулканами, горами, быстрыми прозрачными реками. И вдруг полет прервался. И он стал падать. Падать прямо в жерло вулкана.

Вот он летит все ниже и ниже. И уже ощущает, как приближается кипящая лава. Еще мгновение — и нестерпимый жар поглотит его…

Но он садится рядом с берегом огненной реки и пытается из последних сил отползти от кипящей лавы. Чувствует, как загорается на нем одежда… Как опаляет она кожу. И просыпается в полубреду.

Лежит в лихорадочном возбуждении с открытыми глазами. И чувствует, как бешено колотится сердце.

Володька поднялся с лежанки и, покачиваясь, побрел на кухню. Там на столе нашел упаковку лекарств, взял сразу две таблетки парацетомола. Проглотил и запил водой из-под крана.

Потом поковылял обратно к своему спальному месту. И на этот раз, чтобы заснуть, он принялся медитировать так, как когда-то научил его иеромонах Казаков, вернувшийся с Афона.

Мысли накатывают. А он отбрасывает их из мозга.

Раньше у него не слишком хорошо это получалось. Сегодня же, видимо, что-то произошло. Какие-то силы принялись помогать, многократно увеличивая его усилие. Сначала мысли его спутались. А потом через несколько минут он вдруг ощутил, что на голову его словно опускается какая-то тишина. И все, что мучило и давило, куда-то уходит.

В центре лба, ближе к переносице, появилось какое-то давление, и он вдруг понял, что это спускается энергия жизни, энергия космоса. Спускается, чтобы помочь ему…

Еще через несколько минут температура спала и обильный пот выступил по всему телу. Видимо, на этот раз совместные усилия жизненной энергии и фармакологического препарата дали эффект. Он пропотел и…заснул.

Всю оставшуюся ночь он чувствовал себя так, словно летал на качелях.

То засыпал, то просыпался. И лежал в оглушающей тишине с открытыми глазами. Долго-долго.

…Настало утро. Но самочувствие его было странным. Он понимал, что что-то в его организме, до этого работавшем как часы, то ли сломалось, то ли расстроилось. Всю жизнь пульс у него в спокойном состоянии был редкий. И такой пониженный, что врачи даже несколько лет назад поставили ему диагноз: брадикардия. И предлагали подлечиться. А тут — только встал, а сердце дрожит, как заячий хвостик. И в голове туман.

Объявился лохматый Василий. Перво-наперво вопрос:

— Нюх пропал?

Володька опять потянулся за луковицей.

— Значит не ковид! — отметил Василий. — Тогда что?

— Может, переутомился, — робко предположил Озеров. — Что-то я чувствую какую-то тяжесть в теле и какую-то туманность в голове.

— А температура? — поинтересовался Василий. — Ну-ка, давай померяем! — и принес градусник.

Володька засунул его под мышку. Через некоторое время у него под майкой раздался писк. Услышав его, Озеров вздрогнул. А Василий рассмеялся и объяснил:

— Теперь градусники вот такие. Электронные. Подают сигнал.

Володька достал чудо-градусник. Глянул. И удивился. Потому что в окошечке застыла какая-то странная цифра — тридцать пять и девять десятых. Он встревожился:

— Я чего-то не пойму. Я, что ли, умер уже? И остываю?

Василий подошел к его лежанке. Посмотрел на цифры. И крякнул с досадою:

— Твою мать! Опять портачит! — и пояснил, — Градусники с ртутью запретили! А эти электронные постоянно врут. Вечно не дотягивают. Но даже с поправкой ясно, что температура у тебя в норме. Непонятно это все. Запах чувствуешь. Температура в норме. А пульс бешеный. Что бы это значило? Непонятно!. Надо еще один тест сделать.

Василий принес похожий на большой наперсток или пластмассовую прищепку, такой же, как у фельдшера скорой, приборчик. Володька вставил палец. Через несколько секунд на миниатюрном экранчике появился показатель пульса — восемьдесят ударов в минуту. Для него это было много. Зато вторая цифра, высветившаяся, на циферблате, Василия порадовала.

— Да у тебя с насыщением крови кислородом все в порядке! Девяносто девять! И не кашляешь. В общем, вряд ли у тебя ковид. Я пойду по делам. А ты отдыхай и следи за параметрами.

Он ушел, а Володька принялся звонить в больницу, куда положили Светлану. Разговор с доктором Славиным был коротким, но не обнадеживающим. Врач обрисовал картину болезни парой простых фраз:

— Положили в реанимацию. Поддерживаем кислородом. Сделали КТ. Легкие поражены на семьдесят пять процентов… Даем препараты, разжижающие кровь.

Володька как-никак по образованию биолог. Все понял. И от этого понимания сердце его упало. Куда-то глубоко-глубоко. Как говорится по-простому, ушло в пятки. И он что-то пробормотал доктору, чуть не плача:

— Миленький, сделай что-нибудь!

— И так делаем все, что можно. Но все, как говорится, в руках божьих…

* * *

И пошли, потянулись унылые дни. Володька с утра до вечера гонял чаи. И пять раз в день смотрел свои «параметры»: температуру, пульс, давление, наполнение крови кислородом. И, конечно, нюхал все подряд. От лука до зубной пасты. Все было в норме. Кроме ощущения общей слабости в теле.

На четвертый день и оно стало проходить.

Он долго не мог понять, что это с ним. И все гадал: болел чем или это просто перутомление? В конце концов не выдержал и при очередном звонке рассказал Славину о своих страхах. Тот ответил просто:

— Конечно, у тебя ковид! Просто в легкой форме. Потому что сильная иммунная система. Я бы посоветовал через недельку-другую сходить сдать тест на антитела. Тогда все и прояснится…

А вот со Светланой ясности не было. Потому что она все это время находилась в одном и том же состоянии. Как бы зависла между небом и землей. А если быть точным — между жизнью и смертью.

По ходу дела Славин объяснил ему:

— Ждем кризиса. Он решит все!

* * *

Прошла еще неделя, и Володька сделал все, как сказал ему доктор. Почувствовав, что силы восстановились, он спросил у Василия, в каком месте можно сдать тест на антитела. Василий отвел его в находящийся буквально через дорогу медицинский центр.

Народу было немного. Пока Володька сидел в своей голубенькой масочке на скамеечке, Василий быстро зарегистрировал его и дал в руки талончик. Минут через пять из-за двери процедурной раздался приятный женский голос:

— Озеров, заходите!

В чистеньком кабинетике, уставленном пробирками с препаратами и пробами, хозяйничала пожилая полная медсестра в белом халате и маске.

Она быстро и привычно перетянула ему руку жгутом. Попросила поработать кулаком, сжимая и разжимая пальцы, и ловко вколола иглу в вену.

Володька молча разглядывал дверь кабинета, стараясь не видеть, как стекает в пробирку его густая кровь.

Сестра приложила к месту прокола ватку. Сказала:

— Подержите десять минут.

Он спросил:

— Когда прийти за результатом?

— А вы можете не ходить. Посмотрите на сайте. Через сутки мы выложим ваш результат, а вам придет эсэмэска, что анализ готов. Сейчас все можно узнать через интернет.

Володька расстроился. Он же в интернете ни бум-бум! И подумал: «Да, наступают новые времена. Новая реальность, в которой, похоже, нам, старикам, скоро места вообще не найдется…»

По дороге домой он сказал об этом Василию. Но тот ответил просто. Не мудрствуя:

— Конечно, посмотрим! Это так удобно! Сейчас вообще все можно делать через Интернет. Работать, не выходя из дома. Многие так и делают. «Удаленка». Не слышал? Заказываешь еду из любого кафе. Вещи покупаешь по Интернету. За ЖКХ платишь…

Володька слушал его и все больше понимал: жизнь меняется так быстро, что, похоже, ему уже никогда не поспеть за этими изменениями.

* * *

Через день он получил ответ: обнаружено огромное количество антител.

— Бывает и так, — подтвердил доктор Славин при очередном разговоре по телефону. Потом помолчал в трубку. И неожиданно:

— Я тут в специальной литературе обнаружил совсем новый экспериментальный метод лечения. Если объяснить все очень просто, то выглядит это так. Берется кровь уже переболевшего человека с антителами. Перерабатывается на специальном оборудовании. Вот эту плазму с антителами вводят тяжелому больному. На Западе применили. Пишут, что помогает. Буквально через пару-тройку дней больные идут на поправку. Правда, у нас этого еще никто не делал. Но я подумал…

Он не стал договаривать, что подумал. И дальше разговор у них зашел о самочувствии Светланы.

Здесь энтузиазм доктора поиссяк. Еще чуть-чуть, и они введут ее в искусственную кому и переведут на ИВЛ. То есть искусственную вентиляцию легких. Володька знал, что это значит. Последний рубеж, после которого почти нет надежды…

Разговор закончился. А он не находил себе места. Знал ведь, понимал, что дела плохи. Но все равно где-то в глубине души все еще теплилось что-то. «Обойдется, выкарабкается Светлана», — думал он. Но, похоже, все пошло не так…

«Что делать? Что делать?» Он несколько часов метался по маленькой квартире, уставленной чучелами «братьев наших меньших», и картины одна ужаснее другой проносились в его воспаленном мозгу.

Но не такой был человек Володька-ительмен, в жилах которого текла кровь стойких в беде и генетически крепких народов, выживающих в суровом климате нашей страны. Не таков был его выкованный жизнью характер, чтобы сдаться и тихо оплакивать свою судьбу.

Решение пришло под вечер. И когда он звонил Славину, колебаний уже не было. Они коротко поговорили о Светлане, и Володька предложил, так сказать, официально:

— Евгений Федорович! А давайте сделаем это!

— Что? — переспросил врач.

— А вот то, что вы говорили утром. Я переболел. У меня большое количество антител. Я сдам кровь. Столько, сколько надо. Вы ее отсепарируете. И перельете Светлане. Кстати говоря, у нас с нею одна группа крови. Так что это хоть и небольшой, но тоже плюс…

На том конце условного провода повисла тишина. Такая долгая, что Озеров подумал: «Доктор отключился? Или связь оборвалась?»

Оказалось, не то и не другое. Доктор просто задумался. А потом сказал:

— А что? Это вариант! Но ведь у нас никто пока ничего подобного не делал.

— Ну вот ваша больница и будет первой! — ответил Володька.

— Но гарантий никаких! — сказал Евгений Федорович.

— А так какие шансы?

— Честно сказать, — со вздохом ответил врач, — процентов пять, если не меньше…

— Всю ответственность я беру на себя, — выдохнул Володька. — Напишу расписку, что я настаиваю на эксперименте.

— Давай я еще хорошенько подумаю и поговорю с врачами. И тогда позвоню.

* * *

Славин позвонил на следующий вечер. И голос у доктора был взволнованный. Похоже, от новостей. И, возможно, от принятого решения.

— Начался кризис. Мы готовимся перевести ее на аппарат. Я решился. Будем пробовать новый метод. Немедленно приезжайте к нам в лабораторию. Крови придется сдать много…

Володька моментально собрался и помчался на такси по ночным улицам города к знакомому зданию больницы.

* * *

Госпиталь встретил его безымянными фигурами в белых медицинских скафандрах. Он спросил такое чудо-юдо, стоявшее с прибором для измерения температуры в фойе:

— Где найти доктора Славина?

Женщина — по фигуре можно было понять, что это женщина, — сказала:

— Ищите в красной зоне. — И указала рукой в сторону длинного коридора.

Он остановился у таблички с надписью «Красная зона» и постучал в дверь. Никто не выходил. Тогда он позвонил по мобильному.

Славин после звонка появился минут через пять. Он понял, что это Евгений Федорович, по тому, что на груди и спине появившейся из-за двери фигуры прямо на белом комбинезоне красовалась надпись «Доктор Славин».

— Готов? — спросил глухим из-за маски голосом врач.

— Всегда готов! — дурашливо ответил Володька, стараясь не показывать своего волнения.

— Тогда пошли.

И врач повел его длинными больничными переходами к лаборатории…

Дальше весь процесс Володька-ительмен помнил достаточно смутно. Его переодели в специальную больничную одежду, уложили на какую-то лежанку посреди разного рода медицинских приборов и оборудования.

Он прикрыл глаза. И лежа чувствовал, как к нему подсоединяют, словно щупальца спрута, разного рода трубочки…

* * *

Все закончилось довольно быстро. Его освободили от пут.

— Сам идти сможешь? — спросил зашедший в лабораторию Славин.

Володька с огромным трудом поднялся с лежанки. Голова от кровопотери шла кругом. Предательская слабость отдавала в ноги. Его качало, как при шторме.

— Мы бы тебя подержали денек, но извини, брат, больница забита ковидными. Все койки заняты.

Пришлось медсестре в комбинезоне поддерживать его и вести через длинный больничный коридор.

Он сидел на лавочке в фойе больницы, пил крепкий сладкий чай, заваренный для него в пластиковом хлипком стаканчике сердобольной медсестрой, и ждал Василия с такси. И думал о том, что теперь уж точно все пойдет по-другому. Потому что где-то, на самом донышке его души, в самой ее глубине, появилась робкая надежда. Надежда, которая потихоньку росла и крепла, по мере того как он представлял себе дальнейший ход действий.

«Не может быть, чтобы такой человек, как Славин, ошибся! Я видел его глаза под маской. И в них тоже теплилась надежда…»

Уже в машине он представил себе Светлану. И, захлебнувшись от навалившихся чувств, подумал о ней с нежностью: «Ах ты моя косоглазенькая! Ты должна жить!»

И ощутил, как начало отпускать его это многодневное, страшное напряжение. Почувствовал. И заплакал…

Водитель такси с удивлением посмотрел на старого плачущего человека. Но ничего не сказал. Наверное, понимал, что сейчас везде полно горя…

* * *

А через месяц-другой в тайге и в поселках Камчатки старики-сказители уже рассказывали слушателям эту историю, и ветер разносил ее от стойбища к стойбищу, от балагана к балагану:

«…Беда пришла к камчадалам, откуда ее не ждали. В жерле вулкана-сопки Ключевской поселился прилетевший из-за морей и гор Кана (дьявол). И задумал извести народ.

Долго думал. Не дремал ни днем ни ночью.

Так что жерло вулкана дымилось, играло.

А потом в один страшный день так полыхнуло, так ударило, что содрогнулась вся Камчатка. А вместе с пеплом и сажей вылетел из кратера злой дух в образе человека на лыжах.

Спустился дух Кана по склону. И пошел по Камчатке, разнося по стойбищам и балаганам злую болесть, от которой начали задыхаться и умирать “живущие здесь”.

А внизу под вулканом, на своем участке реки Уйкоаль, жил и вел промысел один шаман со своею женою.

Хороший был шаман и великий охотник. Потомок казаков и ительменов. Сын великого охотника и праправнук Кутха.

И вот как-то вечером пришел посланец Кана в его стойбище. Встретил его Володька-ительмен со своею женой Лач как дорогого гостя. (Потому что не знал, кто он.) Накормил, напоил. Спать положил.

На следующий день посланник ушел. А жена шамана, солнечная Лач, неожиданно заболела. Стала задыхаться и умирать. И ничто ей не помогало.

И тогда Володька-шаман ударил в бубен. И обратился к прародителю “живущих здесь” Кутху. Как спасти Лач? Как спасти народ от дьявольского наваждения и злой болезни, что губит людей?

И Кутх сказал ему: “Иди к вулкану! Спустись туда, где кипит красная лава, где засела душа дьявола Кана. Там принесешь ты жертву своею кровью. Сцедишь немного и вскипятишь на раскаленной лаве. Когда кровь вскипит и загустеет, вернись в стойбище. И дай этого напитка своей Лач. Только глотнет она, как силы вернутся к ней. И она выздоровеет. Но торопись! Ибо болезнь быстра. И губит людей”.

Володька-шаман так и сделал. Чтобы быстро добраться до сопки, вызвал вертолет, сел в него и полетел, погрузив на борт и больную Лач.

Но Кана тоже не дремал. Понял он, что если исполнит Володька приказ Кутха и выздоровеет Лач-Светлана, не удастся погубить ему род людской. Ибо научатся люди побеждать злую болезнь, что напускает он.

И устроил Кана такое извержение, что чуть не погубил вертолет, где летели люди.

Пришлось приземлиться рядом, на краю сопки. А Володьке-шаману — идти к жерлу пешком.

Он идет, а Кана осыпает его пеплом, дышит газами, чтобы не дать ему дойти.

Тяжко шаману. Горит на нем одежда. Болит его тело. Но не сдается он, потому что движет им великая сила — любовь.

Пройдет он несколько шагов. Обессилеет. Упадет. Но потом поднимет бубен. Ударит в него. И запоет песню о своей любви. О своей Лач. И силы вернутся к нему.

К вечеру все-таки достиг Володька-шаман жерла. Спустился в огненное пекло — красную зону. И сделал то, чему научил его великий Кутх…

…Дал он питье Лач. И мгновенно начала выздоравливать она. Перестала задыхаться и кашлять. Вернулся румянец на ее щеках.

И поняли “живущие здесь”, что есть способ победить злую болезнь, которую принес в эти края дух дьявола.

И начали делать питье и выздоравливать.

А Володька-шаман вернулся в свой балаган.

И жили они с Лач долго и счастливо. До самой глубокой старости…»

Так гласит новая ительменская легенда под названием «Шаман, победивший Кана».

Суперхан

Часть I. Неисповедимые пути

I

В юности ему частенько снился один и тот же вещий сон о маленьком мальчике в матроске, которого укусила за палец оса. Но тот сон ушел в небытие. Растаял в тумане времени. На смену ему к старости пришел кошмар, который повторяется уже несколько лет…Он сидит на старом, скрипучем стуле в первом ряду. Рядом мама. А позади стоит отец. И сестры. И еще люди. Он их знает поименно. Доктор, горничная, лакей и повар. Вся их дружная маленькая семья-коммуна. Нет только маленького поваренка. Он куда-то запропастился.

Напротив них стоят непонятные люди. Главный — черный и носатый. И суетливый. Он что-то говорит, обращаясь к папе, и размахивает белым листом бумаги в руке. Папа непонимающе смотрит и спрашивает его: «Что-что?»

А черный человек вдруг выхватывает из кармана брюк револьвер. И стреляет отцу в грудь. Грохот. Папа падает навзничь.

Мальчик тоже ничего не может понять. Только чувствует толчок в грудь, куда вонзает жало стальная оса. Он силится подняться со стула, но не может.

К нему подходит нетвердой походкой, пошатываясь, одетый в черную кожанку человек с наганом. И мальчик решительно направляет свой плывущий взгляд в бездонные пустые глаза убийцы. У того начинают трястись руки, но он справляется. И Алексей чувствует, как больно раз за разом жалят его стальные осы…

Он сползает со стула на залитый алой кровью и усыпанный алмазами пол, на котором уже лежат, стонут другие люди…

Последнее, что он помнит, — как шевелится рядом с ним младшая сестра Настя. И грубый человек встает на ее нежные белые руки тяжелыми коваными ботинками и с мясницким хэканьем бьет стальным винтовочным штыком в девичью грудь с такой силой, что штык, пробив юное тело, со хрястом входит в доски пола…

В это мгновение Дубравин всегда просыпается в холодном поту. Лежит, приоткрыв глаза, и прислушивается, как колотится, словно в припадке, его бедное сердце.

Проснувшись, он, как и многие пожилые люди, начинает вспоминать свою жизнь: «Странное дело! — думает он. — Пока был молодым, все думал о делах, о будущем. Теперь этого нет. Почему? Наверное, потому, что нет того горизонта, того будущего, о котором грезилось и мечталось. Нет времени для воплощения мечтаний. И сознание поворачивает в прошлое. В детство, в юность».

Он многое теперь понимает из того, что приходило тогда. И почему он с семи лет мечтал стать суворовцем. Отчего ему снились такие странные сны, а самой любимой книгой была «Принц и нищий». Откуда пришла болезнь, обезножившая его во втором классе…

Помнит он и еще кое-что. Как пришел впервые в Александровский дворец в Царском Селе. И почувствовал себя как дома. И даже заметил сделанный мамой шовчик на детской шинельке, выставленной в витрине за стеклом.

Когда тебе уже за шестьдесят, на многое начинаешь смотреть по-другому.

«Одно дело — ехать на ярмарку. И совсем другое — обратно», — думает он, лежа в темноте. Но жизнь продолжается. И все в ней, хотя бы сейчас, должно быть отстроено правильно.

Не так давно они с Людмилой, что называется, без особого шума и пыли сочетались законным браком. И теперь на пороге старости совесть его успокоилась.

Все бы ничего. Но есть одна закавыка, которая грызет его, — младший сын Георгий. Живет парень, не зная родного отца. Это не его вина. Однако ж Дубравин — такой человек, который отвечает за все.

Тихо тикают на стене спальни часы. Мерно дышит рядом жена. Внизу то включается, то выключается газовый котел.

Ох, эти мысли! Ох, скакуны! Как от вас избавиться?

Дубравин включил свой «стеклоочиститель». Смахнул образы. Остановил «мыслемешалку». И… заснул. Теперь ему, чтобы восстановить силы, нужно как следует высыпаться.

* * *

Проснулся он от шума двигателя за окном.

В восемь обычно менялся охранник. Хлопнули двери машины, послышались негромкие голоса.

Надо было вставать. Но он не вскочил с кровати с присказкой: «Вставайте, граф! Вас ждут великие дела!» А потихоньку-полегоньку начал процесс «зарядки аккумуляторов».

Надел наушники, подобрал мелодию, соответствовавшую настроению. Обычно это классика — Чайковский, Вагнер, Вивальди… Либо романсы. Но сегодня он выбрал детский хор и поставил свой «гимн» — «Крылатые качели». Включил. И под этот летящий детский голос начал медитировать. Многолетнее упражнение почти сразу дало результат: ум прояснился, мысли, как легкие облака на ясном небе, растворились, исчезли. А закрытыми глазами он обнаружил внутри себя чистую-чистую синеву.

Прошло еще несколько минут, и он ощутил, как на переносице появилось легкое давление, — это спускалась сила. Сила жизни. Теперь ее надо было поймать и передать телу.

Дубравин встал с кровати и начал медленно-медленно делать комплекс упражнений. Экспериментальным путем он давным-давно выяснил, что лучше всего пробуждают тело приседания и разгибания из армейской зарядки. Затем он перешел к упражнениям из китайского тайцзицюаня. Он мысленно гонял энергию из одной руки в другую, не забывая правильно дышать. И когда наконец уловил космическую силу в «силки разума», выполнив ката из карате, направил ее поток в основание позвоночника, откуда она будет весь день напитывать его много поработавшее, но все еще сильное тело. Зарядка закончилась «боем с тенью» — несколькими сильными короткими ударами на выдохе.

Итак, тело было заряжено энергией, а мозг очищен. Теперь задача — поднять вибрации, управлять своей мыслью, которая является самой большой силой во Вселенной. Он никогда не занимался удерживанием первоначальной пустоты, как это делают дзен-буддисты, йоги, монахи, суфии. Для этого они и уходят из активной жизни. Сидят годами в пещерах, скитах и ямах. Дубравин ставил себе другую задачу: поднять уровень своего мышления, заполнить мозг творческими вибрациями, которые и вытеснят словесный мусор. И он делал это самым простым способом: с помощью творчества.

Дубравин поднялся к себе, на третий этаж дома, вошел в кабинет. Сел в удобное кресло, придвинул клавиатуру и начал вспоминать зацепившую его за живое, слышанную когда-то историю. Историю, которая была созвучна его нынешним мыслям и настроениям: «Да-да! Это было лет сорок назад. И осталось в памяти до сегодняшнего дня».

Он решительно напечатал заголовок своего рассказа: «Взлет».

Почесал переносицу. Всмотрелся в зеркало напротив. Увидел там широкоплечего, высоколобого человека, похожего бритой головой на буддистского монаха. Человек в зеркале вздохнул и принялся за работу.

* * *

«В редакцию солидного технического журнала пришло письмо, переполнившее чашу терпения заведующего отделом новой техники и изобретений. Он вызвал молодого корреспондента Костю Незванцева, положил перед ним конверт и предложил выехать в командировку.

Константин встретил известие без особого энтузиазма. Он слегка отодвинул от себя конверт и вяло заспорил:

— Владимир Петрович, я только позавчера приехал, устал, а вы снова меня! Да и по графику отпуск должен быть. У жены горит…

— Константин Павлович, только вы как бывший изобретатель можете показать убогость этих чудес, — шеф тонко польстил Косте.

Но намек произвел на Незванцева неприятное впечатление. Он вспомнил годы работы в конструкторском бюро, горячую идею, которую так и не довел до ума, — не хватило упорства, смелости. От воспоминания настроение у него окончательно испортилось.

Когда заведующий снова подвинул письмо, корреспондент взял его с кислой миной.

Некий Дмитрий Евсеев из села Славянка сообщал, что изобрел самолет, превосходящий по летным данным многие подобные машины.

“При минимальной мощности двигателя, — писал он, — самолет способен поднять двух человек и пролететь значительное расстояние. Все это за счет хитрого решения, до которого не додумались другие конструкторы”.

В конце автор просил опубликовать свое открытие, а также “помочь с разрешением на пересечение Каспийского моря (перелет к родственникам на Кавказ) и выдать документ на право пользования летательным аппаратом”.

— Каков, а? — начал горячиться зав, когда Константин отложил письмо. — К родичам на собственном самолете собрался!

Он похлопал себя по плотной шее.

— Вот где они у меня сидят, эти горе-изобретатели! Их бредовые идеи отнимают время, нужное для работы с более серьезными вещами. Посмотри! — шеф грохнул на стол тяжелые лыжные ботинки с привинченными к носкам страшными кривыми лезвиями.

— Предлагаемые чудо-ботинки должны заменить в поле мотыгу. Принцип действия — надел и пошел. Автор требует немедленного разбора своего предложения. В то же время у меня в столе лежит интереснейшая разработка мотопомпы…

— Да, это, конечно, не дело, — думая о чем-то своем, равнодушно отозвался Константин.

— А этот, — шеф помахал перед носом журналиста письмом на фирменном бланке, — изобрел электрический вертолет. Энергия на него подается по кабелю, который тянется с земли… Нужен разгромный фельетон.

Поняв, что совместный отпуск пропал и крупного разговора с женой не избежать, Костя сгреб письма со стола. Зло, с тоскливым раздражением подумал: “Ну, я вам покажу, братья Райт из Славянки, Ньютоны из Халдеевки…”

…Затерявшаяся среди лесов деревенька встретила его собачьим лаем и зигзагообразными переулками. Пацаны со смехом (Константин отметил это обстоятельство) рассказали ему о “самолете” тракториста Дмитрия Евсеева и проводили до ворот.

Изобретатель сидел дома, хлебал щи. Был он тощ, маленького роста и весь какой-то взъерошенный. Когда гость представился, он ожил, хлопнул себя по ляжкам и уничижительно посмотрел на свою толстую жену. Та ответила взглядом, полным тревоги и злости.

Решили сразу взглянуть на аппарат. Евсеев открыл пудовый замок на сарае, и корреспондент увидел обтянутое старым пододеяльником сооружение странных и непривычных для человеческих глаз очертаний.

“Похоже на стрекозу”.

Дмитрий, вставляя замысловатые авиационные термины, начал с жаром объяснять задумку, которая пришла ему в голову, когда он наблюдал за полетом насекомых.

Гость прервал его осторожным вопросом:

— И вы думаете, оно полетит?

— Вы что, не верите? — изумился изобретатель. — Может, попробуем?

Они подхватили “самолет” под крылья, и, покачиваясь на дутых мотоциклетных шинах, он выкатился на свет божий, уставился в голубое небо красным пропеллером.

В воздухе запахло бензином.

На чиханье мотора сбежались деревенские мальчишки.

Следом за ними примчалась жена Дмитрия. Она схватилась за лопасть винта, не давая ему раскручиваться, и запричитала:

— Митрий, опять убивство. Люди смеются: “Еще не полетели на Кавказ?!” Дрова на зиму надо готовить. Лучше бы сварганил пилу механическую!

Потом она принялась за корреспондента:

— А вы вроде человек серьезный, а потакаете глупостям…

Дмитрий оставил двигатель, обнял жену за плечи и, подталкивая, повел к сараю.

— Я, дуреха, не собираюсь летать. Просил ведь, чтоб убрала в мастерской. Не-е! Сама глянь, что здесь творится!

Подвел ее к двери. Неожиданно ловко втолкнул в сарай. И мгновенно навесил свой пудовый замок. Вернулся к аппарату.

— Нихто не верит, даже она. А я докажу!

Запертая жена сначала стучала в дверь, а когда двигатель завелся, заплакала, заголосила. Корреспондент покачал головой, в которой уже мелькали первые фельетонные строчки.

Дмитрий, повернув все системы, запрыгнул в высокое брезентовое сиденье. Посмотрел на развевающийся на столбе полосатый носок. Предложил корреспонденту:

— А то, может, вдвоем? Оно так устойчивей и веселее…

— Благодарю, в другой раз, — ответил журналист и подумал: “Неужели не понимает, что эта хреновина с пропеллером не то что через Каспийское море не перелетит — и от земли не оторвется?!”

Тем временем отчаянно затрещал двигатель. От ветра, поднятого винтом, побежали волны по траве. Вопреки ожиданиям, сооружение сперва медленно, а потом как-то странно, скачками двинулось к краю пшеничного поля. Вскоре, однако, мотор заглох. Пилот выскочил на траву. Корреспондент при этом добавил в уме к фельетону пару живых эпитетов и пошел открывать дверь.

В эту минуту “самолет” снова застрекотал и побежал быстрее. Вот он подпрыгнул раз-другой, качнул крыльями.

Приподнялся невысоко, цепляясь колесами за травостой, упал. Рванулся, как гусь, на взлете, оттолкнулся дутыми шинами на кочке… Рокот перешел в осиное жужжание… И…

Никто даже не понял, что произошло. Лишь старушка Маланья, увидев промелькнувший над головой фанерный фюзеляж, перекрестилась. Ребятишки пронзительно завизжали:

— Летит! Летит!

Когда Константин сообразил, в чем дело, в душе у него что-то болезненно перевернулось, исчезло привычное ленивое оцепенение. Стало горько и завидно: не он оседлал мечту.

Самолетик тракториста Евсеева сделал пару кругов и стал заходить на посадку. Метрах в трех от земли неожиданный и сильный порыв ветра подтолкнул вибрирующее сооружение под левую плоскость. Пилот отчаянно пытался выправить машину, жестикулировал. Но у самой земли воздушная волна с другой стороны свела его усилия на нет.

Увлекаемый тяжестью собственного веса, подталкиваемый силой инерции и ветра, аппарат наклонился. Крыло чиркнуло о землю. Двигатель взвыл, потянул вверх.

Константин с ужасом увидел, как под действием удара, ветра и тяги конструкция медленно переворачивается. Вот она в последнем усилии зависла вверх колесами, как бы остановилась в воздухе. Неизмеримо долго, так, что на земле все напряглись в ожидании, шла борьба.

Наконец, потеряв управление, самолет рухнул.

Зрители, вопя, бросились к месту аварии. Там из-под обломков уже силился выкарабкаться испытатель. Когда вытаскивали его маленькое податливое тело, он в горячке упрямо твердил:

— А я вам говорю — летает. И баста!

Жена плакала и промокала ссадины и царапины, останавливала кровь из разбитого носа. Константин стоял рядом, ворошил обломки и разгорался: “А ведь и моя идея была не абсурднее этой. Надо было опробовать ее на практике. Пусть с разбитым носом. Да и вообще: летает, не летает — разве это главное?..”»

* * *

Дубравин удовлетворенно хмыкнул, встал из-за стола и вышел на балкон.

Давнее чувство, что он не все успел сделать в этой жизни, на время ушло. Душа успокоилась, и он увидел Луговое во всей его красе. Над селом возвышалась, играла позолотой куполов церковь Архистратига Михаила.

Все сбылось, как и мечталось. Появился у церкви хозяин, молодой энергичный священник отец Валентин. Как это часто бывает с русскими людьми — жил человек, работал на ниве юриспруденции в адвокатуре, наживал деньги, авторитет, славу. И вдруг… Вот это самое «вдруг» и привело его сюда священником. Сбилась вокруг него община. Так что в скором времени огородился храм хорошей узорной стальной изгородью, зазеленел вокруг него стриженый газон, замостились новой плиткой дорожки.

И теперь по воскресеньям и большим церковным праздникам радует слух окрестных жителей чистый колокольный звон.

Трижды подступались селяне к дороге.

Дубравин долго сомневался. А надо ли строить? Потому что знал: пока нет асфальта, в деревне тишь, гладь да божья благодать! А проложишь тропу — начнут носиться туда-сюда на машинах лихие ненужные люди. Долго сомневался. Лет семь. Но в конце концов, посмотрев, как Людка на «лексусе» на ледяной горке не может подняться к дому, сдался.

Два раза ходил с челобитными «от народа» к губернатору. Добился, чтобы дорогу поставили в план. А для более прочного закрепления проекта в плане подготовил заявление от жителей села в областную прокуратуру. Мол, по российскому закону к каждому населенному пункту должен быть подъезд. Так что обеспечьте исполнение.

Прошло всего три годочка — и деньги выделили. Еще через пару лет серый асфальт через засыпанный лог привел богомольцев прямо к храму.

Тут народ подхватил инициативу. И потянул дороги с твердым покрытием к своим домам.

С газом решили еще раньше. Изыскала их община несколько миллионов (не долларов, простых рублей), влила их в пустой доселе бюджет сельского поселения. Не прошло и года, как газовики смилостивились, так сказать, снизошли к «просьбам трудящихся» и протянули трубу к селу.

А тут уж, как говорится, не зевай! Подтягивай! Ставь плиту! Плати!

И Луговое начало процветать. Администрация поселения тут же радостно распродала все пустовавшие ранее участки, и то там, то здесь стали выскакивать, как шляпки красных грибов, крыши новых домов.

Можно сказать, возродился старый колхоз. Но возродился по-новому. Конечно, нет теперь в нем ни тружеников сельского хозяйства, ни передовиков производства. Нет фермы и бредущих по полям тучных стад.

Теперь село их стало местом отдохновения знатных пенсионеров, потомков сельских тружеников. Подтянулись и те, кто заработал деньги. Захотели люди жить на природе.

А природа в Луговом замечательная. Течет внизу окаймленная деревьями и камышом прозрачная река. Шумит на другом берегу заповедный лес.

В начале эпохи освоения глубинки народ никак не мог понять: зачем забираться в такую глушь? А теперь сообразил. Луговое — никакая не глушь. И езды до города по классному асфальту всего ничего — минут тридцать пять. Нынче из одного конца города в другой надо ехать через пробки часа два-три. Так-то…

Жизнь устаканилась.

Дороги чистятся, во всех домах газ и свет. Живи — не помирай, советский крестьянин! Или, скорее, российский селянин.

* * *

А жизнь — на то она и жизнь, чтобы подбрасывать новые задачки. Образовалась таковая и у семьи Дубравиных. Скоропостижно скончалась от инсульта жена брата Людмилы. Похоронили. Но осталось от нее наследство — Людкин брат Борис. Интересный такой типаж. Человек, проживший всю свою жизнь при матери, а потом при жене.

После похорон Людка позвонила Дубравину и чуть не плача сказала:

— Его нельзя оставлять одного. Он же пропадет!

Дубравин по простоте душевной ответил:

— Привози его сюда! Забирай к нам!

Вот уж воистину права народная мудрость: женишься не на женщине, а на ее родне.

Отвели брату комнату в городской квартире, где зимой обитали и они сами. Обставили соответствующе. Оставили Бориса дома. Так сказать, на хозяйстве. И принялись работать дальше.

А сюрпризы не заставили себя долго ждать. Через несколько дней позвонили соседи: «Ваш дедушка пьяный валяется на тротуаре у дома!»

Ноги в руки — Людка села в машину, примчалась, спасла «дедушку», притащила домой.

Но чем дальше в лес, тем больше дров.

Дубравину показалось, что он вернулся в свою юность, когда дома жил-поживал его братец Иван.

Сама жизнь в одной квартире с неопрятным всклокоченным Борисом, который никак не вписывался в атмосферу их дружной, любящей семьи, стала испытанием.

Кончилось это тем, что в один прекрасный день, сидя в машине у дома, Дубравин признался Людмиле:

— Люд! Ты знаешь, я не хочу идти домой!

Чему она нисколько не удивилась. А тоже честно ему ответила:

— Саш! Я тоже не хочу!

В общем, на семейном совете решили: переселить брата на свежий воздух. В деревню. Огромный дом. Лужайки, цветы. Может, там он найдет себе применение.

Сказано — сделано.

Поселился Борис в деревне. Стал жить-поживать в отведенной ему на первом этаже комнате.

И первое время он вел весьма активный образ жизни: «подружился» с охранниками. Каждый день выходил на улицу к ним гости.

Но, как говорится, недолго музыка играла, недолго Боря танцевал. Тут-то и выяснилось, что любимым занятием брата было сбегать в магазин. И напиться. Чему он и начал предаваться на досуге. Благо и до магазина не всегда идти было надо: жители окрестных домов смело гнали «народные слезы» в неограниченных количествах.

Хозяева наезжали на выходные. Людка старалась изо всех сил, готовила разносолы брату на неделю, заставляла ими два холодильника в надежде, что все съестся.

Но сильно пьющим закуски много не надо. Они черпают энергию из огненной воды.

Так что пропадал понапрасну сестринский труд, ибо основной пищей брата стали самогон и пельмени.

Начальник охраны Виктор Палахов, обнаружив такой разврат во вверенном ему подразделении, стал жестко прессовать тружеников тыла, увольняя за пьянку то одного, то другого.

Сестра лишила Бориса карманных денег. И пить стало не на что.

Ну, а если ты не угощаешь собутыльников, то рано или поздно они перестанут угощать и тебя.

Не прошло и года, как Дубравин заметил, что «дружба» Бориса и охранников прошла. Распалась цепь великая. Перестал он вылезать к ним и сидеть целыми днями в будке. Долго не расставался с ним только один друг — Вася.

Это нынче редко встречающийся, практически вымирающий тип русского человека. Чем-то Василий напоминал Дубравину его армейского друга Амантая Тамнимбаева — сына великой степи, с которым он служил срочную на суровой сибирской земле. Такой же работящий, улыбчивый. Безропотно берущийся за любое дело. Одно слово — добрый человек. И Борис его, что называется, оседлал. Как только Вася дежурит — Борис тут как тут. Вылезает на улицу. Вася берет его под белы рученьки и ведет в будку.

Но и здесь недолго везло Борису. Потому что такие посиделки заканчивались, естественно, пьянкой.

Как-то начальник охраны Виктор Палахов зашел в будочку и увидел вповалку лежащих Васю и Бориса. Недолго думая, разозлившийся Витька утащил вяло сопротивлявшегося Васю в машину и отвез его домой. На расправу к жене. Жена Васи Маша, женщина решительная, как только ей предоставили пьяненького мужа, с ходу заехала ему кулачищем в глаз и начала метелить его так, что Палахову стало жалко своего подчиненного. Васе было объявлено последнее предупреждение. И он, судя по всему, завязал. А вместе с прекращением выпивона пропал и интерес со стороны Бориса.

Дубравин, наблюдая все эти перипетии отношений шурина с окружающим миром, все пытался ответить себе на несколько вопросов.

Например, как можно жить на свете, ничего не делая? Вообще, поселяя шурина в большом доме, Дубравин втайне надеялся на то, что Борис заинтересуется сельским трудом. И, может быть, этот интерес продлит ему жизнь.

Но в обстановке сытости и полной обеспеченности тот предпочел жить по древнему принципу: хлеба и зрелищ. «Хлебом» его обеспечивала Людмила. Второе Борис находил в телевидении. Постепенно сложился простой и, видимо, самый доступный ему образ жизни. Позавтракав, Борис садился, а чаще всего ложился на диван перед телевизором. И часами молча развлекался шутками Петросяна и его компании. Пролежав так до обеда, он тащился на кухню-столовую. И тут… варил себе кастрюлю пельменей.

Для Дубравина было величайшей загадкой, почему Борис остановил свой выбор на этом блюде. На вопрос, отчего он не употребляет, скажем, борщ или котлеты, ответ следовал один и тот же: «Не хочу». Как-то Дубравин спросил Людку, что же определяет выбор Бориса. И та ответила:

— Лень! Надо достать кастрюлю. Разогреть. Налить. А тут — проще всего. Вывалил и черпай!

Дубравина мучила совесть. Может, они чего-то недодали Борису? И человеку просто не нравится его жизнь. Но однажды во время братской стычки с Людкой он заявил:

— Да ты знаешь, как я прекрасно живу!

То есть, понял Дубравин, Борис считал свою жизнь абсолютно нормальной.

И Дубравин начал думать: «Может, он святой? Всем доволен! Всем счастлив! Ничего ему не надо». И спрашивал Людку: всегда ли брат был таким?

— Он жил с женщинами. И те постоянно шпыняли и гоняли его: «Борис, вставай! Иди на работу! Копай огород!» То есть они были мотором его жизни. И вот их нет — двигатель исчез.

Здесь, в «раю», который построил для себя и своей семьи Дубравин, Борис считал, что достиг идеала человеческой жизни. Жрать, пить, курить, переползать от одного телевизора к другому — это и есть наивысший кайф.

Дубравин долго бился над разгадкой этого характера. Пока не понял, что Борис — законченный, классический, но недалекий эгоист. Потому что, судя по всему, никогда, ни при каких обстоятельствах он не думал ни о чем, кроме себя, своих нужд и потребностей.

«В каком-то смысле то, что происходит с ним, — это эксперимент с будущим человечества, — думал Александр, прислушиваясь к тому, как скрипит стул, который Борис двигал по паркету. — Мы все стремимся к идеалу комфорта, сытости. Чтобы жить без напряжения. И быстро-быстро деградируем. Скоро будет так: в рот — одну трубку, чтобы поглощать еду, в зад — другую, чтобы собирать отходы. А на глаза — виртуальные очки, чтобы пялиться. Но человек ведь не корова. И не свинья. Он должен к чему-то стремиться. Что-то совершить в своей жизни».

За забором на соседнем участке через дорогу пожилой сосед в белой морской фуражке, майке и шортах собирал на картофельном поле плоды своего труда.

«Вот почему он — тоже наш ровесник — работает на солнышке, радуется жизни, а Борис ползает, как таракан, от телевизора к телевизору? Хотя ничем не болен. Все дело, наверное, в энергетике! У кого-то эта энергия жизни есть. А у кого-то — нет. Просто надо шевелиться! Всегда. А не плыть по течению. К чему-то стремиться и никогда не сдаваться!»

В последние годы Дубравин, воспитанный на книгах, якобы раскрывающих душу русского народа, во многом пересмотрел свои взгляды, сложившиеся под влиянием Льва Толстого, Достоевского и прочих «властителей дум». Как человек, вышедший из глубин народной жизни, он считал все эти теории о «непротивлении злу насилием», «красоте, которая спасет мир» и прочих «выкрутасах» абсолютно не соответствующими ни духу, ни характеру русского народа. Более того, он считал их вредными и в чем-то ущербными.

«И где они нашли такой русский народ? Возможно, как интеллигентам, князьям и графам, им очень хотелось, чтобы народ был таким. Толстой — тот все жаждал опроститься. И горевал в своих “Казаках” и “Воскресении”, что ну никак не смог стать вровень с простым людом. Что народ, хоть он и ходил босиком да сено косил, все равно считал его барином. И не принимал за своего. А мне это ни к чему. Я сам из гущи народа. И могу о нем судить не со стороны, а изнутри.

Да, конечно, такие типажи, как Вася и Борис, еще появляются среди русских людей с завидным постоянством, но они — уходящая натура.

Кто такой этот Платон Каратаев, которого Толстой вывел учителем для Пьера Безухова? Человек, который плыл по течению и кончил тем, что его, как “больную собаку”, пристрелил по дороге французский конвоир.

Да если бы все мы были такими, давно не стало бы русского народа!

Народ наш разный. Очень разный. И мне импонирует вовсе не Борис, а такие, как Пал ахов, как наш новый охранник Денис, рукастый мужик. Такие люди действительно меняют жизнь. Вон как за эти годы изменилась наша деревня! Ожила. Задышала. Если бы еще государство у нас было адекватное, то, глядишь, дела пошли бы еще веселее.

Впрочем, многое на Руси осталось прежним. Менталитет наших людей меняется с трудом. Заглянуть в чужой карман. Позавидовать. Обсудить. И осудить. Это вот наше, родное».

И Дубравин усмехнулся своим мыслям, вспомнил, какие слухи и сплетни о нем самом доходили из деревни: то он собирается закрыть для людей проход на пляжик, построив бетонный забор, то он все продает и уезжает за границу, то вдруг скупает все окрестные земли…

* * *

Внизу снова начал скрипеть стул. «Дед» Борис полз обратно к себе в комнату.

Дубравину вдруг стало жалко его. Никому не нужный, одинокий человек. Ему захотелось как-то ободрить Бориса, сказать ему что-то хорошее. Но тут он услышал, как «дед» орет на собачку чихуахуа, которая жила с ним в этом доме и скрашивала его досуг, и желание пропало.

«Это его карма. Каждый проживает жизнь и в конце пожинает плоды. Как прошлых жизней, так и этой… Ну, а мне-то зачем досталось такое? Наверное, для урока. Чтобы смотрел. И думал, как надо правильно жить, чтобы потом правильно умирать.

А еще, пожалуй, эта ситуация учит меня терпению и мягкости к людям. Самым разным. Ведь как я не любил в юности своего брата-алкаша, как ненавидел пьяниц! Лупил их в армии, когда был начальником гауптвахты. Теперь, на склоне лет, аукнулось: живи рядом, молчи и извлекай уроки!»

Он спустился. Съел приготовленный Людмилой простой деревенский завтрак и засобирался на работу.

Конечно, ему хотелось еще отдохнуть. Но долгие размышления в последние годы, особенно после выхода на пенсию, привели его только к одному: работать придется всегда. До самого последнего часа!

II

Во дворе, куда Дубравин вышел с парадного крыльца, он увидел картину маслом. Палахов рядился с мастерами. Шел типичный русский разговор с размахиванием руками, почесыванием затылков и глубокомысленными замечаниями на политические темы.

Дело в том, что прошлая зима была необычайно снежной и плотно укрыла металлическую крышу сугробами. А весной снег сходил сверху глыбами и помял тонкий металл. В преддверии новой зимы задумали поставить рассекатели снега и вызвали специалистов. Вот сейчас и решали с ними, что да как.

Дубравин подошел, поручкался с мастерами. Ими оказались крепкий, с обветренным лицом мужик в синей спецовке и его сын, подросток лет пятнадцати.

Дубравин давно заметил, что в постсоветские годы в стране появилась масса мастеровитых, рукастых людей. Раньше этого не было. Советская власть не приветствовала инициативу снизу и работу на себя. Он с удовольствием наблюдал, как отец и сын приставляют к фасаду алюминиевую раздвижную лестницу, достают страховочную капроновую веревку и другой «струмент».

Но надо было ехать.

Уже в машине, по дороге в офис, Александр начал размышлять на тему нового образа жизни.

«Да, в доме надо жить. Без хозяев он погибает. В него надо вкладываться. И не только деньгами, силами, но и мыслями. Он ведь живое существо. Напитывается твоим настроением, мыслями, энергией. Поэтому и строить его надо под себя. Как костюм шить. Чтоб нигде не жало, не давило.

А у нас — денег заработают, а строят черт-те что! Потому что нет еще культуры жизни на природе…»

Мысли перескочили на жену. И Дубравин еще раз порадовался точности народной мудрости, заложенной в веках: мужик работает во дворе, а баба — в доме.

* * *

Солидно, но без пафоса обставленный офис управляющей компании встретил его тишиной.

Сегодня он приехал первым. Сам заварил себе чаю, налил и прошел в просторный кабинет. Кабинет был, можно сказать, типичным, почти в советском стиле. Только стены украшали не портреты вождей, а сделанные в особой манере картины, изображавшие главные храмы разных религий. Тут был и храм Христа Спасителя в Москве, и Потала в Тибете, и похожий на раскрывающийся лотос главный храм последователей бахаи в Индии. Здесь можно было увидеть все — вплоть до Золотого храма в Амритсаре, потому что хозяин кабинета был убежден: скоро в мире произойдет слияние верований, и на свет божий явится общая для всех интеррелигия.

А пока Дубравин пил горячий чай и размышлял… Хотя скорее просто ждал. Звонка из Алма-Аты. От старинного друга и товарища Амантая Турекулова.

История их отношений — это отдельная песня.

Было их четверо друзей, вышедших из одного села в Восточно-Казахстанской области. Вместе они закончили школу. И каждый шел по жизни своей дорогой, но получалось, что так или иначе дороги эти пересекались. И четверо друзей, встречаясь, то спорили о «символе веры», то вместе вершили «великие дела».

Разное было за эти годы. С Амантаем они крепко сцепились в эпоху «заката империи», когда Казахстан выходил на путь независимого развития. Доходило до открытой вражды.

Но годы шли. И через четверть века они, так же как и их народы, поняли, что есть не только общая юность, но и общая история. А самое главное — общие интересы. Друзья снова встретились в Вене, на заседании ОБСЕ, и им было что вспомнить в тихом венском кафе…

Потом Амантай пел мелодичные казахские песни на юбилее у Дубравина. И, надо признать, звучали они здесь, в Центральной России, красиво и задушевно. В ту пору Амантай, пройдя все ступени бюрократической карьерной лестницы в своем независимом государстве, отдыхал душою в Европе, будучи чрезвычайным и полномочным послом.

А дальше жизнь сделала еще виток. И Амантай перебрался в Москву. Их с Шуркой (так Александра Дубравина звали те, кто знал его с юности) дружба обрела, можно сказать, третье дыхание. Появились общие интересы. Например, оба уже в достаточно солидном возрасте начали играть в большой теннис. Дубравин раз в неделю брал уроки у профессионального тренера. А Амантай пристрастился к этому делу в Австрии.

Тогда же Амантай встал и на горные лыжи. Катался он в традиционном стиле, изящно выделывая на пологом склоне красивые па. Как будто не катался, а танцевал. Вместе они несколько раз съездили в Болгарию и даже как-то «развели понты» в Куршевеле. А когда в России появился курорт мирового уровня — Красная Поляна, обкатали и его.

Время они выбирали особое. Не зимние каникулы, когда на склонах собираются огромные толпы, а позднее, в конце февраля: тогда и народу поменьше, и снегу побольше.

Для них эти вылазки стали традицией. Ездили обязательно поездом, чтобы прочувствовать атмосферу путешествия. Они выкупали комфортабельное купе, Амантай садился в него с лыжами и амуницией в Москве. А по дороге в этот же поезд подсаживался Дубравин с парой-тройкой бутылок премиального шабли. Они долго сидели за столиком, вглядываясь в пробегающие за окнами поселки, лесополосы, заснеженные поля Русской равнины, наливали по полбокальчика. И говорили, говорили, говорили.

Это были особые разговоры, в которых переплетались прошлое и будущее, политика и искусство, религия и духовные практики. Настоящий пир для ума. Два человека, равные по уровню духовного развития, но идущие к вершинам разными путями, делились нажитым опытом. И им нисколько не мешало то, что один из них — мусульманин, а другой — православный. Общим было то, что они уже вышли за рамки мировых религий. И двигались вперед по новому пути. По пути религии творчества.

А потом они беззаботно вкушали радости зимних развлечений. После склона шли в свой «Риксос», отмокали в спа и бассейнах, коротали вечера, попивая легкое винцо.

А еще, бывало, они вместе выбирались в Питер. И долго бродили по залам Русского музея.

Или встречались в Третьяковской галерее, чтобы в очередной раз насладиться творчеством Крамского или Айвазовского.

Летом частенько грузились они на круизный катер Дубравина под названием «Русь» и уходили вниз по Дону. Ночевали на прибрежных пляжиках, любовались сияющими, мерцающими на южном небосклоне звездами.

Осенью выбирали недельку и отправлялись в Сочи. Там тоже была своя «Русь». Санаторий Управления делами Президента РФ.

Вот и нынче они собрались опять в Сочи. Только перед этим Амантаю понадобилось слетать домой в Казахстан. Он решил уйти на пенсию, потому что, судя по всему, в республике намечались значительные перемены. Великий несменяемый, которому шел уже восемьдесят первый год, наконец-то оставил свой пост и отошел от текущих дел. Вся придворная челядь, конечно же, гадала, что будет дальше. Многие были уверены, что преемницей станет родная дочь или кто-то еще. Нередко всплывало и имя Амантая.

Сам он (Дубравин судил по реакции друга на происходящее в стране) перегорел. Да, были моменты, когда он рвался вперед. Переживал, сожалел, хотел сделать для своего народа все, что мог. Но, как говорится, даже самые бурные горные реки в конце концов выходят на равнину. И текут по ней плавно и спокойно.

Амантай полетел сначала в новую столицу, чтобы оформить отставку, а затем в свою любимую Алма-Ату — проведать детей, решить кое-какие вопросы со старшей женой Айгерим. После этого он должен был вернуться в Москву, чтобы разгрести дела в посольстве, а там — «Здравствуй, солнце! Здравствуй, Сочи!».

Дубравин ждал звонка от друга, чтобы наконец определиться с поездкой. Амантай, по его расчетам, должен был позвонить еще несколько дней назад. Но он молчал. И Дубравин, который не хотел на него наседать, давить, выпив горячего чаю (без чаю я скучаю), все же нажал кнопку автоматического набора на дисплее.

Роуминг есть. Гудок проходит. Но вот ответа все нет и нет.

«Ладно, он увидит, что я звонил. И перезвонит!» — решил Александр, оставляя свою попытку достучаться до бывшего посла.

Но прошел час, другой, третий, а ответного звонка все не было.

Сначала это разозлило Александра. «Что он из себя строит?! Опять эти чиновничьи заморочки! Бабайские штучки! Вот не буду тебе больше звонить! Хрен тебе! Сено за коровой не ходит!» — думал он. А потом завертелись другие, уже более тревожные мысли: «А может, с ним что-то случилось? Заболел? В общем и целом, он человек обязательный. Не может же он забыть?..»

Прошел день. И Дубравин, уже «пыхтя, как паровоз», снова набрал знакомый номер, готовясь выплеснуть на товарища и друга свое негодование в выражениях, соответствующих их стилю общения. Но снова никто не ответил.

Тут уж Дубравин впал в ступор и чуть не швырнул телефон в мусорное ведро. Он поставил телефон на автодозвон — на пятый раз гудок смолк, и какой-то бесконечно чужой, усталый женский голос ответил:

— Алло!

— Мне Амантая Турекуловича! — стараясь быть вежливым, произнес Дубравин.

— А его нет.

— А где он?

— Он лежит в реанимации, — замороженно ответила женщина.

Дубравин, еще не осознав услышанного, спросил:

— Что с ним?

— Он попал в страшную аварию.

Тут наконец-то до него дошло:

— Как? Когда? Где? Почему? С кем я говорю?!

— Это Айгерим, его жена…

Дубравин много знал о женщинах друга. Когда-то встречал он и ее, байбише, старшую жену. Но было это очень давно.

«Женщин может быть множество. А приходит беда — и трубку, и ответственность берет жена. Такова логика жизни. И ничего с этим не поделаешь».

Шурка представился, и мало-помалу разговор начал как-то склеиваться. Оказалось, пару дней назад Амантай, который всю жизнь любил красивые, раритетные вещи, купил новую игрушку — коллекционную модель, американский, как у нас говорят, «джип-широкий». И решил на нем погонять по дорогам Заилийского Алатау. Почувствовать драйв. На одном из поворотов недалеко от высокогорного катка «Медео» с боковой, скрытой от глаз, дороги неожиданно выскочил груженый КамАЗ. От удара американец слетел с асфальта и мог свалиться в пропасть, но чудом зацепился за дерево, росшее на краю обрыва.

Однако результат столкновения был ужасающим.

Амантая вырезали из смятой машины с многочисленными травмами. И теперь он лежал в реанимации. Врачи говорили, что надежда есть. Но нужна срочная операция. Никто из местных врачей за нее не берется, но в Москве есть одно светило медицины, которое делает такие «чудеса» за очень большие деньги. Светило вызвонили, и он летит в Алма-Ату.

Ошеломленный Дубравин слушал речь Айгерим и никак не мог поверить в реальность происходившего.

* * *

Следующие два дня для него прошли в какой-то прострации — между надеждой и безнадегой. Он периодически названивал Айгерим, а она рассказывала ему о происходящем. Как дежурила у палаты. Как прилетел из Москвы хваленый доктор. Что он говорил… А говорил он, что надежды на положительный исход ничтожны. Но сам Амантай, когда Айгерим пустили к нему, прошептал, что еще поживет. И обязательно поедет к Шурке…

Операцию сделали вечером на третий день. И все, в том числе и Дубравин, принялись ждать, потому что все станет понятно в ближайшие сутки.

Дубравин не находил себе места. И то рвался лететь в Казахстан. К другу. То застывал на месте, понимая, что дело это бесполезное. Никто его в реанимацию не пустит. Но даже если и пустят, все равно он ничем не сможет помочь.

На утро третьего дня его беспокойный сон прервал звонок. Звонила Айгерим. Усталым и каким-то официальным голосом она сказала:

— Амантай Турекулович скончался сегодня утром. В восемь часов…

В голове у Дубравина мелькнула шальная мысль: «Сейчас ведь восемь. Врет, что минуту назад…» И только потом сообразил: у Алма-Аты с Москвой разница во времени три часа. И все! После этого он почувствовал какую-то полную пустоту. Полное безмыслие. Как будто его ударили чем-то по голове.

Он ходил кругами по комнате и никак не мог понять, что делать. Верить или не верить? В его бедной голове Амантай оставался веселым, здоровым, крепким, готовым ехать на край света. И Дубравин все вспоминал его слова: «И махнем мы с тобой в Океанию! На острова. А? Ты знаешь, я в детстве читал Джека Лондона и мечтал туда попасть! Уже и маршрут наметил. Летим аж в саму Австралию. А там садимся на круизный лайнер. И к Туамоту. На острова Южных морей. Вдвоем. А?»

А теперь его нет. Но этого не может быть! Ведь он живет. Живет в нем, в Шурке Дубравине. Просто Амантай уехал. Но скоро вернется. И они вместе…

Когда через час-другой Дубравин понял, что никуда они уже не поедут, рот его скривился, подбородок дернулся. И Шурка, не в силах сдержаться, сначала шмыгнул. И вдруг отчаянно зарыдал.

Понимая, что он натурально плачет, Дубравин подскочил, влетел в ванную и принялся умываться. Потом выпил стакан воды. И вроде бы немного пришел в себя. Но стоило ему снова вспомнить Амантая, как слезы предательски выступали на глазах.

Он растерянно ходил по комнате, не понимая, что ему теперь делать. Затем лег на диван, отвернувшись к стене. И лежал так несколько минут молча. Встал, пошел на кухню к жене.

Людка возилась у плиты. И когда он коротко и растерянно сказал: «Амантай скончался» (он так и сказал: не «умер», не «погиб», а «скончался»), — она боком, боком пошла к столу, в изнеможении упала на стул, растерянно моргая.

Для них обоих это была огромная, невосполнимая утрата. С детских, школьных лет шли они по жизни, то отдаляясь, то сближаясь. И теперь, в эту минуту оба поняли, что дальше им идти без него.

Дубравину, кроме всего прочего, стало ясно, что из его жизни выпал огромный кусок. Что дорога, по которой они шли в последние годы вместе, вдруг сильно сузилась. И ощущение тупика, в который он уперся, стало для него главным.

* * *

«Похороны завтра. Да что же это так быстро? Прямо завтра. Почему? Да, Айгерим так сказала. А он прослушал. Ведь Амантай как-никак числился правоверным мусульманином. А у них с этим делом быстро. Хоронить желательно на следующий день с утра. Значит, нужно торопиться.

Это у нас могут подождать. День, два, три. Пока не соберутся все.

Что? Как? Вопросов больше, чем ответов. И все разные. Понятно, что Амантай был не только правоверным мусульманином, суфием, но в прошлом и крупнейшим государственным деятелем. А значит, его похороны могут проводиться по высшему разряду. С почетным караулом, оркестром, салютом. И участием разного рода политических фигур.

А все это требует времени. И их могут отложить.

Но, как бы то ни было, надо лететь в Алма-Ату немедленно. Тем более что самолеты туда летают довольно часто. Но…»

Дело как раз в том самом «но».

Дубравин, как ни странно, не был в Алма-Ате более тридцати лет. С того самого момента, как осенью восемьдесят девятого года покинул ее фактически изгнанником.

Не случилось. Работал, строил, много летал, ездил. Бывал и в Казахстане. В Астане, Караганде, Кустанае. А вот до города своей молодости не добрался. Почему? Он и сам себе не мог четко ответить на этот вопрос. Сначала была обида. Вот вы как со мною! Практически выдворили. А потом вроде все в душе успокоилось, устаканилось, но как-то повода для поездки не возникало. Забот полон рот. И ехать без какого-то конкретного дела не было смысла. А годы шли. Не шли, а, можно сказать, летели. И теперь, через тридцать с хвостиком, оказалось, что он даже не знает ничего о тех, кто остался там. Ни адресов, ни судеб. И бывшая столица Казахстана для него — терра инкогнита.

Хотя нет. Не совсем. Был у него один человек, с которым можно связаться. Это Александр Майснер. Они вместе когда-то создавали сеть предприятий. И Майснер управлял этой казахстанской сетью довольно долго и успешно.

Александр ответил мгновенно, будто давно ждал этого звонка. Голос хриплый, с одышкой:

— Здорово! Ты, наверное, по поводу Амантая? Да, завтра похороны. Приезжай. Встречу! Гостиницу закажу! Тебе подешевле?

— Да я вроде не бедный!

— Закажу «Гранд-Вояж». Есть такая тут у нас. Дешево и сердито. Четыре звезды. Бери билет на ночной рейс из Домодедова. Так летает «Эйр-Астана». Утром прилетишь. Везде успеем. Да, я тоже буду. Вместе поедем!

У деловых людей и разговоры деловые, короткие. Без сюсюканий и соболезнований…

III

Рейс ночной. Самолет заполнен наполовину.

Он посмотрел в иллюминатор. Турбины таранили кромешную тьму за бортом.

«И что они летают полупустыми? — размышлял Дубравин. — Можно же слить рейсы — утренний и вечерний».

А потом сообразил: «А ведь это даже и к лучшему, потому что много не просто свободных кресел, а целых рядов».

Сегодня был трудный день. А завтра будет еще труднее.

Он нашел свободный ряд и по примеру других пассажиров расположился сразу на трех креслах. А затем свернулся калачиком и мгновенно провалился в сон… Проснулся он от прикосновения к плечу. Молоденькая, полненькая, одетая в брючный костюм бортпроводница-казашка тихо по-домашнему произнесла:

— Есть будете?

Он сел в кресле, все еще чумной после дурного сна, и вяло махнул рукой: «Давай!»

Она сама откинула столик и разложила на нем бортовое питание в пластмассовой коробке. Дубравин вяло пожевал курицу с рисом, посмотрел на вторую проводницу, разливавшую кофе и чай. Подумал: «Какие белые, красивые, ухоженные девчонки. Как будто за эти годы вывелась новая порода людей. Даже у нас в универе таких казашек можно было по пальцам пересчитать. Молодых, белокожих пери. Девчонки из аулов — маленькие, коричневые. А вот Танабаева, Бекназарова, Биклухамедова и… как ее… еще одну звали?.. Вот черт! Уже не помню. Мы их звали белоснежками. А теперь таких, наверное, десятки тысяч. Новая страна. Новая порода людей…»

Он поглядывал в иллюминатор, но внизу зияла кромешная тьма. Не видно ни зги.

Но вот загорелся свет, люди в креслах — и лежащие, и сидящие — начали шевелиться, недовольно бормотать что-то.

Он остановил пробегавшую мимо стюардессу:

— Девушка, скоро ли посадка?

— Над Алматы густой туман. Командир решает, ждать окошка или идти на запасной аэродром в Бишкеке.

— Ясно! — сказал он. А про себя с досадой подумал: «Черт! Если пойдем на запасной, то я опоздаю на похороны. Ведь оттуда ехать через перевал более двухсот километров».

И в памяти вспыхнула, как кинолента, начала прокручиваться история полувековой давности. Тогда он, молодой сержант, служивший срочную в Новосибирске, был отправлен начальником штаба за телом погибшего в пути еврейского мальчика-наркомана. Вместе с его матерью и майором медицинской службы он очутился в степи между Алма-Атой и Фрунзе (так называлась в советские времена столица Киргизии, ныне Бишкек). Он вспомнил все: и майора, и даже шумного алкоголика, который прицепился к нему во время погрузки тела в похоронный фургон. «Боже мой! — думал Дубравин. — Полвека прошло, а в памяти осталось все, будто это было только вчера».

И мысли его, скорбные мысли, переключились на Амантая, на друзей. На время, которое не щадит никого и ничего.

А «боинг» все кружил над городом. Высоко-высоко.

Дубравин смотрел в иллюминатор. То вверх. То вниз.

Вверху он видел прозрачное черное осеннее небо и звезды. Внизу — туман. А вот вокруг!.. Он заметил, что ниже их борта медленно движутся огни. А правее — еще. И еще.

Сначала он не мог понять, что это. А потом наконец сообразил, что это не ангелы летают в небесах, а просто другие самолеты тоже кружат над бывшей столицей Казахстана. И ждут разрешения на посадку.

В томительном ожидании прошло минут тридцать. Из-за белых-белых вершин прорывались первые лучи солнца. Внизу, словно рвущаяся ткань, расползался туман. Показались маленькие игрушечные домики пригородов Алма-Аты.

Самолет, словно птица, вздрогнул, опустил свой стальной нос-клюв и начал снижение к аэропорту.

* * *

Когда их «боинг» катился к стеклянному, похожему на волну, зданию аэропорта, туман уже полностью рассеялся. Обнажились вечные, кое-где уже убеленные снегом, горы Алатау.

Круглые фуражки и такие же круглые лица пограничников не удивляли Дубравина. Процесс национализации в Казахстане прошел давным-давно. Хорошо, что хотя бы загранпаспорт для въезда в республику не требуется, достаточно российского.

Привычно хлопнула печать, и Александр оказался в зале прилетов, выглядывая в толпе знакомые лица.

IV

Про Александра Майснера можно было сказать, что это человек-оркестр. Не в плане веселости, музыкальности и артистичности, а в смысле родословной. Намешано в нем было немало «генофонда». Отец — советский детский писатель, еврей по национальности. Мать — русская, из Рязанской губернии. Сам он был женат на уйгурке, а дочери его жили в Канаде. В общем, полный интернационал.

Это и отметил Дубравин, когда увидел знакомое лицо: опущенный горбатый нос, высокий череп с залысинами и редеющими на макушке волосами, под крутым лбом угнездились припухшие, красные то ли от недосыпа, то ли от перепоя, глаза. Фигура Майснера напоминала шкаф с выпирающим животом.

Увидел Дубравина — обрадованно улыбнулся. Замахал рукою.

— Ну, ты и вымахал! — только и смог произнести Дубравин, высвобождаясь из крепких объятий.

— Марина! — представил Майснер свою спутницу, полненькую, небольшого роста, круглолицую, добродушную даму.

Почеломкались троекратно, по-русски.

Из-за спины шефа нарисовался чернявый водитель, Олег. Похоже, русскими в нем были только имя и фамилия. А так, с виду — широкоскулый, темноликий, с живыми черными глазами — вылитый азиат.

Свое дело Олег знал: быстро взял из рук Дубравина его черный кожаный дорожный кофр и зашагал впереди. Пока двигались к машине, оставленной на стоянке аэропорта, Майснер излагал свой план передвижения:

— Сейчас мы поедем к Айгерим. Это его старшая, можно сказать, законная байбише. Так положено! А потом уже двинемся на поминальный ас и в гостиницу.

Дубравин абсолютно не возражал и отдался на волю хозяина.

Белая «тойота» с желтым номером совместного предприятия выкатила с территории аэропорта и почему-то двинулась не в центр, в сторону Красногвардейского проспекта, ныне улицы Суюнбая, а вбок, как бы начиная объезжать Алма-Ату. Дубравин не удержался, спросил:

— Куда это мы?

— А! Ты же не знаешь! — ответил ему с переднего, хозяйского, сиденья Майснер. — У нас тут построили окружную дорогу. Если ехать по-старому через город, встанем в пробках и точно будем часа два толкаться. Утро ведь. А так объедем по кольцевой. И сверху проскочим «огородами» в самый центр.

Пришла очередь удивляться Дубравину. Первое, что он увидел, объезжая бывшую столицу Казахстана, была предгорная часть, застроенная огромными величественными, блестящими на солнце зданиями офисных центров.

Это было невероятно.

Дубравин, который сам в молодости был строителем, еще с советских времен знал, что строить высотные дома в предгорьях было категорически запрещено по двум причинам. Во-первых, Алма-Ата находится в сейсмической зоне. Во-вторых, город расположен в горной котловине и не продувается степными ветрами. И поэтому советские власти, чтобы не лишать его притока свежего горного воздуха, который спускается по ущельям, запрещали строительство у подножия. Теперь все табу отменены. И гигантские здания «закупорили» ущелья. Но, похоже, это никого не волнует.

Соскользнув с кольцевой автодороги, японская машина нырнула на узенькие улочки еще сохранившихся пригородов. Это царство корявых бетонных заборов, побитого во многих местах асфальта и плодовых деревьев, высаженных прямо по улице. Преодолев и это пространство, они неожиданно оказались в квартале, еще с советских времен считавшемся элитным. Здесь все сохранилось в том же состоянии: пятиэтажные дома с огромными пятикомнатными квартирами, металлические ограды, специальные скрытые подъезды, через которые проходили и садились в персональные черные «Волги» номенклатурные работники. Все осталось на месте. Даже небольшие незаметные будки внутри дворов, где дежурили милиционеры. А вокруг и внутри этого чудо-квартала росла густая южная зелень: цвели клумбы, шумели деревья. Тут как осела, так и осталась жить элита.

В самом центре этого райского уголка стоял двухэтажный аккуратный особнячок. В нем когда-то доживал свои дни опальный, а ранее всемогущий, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Динмухамед Ахмедович Кунаев. Теперь он здесь не живет. Но памятник ему от благодарного казахского народа стоит. Хороший такой памятник: бюст трижды Тероя Социалистического Труда.

Во дворе соседнего дома наблюдалось небольшое столпотворение из машин. Сегодня милиция никого не останавливала. Заезжали свободно. Потому что здесь были похороны.

Майснер местный. Знаком со всем и вся. Но и он слегка оробел, когда шел к подъезду и двери. Остановился, набрал номер телефона вдовы, выслушал объяснения. И наконец они с Дубравиным вошли в подъезд и поднялись на этаж. Двери квартиры Турекуловых были открыты, в доме полно народа. Постоянно кто-то входил и выходил.

Александр вгляделся в лицо сорокалетней женщины, чем-то неуловимо напоминавшей самого Амантая. И догадался: «Бог мой! Это же его дочка!»

Когда-то давным-давно в той, совсем другой, жизни они с Амантаем встречали Айгерим из роддома. И Дубравин запомнил маленькие сморщенные красные личики туго спеленутых и завернутых в одеяла младенцев. Одно одеяло розовое — для девочки. И голубое — для мальчика. И вот теперь сорокалетняя дочь Амантая встречала их на пороге.

— Мама ждала вас! — сказала она, провожая их в комнату, где сидели четыре женщины. Кто же из них она, красавица Айгерим? Навстречу Дубравину поднялась, опираясь на костыль, расплывшаяся, толстая байбише, вся в слезах, с красным распухшим лицом. Дубравина, который не видел ее с молодых лет, поразила эта перемена: «Неужели и мы так изменились?!» — подумал он, обнимая полное тело вдовы друга.

— Вот, прилетел, — сказал он всхлипывающей на плече женщине, — первым самолетом!

Они присели к столу, и Айгерим, утирая слезы платком, наверное, уже в который раз начала пересказывать историю случившегося. Дубравин уже ее слышал. Но не стал перебивать женщину. Потому что понимал: ей надо выговориться. Рассказать все. Если уж он почувствовал образовавшуюся в жизни огромную дыру, брешь, которую не закрыть никогда и никому, то что чувствовала она? Потерять все — саму жизнь, источник жизни, силу жизни! Как бы ни складывались их отношения, все равно она твердо знала, что Амантай — ее надежная опора.

Дубравин смотрел на ее красное толстое лицо, слушал ее всхлипы и понимал ее утрату. А она все говорила и говорила. А потом замолчала, вытерла слезы с лица и так неожиданно произнесла:

— Все вы, мужики, — предатели!

— ?

— Ты все ждешь, ждешь, что он уйдет к молодой. С ужасом ждешь. А он берет и умирает. И ты все равно остаешься одна. Никому не нужная…

— Ну, что ты, Айгерим! — только и смог сказать Шурка, потому что по существу возразить нечего. И перевел разговор в другую плоскость:

— Как это случилось? — спросил он, подразумевая, конечно же, не автомобильную катастрофу, о которой она только что говорила, а то, что происходило потом, в больнице после операции.

— Он был в сознании, как ни странно, — рассказывала Айгерим. — До самого конца. Я старалась быть рядом. Кроме травмы черепа, у него еще был раздроблен таз. Ему было трудно это осознать. Понять, что произошло. Все было так внезапно. Он просто не верил. Не хотел верить…

— Во что верить?

— В то, что умирает. Я старалась не говорить о смерти. И врачи… Хотя они понимали, что шансы на спасение невелики. Делали что могли, но началось заражение крови… Ах, это было ужасно. Я пыталась поддержать его.

— А что потом? Потом, когда он понял? — выспрашивал Дубравин, который и сам уже начинал задумываться о вечных вопросах бытия. И страстно хотел понять, что чувствовал близкий ему человек при приближении к тому неизбежному, что ожидает каждого из нас.

— Он хрипел и кричал. Превозмогая боль. От гнева и возмущения. Кричал на меня. На врачей. Почему они не могут ему помочь? Ведь он им столько заплатил. Я так понимаю, что это был его протест. Да, так он протестовал и, можно сказать, негодовал на судьбу. Почему все остаются жить? А он должен умереть? Живут десятилетиями безнадежно больные, никому не нужные старики, алкоголики, бомжи. А он должен умереть! Это было самое трудное. Пережить все это. В какие-то моменты он негодовал на Аллаха. Мне казалось, что я сойду с ума от всего происходящего. Было очень тяжело, когда он винил всех окружающих. В том числе и меня. Хотя, Аллах видит, я всегда была ему верной женой… Несмотря ни на что…

Айгерим замолчала на минуту. Дубравин видел: ей хотелось высказать все претензии, которые накопились и у нее за долгие годы жизни. Но она, как восточная женщина, в конце концов подавила это желание и замолкла, как бы ушла в себя. Молчание затягивалось, и Шурка уже собрался было, как говорится в таких случаях, откланяться, чтобы ехать в гостиницу, но Айгерим все-таки решилась высказаться:

— Я бы с радостью отдала свою жизнь… Но только она ему не была нужна. Я это всегда чувствовала. С тех самых пор, как нас поженили тогда…

Дубравин и так знал, что друг не особо жаловал свою вторую половину. Свою байбише — старшую, как говорил по ее поводу сам Амантай. Так что лгать, утешая ее, ему не хотелось. Но он понимал, что она ждет от него чего-то.

— …А потом он понял, что впереди неизбежность. И стал просить Аллаха об отсрочке. Все бормотал: «Только не сейчас. У меня еще столько дел. Мне нужно совсем немного, чтобы успеть их доделать». Он говорил, что будет жить совсем по-другому. Успеет столько сделать для людей. Но силы уходили, он слабел на глазах. Я видела это, я чувствовала, как он уходил. Уходил куда-то. То проваливался в небытие, то приходил в себя. Не хотел больше никого видеть, вести какие-то разговоры. Он сожалел обо всем, что происходило плохого в нашей с ним жизни. Просил у меня прощения. И уходил все дальше и дальше. Я думаю, он готовился принять ее…

Дубравин не стал уточнять, кого готовился принять его самый близкий друг. И так понятно, что это была последняя женщина в его жизни — смерть.

— А потом он стал таким спокойным. Таким тихим. Как будто что-то понял. Приходила я. Приходили дети. Он смотрел на всех нас каким-то отстраненным, каким-то внутренним взглядом. В этот момент он жестами просил, чтобы мы молчали. Ничего не говорили. Как будто мы мешали ему разговаривать внутри себя с кем-то. Он позвал муллу… Того самого… И очень долго они о чем-то говорили. Наверное, о вечном. Я не знаю. И не спрашивала у муллы. Но в последнюю нашу встречу…

Дубравин смотрел за окно. Там на ветку с желтыми скрюченными листьями села неизвестно откуда взявшаяся серая птица. Смотрела круглым немигающим взглядом в окно. Качалась. А потом резко взмахнула крыльями. И с прогибающейся ветки, как с трамплина прыгун в воду, рванулась вверх, в небо…

— …В последние часы он будто что-то принял внутри себя. Успокоился. И лежал такой умиротворенный. Так все было…

В это время в дверях комнаты показалась дочка. Сказала, что приехали люди из мэрии.

— Пусть подождут! — с жесткостью, которой Дубравин не ожидал, сказала Айгерим.

Он встал, начал прощаться. И, обнимая расплывшееся тело байбише, неожиданно даже для себя самого сказал:

— Знаешь, он всегда любил тебя! Просто вы не поняли друг друга.

Она как-то недоверчиво отшатнулась. А он подумал: «Ничего я не соврал! Пусть это греет ее. Не могли же они прожить целую жизнь вместе, не любя. Что-то все равно было. Только мы поздно понимаем».

У дверей она остановила его. И спросила:

— Люди говорят, что он оставил завещание. Но где оно, я не знаю. Может быть, ты, Саша, знаешь? Ведь ты был его самым близким другом. Он всегда говорил о тебе только хорошее.

Дубравин пожал широкими плечами. Он действительно никогда не слышал от Амантая ничего о завещании. Может быть, что-то и было. Но, по его ощущениям, Турекулов собирался жить вечно.

V

Они ехали по прямым, широким, обсаженным тополями проспектам Алма-Аты, и Дубравин никак не мог привыкнуть к новым названиям на стенах домов. Улицы были те же — Коммунистическая, Фурманова, Горького, Комсомольская. А вот названия у них поменяли на другие. Он читал: Абылайхана, Назарбаева, Жибек Жолы, Толе би. И еще каких-то батыров, султанов и биев. Была библиотека имени Пушкина — стала Национальной… Для кого-то эти новые названия что-то значат. Для Дубравина — пустой звук.

В одном месте он увидел очертания знакомой по Москве буквы «М». Спросил у попутчиков:

— А это что?

— Это метро!

— Метро?! — удивлению Дубравина не было границ. Когда он уезжал из Алма-Аты, то о метро только говорили да ставили во дворах люки вентиляционных отверстий, похожие на вкопанные в землю железные бочки. А теперь вот метро. Надо же!

— Девять станций построили, — с гордостью заявил Майснер.

— Всего? — снова удивился Александр. — За тридцать лет?

— Ну, его то строили, то бросали. В зависимости от того, были деньги или нет. Да постоянно сажали начальников строительства за хищение денежных средств. Проще говоря, за то, что тырили бабки.

— Слушай, — Дубравин заметил на улицах какую-то странную пустоту, — ведь сейчас осень. Насколько я помню, в Алма-Ате всегда на улицах выставлялось огромное количество лотков. И с них торговали яблоками, овощами. А сейчас ничего этого нет. Что, неурожай?

— Что крестьяне, то и обезьяне! — вступила в разговор подруга Майснера Марина. — У нас Главный хозяин назначил мэром города молодого музыканта, сына своего дружка. Тот учился в Европе, долго там жил. Вот и решил сделать наш город «европейским». Разогнал всю уличную торговлю, порубил множество деревьев…

— А это зачем?

— Ну, они пригласили какого-то японского, что ли, архитектора, и тот им присоветовал: чтобы, мол, городская архитектура смотрелась лучше, надо вырубить деревья, и тогда здания будут выглядеть более выигрышно.

— Он что, идиот? — спросил Дубравин. — Ведь деревья летом дают тень. Здесь же жарища такая, что не вдохнуть! Тут же везде арыки были специально проложены, чтобы поливать деревья, чтобы прохлада была. Так задумано было…

— Что крестьяне, то и обезьяне! — загадочно повторила Марина. — Стараются изо всех сил быть похожими на Европу. Хотя какая тут Европа! Сплошная Азиопа!

— Надо обменять деньги! — вспомнил Дубравин. — А то у меня только рубли.

— Вот с этим у нас проблем нет, — ответил Майснер. — Обменников полно!

И обратился к Олегу:

— Вон там на углу причаль. Видишь огни? Там хороший обменный курс.

— И какой он у вас сейчас? — спросил на всякий случай Дубравин.

— Один к шести практически!

Дубравин присвистнул. Он помнил те времена, когда тенге был дороже рубля. То есть если рубль за эти годы падал стремительно, то казахстанская валюта летела вниз еще быстрее.

В обменнике на десяток своих красных пятитысячных купюр он получил целую пачку сиреневых — похожих на евро, но с азиатским колоритом.

* * *

Новое, внушительное здание гостиницы «Гранд-Вояж» на углу улицы Курмангазы и проспекта Сейфуллина смотрелось монументально, солидно, по-европейски.

Внутрь вела вращающаяся дверь. На полу лежал ковер. Просторный холл украшал огромный аквариум с «золотыми рыбками», стильные кресла. Но был на всем этом налет какой-то азиатскости.

Дубравин не мог точно определить, в чем он состоял, этот едва уловимый налет. В тоне персонала? В каком-то домашнем разговоре между Мариной и девушкой-казашкой на ресепшен? В орнаменте ковра? Или в чем-то еще? Кто его знает!

Но то, что он существовал, — это Дубравин чувствовал точно.

Лифт блестел нержавеющим металлом, шел плавно, каждый этаж отмечал металлическим голосом. Вполне себе современный лифт. На этаже — пол из черного мрамора, электронный ключ, в номере все с иголочки: простыни белейшие, тончайшие, подушки пушистые, мягчайшие. Чисто, ничем не пахнет. Европа! Вот холодильника почему-то не было — странно. Дубравин кинул вещи и сразу отправился в душ. Там тоже все блестело металлом.

В общем, неплохо для Центральной Азии.

Но рассиживаться было некогда, потому что приехал он сюда не развлекаться, не удивляться всем тем изменениям, которые произошли. Он приехал на похороны.

* * *

Вновь замелькали пригороды Алма-Аты. Дубравин видел стоящие вдоль дороги солидные, искусно украшенные здания, на которых горделиво красовались вывески: «Ресторан», «Банкетный зал». Их было так много, что по старой журналистской привычке Александр поинтересовался у сопровождающих:

— Слушайте, отчего у вас здесь такое огромное количество ресторанов и банкетных залов? Кто их заполняет? Неужели народ живет так богато, что может позволить себе гулять с утра до вечера? Я помню, в советское время здесь был всего один такой крупный ресторан. Назывался он «Алма-Ата». Располагался в центре города. И то народ заполнял его, только когда были свадьбы или юбилеи!

Сказав это, он вспомнил свадьбу Амантая, на которой впервые увидел национальные казахские обряды и обычаи… А Майснер не то чтобы усмехнулся, а даже как-то осклабился:

— Это не от богатства.

— Это бизнес по-казахски, — усмехнувшись, добавил Олег.

— Здесь той устраиваются. Торжества по-нашему. Свадьбы, похороны, праздники…

— А при чем здесь бизнес?

— Ну, как тебе объяснить… — вступила в разговор Марина, — ты, наверное, помнишь еще с советских времен такую присказку…

— Все казахи — родственники, — вставил свое слово Майснер.

Дубравин, конечно, знал, что все казахские роды, племена, землячества связаны между собой.

— Ну, так как все казахи родственники, то на этой базе они и проявили смекалку. В казахских обычаях принято собирать на какие-то торжественные события всех родственников, как говорится, до седьмого колена. А их у каждого набираются сотни. И по каждому торжественному случаю — будь то свадьба, поминки, обрезание, сватовство — нужно проводить той или ас.

— Да, я помню в первом томе романа Мухтара Ауэзова «Путь Абая», в начале, подробно описан ас Божея. — проявил осведомленность Шурка.

— Во-во! Ас! Той! Короче, большая, если не сказать, грандиозная пирушка…

— Обжираловка, — поддакнула спутница.

— В общем, на каждое такое сборище приглашенный должен принести подарок. Сейчас чаще всего это просто деньги. Вот находчивые люди и смекнули. Если пригласить, скажем, пятьсот человек, и они принесут в подарок по две тысячи (на ваши деньги), это будет уже миллион, который покроет все расходы. И еще останется прибыль. Дальше — больше. Нашлись ловкачи, которые превратили эти народные гуляния в бизнес. Они берут, скажем, кредит в миллион. Заказывают баурсаки, самсу, плов, казы, мясо по-казахски. Приглашают родственников. Те приносят по две-четыре тысячи. И получается в остатке сто процентов прибыли. То есть остается еще миллион.

— И пошла писать губерния?! — понимающе подхватил Дубравин.

— Ну да! И это приняло такие гигантские масштабы, что вокруг городов поднялись все эти огромные банкетные залы.

А пока японский автомобиль нес их на окраину Алма-Аты, Дубравин все изумлялся произошедшим с его любимым городом переменам, и не всегда они его радовали.

«В чем-то он сильно деградировал, — опытным взглядом замечал Александр, — арыки не чищены. И в них нет воды, которая раньше давала городу прохладу, а деревьям — драгоценную влагу. Сами деревья на улицах выглядят неряшливо — не подстрижены, и видно, что давно не белены. На улицах у пустых арыков сидят какие-то странные люди в поношенных одеждах».

И снова спросил Дубравин у своих попутчиков:

— Кто это? Откуда такие странные черно-копченые лица?

— Это оралманы! — пояснила Марина. — Переселенцы из Монголии и Китая. Главный хозяин пригласил их, чтобы компенсировать численность населения, потому что многие покидают страну. Вот приехали эти, полудикие. Местные казахи-то цивилизованные, чистенькие. А эти — как видишь. Они сидят на обочинах, ждут, чтобы кто-то нанял их на работу.

«Значит, Казахстан так и продолжает подпитываться мигрантами, — подумал Дубравин. — Это сколько их, красавцев, теперь!»

Словно угадав его мысли, Марина добавила:

— Почти миллион их въехал.

Машина теперь двигалась по бывшей улице Дзержинского, где когда-то в серо-стальных зданиях располагался республиканский КГБ. В годы студенческой юности тут допрашивали Дубравина и его друзей по поводу нежелательных контактов с иностранцами. Что было — то было…

Но теперь на входе в бывший КГБ висела вывеска, что здесь располагается какая-то картинная галерея.

— А на соседней улице, — пояснил Майснер, — там, где раньше были камеры внутренней тюрьмы КГБ, после девяносто первого открыли музей репрессий. Потом и музей выгнали. И там теперь тюремный блок местного Комитета национальной безопасности.

— Все вернулось на круги своя! — меланхолично произнес Александр, на которого нахлынули воспоминания юности…

— Корейский театр, — отмечает Марина, — теперь не корейский. В его здании располагается уйгурский театр.

Из окна машины было видно, что русские лица на улицах встречаются редко-редко.

«Как будто они попрятались, — думал Дубравин. — А ведь наверняка их еще много. Город-то сначала развивался как военный опорный пункт, а дальше — как культурный и административный форпост российско-советской империи. Теперь же он очень сильно стал похож на южные города Казахстана. На Чимкент, Кзыл-Орду, Джамбул… Н-да! Обветшала Алма-Ата, однако. Я бы сказал даже: обазиатилась!»

С этой мыслью он снова обратился к спутникам.

— Да, с одной стороны, потерял «Отец яблок» свой колорит. С другой — ему усиленно прописывают европейские нормы, — подтвердил Майснер. — В центре разместили прогулочную зону, такой длиннющий променад, и обсадили экзотическими деревьями, которые привезли бог знает откуда. И знаешь, по какой цене обошлось каждое дерево?

— И не предполагаю даже!

— Пять тысяч евро штука!

— Да ну! Они что, охренели совсем?

— Это все — чтобы понравиться Папе.

— Кому?

— Ну, тому, кого у нас все зовут Папой. Ему этот променад показывали и приговаривали: «Вот у нас — как в Париже!»

— Точно, как в Париже! — заметил Дубравин. — Только дома пониже и асфальт пожиже.

Ему было обидно за то, что город, который всегда имел собственное неповторимое лицо, новые хозяева теперь превращают в чью-то плохую копию…

Замелькали слева здания студенческого городка КазГУграда. И хотя теперь его отделанные розовым ракушечником здания частично закрывали расположенные вдоль проспекта небоскребы из стали, бетона и стекла, все равно студенческая альма-матер Дубравина смотрелась живописно и здорово. Когда-то, полстолетия назад, там росли огромные яблоневые сады. Но сорок лет назад их вырубили и начали строить студенческий городок. Стройка велась хозспособом, так что Дубравин и его друзья тоже приложили руку к строительству общежитий, в которых и сами обитали некоторое время.

Слева, на знакомом предгорном холме, Дубравин увидел еще одно знаковое сооружение — трамплин для прыжков на лыжах. «Боже мой! А ведь я когда-то здесь учился кататься на лыжах. Сам. По купленной в Москве брошюре. И научился. Да, славное было время!»

С этим катанием у него была связана целая история… Впрочем, здесь, в Алма-Ате, у него куда ни кинь — везде история жизни. Что-то с чем-то связано. Здесь он работал на стройке. Тут учился. Там у него жила девушка. Как говорится, каждый камешек напоминал ему о прошлом. О молодости. О друзьях. О любви.

* * *

А Александр Майснер продолжал рассказ для гостя:

— А вон, на новой площади — видишь? Памятник событиям декабря тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Во-он он! Арка! На монументе — солдаты, овчарки…

Память послушно развернула тот день, когда горели на площади пожарные машины и хвойные деревья, раздавались крики, и толпы очень похожих молодых студентов и студенток, словно волны, сталкивались с идущими на них солдатскими и милицейскими цепями. А ему, только начавшему работать в молодежной газете корреспонденту, надо было выбирать, где он, на чьей стороне…

Он выбрал и не ошибся. Здесь теперь другая жизнь, и в этой жизни, ясное дело, ему бы места не было.

Разговор снова зашел о прошлом, о людях, которые остались. И Майснер заметил:

— Остаются такие, как мы, которые прожили здесь жизнь. Вросли в нее, в Алма-Ату. Нам уж, как говорится, здесь и доживать. А молодежь русскоязычная разъехалась. Вот у меня: одна дочка уехала в Норвегию, вышла замуж. Другая устраивается в Канаде, получила вид на жительство. Сын вот еще учится в гимназии. Надо его поднимать. Но жмем в основном на язык. Чтобы тоже мог учиться где-то на Западе или в Израиле и там остаться.

С одной стороны, опечаленный такой позицией, а с другой — обнадеженный, Дубравин молча наблюдал за мелькающими пейзажами. Кажется, они подъезжали к месту действия. Это он определил по тому, что обе стороны дороги были заставлены автомобилями всех возможных цветов и марок.

А Олег зыркал по сторонам, пытаясь найти место для парковки. Наконец, после нескольких кругов, им удалось неплохо притулиться.

VI

Банкетный зал огромен. Построен в виде гигантской стилизованной юрты, раз в сто превышающей настоящую.

Они толкнули двойные узорчатые двери и вошли в «предбанник». Взгляду Дубравина открылся холл со стенами, обитыми белым шелком, а в нем — большое пятиметровое панно из живых красных цветов.

Мимо панно они прошли в главное помещение — тоже огромное и сплошь заставленное покрытыми белыми скатертями круглыми столами. Возле столов стояли кресла с высоченными спинками и тоже в белых чехлах. Большинство кресел были уже заняты людьми всех возрастов.

С потолка свисали шикарные хрустальные, ярко горевшие люстры. Вдали, у противоположной стены, висел огромный черный экран. На экране демонстрировались цветные фотографии живого и жизнерадостного Амантая: вот он серьезный, в свадебном костюме во Дворце бракосочетания, вот он на лыжах в Австрийских Альпах. Теперь с президентом… Люди, сидевшие за столами, ели, говорили. Многие ходили по залу в поисках знакомых.

К ним подошел моложавый казах, в котором Дубравин узнал сына Амантая. Майснер о чем-то поговорил с ним, но Дубравин не прислушивался. Распорядитель в черном костюме предложил им занять место за большим круглым столом в центре зала.

Под траурную музыку на экране продолжал крутиться фильм о жизни казахского реформатора. А он, Шурка Дубравин, в возрасте здорово за шестьдесят, никак не мог поверить в то, что это об Амантае, которого больше нет. И ему начинало казаться, что он присутствует на каком-то грандиозном спектакле. А еще точнее — при каком-то розыгрыше.

Зал заполнялся все больше и больше. Распорядитель, который встретил их на входе, и его помощники из числа родственников и друзей рассаживали прибывающий народ. Вот к их полупустому столу он подвел двух маленьких, как показалось Дубравину, немало поживших женщин. Одеты обе были строго, в черные одежды. Он вгляделся в их лица, увидел что-то знакомое, но давно забытое, и наконец понял, что это его однокурсницы — Магрифа Ганузакова и Каражан Султанова. Сорок лет, как они не виделись! Магрифа была тогда пухлая, беленькая, симпатичная девушка. Каражан — кровь с молоком — юная, краснощекая, полная жизни и энергии. Сейчас, по ощущению Дубравина, они как бы сжались, уменьшились в объемах.

Они уселись за стол, посмотрели на Майснера, на Марину. На него. И… не узнали. Да, не узнали — так он изменился за эти годы.

Дубравин встал из-за другого края стола, подошел к ним, остановится возле Магрифы и спросил:

— Магрифа! Ты меня не узнаешь?! Вы меня не узнаете?

Обе с изумлением вытаращили (другого слова и не подберешь) на него глаза. Каражан даже надела круглые очки. Магрифа наконец начала понимать и с чувством некоторого изумления, с одной стороны, а с другой — сомнения спросила:

— Саша, это ты?

— Я! Неужели так изменился?

— Ойбай! Ты стал такой огромный! — пролепетала Султанова, вставая со стула.

Они поочередно обнялись, прикладываясь к щечке, и Дубравин почувствовал тонкий запах парфюма. Все снова расселись рядом, и разговор, бестолковый, как весенний ручей, начался заново.

Охи-вздохи-всхлипы. Короткие воспоминания. А помнишь? А что же ты?..

Магрифа произнесла:

— Вот по какому поводу довелось нам с тобою встретиться. Это сколько же лет прошло?

— Так вот жизнь сложилась! — вздохнул Дубравин, подразумевая здесь все: и работу, и распад страны, поставивший их в свое время по разные стороны баррикад. И потом строительство новой жизни… И вот финал. Нет больше Амантая…

Султанова достала из сумочки телефон и кому-то ответила:

— Да, здесь, мы в центре зала. Подходи! Удивишься.

Через минуту на горизонте появился — кто бы мог подумать, но Дубравин сразу его узнал — Серега Степанов. Все такой же, только толстый, грузный и в очках. А рядом — худенький живчик с бледным белым лицом, Андрей Кирсанов! Когда-то в университете их звали Болек и Лелек — по аналогии с героями польского мультфильма. В сущности, они такими и остались. Хотя Степанов всю жизнь прожил в Алма-Ате, с одной женой, нарожал детей, занимал разные должности в местных газетах и в период упадка стал даже редактором некогда самой главной партийной газеты «Казахстанская правда», то есть практически повторил путь своего отца. Второй же, как ни странно, уезжал на строительство БАМа, работал собкором на Дальнем Востоке, много метался по стране, женился, разводился, но в конечном итоге вернулся на родину в Алма-Ату — доживать, дорабатывать.

Только-только у старинных друзей начал налаживаться какой-то разумный диалог, как Магрифа кинулась от стола куда-то в глубь зала, как кидается рыбак с сачком, когда замечает угодившую на крючок большую рыбу, которую надо срочно подсечь и вытащить на сушу. «Большой рыбой» оказался еще один их однокурсник, Аяган Кендыбаев. Тоже сильно состарившийся, но вполне бодрый.

Оказывается, Амантай был дорог не только своей узкой тусовке чиновников и тех, с кем работал. В этом огромном зале, ярко освещенном красивыми люстрами, отдавали дань памяти своего благодетеля деятели культуры, художники, поэты, журналисты. Молодые и старые, умные и не очень, они нескончаемой чередой выходили к микрофону и говорили, говорили, говорили, на русском и казахском, иногда проникновенно, иногда — от сердца, со всхлипами и без — слова лились рекой. «Он наш благодетель! Помогал… При его работе акимом Алма-Аты мы узнали, наконец, заботу… Я познакомился с ним, когда… Мы были с ним вместе в тот период, когда еще только зарождалась наша государственность… И уже тогда Амантай Турекулович…»

А в зале шли свои разговоры-переговоры. Они прерывались только иногда, когда на сцену выходил, может быть, очень известный оратор или расторопные официанты приносили очередную смену блюд. Тогда говорящие отвлекались на минуту-другую…

Дубравину, который был «не в теме» по причине своего отсутствия в стране последние несколько десятков лет, что-то было понятно в этих рассказах, намеках, хитросплетениях, что-то — нет. И тогда он обращался к Майснеру за разъяснениями.

Разговор в целом вращался вокруг высших государственных сфер и касался в данную минуту внука Хозяина, который чудил так же, если не круче, чем чудил его батюшка — зять Отца народа.

— Он что устроил, — отправляя пахучий, поджаристый баурсак в рот и запивая его душистым чаем из пиалы, рассказывала Магрифа. — Не так давно вышел, так сказать, к народу через «Фейсбук» с заявлением: «Моя профессия — внук Отца народа». И давай наезжать на всех, кто когда-либо работал с его дедом, раздавать указания. На акима: мол, немедленно осуши болото, от которого в городе воняет, а то я тебя самого поселю жить туда! На ближайших соратников, в том числе и на нашего дорогого Амантая. Стал обвинять его во всех мыслимых и немыслимых грехах. Такова благодарность потомков за все, что сделало старшее поколение.

— Но это еще не все, — подлил маслица в огонь сосед Дубравина по столу. — Он устроил у себя ремонт квартиры по итальянскому проекту. Стоимостью в два миллиона долларов! Нанял для работы специалистов. И, что самое интересное в этой истории, — во главе их были два внука генерала Панфилова.

— Того самого?

— Да, того легендарного командира дивизии, что отстояла Москву…

— Ну-ну! Это действительно интересно! — ждал продолжения рассказа, слушая вполуха речи со сцены-трибуны, Шурка.

— Они, кстати говоря, наполовину русские, наполовину казахи. Те ремонт сделали. Внук Отца народа приехал, посмотрел. Ему не понравилось. Он им — счет: «Вы мне должны!» Все в духе незабываемых девяностых. Они ему в ответ: «Мы сделали по утвержденному проекту, вот он». Он тогда: «Я вас посажу!» И завел на людей дело. Ребят посадили. Мать, дочь генерала Панфилова, пришла к нашему Амантаю Турекуловичу. Тот решил предать дело огласке. Пригласили западные СМИ. Конечно, все дошло до «ноль первого». «Внук Отца народа против внуков легендарного комдива». Дедушка позвал внучка к себе: «Ты что, охренел, что ли? С горы упал? Позоришь семью!» Выпустили мужиков из СИЗО.

— Да, дела тут у вас творятся! — заметил Дубравин.

А сам думал: «Значит, немало у нашего Амантая врагов. То-то они теперь радуются». И, словно услышав его мысли, Серега Степанов сказал:

— Как было здесь всегда развито разбойничье дело, так и осталось.

— Это ты в смысле барымты? — оживился и, не удержавшись, спросил Дубравин. Он мгновенно вспомнил, как еще в советские времена расследовал дело орденоносца-барымтача — угонщика верблюдов. Только вот фамилию забыл. Осталось в памяти только, что обидел тот тогда его армейского друга Амантая Тамнимбаева.

— Ну, кое-что изменилось в этом любимом деле местных властей. Раньше угоняли скот. А теперь отнимают бизнес. Здесь все так: каждый бизнес должен быть под кем-то. Иначе — смерть.

— Ну, молодежь-то, наверное, растет другая. Не зря же «ноль первый» в свое время сделал ставку на обучение за границей. Туда, как я слышал, поехали тысячи.

— Поехали-то тысячи! Да только продвигает выживающий из ума Папа только своих.

— Н-да! Круто вы судите. Так, значит, в последнее время Амантай был у него не в чести?

Серега даже заозирался.

— Как-то внешне это мало проявлялось. Он ведь человек известный… Но, судя по тому, что у его родственника был отжат «Казкомбанк», это так.

— А у второго племянника, — вставил лыко в строку Аяган, — зять «ноль первого» отжал нефтеперерабатывающий завод…

— Да что говорить! Общее ощущение такое, что сам Папа зачищает систему от старых кадров. Два бывших начальника Комитета национальной безопасности сидят в тюрьме за госизмену. Один вышел и сразу умер. Второго осудят.

Слушая этот застольный треп, Дубравин, с одной стороны, делал соответствующие выводы о происходящем в республике, в которой он не был столько лет. С другой, его как-то коробили эти разговоры. Потому что еще, как говорится, не остыло тело его близкого друга, и он ожидал чего-то другого от собравшихся. И вдруг его словно что-то толкнуло: «Очень даже возможно, что смерть Амантая не была следствием каких-то случайностей…» К тому же весь его жизненный опыт подсказывал, что то, что мы считаем случайностями, — это всегда закономерность вещей, о которых мы просто не знаем…

К их столу подошел молодой мужчина лет сорока — сорока пяти. Поздоровался со всеми вежливо. Магрифа наклонилась к уху Дубравина и прошептала уважительно и с ноткой зависти:

— Это Серик Байкасов. Молодой мультимиллиардер.

«Этакое средневековое иезуитство!» — подумал Дубравин, вслушиваясь в разговор, завязавшийся между Байкасовым и Аяганом: они в это время обсуждали день рождения новой столицы. Дело было в том, что жителей Алматы (так теперь надо писать название города) тоже привлекли к празднованиям. И оба собеседника осуждали хитрость властителя, устроившего это шоу.

— Эта история с переименованием отличается обычной для Папы лукавой двойственностью! — с запалом, присущим молодости, изобличал Байкасов. — Столица названа одновременно именем президента и одним из имен Аллаха.

— Заметь, что день рождения столицы совпадает с днем рождения «ноль первого»! — кивая седой гривой, добавил Аяган.

— В этом-то и дело! В этом-то весь он. Заставлять жителей бывшей столицы праздновать именины новой и одновременно подразумевать под этим действом празднование своего дня рождения.

— В этом он весь, — согласился собеседник.

«О чем угодно люди говорят. Но не о потере. Кем был для них Амантай? Большой начальник. Политик. Разве могут они понять, кем он был для меня? А может, не хотят говорить. Потому что трезвые. Да, ислам прочно вошел в их жизнь! И даже на поминках, а этот ас, наверное, все-таки по-нашему поминки, водку не приносят. Конечно, они пьют. И пьют много. Но на таких вот значимых событиях стараются обходиться чаем да традиционным кумысом…»

Неожиданно даже для самого себя Шурка провалился в прошлое и вспомнил, как они с Амантаем в последний его приезд в Луговое захотели поплавать ночью в реке, которая текла рядом с домом. Вышли из дома. Прошли вверх по берегу километр-другой и уже там, за селом, спустились на песчаный прибрежный пляжик. Из одежды на них были только плавки. И они смело вошли в теплую, как парное молоко, воду.

Вода темная. Небо темное. Закрыто тучами над головой. Тишина. Слышны только голоса птиц в лесу на том берегу. А на этом, обжитом, светились окна домов. И тут откуда-то из-за горизонта наползли тучи. Заморосил легкий мелкий дождик. Капли зашлепали по воде, а потом уже начали, холодные, по их бедным головушкам сечь. Решили пробираться к дому вплавь.

Как ни странно, по воде путь оказался длиннее, чем тот, что они прошли посуху. В общем, Амантай подустал, и они вылезли на бережок под высоким склоном. А дождик что-то разошелся. Кругом ночь, тьма. Амантай почему-то испугался, что не доплывет, и Шурка долго его уговаривал вернуться обратно в воду. Но тот заупрямился. Уж что-что, а упрямиться он умел. Потом впал в ступор.

Тогда Дубравин прошел вдоль по берегу. Наткнулся на спущенные с высоты обрыва деревянные мостки. Не церемонясь, навалился на них и выломал из этих мостков большую широкую доску. Притащил ее сидящему у воды Амантаю, швырнул в воду рядом с ним, отдышался и скомандовал: «Садись на доску! Поедем». Так они и добрались до дома: замерзший Амантай — сидя на доске, а Дубравин — держась за нее и направляя вдоль берега. Охранник, открывший им калитку, с удивлением смотрел на голых, мокрых и продрогших мужчин, появившихся со стороны реки и кинувшихся срочно греться в баню…

Дубравин вспоминал этот случай. И на него новой волной накатили, налетели горестные мысли: не будет больше Амантая. Не будет в их жизни ни радостных встреч, ни яростных споров, ни совместного купания в речке. И посиделок за бутылкой хорошего вина тоже не будет. И что они знают о его друге, эти чужие, равнодушные люди, которые сейчас один за другим выходят то ли на трибуну, то ли на сцену, чтобы говорить слова…

Внезапно у их стола, словно ниоткуда, появился сын Амантая. Подошел к Дубравину и сказал, что сейчас надо ехать на кладбище, потому что пришло время похорон. Шурка послушно поднялся и пошел вместе с другими мужчинами за ним.

Женщины остались в зале. По мусульманским обычаям женщины не могли присутствовать при похоронах на кладбище.

* * *

Они шли к кладбищу с носилками на плечах. Шурка был первым в ряду справа. Шли долго, в гору. Рядом с ним тяжело дышал степенный толстый казах. Он только что сменил сына Амантая. Но Дубравин, хотя спина его давно одеревенела, не хотел меняться, отказывался. Ему было тяжело, почти как тогда, в юности, когда он нес Амантая к финишу туристической эстафеты и донес. До победы. И вот теперь, спустя почти полвека, он снова нес его, провожая старого друга в последний путь.

Позади жизнь, в которой было много всего: любви и ненависти, радости и горя, счастья и несчастья. А теперь он вновь нес его. И никто не мог ему в этом помешать.

* * *

Когда они забирали тело покойного в морге, оно уже было завернуто в кафан и аккуратно завязано посередине и с двух сторон. А Дубравину почему-то страстно хотелось еще хотя бы один раз взглянуть другу в лицо. Проститься. Он сказал об этом, судя по всему, главному во всем этом действе — имаму. Тот по-казахски попросил служителя развязать ткань на секунду и открыть лицо, что и было сделано. Лицо Амантая, сильно напомаженное, напудренное, показалось Шурке в эти секунды совершенно чужим. И только челка, поседевшая прядка волос, которая упрямо торчала надо лбом, напомнила ему друга детства. Шурка наклонился и коснулся ее губами. Служитель ловко и быстро снова завязал бинты. Шестеро мужчин взяли носилки. И вперед ногами вынесли тело из помещения.

Вынесли-то вперед ногами, как и у нас, у русских. А вот несли теперь вперед головой.

Мусульманское кладбище, конечно, отличалось от русских старинных кладбищ с их крестами и памятниками. Здесь все было просто. Пророк Мухаммед (да благословит его Аллах и приветствует) сам определил, как должны выглядеть исламские кладбища. Могила, то есть ее поверхность, «должна напоминать горб верблюда и быть не выше тридцати сантиметров над поверхностью земли», а средняя высота могильной плиты зависит от высоты покрова снега. Остановились у ямы.

«Земля здесь каменистая и вряд ли будет ему пухом!» — машинально подумал Дубравин, опуская по команде муллы носилки на землю. Имам проверил, правильно ли, то есть перпендикулярно ли по направлению к Мекке, а точнее к Каабе, поставлены носилки.

Здесь были разные люди: молодые и старики, дряхлые и крепкие, усатые и с бородой, были среди тех, кто пришел проводить Амантая в последний путь, не только казахи, но и русские, а также, судя по лицам, уйгуры, дунгане, китайцы, корейцы.

Всех присутствовавших имам выстроил в этом узком пространстве в семь рядов. Как в мечети. Дубравин стоял в первом. Он знал, что степень заслуг мусульманина перед Аллахом определяется не количеством провожающих, а количеством читающих погребальную молитву за него, и готовился вместе со всеми вознести эту прощальную молитву.

Имам поднял к небу руки. Опуская, соединил их на животе и произнес:

— Субхаанакал — лаахулмма уа бихамдина, уа…

«О Аллах, Ты далек от всех недостатков, и я восхваляю Тебя. Бесконечно присутствие имени Твоего во всем, высоко величие Твое, и кроме Тебя мы никому не поклоняемся…»

Все шло своим чередом. Имам прочитал на арабском похвалу пророку Мухаммеду (да благословит его Аллах и приветствует). И уже только затем все присутствующие приступили к дуа: обратились к Богу с просьбой о прощении грехов умершему. Если человек не знал этой молитвы на арабском, он мог просить на родном языке.

«О Аллах! Ты мой Господь. Нет божества кроме Тебя, достойного поклонения. Ты сотворил меня, и я Твой раб. И я стараюсь по мере сил сдержать клятву о покорности и верности Тебе. Я прибегаю к Твоей защите от зла того, что я совершил, признаю милость, оказанную Тобой мне, и признаю свой грех. Прости же меня, ибо поистине никто не прощает грехов, кроме Тебя!»

Молодые мужчины, судя по всему, кладбищенские работники, спрыгнули в раскрытую яму, повернулись лицом к Каабе и на веревках начали опускать тело.

Дубравин смотрел и не верил. Он представлял себе, как в этой глинистой, плотной, вперемешку с камнями почве будет лежать его горячий живой друг. Как сейчас закроется землею этот саван. И ему на мгновение стало жутко и плохо. Ноги не держали его, все поплыло перед глазами, и он покачнулся, не находя, на кого бы опереться.

Тело коснулось дна могилы. Принимающие дружно взяли его и положили в ляхд — нишу, выкопанную сбоку. Положили Амантая на правый бок, лицом к Каабе, развязали бинты, которыми был стянут саван покойного, потом заложили нишу досками. Наверху в это время кричали мольбу: «Во имя Аллаха, согласно действиям посланника Аллаха!» Людей, находившихся в яме, подняли наверх. Все подошли, по очереди бросили по три горсти земли со словами: «Мы сотворили вас из земли, в нее мы вас вернем. И из нее выведем еще раз!» Обряд закончился, и кладбищенские служители взялись за лопаты.

Яма быстро заполнялась сухой землей, а душа Дубравина — чувством щемящей тоски по ушедшему другу. Он понимал, что с Амантаем его связывала не просто прихоть природы, а какая-то до конца еще не развязанная карма прошлых жизней. Из глаз его сами собой потекли слезы, и он еще раз то ли по-детски, то ли по-старчески всхлипнул.

Кто-то взял его под руку. Это был Сашка Майснер. У него тоже были красные глаза, а по щекам текли слезы.

Могила возвысилась над землею, как горб верблюда.

Четверо назначенных имамом уселись по углам могилы и начали читать аяты. Их мерное бормотание на арабском как-то успокаивающее подействовало на собравшихся. Наступило последнее действие этого скорбного спектакля. Имам обратился к Аллаху с просьбой принять их мольбы и простить грехи покойному.

А потом провозгласил, обращаясь к покойному:

— О, Амантай, сын Турекула, к тебе придут скоро два ангела и спросят: «Кто твой Господь?» Ты скажи: «Мой Господь — Всевышний Аллах!» Они спросят еще: «Кто твой Пророк?» Ты ответь: «Мой Пророк Мухаммед. Да благословит его Господь и приветствует». Они спросят: «Какая твоя религия?» Ты ответь: «Моя религия — ислам!»

Так закончился обряд погребения Амантая.

* * *

В машине Дубравин оказался вместе с имамом. Разговор, как водится, зашел о только что произошедшем. Настоятель мечети Рустам Хаймуллин, судя по всему, не казах, а татарин, вполне резонно рассуждал о том, что сейчас, похоже, навсегда утрачено что-то очень важное в жизни человека. А именно — искусство правильно умирать.

— Чуть что — пришло человеку время — его тащат в больницу. И мучают там, пытаясь продлить, может быть, уже не нужную ему жизнь. Там, в одиночестве, всеми брошенный, всем чужой, он остается один на один сам с собой. А это абсолютно неправильно! Какие мысли мучают его? Какие воспоминания? Никому нет дела. Никто не позаботится о его душе. Все только пытаются удержать на этой бренной земле его бренное тело.

— Надеюсь, это не относится к Амантаю, — задетый таким разговором муллы, который, видимо, давно думал об этом, заметил Дубравин.

— К нему не относится! — тихим голосом продолжил настоятель. — Он умер не в свой срок, а в результате катастрофы. Так что, если бы его спасли, это было бы хорошее дело. Но, видно, такова воля Аллаха…

Мулла помолчал с минуту и опять заговорил:

— Ведь в исламе для умирающего самым важным становится то, что он думает в последние минуты жизни.

«Господи, куда он ушел?» — думал в это время Александр Дубравин. И, ища ответа на свои мысли, спросил имама:

— А скажите, уважаемый, как вы думаете, что происходит с ним, с его душой сейчас? Где он?

— В могиле умершего допрашивают два ангела — Мункар и Накир. Он садится перед ними. И если он человек верующий и праведный, то попадает в джанна — сад, где обретет вечное блаженство.

— Рай? Как у нас в христианстве?

— Нет. Более конкретный. Это сад с источниками, каналами и прудами. В нем «реки из воды непортящейся, и реки из молока, вкус которого не меняется, и реки из вина, приятного для пьющих, и реки из меда очищенного. Плоды и пальмы, и гранаты». Там, в джанна, он оденется в богатые одежды и будет возлежать на ложах расшитых вместе с супругами черноокими и большеглазыми девственницами-гуриями, «которых не коснулся ни человек, ни джинн».

Голос имама наполнился негой и страстью. И Дубравин понял, что тот, что называется, воспарил. Поэтому он подождал некоторое время и снова спросил:

— А грешники куда?

— Грешников помещают в разные слои ада. Одни горят в вечном огне, пьют кипяток и гнойную воду, страдают от адского холода, их пожирает страшный зверь. Поэтому тем, кто находится рядом с умирающим, главное — оказать ему духовную помощь. Помочь уйти в загробную жизнь. А для этого постоянно читать тахлиль: «Ля иляха илля Ллах» — «Нет божества кроме Аллаха». Ведь еще посланник Аллаха (да благословит его Аллах и приветствует) сказал: «Тот, чьи последние слова были “Ля иляха илля-ллах” — войдет в рай!»

Дубравин слушал слова муллы и думал о том, что все мировые религиозные учения в конечном счете говорят о последних минутах человека одно и то же. Умирая, он должен готовиться ко встрече с тем неведомым, непознаваемым, которое так страшит, но все равно неизбежно ожидает всех нас.

* * *

И вот они вернулись снова в огромный зал, где продолжался поминальный ас. Дубравин, садясь за тот же стол, из-за которого встал, чтобы ехать на кладбище, опять вспомнил строки из прекрасного романа Мухтара Ауэзова «Путь Абая», посвященные асу Божея: «Вечером гости вернулись усталые, изнемогающие от жажды. Их встретили такие же приветливые, как вчера, ловкие жигиты. Сначала они утолили жажду гостей прохладным кумысом, а затем подали чай». Когда-то он читал это в университете: «Да… А я и не понимал, зачем мне эти старые книги с их доисторическими рассказами об обычаях прошлого. А теперь вот почти через сорок лет все вернулось на круги своя. И я присутствую на поминальном асе, но не мифического Божея, а Амантая».

Ловкие молодые официанты разносили чай. А за чаем следовали огромные блюда с дымящимся мясом. И ледяной, кисловатый, щиплющий язык кумыс.

На сцену поднялся молодой мужик в зеленом халате и войлочной островерхой шапке с казахскими узорами, знаменитый акын. Он сел к микрофону, взял в руки домбру и начал петь печальный и трогательный напев — жоктау.

— Это поминальная песня «Прощай, Амантай», — пояснила Магрифа Ганузакова.

За столом сидела та же компания. Волнами прибывали все новые и новые гости. Они здоровались по-восточному, чуть наклонившись и протягивая вперед две руки. А Сашка Майснер хриплым голосом ориентировал Дубравина в персонах и рассказывал приличествующие случаю истории:

— Вот это бывший начальник Казгидромета. Он сейчас под следствием. Наверное, скоро посадят. Они ухитрились навариться с партнерами на холодной зиме новой столицы.

— Это как? — для порядка поинтересовался Дубравин в некоторой рассеянности и растерянности, потому что у него перед глазами все еще стояла картина разверстой могилы Амантая. А в горле застрял ком, который душил его, не давая высказываться.

— Там зима суровая, — продолжал Майснер. — Под нее закупаются уголь, дизтопливо в необходимых объемах. Так они что удумали…

— А что, город до сих пор отапливается дизтопливом? — спросил, перебивая его, Сергей Степанов. — Это же все равно что топить деньгами!

— Ну да! — ответил ему Майснер. — Топят. Так вот в чем фишка. Субчики договорились с этим парнем из Казгидромета. И он каждый год занижал показания температуры. На улице, скажем, минус тридцать, а они ставили минус тридцать пять. Поэтому истопники списывали топливо, которое удавалось таким образом сэкономить. И пускали его на продажу на сторону. А это десятки тысяч тонн. И вот теперь за них взялись…

Но Дубравин уже не слушал его. Потому что там, на сцене, ведущий назвал его фамилию:

— А сейчас слово предоставляется другу детства нашего дорогого Амантая. Человеку, шагавшему рядом с ним всю сознательную жизнь, хотя и живущему сейчас в России. Александру Дубравину.

Дубравин встал из-за стола. Под взглядами многочисленных собравшихся прошел к микрофону. Взял черный микрофон с яркой позолоченной головкой. Начал было говорить… И почувствовал, что не может. Не может, потому что ком, который стоял у него где-то в груди, а потом переместился в горло, душил его. И вот-вот мог вырваться из груди всхлипом и рыданием. А на глаза, как назло, накатывали слезы. Дубравин попытался пересилить себя, взять в руки. И негромко произнес в микрофон:

— Амантай! — и тут же губы и подбородок его непроизвольно начали подергиваться в рыдании. Он с отчаянием махнул свободной рукой. Захотел уйти. Но опытный ведущий, понимающий все, поднес ему стакан с холодной водой.

Шурка выпил пару глотков, почувствовал, что ему становится легче. Вода растворила ком, он снова поднес золотую головку микрофона близко к губам. И начал говорить:

— Мой друг Амантай Турекулов был глубоко верующим человеком. И всегда полагался на милость Аллаха и его щедрость. И ему воздавалось по вере его. С молодых лет он хотел быть начальником и мудро руководить. И все его мечты сбылись. Он — один из основателей современного Казахского государства. Верный и любящий сын казахского народа. Достиг в своей жизни всего, чего может пожелать человек. Высшие должности, огромная ответственность!

Помолчал, подумал и добавил:

— Взлеты и падения. Интриги и открытая борьба… Семья, дети, внуки…

Возвысил голос:

— Многое удалось в его жизни! Но был ли он счастлив? Ведь, что ни говори, умирая, человек, наверное, всегда задумывается над такими вечными вопросами. О смысле жизни, о ее цели… Он ушел раньше назначенного срока. В результате трагической случайности. Погиб. Мы с ним часто разговаривали, что называется, по душам. И он не однажды раскрывал мне свои мысли. Говорил о жизни: «Наверное, смысл ее в том, чтобы человек мог реализоваться. Достичь такого состояния, когда можно сказать: “Я сделал в этой жизни все, что смог! Теперь пора уходить!”» Ну а я от себя могу добавить: смысл еще и в том, чтобы, пройдя свой путь, человек достиг высшего духовного состояния. Единения с Аллахом. И вот сейчас, стоя перед вами, я думаю: полностью ли реализовался мой друг? Достиг ли он того единения с Богом, к которому так стремился. И… пока не нахожу ответа на эти вопросы.

Голос Дубравина уже звенел в тишине зала, рука с микрофоном дрожала:

— Более того, я знаю, что у него были еще в запасе огромные силы! Огромное желание двигать свой родной Казахстан вперед! Он еще мечтал достичь состояния праведности — фана… И вот такая трагедия. Трагедия не только для него, для семьи, но для всех нас. Потому что смерть таких людей, как Амантай Турекулов, — огромная потеря для любого народа. А для казахского — вдвойне. Ведь он только встал на путь самостоятельного развития. И совершает первые шаги на этом пути. И Амантай мог бы сделать еще очень немало. Но, видно, такова Божья воля, что покинул он нас еще до того, как он достиг возраста пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует). Мне больше нечего сказать. Пусть земля ему будет прахом.

Из зала послышались поправки:

— Пухом! Пухом!

И Дубравин, возвысив голос, поправился:

— Да, не прахом, а пухом! А нам надо идти дальше. По тому пути, к которому призывал нас всех мой друг и товарищ, дорогой мой Аманчик!

Дубравин быстрым шагом спустился в зал, где снова присел на свое место между своими бывшими однокурсниками.

— Хорошо сказал! — заметил ему Майснер.

— А главное — в точку! — поддержал его Серега Степанов. — Мы тоже все тут постоянно сомневаемся.

— В чем сомневаетесь? — спросил Дубравин, выпивая из стакана чистую воду.

— В этой аварии. Как-то все тут странно складывается…

Поминки продолжались, люди менялись. А они вышли на вечернюю улицу. Народ, видно, постепенно разъезжался. Количество машин значительно сократилось. Дубравин тоже собрался ехать в гостиницу, чтобы отдохнуть. Он сел в машину Майснера к чернявому, похожему на уйгура или казаха, но русскому Олегу. Тут зазвонил телефон.

Звонила жена Амантая:

— Александр!

— Я слушаю!

— Я домой приехала. А тут люди из КНБ меня ждали с допросом. Чтобы я отдала им все бумаги Амантая!

— Ну, он же был государственный человек. Может, они хотят, чтобы его архивы не достались врагам, — первое, что пришло в голову, сказал Дубравин.

— Но они искали конкретно. Какое-то его особенное, как они говорили, «политическое завещание», которое он якобы писал в последние годы своей работы в России. Я им сказала, что у нас дома никакого завещания не видела. И он ничего не писал. Тогда они стали расспрашивать, у кого оно может быть. И несколько раз называли вашу фамилию. Вот я и решила позвонить вам.

— Нет, Айгерим! Нет! Я тоже никакого завещания не видел. И не получал вообще.

— Еще один из них, такой толстый, но злой казах обмолвился, что если его опубликуют, то это будет бомба против Хозяина. И поэтому, если, мол, я что-то узнаю, то должна немедленно позвонить им.

— Ясно! — заметил Дубравин. И задумался обо всем происходящем сегодня в независимом Казахском государстве.

— Кто это тебе звонил? — спросил Майснер, когда он отключился.

— Жена Амантая. Говорит, что к ним домой приходили из КНБ. Искали бумаги. Опечатали…

— Ну, без этого не обойдутся! — уверенно заявил Александр. — Потому что, скажу тебе откровенно, было такое дело. Общее какое-то недовольство властей по отношению к нему. Уж больно независимо он чувствовал себя! Особенно когда решил уйти на пенсию. И вел себя независимо. А сейчас у нас тут культ «ноль первого». И сказать что-нибудь про него — значит навлечь на себя немилость. Амантай это чувствовал и, как мог, микшировал. Ты читал его статью, которую он недавно опубликовал?

— Какую?

— О столице! Он же был мэром долгое время. И не раз высказывался о том, что строить ее там не нужно. Мол, наш хан строит себе пирамиду. Действительно, столица наша не подходит для нормальной жизни. И, открою тебе великую тайну, она требует на свое содержание ежегодно более пяти миллиардов долларов из бюджета республики. Это при том, что Алма-Ата является донором. Представляешь уровень маразма в нашей политике?

— Представляю, какие чувства испытывают алмаатинцы, глядя на эти казенные празднования.

— Ну и, соответственно, Амантай понимал их чувства. И разделял. А недавно напечатал статью.

— О чем?

— Что очень даже одобряет строительство новой столицы и понимает величие нашего лидера. О чем это говорит? О том, что он чувствовал это недовольство. И пытался как-то сгладить отношения. Но, судя по всему, это ему не удавалось, — и Майснер испуганно умолк, стараясь не сказать лишнего.

* * *

Дубравин поднялся к себе в номер на седьмом этаже, перешагнул через порог, снял ботинки, разделся, чтобы пройти в душ.

Очень хотелось помыться и лечь поспать, чтобы хоть как-то вернуть утраченное душевное равновесие. А на душе кошки скребли. Что-то было не так в этой аварии на горной дороге. Во всей этой истории с Амантаем. С его архивами. В атмосфере похорон. Ведь он был крупным государственным деятелем. Но на похоронах не было официальных лиц. Премьер ограничился телеграммой, мэр города прислал венок. Если кто и появился из нынешних сильных мира сего, то только на минуту. Отдать, так сказать, дань уважения покойному. И быстро-быстро — ходу. Шмыг за дверь. «Обычно в таких случаях присылают как минимум почетный караул, венки, печатают соболезнования. А тут, похоже, пришли только родственники и друзья. Темная история!» — еще раз заключил Шурка для себя.

И пошел в душ.

Прямо на полочке перед зеркалом лежал какой-то конверт.

«Странное дело, — подумал Дубравин. — На хрена попу гармонь? Кто сюда положил записку? Если персонал отеля, то бросили бы при входе! Или на кровать! А тут спрятали, чтобы сразу не бросалась в глаза», — догадался он.

Взял в руки, надорвал аккуратно сбоку. Внутри была записка на плотной бумаге — явно знакомый еще со школьных лет размашистый почерк.

«От Амантая!» — задохнулся Шурка.

И правда, записка была коротенькой и от него.

«Шурык! Если ты читаешь эту записку, значит, меня уже нет в живых! Я долго думал о том, кому оставить свое политическое завещание. И понял, что не могу доверять никому, кроме тебя. Хочу, чтобы ты опубликовал его. И верю, что ты выполнишь мою волю. Я не могу прямо сейчас написать тебе, где оно находится. Потому что боюсь, как бы это мое письмецо не попало к кому не следует. Но даю тебе наводку. Оно лежит там, где мы с тобой любили сидеть и выпить “уодки”, то есть не в прямом, а в переносном смысле слова. И… где мы были свободны и счастливы… Прощай! Твой Аман!»

Дубравин, дочитав записку до конца, в задумчивости присел на крышку унитаза: «Вот так загадка… Записка. Может, это не от него? Может, это провокация? Да нет. Почерк его и эти “Шурык” и “Аман”! Как звали мы друг друга в юности, знаем только мы сами. Судя по всему, написал он ее из больницы, с кем-то передал. Но так как опасался, то зашифровал. Где мы были счастливы? Пили. Когда? Надо подумать. Это что-то из области наших совместных воспоминаний о юности. О студенческих годах».

Вышел в комнату.

«Ну вот, сказал я речь об Амантае. О том, что он не успел реализоваться. А я сам? Я-то сделал все возможное в этой жизни? Реализовал ли талант, данный мне Господом?»

Постоял и сам себе ответил:

«Наверное, нет! Не до конца. Отсюда и какая-то неудовлетворенность саднит в душе. Мечтал ведь написать нетленку. А не сделал. Не пришлось бы об этом жалеть потом!»

Дубравин постоял еще. И снова пошел в душ. Теплая вода сразу охватила его. Напряжение спало. Он почувствовал такую дикую усталость, такую сонливость, что, вяло вытираясь, еле-еле дошел до широкой, застеленной чистым, пахнущим чем-то сладким, бельем кровати. Его еще хватило на то, чтобы разорвать записку на мелкие кусочки.

Потом он зарылся в мягких подушках. И словно в колодец упал.

Часть II. Путевые и беспутные

I

«Что бы ни происходило в твоей жизни, оставайся верным себе», — решил когда-то Дубравин. И, помня об этом, он сел за гостиничный письменный стол, действуя по принципу: война войной, а обед по расписанию. Только заменяя слово «обед» на «писать».

Самое трудное — найти первое слово. Потому что оно, как камертон, дает настрой всему рассказу. Но рано или поздно оно приходит.

И Александр выписал на белом листе название рассказа: «Елки-палки». А затем резво начал: «Егор Лапшин — крутой, норовистый, крепкий мужик — жил последние три дня как в тумане…»

И о чудо! Отступили мысли о смерти, которая ходила рядом, вырывая из стройных рядов то одного, то другого товарища. Перед его внутренним взором стояло совсем другое кладбище и слагалась иная история…

«…Понимал, что дальше так тянуться не может, и все-таки оттягивал окончательное решение. Непросто оставить старика-отца и малолетку сына на попечение людей, а самому двинуться в дальние края на заработки. “Начинать новую жизнь”, — как говорила его полюбовница Глафира.

Вчера она поставила вопрос ребром:

— Или мы с тобой едем, или оставайся в этой дыре.

Он пробовал было отшутиться, но сожительница оборвала его резко и зло:

— Ты, Егорушка, не будь бабой. Назвался груздем — полезай в кузов.

Умом Егор понимал ее. Женщина в расцвете лет, а вынуждена довольствоваться редкими встречами, жить в захолустье, где и домов-то всего три десятка, а уж о культурных учреждениях и разговора нет. Но в душе его что-то протестовало, когда она последними словами ругала их деревеньку, говоря:

— Медвежий угол, где черт меня сподобил когда-то родиться и куда злая судьба заставила вернуться.

Глафира работала в городе, в универмаге, но из-за растраты вынуждена была перевестись в село. Чтобы как-то реабилитироваться, мирилась и с убогой лавкой, в которой товара — мука, чай да сахар, и с отсутствием культурного досуга. Но вот не выдержала. Лапшин тоже не прочь был уехать, но у него все сложнее. Хоть с Глафирой и порешили, что, пока обустроятся, отец Егора поживет в районе у сестры, а сын Петька побудет в интернате, душа все равно болела.

Слишком хорошо он знал со смерти жены это “пока все устроится”. Да и покоя, который бывает, когда делаешь хорошее, правильное дело, не было.

И вот сегодня Егор решился. С утра предупредил своих, съездил на работу, попросил сменщика отдежурить за него. Вернулся домой.

“Запорожец” въехал во двор. Егор зло захлопнул дверцу и, скрипя сапогами по навозному снегу, пошел в почерневший от времени, поставленный еще дедом дом.

— Ну, что, собрались? — притворно бодро и весело окликнул уже одетых отца и сына, рядком неподвижно сидевших на лавке. Оба ничего не ответили, только сердито, по-лапшински, поджали губы и хмуро глянули из-под насупленных бровей. Егор потоптался по избе, неизвестно зачем пошуровал кочергой в остывшей печи. Зло отшвырнул ее, вскинулся:

— Чего там, елки-палки! Айда!

Дед и внук молча подняли с пола нехитрые пожитки в узлах и с отсутствующим видом двинулись к двери…

“Запорожец” взял с места и бойко покатил по подтаивающему снегу. Отец сидел молча. Да и сын, обычно шумно выражавший свой восторг по поводу поездок, притих и только чем-то шуршал у него за спиной.

Егор первым не выдержал молчания. Спросил:

— Ну, что надулись как сычи? Али я вас навек бросаю? Молчание.

— Али ты мне, батя, счастья не хочешь? Сколько лет могу бобылем?

Последовавшее молчание раздражило его еще больше. Напустись он на него с упреками — и то было бы легче. А тут молчат, как истуканы, думая о чем-то своем.

— Петька, идол, елки-палки. Ты тоже отцу зла желаешь? Чего молчишь, чертенок?

На этот раз Петька ответил:

— Не-е-е.

И снова зашуршал бумагой.

Выехали за околицу. Вдали на обочине показались на белом снегу густо-зеленые елочки. Кто насадил первые — неизвестно. Но традиция укоренилась — и погост в любое время пышно зеленел. Когда поравнялись с ними, отец впервые за дорогу вымолвил:

— Остановись-ка, Егор!

— Чего еще? — недовольно отозвался он, но машину остановил.

Дед и внук вылезли из теплой кабины на пронизывающий ветер. Направились, проваливаясь в плотном снегу, к кладбищу, где покоились рядком Егоровы дед с бабкой, его мать, жена — многие из рода Лапшиных.

После смерти жены Егор всего дважды был здесь. Один раз — когда ставил оградку, и второй — сажая елочку. Сначала не ходил, потому что не хотел душу рвать, а потом как-то призабыл, да и некогда было. И вот напомнили.

— Эй, вы куда? — крикнул он вслед отцу и сыну.

— С маманькой проститься! — на ходу отозвался Петька.

— Настроил же старый черт парнишку! Будто навек прощаемся, — отгоняя думы и стараясь убедить себя, что ничего такого не происходит, а просто стариковская блажь, лукавил сам с собой Егор. Ему было видно из кабины, как большой и маленький человек подошли к могилам, держась за руки. Сняли шапки. Весенний ветер затрепал седую бороду деда и светлые вихры внука. И было в этих двух фигурах на снегу столько безысходной тоски, беззащитности, что привычное ко всему Егорово сердце дрогнуло, забилось быстро и больно. Как когда-то в молодости.

А Петька тем временем достал что-то из-за пазухи и начал прилаживать на холмике. Только сейчас Егор догадался, чем малец шуршал у него за спиной всю дорогу. Это был дневник ученика первого класса Петра Лапшина. И сразу в памяти всплыла давняя картина. Матрена играет с маленьким сыном в школу и внушает ему:

— Будешь ходить в школу — приноси мне только пятерки. Чтоб соседям могла похвалиться: “Видите, как мой сынок учится!”

Вот он и принес свои первые пятерки матери.

Эх, елки-палки!

Егору от воспоминаний почему-то стало жалко себя, жалко Петьку, отца. Глаза его затуманились. А сердце как будто кто-то взял теплыми руками и поглаживал, и мягчил. Егор не выдержал этой ласковой пытки. Выскочил из машины, неловко, косолапо пошел через поле.

“Эх, Матрена, Матрена, на кого же ты нас оставила?!” — только и думал он.

Подошел, обнял за плечи отца и сына. Так и стояли три поколения Лапшиных у родных могил. Весенний ветер раскачивал вечнозеленые лапы елей. Навстречу ветру тянулись по небу домой на родину косяки птиц. Снег садился под солнцем. Земля плакала ручьями. Шла весна.

Когда они вернулись к машине, Егор зачем-то принялся вытирать и без того чистое стекло рукавицей. Потом сел в машину, глухо произнес куда-то в сторону:

— Ты, Петька, дров принеси, что ли. Печку затопи. А то сидите весь день в холоде, елки-палки.

Обратно тоже ехали молча. Но то молчание, что разделяло их по дороге до кладбища, сейчас объединяло».

Поставив точку, Дубравин, который, конечно же, работал не пером, а топором, то есть на клавиатуре компьютера, перечитал свое произведение и сохранил «в архив».

Настроение улучшилось. Александр выразил чувства, которые жили в его душе. Излил тоску и щемящую жалость, что давили его последние дни. И ему стало чуть легче…

Затем отправился в ванную, дабы освежиться. И начать, так сказать, новый день, как новую жизнь. Мылся и размышлял вслух: «Так где же мы были свободны и счастливы?» Наверное, в десятый раз он вспоминал текст записки своего друга, пытаясь найти в нем еще хоть какой-то намек на место.

«Наверное, это было дома. У нас в Жемчужном! Да, точно. Там в юности мы были свободны и счастливы. Там на природе мы предавались радостям жизни. Ходили в походы. Пили вино… Впрочем, пардон, вина тогда никакого не употребляли. То есть приняли на себя такой вот обет. Как истинные рыцари. И Амантай, конечно, это учел в своей записке, он-то понимал, что я догадаюсь. И он знал, что я буду в затруднении, если придется лететь в Усть-Каменогорск, потом ехать в Жемчужное. А человек он был глубоко деликатный и вряд ли стал бы меня так вот напрягать. Видно, все попроще. Разумеется, он не стал бы оставлять рукопись или, что скорее, флешку неизвестно кому. А в селе у него, по-моему, никого не осталось. Впрочем, так же как и у меня», — с горечью заключил Шурка.

«Интересную загадку загадал ты мне, Амантай Турекулович. Впрочем, зацепка есть. Если есть записка, значит, кто-то ее привез. И этого “кого-то” должны были видеть на ресепшен. Схожу-ка, спрошу у девушки, которая там дежурит».

Сказано — сделано. Дубравин спустился на блестящем сталью музыкальном лифте. И прошел на рецепцию. Миловидная смуглая дочь казахского народа в синем форменном костюмчике тут же заулыбалась важному клиенту:

— Айгуль! — Дубравин прочел ее имя на бейдже, прикрепленном к лацкану синего пиджачка. — Ко мне вчера кто-то приходил?

— Да-да! Приходил пожилой мужчина, казах, — торопливо ответила она. — Ждал вас какое-то время. Сидел на диванчике. Потом я отвлеклась, а его уже нет. Мне показалось, это так странно. Сидел-сидел. Ничего не сказал. И исчез куда-то…

— Он что-то говорил?

— Да, хотел с вами встретиться. Лично!

— А как он выглядел?

— Ой, такой огромный, косолапый. Лицо абсолютно круглое. И еще усы седые. И шрам на щеке!

— Спасибо! Спасибо!

— Не за что, Александр Алексеевич! — со значением, как бы отвечая любезностью на любезность клиента, сказала девушка. И с улыбкой посмотрела ему прямо в глаза.

«Ох уж эти женщины! — подумал Дубравин, отходя от стойки и направляясь к выходу. — Наблюдательные они. Все подмечают. Не зря их понабирали на погранконтроль и таможню».

Итак! Кто же это мог быть?

Напряг память — и как молния пронзила картина. Да это же верный Ербол! Старый, еще с комсомольских времен, водитель Амантая. Он много лет проработал с ним. А потом Амантай помог ему в благодарность за труды приватизировать одну комсомольскую дачу. И Ербол, как рассказывал как-то сам Амантай, зажил в Алма-Ате барином. Но, когда шефу надо было, снова садился за руль и возил его по южной столице по приватным делам.

Ну, конечно, Ербол! Кому же еще он мог оставить свою посмертную записку, написанную в реанимации перед последней операцией. Айналайын!

И на этой самой комсомольской даче, принадлежавшей ЦК ЛКСМ Казахстана, они гуляли безбашенно. Дай бог памяти, в тысяча девятьсот восемьдесят каком-то году. Да! Да! Да!

И Дубравин, выйдя из дверей гостиницы, набрал телефон старшей жены Амантая Айгерим. А в душе пело и ерничало: «Ай да Дубравин! Ай да сукин сын! Разгадал загадку, разрешил вопрос!» — и из детства ответ: «Ты стреляешь в пятку, а шибает в нос!»

Она ответила не быстро. После третьего звонка. Видимо, по номеру долго гадала, кто звонит. Наконец догадалась. Говорила тихо, как будто опасаясь чего-то. Хотя чего тут опасаться? Разговор обычный. Он попросил телефон Ербола. Она поколебалась. Но все-таки дала. Ербол — тот ответил с первого гудка. Как будто ждал его. В разговоре старался быть кратким. О записке ни слова. Приезжай, мол, в такое-то ущелье, рядом с Узун-Агачем. Тут выстроили туристический комплекс.

Дубравин помнил это место. Позвонил Сашке Майснеру, и тот предоставил ему свой японский автомобиль вместе с азиатско-русским водителем.

* * *

Дорога на эту самую Дурь-базу, как назвал ее про себя Дубравин, тянулась сначала по равнине, а потом резво сворачивала в горы. В пути чернявый водитель Олег вспоминал советские годы. Тогда он работал на автобазе, развозившей по торговым точкам мясо и колбасу:

— Загрузишься на мясокомбинате. Взвесишься. А потом по пути подъедешь к водопроводной колонке и спрыснешь мясо как следует водичкой. И при разгрузке рефрижератора ты уже имеешь с десяток-другой килограммов отличной вырезки в излишках. Можешь отрезать этот кусочек себе. И так каждый день! Так что денег у меня тогда было немерено, — и Олег мечтательно вздохнул, вспоминая то благодатное время.

— А за счет чего? — недопонял Дубравин.

— А вода, она замерзает в ледок. И налипает на тушах. Вот излишек и образуется.

«Да, нехитрая комбинация, — подумал Дубравин. — Теперь такого нет. Теперь мошенничают не так, как раньше. Жульничают на миллиарды».

Пейзаж менялся, горы в ущелье становились все круче. В очередном предгорном поселке вдоль дороги стояли десятки машин, а по улице перла такая толпа из молодых мужчин, что Олег даже был вынужден остановиться.

— Чего это они? — спросил Дубравин. — Такой толпой откуда и куда несутся?

Олег понимающе ответил:

— Это народ с пятничной молитвы валит. Из мечети. Сейчас пройдут и начнут разъезжаться.

«Бог мой! — подумал Шурка. — Эк их проняло. И сплошь молодежь. Ведь казахи раньше какой-то особой набожностью не отличались. А теперь — здравствуйте, пожалуйста!»

Толпа постепенно редела, рассасывалась. Дорога освободилась, и они снова тронулись в путь. Мелькали домики пригородных поселков, заросших кустарником и деревьями. Олег кивал головой и вертелся то вправо, то влево, рассказывая о местных достопримечательностях:

— Вот здесь готовят кадры для Комитета национальной безопасности.

— Для КТБ? — по старой памяти переспросил Дубравин.

— Ну, теперь это называется КНБ, фельдмаршал, — Олег почему-то упорно-почтительно величал Дубравина этим титулом.

А горы поднимались все круче, все выше, и наконец показались зеленые ворота, надпись над которыми гласила: «Лесная сказка». Машина «приземлилась» на стоянке, и Дубравин с Олегом начали свой «переход Суворова через Альпы». Асфальтированная дорожка вела круто вверх мимо новеньких, недавно собранных из бруса, альпийских домов. Дубравин по ходу движения всматривался в крутой склон напротив турбазы и понял, что скала, на которой виднелись крепления для скалодрома, искусственная. Целиком отлита из бетона. На этой «скале» тренируется молодежь в яркой одежде.

Еще пару сотен метров вперед и вверх — и они у «места силы». Прямо так и написано. На ровной площадке стояла деревянная пирамида с табличкой.

«Да… Все сделано по законам маркетинга и правилам рыночной экономики. Не было подходящего склона — отлили из бетона. Нужна какая-то точка притяжения — вот вам “место силы”. А рядом — еще одно чудо. Банька на берегу речки. А возле нее — природная “ванна” прямо в горной реке. Вот вам “спа”. Все чинно-благородно. И цена смешная — восемьдесят баксов. Видно, что частная инициатива так и прет. Пляшет и играет».

— А вот и бывшая дача ЦК! — указал на обновленный деревянный двухэтажный коттедж Олег.

Дубравин остановился и попытался вспомнить, как здесь было раньше. Но ничего не получалось. Помнил только, что пили они тогда немало. И очень долго спорили с Амантаем, который привез их сюда на служебной «Волге».

«Ах, как молоды мы были, как выпить мы любили…»

А вот в дверях появился и сам Ербол, бывший водитель Амана. Толще, толще, еще толще! Куда же более! Он и тогда был круглолицый, а теперь огрузнел и походил на большого жирного моржа с усами.

Они обнялись молча. Только после этого, разойдясь, заговорили:

— Ой, московский гость прибыл! Я рад! Заходите в дом. Жена, правда, уехала с сыном в Алма-Ату. Но я сейчас чаек поставлю. Баурсаки есть.

Сняли обувь. Прошли в обставленный не слишком модно пустоватый коттедж. В гостиную, где стояли лишь стол и стулья. Диван. «Как-то казенно, — подумал Дубравин. — Как будто коттедж не совсем жилой. А так, снятый на время. Странно».

Хозяин вышел к гостям с уже кипящим чайником. Расставил пиалы. Поставил вазу с конфетами и тарелку с баурсаками. Присел сам на краешек стула. Сделал вид, будто не понимает, зачем они здесь:

— Какими судьбами? С чем пожаловали в наши края?

Дубравин не торопился с арией московского гостя. Молча глянул на Олега.

— Я пойду погуляю, — отставил пиалу с чаем на край стола догадливый Олег.

Когда он вышел, Дубравин взглянул на Ербола, нарочно, как ему показалось, опустившего узенькие глаза с припухшими веками. Тот даже не отпирался. Видно, уже готовился:

— Да, я доставил! Последняя воля хозяина. Только завещания у меня уже нет.

— Как так? — вскинулся Дубравин. — И куда же оно делось?

— Позвонила Айгерим. Сказала, что приходили из КНБ. Опечатали бумаги Амантая Турекуловича и спрашивали его какое-то завещание. Я быстро сообразил, что разговор наш могли прослушивать. А мне лишние проблемы абсолютно ни к чему. А тут, буквально через час, объявился Азимбай…

— Азимбай — это кто?

— Ваксанов. Наш вечный оппозиционер. Председатель демократической партии Казахстана. Главный кандидат в президенты Казахстана от оппозиции. И с тем же вопросом. Мол, перед кончиной Амантай Турекулович поручил ему забрать и опубликовать завещание. Я и отдал от греха подальше. А то нагрянут с обыском, начнут таскать. Я-то человек простой. А Азимбай — птица высокого полета. Его побоятся, — и Ербол умолк, ожидая реакции Дубравина.

«Что ж, возможно, он и не врет, — подумал тот. — Может быть, Аман подстраховался, опасаясь, если со мною что-то пойдет не так».

Спросил Ербола:

— Телефон есть?

— Могу дать номер.

Дубравин записал.

На прощание поинтересовался:

— Оно в каком виде?

Ербол догадался, о чем речь:

— На бумаге. Хозяин боялся, что все эти электронные штучки могут быстро разойтись. Компьютеры и гаджеты для серьезных вещей ненадежные. Всегда найдутся любители взломать и скопировать незаметно. А вот рукописи, как известно, не горят.

«Ишь ты! — подумал Дубравин. — На вид совсем простой. А нахватался от Амана».

На том и расстались. Дубравину оставалось только одно. Ехать к Ваксанову. Убедиться, что Ербол не врет.

II

— Ну что, фельдмаршал, все в порядке? — поинтересовался Олег, когда они сели в машину.

— Все, да не все! — туманно ответил Шурка. — Поехали к Ваксанову. Ты адрес знаешь?

— Да, офис их партии на Первой Алма-Ате. В пригороде… Я там бывал!

Пока спускались вниз по извилистой горной дороге, Дубравин вспоминал: «Дай бог памяти, когда же я познакомился с Азимбаем? Да лет тридцать назад. Когда тот был пресс-секретарем знаменитого премьер-министра — реформатора Базаралы Карабаева. Кажется, это было в девяносто четвертом. А потом его шефа, который заявил о своих президентских амбициях, “ошельмовали”, отправили в отставку, и он вынужден был покинуть страну. А Ваксанов подался в оппозицию. Создал республиканскую партию. Да, тогда они и встретились. И был интересный разговор о будущем Казахстана».

Дубравин, посмотрев на ситуацию в республике глазами «московского журналиста», высказался о ней нелицеприятно:

— У вас какая-то странная позиция. Промежуточная. Как будто вы стоите над пропастью враскорячку. Одной ногой — уже в демократии, а второй остались в прошлом. Но даже не в советском, а каком-то далеком прошлом. И надо бы определиться: где вы? А обусловлена эта позиция тем, что в республике как минимум половина населения русскоязычная… Она-то и не дает вернуться назад… в Средневековье.

Хорошо они тогда поговорили. Славное было время. Они были молоды и беспечны. Но политика — дело жестокое. Правящая верхушка опасалась тогда оппозиции. И, конечно, в борьбе с нею использовались все методы. Как-то при очередной встрече Азимбай спросил совета у Дубравина:

— Тут меня приглашают работать в правительство. Предлагают должность министра по делам печати и информации. Как считаете? — он всегда обращался к Дубравину на «вы», хотя разница в возрасте была не так уж и велика.

Дубравин тогда подумал и ответил честно:

— Я думаю, они тебя подержат какое-то время. До тех пор пока не дискредитируют в глазах оппозиции твоих друзей и товарищей. А потом выкинут на свалку истории. И тогда твое положение будет окончательно подорвано. Сейчас ты лидер оппозиции. С тобой считаются, признают тебя и в западных странах, в посольства приглашают, СМИ интересуются твоим мнением. А после такой эскапады кому ты будешь нужен?

Может, зря тогда он дал такой ответ Азимбаю. Потому что после того как он отказался идти на сделку, его подстерегли ночью, когда он возвращался домой, четверо молодцов в масках и избили дубинками. Да так беспощадно, что Азимбай больше месяца лежал в больнице. А когда СМИ и оппозиция задали вопрос самому Папе, почему не расследуется это чудовищное дело, тот ответил так: «А кто его избил? Может, это он от подружки возвращался. К чужой жене ходил. Вот муж с дружками его и подстерег!»

Так решали проблему с оппозиционерами тогда. Но в последние годы, когда власть укрепилась и сам Папа решил отправиться на отдых, оппозиция понадобилась. И Азимбаю предложили участвовать в выборах нового президента на правах спарринг-партнера.

Он согласился и выступил достойно. Правда, в последний момент власти, обнаружив, что он в некоторых районах и областях набирает непростительно большой процент, испугались. Азимбая позвали в администрацию Папы и, угрожая расправой, потребовали, чтобы он немедленно признал преемника победителем. Пришлось подчиниться.

История эта сильно повредила имиджу Ваксанова. Но политика — искусство возможного.

* * *

Домик главной оппозиционной республиканской партии на окраине Алма-Аты встретил Дубравина обгорелым деревянным боком.

— Это после выборов! Тут у штаба собралась целая разъяренная толпа. Хотели с ним расправиться за то, что обманул их надежды. Он тогда попал в больницу, — объяснил картину Олег.

— Серьезно? Надолго? — спросил Дубравин, стучась в закрытую дверь одноэтажного простого, даже уютного дома. — А чего они здесь штаб-то устроили? На кой ляд?

— А этот дом еще в девяностые подарил партии один сторонник демократии. Вот с тех пор они здесь и сидят. Да вы, фельдмаршал, громче стучите. Охранник, небось, спит.

И действительно, когда Дубравин несколько раз бухнул в металлическую дверь кулаком, а потом наподдал еще и ногой, изнутри залязгал засов. Приоткрылась дверь, оттуда высунулась лохматая, славянская голова. Затем показалась красная — видно, с перепоя — физиономия. И наконец перед ними во всей красе объявился казачок в камуфляже — традиционной форме всех охранников постсоветского пространства.

— Хто такие? Чего надо? — поприветствовал их, судя по знакам, сотрудник казачьего охранного ЧОПа, молодой жилистый парень со странными в этих краях голубыми глазами и рыжей копной волос.

«Но без усов», — отметил про себя Дубравин. И представился, заявив, что ищет главного демократа республики. Как ни странно, парень этот не послал их на три буквы, не стал рассказывать, что «шефа нет и не будет никогда», а открыл дверь и пригласил внутрь. Провел в казенную приемную, усадил на продавленный диванчик и ушел звонить.

Из коридора Дубравину был слышен его сиплый голос: «Разрешите доложить! Тут прибыл господин Дубравин. Спрашивает самого». А потом он все-таки перешел с докладного тона на простой: «Абеке, я их уже запустил в приемную!» И снова: «Слушаюсь!»

Казак вернулся к посетителям и неожиданно заявил:

— Азимбай Са… скоро прибудет. Попросил подождать… Я могу предложить вам чаю.

Видимо, ему объяснили важность московского гостя. И он принялся хлопотать. Дубравин вспомнил отчество Ваксанова — Сагидрахманович — и понял, почему казачок не смог его выговорить.

Действительно, минут через десять поднесли чай в чайнике и разноцветные пиалки. А еще через десять на пороге приемной появился и сам Ваксанов. Еще не старый, но уже весь седой. С седыми прядями в густых волосах. С белыми усами, но еще черными дугами бровей. Лицо знакомо-округлое. Манеры по-восточному мягковеличавые, плавно-барственные. Олег, отставив пиалу в сторону, поздоровался и слинял.

После объятий и похлопываний они присели друг напротив друга. Дубравин не стал фальшивить и плести, что захотел с ним встретиться, потому что давно не виделись. А сразу взял быка за рога. Был, мол, на похоронах, получил записку, ездил в «Лесную сказку» к Ерболу, тот направил к тебе. Дубравин уже давно обращался к Азимбаю на «ты», словно приглашая его тоже перейти на этот более близкий формат, но тот был по-прежнему по-восточному церемонен.

— Да, правда! Ербол отдал мне бумагу. А забрать ее попросил меня имам-хатыб Рустам Хаймуллин… Вот так, уважаемый!

Увидев, что на лице у Дубравина возникла гримаса недоумения, он пояснил:

— В последние годы они сильно сдружились на религиозной почве. Оба исповедовали мистический ислам. Были суфиями. Или делали вид! Я не знаю. Особо не вникал в эти тонкости, уважаемый.

— И где они теперь, эти бумаги? — Дубравин почему-то побоялся даже сказать «завещание». Видно, не привык к тому, что Амантая больше нет.

— Вы говорите «бумаги»! Но бумаг особых не было и нет. Есть только несколько листков. Достаточно странных, — ответил Азимбай.

Дубравин нетерпеливо спросил:

— Я бы их посмотрел…

— Конечно, конечно! Я их сейчас достану.

Азимбай достал ключи из портфеля. Лязгнула открываемая дверца металлического сейфа.

Из аккуратненькой синей папочки добыл несколько листков, небрежно исписанных почерком Амантая, протянул Дубравину, а сам сел в кресло напротив. Александр углубился в чтение. Содержание его, мягко говоря, было весьма странным, но интригующим. Это было письмо верноподданного сторонника великого Отца нации, в котором он перечислял и так известные всем заслуги «хозяина». Дубравин с интересом читал сначала некий исторический экскурс. Узнавал, что истоки казахской государственности начинаются в далеком Средневековье — точнее, в тысяча четыреста шестьдесят пятом году, когда в Семиречье на развалинах Золотой Орды было создано Казахское ханство. Шли века. Казахские ханы воевали с соседями и между собой. И в тысяча семьсот двадцать третьем году войска соседнего Джунгарского ханства вторглись в казахские земли. Силы были неравными, и, несмотря на героическую борьбу, джунгары теснили и разоряли племена и жузы. Дело шло к полному истреблению народа. В такой обстановке ханы были вынуждены просить Российскую империю о подданстве. В советское время Казахстан сначала получил автономию, а затем стал полноправной союзной республикой. Коммунисты железной рукой проводили свои реформы. Особенно запомнилась аграрная реформа. Она привела к массовому падежу скота, голоду и гибели более двух миллионов человек. Но это была одна сторона реформ. Нельзя отрицать и то, что за годы советской власти были построены заводы, шахты, электростанции, железные дороги. Побеждены неграмотность и эпидемии. Стали активно развиваться национальная литература и искусство. Космические запуски с Байконура, большая нефть с Мангышлака, строительство ГРЭС в Экибастузе, Карметкомбината в Караганде вывели Казахстан на третье место в СССР по социально-экономическому развитию. К концу девяносто первого года Казахстан был страной с уже сложившейся хозяйственно-экономической системой. А главное — во главе республики стоял несомненно выдающийся лидер.

Дальше Амантай пел сплошные дифирамбы любимому шефу:

«Уже в середине восьмидесятых Вы, как молодой и талантливый политик, заняли место во главе Совета министров республики. То есть сама история готовила для республики человека, который поведет ее по пути независимого развития… В момент падения империи Вы сделали то, что и должен был сделать настоящий политик. Вы, как капитан попавшего в шторм корабля, взяли всю ответственность на себя. Вы боролись за СССР до последнего. Делали все возможное, чтобы страна не распалась. А когда это все-таки произошло по вине безответственных политиков, сумели так повести дело, что развод республик произошел в цивилизованной и приемлемой форме. Только понимая, что Союзу осталось жить считаные дни, Вы заняли пост главы Республики Казахстан.

Через шесть дней Казахстан стал новым независимым государством. С Вашей подачи Верховный Совет республики принял конституционный закон “О государственной независимости Республики Казахстан”. После этого Вы собрали в тогдашней столице Казахстана руководителей одиннадцати бывших советских республик, где они и подписали Алма-Атинскую декларацию. Она говорила о том, что Советский Союз юридически прекратил свое существование, и провозгласила создание Содружества Независимых Государств. То есть СНГ.

После этого началось самое трудное время. Объем производства сократился вдвое, сельское хозяйство упало на треть, перевозки — на две трети. Безработица. Эмиграция. Невыплаты зарплат, пенсий, пособий. Реальная угроза холода и голода. И Вы пошли путем первопроходцев. Сначала экономика. За ней политика. Денежная реформа в Казахстане — Ваше детище — позволила в течение короткого времени достичь стабилизации экономики.

Уже тогда я начал работать с Вами. Я был рядом и в тот период, когда Казахстан добровольно отказался от статуса ядерной державы. И тогда, когда Вы первым объявили об идее современной евразийской интеграции. Вашим верным сподвижником я был всегда, даже если многие не понимали Вас. В частности, когда Вы предложили перенести столицу на север, в холодные акмолинские степи. Вместе мы создавали гармоничные межнациональные отношения в республике. Строили новое государство, а вместе с ним и новую жизнь нашего народа…

Я всегда нахожусь в Вашей команде. И Вы щедро отмечали мои заслуги! Я получил от Вас все: должности, материальные блага. Почести. Из Ваших рук я получил генеральские погоны. Благодаря Вам я стал тем, что я есть! И я всегда держал Ваш пример перед своими глазами, руководствовался Вашими идеалами! И сейчас я готов пожертвовать всем, чтобы вместе с Вами строить новую жизнь казахского народа. Поэтому я клянусь, что никогда не предам Вас. И сделаю все возможное, чтобы Вы были довольны моей работой…»

Дубравин дочитал последнюю страницу этого довольно странного опуса. И посмотрел на сидящего с отсутствующим видом Ваксанова.

— Может, выпьем? — спросил тот. И, не услышав ответа, пошел к шкафчику за бутылкой коньяка.

Разлили по рюмкам. Выпили не чокаясь.

— Я чего-то не пойму! — сказал задумчиво Дубравин. — Если это так называемое завещание Амантая, то на хрена попу гармонь? Чего тут скрытничать и прятать его от народа и от кого-то?

— Я думаю, уважаемый, это не то завещание, о котором все говорят. Скорее всего, это так называемое письмо верности.

— Чего-чего? — переспросил Дубравин.

— Э, уважаемый! Дело в том, что когда-то сам «ноль первый» писал такое письмо своему предшественнику, а когда возглавил страну, ввел в постоянную практику подобного рода письмотворчество. Все люди, что были приближены к «телу», должны были писать такие личные клятвы Хозяину. Все, даже родственники. Его зять тоже писал такое письмо. Но, правда, потом, когда они окончательно разругались, письмо зятя было опубликовано в каком-то бульварном листке. Так что такие клятвы верности никого ни от чего не спасают и ни к чему не обязывают.

И Азимбай продолжил рассказ о царящих в нынешней элите нравах:

— Видно, такое же письмо наш «ноль первый» потребовал написать и Амантая. Вот его-то нам и подсунули.

— Но зачем? — спросил его доверительно Дубравин. — И кто?

— Наверное, чтоб не искали настоящее завещание, — ответил ему в тон Азимбай.

— А вообще оно может существовать, это завещание?

— Думаю, да. Уважаемый Амантай Турекулович был человек резкий. И знал очень много. Так как все тридцать лет работал рядом с «ноль первым». А в последние годы чувствовал себя обиженным тем, что Хозяин предпочел людям из команды своих родственников. Я думаю, он мог оставить записки. И потом эта его неожиданная гибель в автокатастрофе…

Дубравин вспомнил разговоры на поминальном асе Амантая:

— А что, есть какие-то подозрения?

— Понимаете, уважаемый, наша политическая история за эти тридцать лет много чего видела. Изначально, конечно, дело до убийств не доходило.

— Вот, Азимбай, ты писал в статье, что все выборы у вас, начиная с двухтысячных, — фальсификация. Но тебя ведь допустили до выборов президента? И, как-никак, ты набрал целых шестнадцать процентов!

— А, вы об этом! Уважаемый, это были выборы особенные. Второго президента. Тут есть несколько причин. Во-первых, все хотели, чтобы эти выборы признали легитимными. А для этого надо было допустить хоть кого-то из оппозиции. А я в оппозиции самый старый. Двадцать пять лет. Во-вторых, приехали международные наблюдатели. И им надо было что-то показать. В-третьих, на выборы шел преемник, а не сам Хозяин. И если бы на выборы он шел сам, то себе бы он взял как минимум девяносто пять — девяносто восемь процентов. А тут — преемник. И преемнику следовало показать его место. Поэтому выборы решили сделать почти настоящими. Но когда они поняли, что я выигрываю, то сразу засуетились, забегали, — голос у Азимбая задрожал. — А того они не знают, каково мне все эти годы быть одному. В одиночку стоять…

Дубравин его понимал. Но Азимбай справился и продолжил:

— У нас ни одни выборы в мажилис не происходили вовремя — всегда то раньше, то отменялись.

— А почему? — не удержался Дубравин.

— Потому что они проводились, когда это было выгодно нашему несравненному Отцу нации. И что главное — наша политическая, скажем так, линия, несмотря на все особенности, почти всегда повторяла политическую линию России. Только в России все происходило по-настоящему. Иногда трагично. А в Казахстане часто все заканчивалось фарсом.

Вот вспомните октябрь девяносто третьего года, когда Ельцин разгромил парламент и принял свою новую Конституцию, которая дала ему полномочий больше, чем имел царь. А у нас все было изящнее, намного проще и смешнее.

— Не понял. Это как?

— Ну, нашему Хозяину тоже парламент не нравился. Слишком уж он был самостоятельный. И по Конституции президент должен был, как говорится, согласовывать, утверждать, отчитываться. А хотелось быть хозяином. — Азимбай помолчал. Усмехнулся в усы. — Правда, у нас разгон парламента растянулся по времени. Его распускали дважды.

«Все идет по кругу!» — тоже усмехнулся сам себе Дубравин, вспомнив начало двадцатого века, когда после Первой русской революции 1905–1907 годов государь Николай Второй тоже был вынужден воевать со слишком оппозиционной Думой и периодически распускать законосовещателей.

А тем временем Ваксанов продолжал свой рассказ:

— Судя по всему, обнаружив, как лихо Ельцин разделался с Верховным Советом, наш «ноль первый» решил провернуть подобное и у себя, только вот действовал он в другом, присущем только ему ключе. По-восточному хитро и с таким видом, будто он тут вовсе ни при чем. Это и стало его стилем. Совет — что делать с парламентом — дал ему наш батыр, преданный человек Аманбек Мурадилов. Он предложил: «Пусть они самораспустятся… начиная с самого низа». И вот пошло-поехало. Депутаты одного из районов Алма-Аты заявили о самороспуске. Все думали: какая-то глупость. Может, чудачество. А потом пошли одни за другими… Это был казахский цирк. Оппонент «ноль первого» — глава парламента — решил продемонстрировать уверенность в себе и улетел в Индию… Зря он так сделал. Потому что утром того же дня группа депутатов предложила провести самороспуск советов всех уровней. Включая и Верховный. Сторонники Хозяина пошли сдавать мандаты. И уже на другой день двести депутатов из трехсот шестидесяти сложили свои полномочия.

«Что крестьяне, то и обезьяне», — пробормотал себе под нос Дубравин.

— Да еще и приняли закон о самороспуске. И делегировали Хозяину кучу своих полномочий. Аптильдин улетел спикером мажилиса, а вернулся из Индии… безработным. Вот так.

— Да, он всегда был мастером политической игры! — проговорил Дубравин.

— Трагикомедия! — подытожил Ваксанов.

— Ну, тонкий ход хотя бы дал возможность избежать открытого столкновения, как в России. А потом-то что было? Как он стал диктатором?

— Это длинный путь. Потом были выборы нового парламента. В нем всех было понемногу. И демократов, и коммунистов, и националистов. Каждой твари по паре. Наш Суперхан торжествовал. Думал, что у него есть карманный парламент. Но парламент не хотел становиться ручным. И тоже вступил в оппозицию нашему несравненному Отцу нации. И тогда он еще раз во всем блеске проявил талант интригана. Нашел еще более оригинальный способ роспуска мажилиса. Весной следующего года он отправил депутатов по округам. Якобы для консультаций с избирателями. А в это время…

— Что в это время? — Дубравин был прямо заинтригован тем, как на этот раз вышел из положения хитроумный Суперхан, который на политическом поприще мог бы потягаться с героем казахских историй о безбородом обманщике Алдар-Косе.

— Поводом для нового роспуска явился иск непрошедшей кандидатки в депутаты, известной журналистки Натальи Витковской. Сразу после выборов она подала заявление, что, мол, выборы незаконные, потому что прошли с огромными нарушениями. От нее в тот момент отмахнулись, как от назойливого комара. Но, чтобы она заткнулась, дали ей должность, равную по статусу заместителю министра. На, подавись! А когда наш Алдар-Косе увидел, что мажилис надо разогнать, то решил этот иск пустить в ход. Причем в оборот взяли всех, а не один округ, где шла Наталья. Решили, как мух, прихлопнуть весь парламент. Иску дали ход. В дело пустили Конституционный суд. Но даже карманный Конституционный суд уперся. Пришлось отправить в разные командировки тех судей, которые сопротивлялись. Оставшиеся дома, даже не имея кворума, приняли постановление по иску мадам Витковской о «несоответствии Конституции республики некоторых решений Центральной избирательной комиссии». И вот наш «ноль первый» появляется на телеэкране с видом «я не я, и лошадь не моя». И говорит: тут, мол, Конституционный суд принял «неожиданное решение». И что он, конечно, уважает этот орган. Но все-таки внесет свое «возражение». Начинается игра в слова и одновременно в поддавки между спикером парламента, Суперханом и Конституционным судом. Депутаты хотя и туго соображают, но в конце концов осознают, что речь идет об их шкуре. Они бросаются в атаку, принимают постановления, но в конце концов сдуваются. Тогда распускается и этот парламент. А депутатам предлагается освободить здание. Они удаляются. Занавес. Государственный переворот, закончившийся в России стрельбой и трупами, у нас произошел в результате блистательно разыгранной комбинации нашего Алдар-Косе. Как скаламбурил один наш известный поэт: «Если в России для разгона парламента потребовались танки, то в Казахстане хватило одной Натальи». Правда, в Алма-Ату они все-таки ввели на всякий случай войска. Для борьбы с преступностью.

— Две страны. Две истории, — заметил Дубравин. — Но ситуация — как две капли воды… Получается, что ваш Хозяин просто хитрее нашего.

— Я бы назвал его хитро… ну, скажем так, хитромудрым.

— Так что же дальше-то? Он тоже принял новую Конституцию под себя?

— Не так быстро. Он создал новый орган якобы власти. Так называемую Ассамблею народов Казахстана. Туда свел всех представителей народов. И вот эта Ассамблея, прости господи, «уговорила» его… угадайте, что сделать?

— ???

— Продлить свои оканчивающиеся полномочия еще на пять лет. До двухтысячного года. И уже через месяц прошел референдум, на котором эти полномочия были продлены. В обход выборов. В обход законной процедуры. В обход всех органов власти.

— Да! Вот это мастерство! — пробормотал ошеломленный Дубравин.

— Ха, уважаемый! Это еще не все. Он вошел во вкус! Повторно собрал сессию этой Ассамблеи. И получил от нее добро на второй референдум по принятию новой Конституции.

— То есть он, как бы минуя всех своих политических оппонентов, напрямую обращается к народам Казахстана. И те дают ему добро на все дело.

— Во-во!

— Ну, брат! Это выше нашего понимания. На ходу подметки рвет.

— И западного тоже. Те только разводят руками. Оба-на! И он уже олицетворяет абсолютную власть. Но при этом слова, слова. Про демократию, власть народа. Всех убаюкивает. После принятия этой Конституции Суперхан мог смело повторять вслед за Людовиком Четырнадцатым: «Государство — это я!» Все три ветви власти — законодательная, исполнительная и судебная — оказались с того времени у него в руках. Республика стала полностью президентской. А потом и выборы стали не нужны.

Дубравин смотрел на своего старого товарища круглыми глазами:

— Это как?

— А вот так! В какой-то момент Хозяин решил, что реальные выборы вообще не нужны. И построил простой, но эффективный механизм. Мне о нем рассказал его бывший зять. Делалось это так. Печатается на всю страну два комплекта бюллетеней. Один развозится по участкам для голосования, а второй остается в Комитете национальной безопасности. Люди голосуют, заполняя бюллетени. После окончания голосования их собирают и сжигают. А сотрудники КНБ заранее привозят на участки уже заполненные у них вторые экземпляры. Их и начинают считать в комиссиях.

— ???

— В бюллетенях ведь стоят только галочки, — пояснил Азимбай. — За кого. Они же анонимные. Посчитают. И у них искомое лицо получает девяносто два процента. Так было в две тысячи пятом году на очередных-внеочередных выборах. Дошло до того, что в третьем парламенте оказались исключительно только члены его партии.

— Е-мое! — сказал Дубравин. — Даже наши до такого не додумались. А ведь как просто!

— У вас страна слишком большая. Народу много. И возить вторые экземпляры далеко. Да вдруг кто-то проболтается. У нас все проще. И в комиссиях сплошь зависимые люди. Чуть что — сразу прижмут. А чтобы уж совсем осечки не вышло — поставили в КНБ дублирующий сервер Центральной избирательной комиссии. Он выдает итоговые цифры, которые ему диктуют из Администрации Самого…

— Не переживай! У нас тоже все очень похоже. Имитационная демократия. Выборы без выбора. И страной управляют безымянные бюрократы. Ты мне много чего интересного рассказал. Ну, а все-таки где же в те времена был Амантай? Он с кем?

— Он всегда был с Шефом. С того времени, когда ушел от нашего знаменитого бывшего премьер-министра Базаралы Карабаева. Участвовал во всех его делах. Поддерживал. Впрочем, что это я заговорился…

И Азимбай сосредоточенно замолк, старательно пережевывая кислющий лимон. И попутно наливая еще один наперсток с духовитой коричневой жидкостью…

…В конце концов он все-таки выдал свое видение ситуации:

— Ты же все хочешь меня спросить, где его завещание? В последнее время он был очень близок с одним нашим имам-хатыбом, настоятелем мечети. Может быть, он ему его и оставил. Но просто так сам не ходи. Пусть тебя Рашид Мавлянович подвезет. Помнишь его?

III

По дороге к мечети, в которой трудился во имя Аллаха милостивого и милосердного духовный наставник Дайрабай Рысбай, разговор в основном вел Рашид Мавлянович. Степенный и рассудительный представитель татарского народа когда-то обретался вместе с Турекуловым в ЦК комсомола Казахстана. Потом жизнь развела их. Амантая продвигал дядя Марат. У Рашида таких родственников не было. Так что, когда угасла молодость, его, как говорили в советское время, подвинули — отправили работать партийным секретарем какого-то строительно-монтажного управления. Но связь их не прервалась. И о Рашиде Мавляновиче Амантай всегда говорил с огромным уважением, что было даже удивительно при его горячем, порывистом и обидчивом характере. Вместе они ходили в мечеть к наставнику. Вместе ездили по святым местам ислама. Разговор в машине крутился в основном вокруг вопросов веры. Рашид, морщинистый, с седой щетиной на щеках, неторопливо управлял своей «хондой». А Дубравин рассказывал о странностях Амантая:

— В последнее время он озадачивал своей неистовой религиозностью, появившейся невесть откуда. Как-то раз захожу в гостевой дом, где он у меня останавливался. А он расстелил коврик в углу. И молится. Все как положено. Я ушел, чтобы не мешать. Приду, думаю, попозже. Пришел. А он опять, как бы это помягче выразиться, стоит попой вверх. А времени прошло после первого моего захода немало…

— Ой, — вздохнул Рашид, — это еще полбеды. Что он творил в дороге! Зима. Мороз. Едем в машине по степи. Останавливается на трассе. Достает коврик, стелет его на заснеженную обочину, становится на колени и начинает молитву… Я ему говорю: «Ты что, совсем с ума начал сдвигаться? Мороз, ветер, пурга!» А он одно свое талдычит… А ведь как суфий он попервоначалу очень даже легко относился к этой ритуальной части ислама. А вот в последние месяцы его как переклинило.

Помолчали.

— И посты соблюдал неукоснительно. Я уж ему говорил в месяц Рамадан: «Да не мучай ты себя так страшно! А то уже весь почернел. И под глазами черные круги». А он свое… Видно, что-то чувствовал наш Амантай…

Впереди показалась мечеть. Совсем новенькая, стоящая в новом квартале, среди веселеньких многоэтажек. Вокруг — лужайки с еще не покрытой снегом травой. Дубравин слегка напрягся. Как-то его примет имам? Онто не мусульманин. Но с таким вот сложным делом.

Но Рашид Мавлянович был все так же монументально спокоен. Он аккуратно поставил свою «хонду» на стоянку недалеко от мечети, и они отправились к квадратному, без особых изысков кирпичному зданию.

Архитектура обычная. Над зеленой крышей — минарет с пояском зеленого балкона. На остром верху — мусульманский полумесяц.

«Совсем простая. Не похожа на те важные роскошные мечети, которые стремятся возвести новые хозяева жизни, — думал Александр. — Что у нас в России, что здесь — многие строят храмы, но не для благочестия, а чтобы потешить свое самолюбие!»

Они зашли в большую-пребольшую прихожую, где ровными рядами стояли деревянные полки для обуви. Сейчас они пустовали. Только кое-где виднелись задники блестящих ботинок или стоптанных чувяков.

Рашид и Александр тоже сняли обувь и поставили на полочку. По широкой боковой лестнице, устланной зеленой ковровой дорожкой, начали подниматься в боковой придел, где располагались то ли покои, то ли рабочий кабинет имам-хатыба. Поднявшись на широкий балкон, Дубравин увидел большой, покрытый зеленым с ровными белыми узорами ковром, молельный зал мечети и сидящих в разных позах на ковре ребятишек, а также стоящие между ними простые деревянные скамьи. «Для удобства, — понял Александр. — Когда тебе за шестьдесят, попробуй посидеть на ковре без поддержки, да еще скрестив ноги».

Лицо у имама округлое, подбородок опушен черной бородкой. Глаза честные, внимательные. Нос не плоский казахский, а скорее острый татарский. На лице любезность и уважение. Поздоровался двумя руками. И Дубравин ощутил, что руки у него мягкие и теплые. Такие бывают у людей с правильным и гармоничным распределением внутренней энергии.

Имам-хатыб был одет во что-то, похожее на длинный кафтан или халат, но со стоячим воротником. На голове, как и положено, красовалась белая чалма. Дубравин знал, что чалма — это символ готовности мусульманина отправиться в любую минуту к Аллаху, проще говоря — умереть. Потому что в случае смерти чалму можно развернуть, и она сразу станет погребальным саваном.

На Востоке не любят торопиться. Вот и они усаживаются, и Рашид, после представления и нескольких ритуальных фраз о здоровье, плавно перевел беседу на дела религиозные. Вспомнили об Амантае.

— Да, он был моим учеником! — сказал с гордостью Дайрабай. И на его белое лицо опустилась тень грусти. — Хотя и был намного старше меня. Но и я был его учеником. Потому что человек он был — как странно говорить «был» — необычный, с повышенной энергетикой. Очень интересный человек. Мы с ним познакомились не в самые лучшие времена для нас, исповедующих суфизм. Сложное было время. Время гонений. Хотя формально у нас религия отделена от государства. И несмотря на все это, наша религиозная жизнь оказалась под пристальным вниманием государства, а если быть более точным — самого Отца народа… — И имам, стараясь не сказать лишнего, на минуту умолк.

В разговор снова вступил Рашид Мавлянович. Ровным спокойным тоном пояснил он общую, выраженную намеком, мысль имам-хатыба:

— У нас тут весной две тысячи шестого года в главной телерадиокомпании Казахстана случился скандал, закончившийся разгромом и арестом многих хороших людей, исповедовавших суфизм. Наши ортодоксы-имамы «настучали» первому лицу, что в Алма-Ате, и в частности на телевидении, окопались сектанты. Так они назвали суфиев. Тот, не зная броду, как говорится, бросился в воду. Начались репрессии. Тогда пострадали ну очень достойные люди. Изгнан со своего поста был председатель правления республиканской телерадиокомпании — молодой, но уже заслуженный деятель Халим Дорсен. Вынужден был не только уйти с должности, но и покинуть страну перспективный политик Хоким Жакиз. Осудили на тюремное заключение некоторых ученых, преподавателей. Такая вот история.

— И что у вас теперь?

— Потом приняли новый закон, который ужесточил всю религиозную жизнь, можно сказать, поставил ее под полный контроль государства. Но, слава Аллаху, у нас, как и в России, строгость закона всегда компенсируется повсеместным его неисполнением…

«Да, — подумал Дубравин, — несмотря на все эти перегибы, судя по всему, религиозная жизнь в Казахстане кипит. Но здесь церковь не обрела такого значения, как у нас в России. Хорошо это или плохо — не мне судить. Но это так!»

— У нашего Отца народа, а стало быть, и у государства, нет четкой позиции по вопросу собственной религиозной принадлежности. Он вроде бы и мусульманин. Но как-то особо не афиширует свою конфессиональную принадлежность.

— С чем это связано?

— Я думаю, что он человек нерелигиозный. И скорее всего неверующий. Это с одной стороны. А с другой — он не хочет отдавать приоритет и связанную с ней духовную власть ни одной конфессии.

— Да, власть, и даже духовная власть — для него главное, — замечает Рысбай.

Дубравину в ходе этого разговора вспомнилось, что сам имам тоже в свое время был учителем в средней школе. Пока, как говорится, не подался в религию. «Тоже хотел утвердиться не только как учитель, но и как духовный наставник. Впрочем, у нас тоже кто только не пошел в духовенство. И спецназовцы, и чиновники, и адвокаты».

А имам продолжал свой рассказ:

— О том, что взгляды нашего Отца народа так и не устоялись, говорит хотя бы то, что через несколько лет после «разгрома» суфиев в Казахстане он полетел в Туркестан. И видно, что кто-то сведущий объяснил ему, что суфизм — это творческий и самый продвинутый ислам. Так что он, не извинившись за прошлый закидон, напомнил казахстанцам, что необходимо изучать и пропагандировать наследие великого Ахмеда Яссауи. Он даже поднял его значение в национальном самосознании до уровня того, кого почитают в Китае. До Конфуция.

— Если духовное наследие великого суфия будет поднято на такую высоту, — сказал Рашид Мавлянович, — то это уже уровень национальной идеи…

— Возможно! — уклончиво заметил имам. — Дело в том, что наш «ноль первый» — человек переменчивый. И отцом нации, и ее духовным лидером он видит только самого себя… Ну, в общем, была история то ли непонятых, то ли заблудших, а скорее всего неправильно интерпретированных кем-то из ортодоксов мыслителей… Но это все дела минувшие. А что же нынешние? Какие заботы привели вас ко мне, уважаемые друзья нашего дорогого Амантая?

— Видите ли, уважаемый! — теперь уже взялся объяснять визит к настоятелю сам Дубравин.

Он понимал, что если сейчас не донесет смысл и важность своей миссии, если не добьется доверия имама, то не получит и ответа на свой вопрос.

— Дело в том, что мой самый близкий друг оставил поручение. Найти его человеческое и политическое завещание. И поступить с ним так, как я посчитаю нужным. Может быть, предать его гласности. И в ходе поиска мне подсказали, что только такому человеку, как вы, он мог оставить свою последнюю волю…

— Увы, уважаемый! — даже не дослушав до конца и словно чего-то испугавшись, перебил его имам. — Мне он не оставил, не доверил свои мысли. Я вам тут помочь не смогу!

— Да? Извините тогда за беспокойство! — тоже отбросив экивоки, хотел закончить визит Дубравин.

Но имам, видимо, понимая, что слишком уж поторопился, постарался сгладить возникшую неловкость.

— Действительно, он мне не доверил это дело. Но я подозреваю, что знаю человека, которому он мог дать такое поручение.

— И кто же это может быть?

— Есть у нас одна женщина-суфий. Птица очень высокого полета. Амантай всегда дружил с умными женщинами, — улыбнулся имам.

Во время этой тирады Дубравин невольно вспомнил всех, кого знал из этого длинного списка.

— Так вот, мне кажется, именно ей он мог доверить свои заметки или завещание.

— И кто же это?

— Это профессор, доктор наук, человек искусства. Ульжан Кенжебулатовна Шакирова.

— Ульжан, что ли? — не выдержал торжественного тона Дубравин. — Наша однокурсница. Умница, отличница. Мамина дочка. Господи, сколько лет прошло! И пересеклись наши стежки-дорожки.

— К ней надо обратиться! Если хотите, я позвоню ей. Объясню…

— Конечно! — взволнованный до глубины души, Дубравин в эти секунды лихорадочно вспоминал все о своей однокурснице: «А ведь она мне страшно нравилась! Как шептались наши преподы-казахи — настоящая торе. По-ихнему княжна. Значит, не пропала она и в современном Казахстане. Нашла свое место. Как говорилось в СССР: “Никто не забыт, и ничто не забыто”». И снова его душу охватила щемящая ностальгия по ушедшим навсегда временам. По той стране, которой уже нет и не будет никогда. По молодости. По несбывшейся любви. Но жизнь прошла. И остается только вздыхать. И говорить самому себе: «А если бы?..»

Конечно, о таком подарке судьбы Дубравин и не мечтал. Встретиться с Ульжан. Посмотреть, какой она стала. А имам уже набирал заветный номер. Звонок. Но увы и ах! Ответа нет. Пока нет.

Они договорились, что имам, как дозвонится, сразу сообщит Дубравину.

На вопрос Александра, не лучше ли ему самому позвонить, и имам, и Рашид дали отрицательный ответ — лучше через них.

«Что ж! Восток — дело тонкое!» — вздохнул Дубравин, покидая мечеть и гостеприимного имама.

Уже в машине по дороге в гостиницу его застал звонок от Майснера. Голос с одышкой прохрипел:

— Тут одна наша радиостанция справляет юбилей. Нас с тобою как ВИП-гостей пригласили. Так что я тебя жду на проспекте Аль-Фараби. Объясни Рашиду. Это где высотные такие стеклянные башни. Там между ними есть площадка, на которой и проходит все действо. Давай приезжай!

IV

Играла музыка. Какой-то большой радиохолдинг праздновал свой корпоративный юбилей. Для этого организаторы, по современной моде, выбрали площадку посреди высоченных, круто уходящих ввысь стеклянно-бетонных зданий. Поставили трибуну. Пригласили диджеев и поп-исполнителей, чтобы те завлекали и развлекали публику. Включили на полную мощность динамики, и прямо на открытом воздухе пошло действо — награждение самих себя.

Дубравин и Майснер сидели в сторонке, за столиком уличной кафешки, и оттуда наблюдали за происходившим у трибуны, где тусовалась собранная для такого важного случая молодежь. Но, на взгляд Дубравина, выглядела эта тусовка недостаточно внушительно. Всего десятка три-четыре «френдов». И поэтому зрелище было скорее грустным, чем пафосным. Однако отсутствие публики не мешало организаторам праздника бойко провозглашать с трибуны очередные номинации, а «лауреатам» — взлетать по ступенькам и «с благодарностью» принимать статуэтки и подарки. Действо растянулось надолго. Дубравину было скучно, и он коротал время в разговоре с Майснером.

— Да ты что! — горячо вещал тот. — Это же так, прелюдия! К банкету подтянутся интересные люди. Да вот, смотри, уже подходят…

И действительно, в эту минуту Дубравин увидел знакомое лицо. По площадке шел оплывший, с толстыми губами и наеденным животом, судя по недовольной физиономии, мало изменившийся его старинный друг и приятель Александр Розенблюм, известнейший в Казахстане, да и не только в Казахстане, адвокат и юрист.

Когда Дубравин только-только стал собственным корреспондентом молодежной газеты, они сошлись на волне «перестройки и гласности». Розенблюм — молодой адвокат — ввел Дубравина в круг правоохранителей и стал подбрасывать ему интересные истории из жизни преступного мира. В результате Дубравин стал первооткрывателем такого явления советской действительности, как мафия. Его статья «Рэкет — плата за страх!» прогремела на всю страну. А заметки о нравах преступного мира стали откровением того времени. Дубравин как журналист и сформировался на этой теме.

И вот теперь снова неожиданная встреча друзей-партнеров.

— Кого я вижу! — радостно, с непроизвольной широкой улыбкой на устах воскликнул Александр и встал со стула.

Но его визави недоверчиво посмотрел на него из-под темных очков. И, вместо того чтобы хотя бы изобразить видимость удовольствия от встречи, недовольно пробурчал:

— Я слышал, ты в депутаты подался. Законы пишешь. Давить вас надо…

Дубравин, не обращая внимания на ворчание старого товарища, все-таки приобнял его толстое жесткое тело, чем, как ему показалось, смягчил душу. Розенблюм заулыбался. Шурка понял, что на самом деле тот был, конечно, рад встрече. Но такая уж у него манера общения, сформированная за долгие годы работы в адвокатуре. Присели за столик. Со сцены ведущий все время выкрикивал все новые и новые имена победителей, и казалось, что поток их будет нескончаемым.

— Что празднуем? — спросил Розенблюм, кивнув на сцену.

— Да это Укмамбетов юбилей справляет, — ответил ему Майснер.

— А, это тот, который получил от мамы игрушку? — презрительно скривил толстые губы Розенблюм.

— Ну да! — согласился Майснер.

Адвокат пояснил гостю суть дела.

— Его мама, — он показал пальцем на сцену, — всегда работала в торговле. И там пригрела одного мальчишку. Когда страна рухнула, она, имея связи, толкала его наверх. Все выше и выше. Так он дополз до должности на самом верху. И поддержку не забыл. Когда зять одного ну очень большого начальника захотел захватить медиаресурс сына благодетельницы, благодарный руководитель прикрыл его, заявив, что это он крышует Укмамбетова. И зять отстал. У нас так: все под кем-то находятся. Независимых нет. Все должны быть в чьем-то клане. С кем-то в доле.

Дубравин уже знал эту историю с похоронного аса Амантая, но ничего не говорил, понимая, что в каждой избушке свои погремушки.

— А вот идет еще один великий медийный человек. Как говорится, друзья встречаются вновь, — с долей какой-то недоброжелательности заметил Майснер, кивая на подходящего к площадке пожилого, но еще красивого, высоченного мужчину с седой, львиной, гривой.

— Да это же Володя Матвеев, — удивился в очередной раз нежданной встрече Дубравин. — Вместе учились. Он-то чем занимается?

— Он занимался созданием казахстанского независимого радио. И в свое время, не имея крыши, пострадал от произвола властей, — ответил Розенблюм.

Дубравин вскочил со своего насиженного места и устремился навстречу однокурснику. Узнались. Обнялись. Присели, вернувшись к столику.

— Как ты?

— Как ты?

Что рассказать? Целая жизнь прошла. И чего только в ней не было.

Дубравин коротко рассказал, как после восемьдесят шестого рокового года местные власти принялись его травить. Как уехал из Казахстана. И заключил:

— Кажется, что жизнь выбрасывает нас из прежней колеи и все рушится. А на самом деле она предоставляет нам новые возможности. И я этими возможностями сполна воспользовался. Построил свой бизнес. Писал, пока было интересно, снимал передачи. В общем, жил на полную катушку. А сюда приехал на похороны друга. И подзадержался по делу.

— Да, я слышал. О его смерти много разных слухов ходит. Но бог им судья. А ведь он, твой дружок, в свое время тоже меня доставал, — заметил Володя Матвеев.

— Это как?

— Будучи мэром-акимом Алма-Аты, он отжимал по приказу Папы у меня радиостанцию. Дошло до того, что налетели «маски-шоу» и, разгромив мою радиостанцию, вывезли все оборудование, до последней лампочки…

Дубравину стало как-то неловко за своего друга. О покойниках либо хорошо, либо никак. Но что делать, если говорят правду? Из песни слова не выкинешь. Были в их истории и такие страницы. Когда-то Амантай выживал и его из страны. Все было. Было и прошло. Нет теперь Амантая. И закрылись все счеты. А разговор, как и бывает в таких случаях, когда просто ждут банкета, превратился в обычный треп о том о сем.

Они вспоминали с Розенблюмом старые истории:

— А помнишь, как зажигали на Иссык-Куле, когда обвинили тамошнего фотографа в частном предпринимательстве? И мы ездили туда через перевал в Пржевальск, чтобы его отмазать?

— А дело Чиванина? О карточных шулерах?

— А Людоеда помнишь? Первых наших мафиози…

Где теперь все тогдашние герои?

Сегодня банкуют другие люди. И дела другие. На миллиарды долларов… Воруют и мошенничают такие люди, на которых никогда бы и не подумал.

— Ну, а ты, Сашка, как сейчас себя ощущаешь? — не удержался, поддел товарища Дубравин. — Построили в Казахстане правовое государство, а?

— Ты че? Издеваешься, что ли? Какое на хрен правовое государство? Тут, брат, полный беспредел. Даже нас, адвокатов, которые вроде бы по закону не зависят от властей, и то пытаются встроить в их сраную систему.

— А ты знаешь, что он у нас получил высшую премию? — вклинился в разговор двух Александров третий, Майснер.

— Они нас довели до положения пешек, мальчиков для битья, — не унимался Розенблюм. — Нас свободно не допускают даже в суд. Чтобы пройти туда, надо получить разрешение. Адвокатов обыскивают, отбирают телефоны, компьютеры — вот до чего дошло…

— Ну, наверное, дали повод, — заметил Дубравин. — У нас вот недавно арестовали адвоката одного. А у него нашли списочек, в котором отмечено, кому и сколько он заносил…

— Это мелочи! Цветочки! У нас полно политических дел! А на них чекисты сами решают, кого вообще можно допускать для участия в деле, а кого — нет. Они теперь ввели незаконную процедуру получения каких-то допусков. Даже в России, которая для нас образец, такого нет.

— Грустная картинка. А помнишь, как во времена перестройки мы мечтали о свободе, правде, справедливости…

— Давай лучше выпьем. Тут вообще скоро на адвокатуре и на всей правовой системе можно будет поставить крест. Они по новому закону хотят создать такие откровенные «спецтройки», чтобы на них разбирать жалобы на адвокатов. И вообще всерьез рассматривают вопрос о создании государственной адвокатуры. Чтобы адвокаты стали просто чиновниками и никаких независимых структур не было.

— Ты расскажи ему, как они за тобой гонялись во время дела о гибели Саркинбаева, — поддержал разговор Майснер.

— А! — Розенблюм махнул рукой. — Суки! Натуральные. У нас на хвосте постоянно висела наружка. Обнаглели до того, что в открытую вели съемку. А судья, к которому мы обратились, сделал вид, что не понимает, в чем дело.

— Да, грустная картина! — еще раз посочувствовал товарищу Дубравин. — Вон, за нами, кажется, идут!

Подошел юный казахский менеджер в черном костюмчике. Пригласил дорогих гостей в банкетный зал в глубине одного из высотных зданий.

— Они понимают полезность адвокатов, только когда их самих ведут на цугундер, — говорил по дороге Розенблюм. — Вот тогда они начинают соображать, что к чему.

— Ну, признайся, что и у адвокатов тоже рыльце в пушку, — весело отвечал Дубравин. — У нас они превратились в несунов.

— Да, сам понимаешь, кто сейчас идет в адвокатуру, — пенсионеры-силовики, уволенные коррупционеры. И никому нельзя отказать, раз есть лицензия. Так что непрофессионалов и прохиндеев и у нас полно, — вздохнув, согласился тот.

* * *

Шел пир горой. На столах грудами стояла вкуснейшая снедь. От креветок и икры до «лучшей рыбы — мясоколбасы». «Алучшаяколбаса — чулоксденьгами», — вспомнил Дубравин старинную присказку, которую частенько произносил отец-покойник, царство ему небесное!

Они скромно устроились за одним из столиков среди молодых журналистов и принялись дружно употреблять и усугублять. Но тут к их теплой компании подошел обходивший столы хозяин банкета. Молодой — лет сорок, интеллигентный, в очках, малый, по обличью неуловимо похожий на «эффективного менеджера» нынешнего времени.

«Какие они все лощеные и очень одинаковые», — подумал Дубравин.

Хозяин же, заметив непорядок в рассадке, начал очень активно и настойчиво приглашать их к столику, где по идее должны заседать «аксакалы» отрасли, то есть ВИП-гости. Пришлось подчиниться.

— Орднунг ист орднунг — что значит порядок есть порядок, — пробормотал, подхватывая свой бокал с белым сухим, Володя Матвеев. И они организованно переместились за большой стол для ВИПов. За ним пока сидел только старый профессор Казанбай Сагинбаевич Сасинбаев. Когда-то, много лет назад, он отметил студента Дубравина, пригласив его редактировать университетскую многотиражку. Так что они питали друг к другу самые теплые и искренние чувства, что тут же выразилось в добром перезвоне бокалов.

Захмелевший старый лев Володя Матвеев заговорил о наболевшем:

— Первым понял силу прессы и постарался ее использовать в корыстных целях старший зять Отца народа.

— Да, они первыми начали растаскивать государственные медиаактивы. И самое главное — телевидение… Историю с «Новостями» помнишь? — заметил Майснер.

— Ну, кто ж ее не помнит? — согласился Сасинбаев и, отставив бокал с винцом, произнес: — Налейте мне лучше стопочку коньячку. Он согревает лучше…

Дубравин, слушая истории захвата медиаактивов республики, вспоминал российскую. И, сравнивая их, невольно приходил к выводу, что путь, который прошла медиаотрасль, был один и тот же для всех республик бывшего СССР. Сначала эти медиаактивы приватизировались трудовыми коллективами. Потом их скупали олигархи. А затем государство, понимая, какая это сила, забирало разными способами их «под свое крыло»… После захвата «Новостей» и радиостанций зятек Хозяина положил глаз уже на частные газеты. И начал заглатывать ведущую газету «Общий путь».

— Да, я тогда работал в ней, — подтвердил Майснер. — Лихие были годы. Много народу тогда попало…

«А у нас Березовский захватил телевидение. Убили… как же его, дай бог памяти, Влада Листьева. Видно, есть какая-то общая закономерность для всех…»

— И «маски-шоу» старший зятек устраивал. Помню, в редакцию врывались силовики с автоматами, валили всех на пол и начинали бесчинствовать. И налоговая приходила. Начинала насчитывать какой-то гигантский штраф…

«Все знакомо и нам, — думал Дубравин, — только с небольшим нюансом. В России в конце концов государство увидело, что проще не укрощать прессу с помощью силовиков и посадок журналистов, а покупать грантами, госзаказами и другими подачками. За деньги публиковать статьи и репортажи, рассказывающие о подвигах чиновников, — тоже выход. Но лучше бы, конечно, оно создало условия для роста рекламного рынка. Тогда бы пресса могла прокормиться сама. Но тут-то они постарались… Запретили рекламировать почти все… От лекарств до интимных услуг. А когда газетчикам стало нечего жрать, предложили: пишите о нас, любимых… за деньги. И гранты с заказухой стали основным источником заработка российской прессы. Конечно, было и разделение. Понимая, что телевидение обладает убойной силой, несоизмеримой с влиянием газет, государства — и Российское, и Казахское — в первую очередь, скажем так, огосударствили его. В России телеканалы скупили разного рода близкие к власти банки и корпорации, отобрав их у олигархов. В Казахстане средства массовой информации поначалу были захвачены родственниками первого лица. Но потом, когда «ноль первый» разочаровался и в них, телеканалы отошли к госкорпорациям. Как говорится, сколько веревочке ни виться, а конец будет один. Сколько журналисты ни боролись за свободу, в конце концов все стали «государственниками».

Дубравин даже усмехнулся про себя, когда кто-то из гостей привел в качестве примера свободных СМИ «Эру Москвы» и «Старо-новую газету». Он-то знал, что «Эру» содержит Газпром, «Старо-новая» кормится то от правительства Москвы, то от грантов центральной власти. Выходит, в России поступили мудрее — стали подкармливать всех. В Казахстане такого не было. И разговор сейчас как раз шел о том, что власти на местах не поддерживают прессу.

— Этот болван, мэр-музыкант, снес все газетные киоски в городе. И куда мы только не обращались за поддержкой! Все как об стену горох. Невозможно! Нельзя! Они просто взялись за уничтожение печатной прессы, — горячился Майснер.

Дубравину эта история была знакома и по России. Еще когда он был депутатом, ему пришлось столкнуться с аналогичным подходом. И он рассказал о своем опыте. Поделился:

— Да у нас то же самое было! Мы помогли властям выиграть выборы. И они отблагодарили нас тем, что под видом оптимизации начали сносить киосковые сети. Выставлять газетные киоски на аукционы за бешеные деньги. Требуя при этом еще и откаты. В общем, нам пришлось собрать распространителей со всей страны, чтобы поднять эту проблему. Все приехали. А наши власти даже не изволили прислать своего представителя на это большое собрание, можно сказать, даже общероссийский курултай. Я как раз это совещание и собрал. Когда увидел, что от властей никто не пришел, как начал их нести в своей речи, в выражениях не стесняясь: «Мочить их надо! Мочить — хоть в сортире, хоть где! Зажрались, сволочи! Хрен за мясо не считают!..» В общем, как говорится, не догнал, но хоть согрелся. Прошел наш этот курултай. Донесли о моей речи главному. Ну, тот молодец, раздолбал доносчиков. И дал указание разобраться. В итоге мэрия создала комиссию, в которую вошли как наши люди, так и их. Издали закон. Получили льготы. И теперь смотрим в будущее с некоторой долей оптимизма. — Так Дубравин закончил свое выступление.

— А у нас и идти не к кому! Никак не поймешь, кто начальник, а кто — дурак. Только с одним договорились — Хозяин его выгоняет. В общем, перебиваемся с хлеба на квас. Да и вообще обстановка не располагает к оптимизму…

— Ну, Уразбаева же выпустили?! — заметил рассудительный и степенный Серега Степанов, который тоже объявился на празднике жизни и подсел к общему столу.

— Выпустить-то выпустили. Они не ждали, что по этому делу будет такой мощный резонанс. Все поднимут такой вой и хай! Думали, что все обойдется очень тихо, — ответил ему Майснер.

— Да, история была, конечно, тяжелая, — заметил адвокат Розенблюм. — Такое дело шили на пустом месте.

И все в полном молчании продолжили сосредоточенно угощаться дарами природы. И пока они тихо думали каждый о своем, Дубравин вспоминал историю жизни председателя Союза журналистов Казахстана Сейтказы Уразбаева: «И когда же мы с ним познакомились? Дай бог памяти! Это было на строительстве КазГУграда».

История их однокурсника и бывшего первого пресс-секретаря самого «ноль первого» была проста и поучительна. Сейтказы Уразбаев после госслужбы ушел на вольные хлеба. Избрался главой Союза журналистов, создал собственное информагентство и жил припеваючи, периодически критикуя власть. Что ей, конечно, не нравилось. В конце концов к нему нагрянула налоговая, и завертелось дело — о махинациях с государственными средствами. В сущности, несмотря на огромную территорию, Казахстан — государство небольшое. И все друг друга знают. Конечно, скоро выяснилось и то, откуда идет накат. А шел он от главы администрации Самого. Сейтказы обратился к Амантаю. Тот был с ним в хороших отношениях и часто помогал. Турекулов зашел к Самому. Вызвали главу администрации, чтобы разобраться. А тот взял и выложил на стол записи разговоров Сейтказы по телефону с нелицеприятными высказываниями о Папе. Заступничество Амантая не помогло. Дело сшили. Председателя Союза журналистов осудили на шесть лет с конфискацией имущества. Мало того, к делу пристегнули и сына Сейтказы. Как говорится, у нас сын за отца отвечает по полной. Короче, взяли в заложники. Но одного не ожидали в Ак-Орде — того, что поднимется такой шум. В защиту Уразбаева выступили журналистские организации многих стран. Поднялись не только казахские, но и российские СМИ. Дубравин сам несколько раз выступал по этой теме. И через два года власть испугалась. Под благовидным предлогом Серика — так звали его друзья — освободили.

Вспоминая всю эту историю со своим товарищем, Дубравин на минуту отвлекся от общего разговора. А когда вернулся к теме, навострил уши. Потому что Розенблюм высказал интересную мысль:

— Я думаю, этим делом против председателя они хотели убить нескольких зайцев. Заодно и ослабить позиции Амантая Турекулова. Не секрет, что они с Сейтказы были неразлейвода. И такой медиаресурс не мог оставаться в руках нашего покойного друга. Слишком высоко он поднялся в своих амбициях.

— Да, амбициозных у нас не любят! — заметил слегка охмелевший от коньяка профессор.

— Я думаю, Уразбаев легко отделался! — заметил, надкусив бутерброд с икрой, Розенблюм. — Вспомните Мурадинова. Тому амбиций не простили.

У Дубравина в голове мелькнула мысль: «Кто это такой?» Вспомнил: «Еще в советское время Мурадинов был главой Алма-Аты… Кажется, он выходец тоже из комсюков». Спросил, уточняя:

— Это бывший мэр Алма-Аты?

— А ты что, ничего не знаешь? — обрадовался Розенблюм. — Мурадинов был, можно сказать, правой рукой Хозяина во время травли Базаралы Карабаева. Помог избавиться от него. А потом они рассорились! И Мурадинов ушел в оппозицию. И однажды его нашли в собственном доме в Алма-Ате. Мертвым. Он был убит тремя выстрелами. Два — в грудь. И третий — в голову. Пистолет лежал рядом, на тумбочке. Следствие, словно глумясь над здравым смыслом и общественным мнением, вынесло вердикт: самоубийство.

— Ну, а на самом деле? — спросил Александр. — За что? За оппозиционность?

— Аманбек — он был как кипучий батыр древних времен. Человек огромной силы. И независимый. Он был как кость в горле. А самое главное, по своему внутриказахскому социальному, родовому статусу он намного выше нашего «ноль первого». У него был огромный авторитет среди казахских родов. Поэтому он чувствовал себя человеком, стоящим даже выше, чем сам Хозяин. Мог послать куда подальше любого… И все ему сходило с рук. Это, конечно, раздражало… И закончилось вот так. Тремя выстрелами. И издевательским вердиктом следствия. Сам застрелился…

— Восток — дело тонкое, — вздохнул впечатленный Дубравин, который все эти рассказы примерял к делу своего друга Амантая.

Впрочем, в голове вертелись не только эти соображения: «Почерк у всех этих политических дел похожий. Вспомнить у нас убийство генерала Рохлина и все, что с ним связано. Тогда обвинили его жену. Витька Палахов, который в то время еще служил в спецназе, как-то совсем недавно рассказал ему о настроениях в армии: “Может, прости господи, хорошо, что его убили. Потому что в то время от голода и разрухи, которые творились в войсках, народ буквально озверел. И не хватало только какого-нибудь буйного и его клича. И пошла бы месиловка. Кровищи бы пролилось столько, что упаси господи!” Но пронесло… Так что только задним числом и поздним умом начинаешь осознавать, что хорошо, а что плохо».

— Вы о чем это задумались, Александр Лексеич? — спросил Розенблюм.

— «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», — фразой из Пушкина ответил Дубравин. — Смакуем политическое убийство Мурадинова. Сравниваем.

— Ха! — снова скривил губы вредный Розенблюм. — Это были цветочки! Уже через три месяца появились и ягодки.

— Это ты снова про убийство Саркинбаева? — вопросом въехал в разговор оторвавшийся от роскошного стола Майснер.

— Ну да!

И поведал Дубравину о гибели надежды казахстанской оппозиции Балынбека Саркинбаева. История действительно была захватывающая. Накануне очередных судьбоносных выборов в Казахстане, в которых собирался участвовать и, кстати говоря, вполне мог победить лидер мощной оппозиционной группировки Балынбек Саркинбаев, его нашли убитым в предгорьях Заилийского Алатау. И не только его, но и водителя и охранника.

Конечно, дело было громкое, и спустить его на тормозах не получалось. Началось расследование, и полиция, которая не была посвящена в тонкости политических раскладов, нечаянно нашла убийц. Ими оказались бойцы казахского антитеррористического подразделения «Жолбарс», что в переводе значит «тигр» (аналога российской «Альфы»). Их арестовали. И потянулась ниточка все выше и выше. И тогда, чтобы заткнуть рот слишком разговорчивым, главный начальник собственноручно вызвал к себе главу аппарата парламента Катенбаева. И тот взял организацию убийства главного оппозиционера на себя.

— Сочинили какую-то невнятную историю с этим персонажем. Якобы, чтобы заплатить наемным убийцам, он взял… кредит в банке! Можете представить себе такое?! Хрень полная… но наш самый гуманный суд в мире все это проглотил. И этого товарища осудили. Надолго закрыли.

— И он сидит?

— Сидит! Но как сидит? Его выпускают погулять. Вот только недавно я узнал, что наш организатор убийства ездил к себе домой, на родину — отдохнуть. Подлечиться. Видно, те, кто его уговаривал, думают, что дело это подзабытое и теперь можно допускать такие вольности.

— Ну, а все-таки? Кто это мог устроить на самом деле? — спросил Дубравин. — Неординарное ведь дело.

— Многие показывают на старшего зятя Отца народа. Мол, он был в руководстве КНБ и мог устроить это дело.

— Но сам зятек в своей книге «Крестный тесть» доказывает, что команду на устранение Балынбека Саркинбаева дал сам «ноль первый». Делает это он достаточно аргументированно, — заметил Серега Степанов.

— Постой, запутаешься тут в родственниках. Но про зятька даже до нас дошли слухи, — вспомнил Дубравин. — Он занимался рейдерством, захватывал чужое имущество, пытал своих сотрудников… Якобы убил двоих обокравших его топ-менеджеров банка. А потом растворил их тела в бочке с соляной кислотой, верно?

— Ну, вот видишь, тоже кое-что просачивается о нашей элите. Это он самый.

— А почему он ничего не может рассказать?

— Да потому, что его самого нашли повешенным в венской тюрьме. Он был в представительстве Казахстана при ОБСЕ. Много чего учудил. Сам пошел. Сдался властям. Хотел доказать в австрийском суде свою невиновность. И… вдруг повесился в камере…

— Е-мое! Да у вас политическая жизнь кипит прямо с невиданной силой! — съязвил Дубравин. — Конечно, тут очень сильно задумаешься о судьбе Амантая. Нравы-то у вас ой-ой-ой! Так что Уразбаев еще легко отделался. Только-то: дали шесть лет, отобрали все имущество и посадили вместе с сыном. Но потом ведь выпустили. Гуманизм налицо. Могли ведь просто убить и растворить в бочке с соляной кислотой.

— Да, семья нашего Шефа не любит церемониться с теми, кто непокорен. Говорили же Сейтказы: «Отдай свое агентство нужным людям. Не ругайся на власть по телефону!» Не послушался он. Вот и пострадал…

— А вон и он. Легок на помине, — заметил товарища где-то в конце зала, за столиком, Володя.

— Мы с ним в полном раздрае, — сказал Майснер. — Помогали его вытащить из тюрьмы. Писали ходатайство. А он вышел и давай нас поливать…

— А что, какой-то конфликт вышел? — поинтересовался Дубравин.

— Да мы думали, что, пока его нет, а нам надо как-то выстраивать отношения с властями, создадим ассоциацию. А он решил, что мы создаем альтернативу его Союзу журналистов. И сразу начал нас поносить во все дудки…

«Да, видно, у них тут единства никакого нет. Все живут амбициями. Но все-таки Сейтказы — мой старый товарищ! И я с ним не ссорился. Это ваши разборки, а у нас свои отношения. В общем, мухи — отдельно, котлеты — отдельно.

И Дубравин шепнул Майснеру, что ему надо отойти. Потом взял бокал и стал медленно пробираться к столику, где сидел с двумя какими-то молодыми парнями старый седой Уразбаев. Он подошел как-то сбоку. И неожиданно вышел из-за спины Сейтказы. Тот, увидев его, прямо-таки застыл на мгновение.

— Саша?! Ты? Откуда? Каким ветром занесло?

— На похороны прилетел…

У Сейтказы быстро сменилось настроение. Будто тень пробежала по лицу.

— Да, горькая новость. Темная история. Наверняка его убили, — он произнес это как бы по старой привычке — ругать власть. Но через мгновение осекся. И замолк, оглядываясь по сторонам.

«Да, — подумал Дубравин, — укатали сивку крутые горки!»

И дальше уже просто слушал рассказы Уразбаева о жизни в тюрьме, где большую часть своего времени он провел в санитарном блоке, а если говорить проще, в тюремной больнице.

«С ним, можно сказать, учитывая местные нравы, обошлись по-божески, — думал Дубравин, слушая речи сильно постаревшего товарища. — Хотя какое восточное иезуитство! Взять в заложники сына…»

* * *

Он вернулся к своему столу, когда разговор шел о будущем печатной прессы. Тема эта всегда больная для журналистов. И поэтому Александру было страшно интересно, что думают об этом в Казахстане.

— Газеты еще очень долго будут востребованы, — заметил разгоряченный коньячком профессор КазГУ. — Потому что, как ни крути, а Интернет — это огромная куча информационного мусора. В котором нужно очень долго копаться, пока найдешь нужную именно тебе информацию.

— Конечно! — поддержал его Майснер. — Газета всегда имеет какую-то позицию. Над ней люди работают. И каждый, кто берет ее в руки, четко знает, для чего он ее берет.

— А мне, может, и не нужна ваша точка зрения! — ответил запальчиво Розенблюм. — Мне нужна просто информация. А свою точку зрения я и сам выработаю. Проще говоря, я и сам разберусь в этих делах. А вы привыкли всем что-то навязывать. Главное, что дает электроника, — это скорость, доступность любой информации…

— Да брось ты, Саня! Сегодня газеты не могут, конечно, конкурировать по скорости доставки информации, но зато они дают самый эксклюзивный контент. То, чего ты нигде не найдешь. Потому что в газетах работают самые профессиональные люди. Не какие-то любители от сохи… от пера.

— Соцсети дают самый эксклюзивный контент! — не сдавался Розенблюм.

«А он остался все таким же упертым, как в те времена, когда мы вместе работали на “Молодежку”. Человек мало меняется в своих основах. Обрюзг, забурел. Но характер все тот же — вредный. Или не вредный, а просто прикрывающийся вредностью. Хрупкий и, может быть, избыточно ранимый», — думал в это время Дубравин, наблюдая за такой обычной в наше время словесной дуэлью.

— Эта сегодняшняя дискуссия напоминает мне ту вечную историю, которая тянется уже сотни лет, — оторвавшись от икры и осетрины с хреном, снова вступил в разговор профессор Казынбай Сагинбаевич. — Когда появилось кино, все говорили: «Ну, теперь театр не нужен». Оказалось, театр изменился, но продолжает жить. Потом пришло телевидение — все стали утверждать: «Ну, теперь нам не нужно кино. Оно уйдет». Кино осталось и развивается. Теперь заговорили о газетах. Останутся и они. Только изменится форма подачи. Потому что потребность в информации, в новостях — это базовая, можно сказать, даже физиологическая потребность человека. И возникла она в незапамятные времена. От знания, от новостей зачастую зависела жизнь рода, племени, государства. И эту потребность никто не отменял. Просто сегодня нужна какая-то новая информация. И сейчас люди пытаются понять: какая? В Интернете слишком много лжи. А людям всегда будет нужна проверенная, а главное — нужная, полезная информация, над которой можно поразмышлять.

— Чтобы такую добыть и передать, видимо, придется вернуться к советской системе, — не выдержал и вступил в разговор Дубравин. — Да-да! К старой, доброй советской журналистике. Мы пытались через газеты сбывать товары, торговать брендом, устраивать какие-то события. Давать рекламу… И как-то подзабыли о главном. Надо, во-первых, вернуться к читателям. Выйти к людям. Ведь сейчас большинство материалов как делается? — он остановился и оглядел присутствующих. — Да просто! Собирают данные из Интернета, звонят по телефону. И из этого вторичного, заметьте, уже кем-то препарированного сырья, делают заметки. А надо поднять, извиняюсь за выражение, жопу и пойти к первоисточникам. Только так можно получить главное — детали, факты, оттенки. И вторая линия. Нужно привлекать авторов. В советское время собкор имел право публиковать только сорок процентов собственных материалов. А шестьдесят надо было делать авторских. То есть иметь круг людей, которые тебе могут рассказать что-то особенное, эксклюзивное. И мы давали такие материалы. И тираж был двадцать два миллиона экземпляров… Потому что было главное — качество. И позиция журналиста. Все новое — это хорошо забытое старое…

На мгновение разговор после его тирады затих. Все они были профессионалами и, конечно, понимали, о чем он сейчас говорил.

Сложно. Тот, кто не сможет измениться, не выживет. Трудные времена.

* * *

Дубравин с Майснером и примкнувшим к ним Розенблюмом вышли на проспект Аль-Фараби. В небе сияли звезды. По проспекту бесконечной лентой скользили огни автомобилей. Ниже, в долине, сверкала всеми огнями уютная и обновленная Алма-Ата — место, где они провели, прожили лучшие годы своей жизни. И теперь вот встретились.

«Да, судя по здешним нравам, не все так просто с его кончиной и завещанием. Надо еще покопать. Тлядишь, ларчик и откроется!»

V

Музей искусств находился все там же, в здании стиля советский модерн. Его национальный колорит выражался в том, что над розовыми каменными стенами возвышалась стеклянная пирамида, видимо, отсылающая к традиционным жилищам казахов — юртам.

«Что крестьяне, то и обезьяне, — снова подумал Дубравин. — Стеклянная пирамида, как у Лувра. Только в Париже она стоит во дворе, а здесь — на крыше. Там она несет функционал. А здесь что?»

Возле бетонного корпуса — огромное бетонное корыто. В нем водная поверхность с торчащими головками фонтанов. Дубравин отметил для себя: «Тогда, сорок лет назад, вокруг был почти пустырь. Теперь территория озеленена, скамеечки, хорошо тут гулять…»

Он прошел мимо нового памятника Абылхану Кастееву, имя которого носил теперь музей. Памятник был своеобразный: у входа сидит мужик с кистями и квадратным подрамником. По пути Дубравин вспомнил сплетню о музейной экспозиции: «Говорят, что отсюда в новую столицу вывезли все мало-мальски стоящие экспонаты. Надо же чем-то загружать тамошние музеи!» В молодые годы он частенько захаживал в эту самую галерею. Тогда она носила имя Тараса Шевченко. Но все течет, все меняется. Теперь вот и директор новый — его однокурсница Ульжан Шакирова. Красавица-казашка. Белокожая пери. Настоящая торе. Она действительно была такой. Родители ее занимали заметное положение в советском мире искусства. Отец — директор Театра оперы и балета имени Абая. Мать — диктор казахского телевидения. А в те далекие времена в дикторы абы кого не брали. Дубравину эта девушка в студенческие годы нравилась чрезвычайно. Но они были из разных миров. Он — русский, из работяг, идущий своим трудовым и непростым путем. Она — дочка интеллигентных родителей, принадлежащих к высшему слою родовой казахской аристократии. Так что оставалось только поглядывать на нее и вздыхать.

Конечно, после девяносто первого мир изменился. И, можно сказать, перевернулся. Но Ульжан осталась верна себе. Не стала метаться, а занялась тем, чем и занималась. Искусством. Вышла замуж, принялась создавать собственную частную галерею, назвала ее загадочно и просто «ОЮ».

Все это в энергичных и простых выражениях изложил ему приехавший в гостиницу рано поутру Майснер. Выглядел он весьма и весьма потрепанным. Набрякшие мешки под глазами, хриплый голос. И даже свежевыбритость не скрывала его похмельного вида. Майснер напомнил Дубравину о словах имама, что такая близкая подруга Амантая хоть что-то может знать о его завещании.

— Заодно и повидаешься! — добавлял он то и дело, приводя свои доводы.

«Человек она занятой. Да и вообще — найдет ли нужным встречаться со мной? — подумал Дубравин, сомневаясь. — Тем более говорить о таком интимном деле, как завещание Амантая? Ведь столько лет прошло…»

Александр понял, что имам, видимо, так и не дозвонился до Ульжан. И сам решил ее не вызванивать, не пытаться договориться заранее. А просто на авось поехать в музей. Так что, проскользнув мимо бдительных гардеробщиц, Дубравин принялся прогуливаться по залам, сравнивая и вспоминая. Всего залов было двенадцать. Часть из них заполнены уникальными экспонатами, образцами западноевропейской и русской живописи. Дело в том, что в советские времена, когда галерею только построили, Эрмитаж, Пушкинский музей, Третьяковка, Русский музей и Музей Востока подарили ей почти сотню экспонатов, картин и скульптур мирового уровня. А остальную экспозицию — соцреализм и казахский новодел — музей собирал сам.

Дубравин бродил и вспоминал: «Вот круглый каменный стол с уникальным орнаментом. Он был здесь и тогда, в моей молодости. Вот картина. Казахская апашка с огромным тюрбаном на голове. Тоже помню. А это графика. Тоже знакомо. Великий Сидоркин! Уникальный русский художник-график». И Дубравин с трепетным восторгом разглядывал гравюры этого удивительного человека, открывшего красоту казахского мира.

На миг он словно снова оказался в бескрайних степях с их посвистом сусликов в травяных реках, парящими в голубом небе орлами. Ощутил даже запах полыни. И как будто услышал вновь прозрачные звуки домбры.

Это был и его Казахстан.

Он родился на этой земле. Читал казахский эпос, воспевавший добро и зло, любовь и верность, повествовавший о коварстве и благородстве. Герои легенд казахского народа. Прекрасная Баян-Сулу, нежная Кыз-Жибек, простодушный Кобланды, могучий Алпамыс. И даже прославленный безбородый насмешник Алдар-Косе — они тоже жили в нем, русском по крови, но по духу евразийском, широком человеке. И не только эти герои сказок и легенд. В его огромном душевном мире навсегда заняли свое место Абай Кунанбаев и Чокан Валиханов, Мухтар Ауэзов и Олжас Сулейменов. «Надо будет перечитать “Путь Абая”», — сказал Дубравин себе, вспомнив, что у него в библиотеке стоит изданная в советское время многотомная эпопея, украшенная гравюрами мастера.

Всех он помнил — десятки друзей-казахов, тысячи встретившихся ему на журналистской дороге разных представителей этого удивительного, родного ему по духу народа… Дубравин расчувствовался, как-то душевно расплескался, глядя на полотна. Где они теперь — Нелька Шакирова, Мирхат Нигматуллин, Светка Галиева, Гуля Тонабаева? Встретится ли он с ними в том, другом, лучшем мире? Или еще в этом?

Но… Пора было идти к директору. Так что, ободренный и обрадованный тем, что музей не только работает, но и развивается, он направился к кабинету директора.

Проходя вольным шагом по залам, он неожиданно наткнулся на двух странных молодых людей, которые своим обликом ну никак не походили на ценителей прекрасного. Они скучающе стояли у входа в зал. А увидев его, принялись так внимательно разглядывать какую-то невнятную скульптуру колхозницы, что у Дубравина даже мелькнула подозрительная мысль: «И что за странные, коротко стриженные и обутые в такие грубые ботинки, молодые небритые казачата? Похожи на топтунов». Но мысль появилась и растворилась в небытии. А он вошел в приемную, где сидела дебелая, круглолицая казахская девушка-кызымка. Тут случился облом. На его вопрос о директоре она твердо заявила, что Ульжан Кенжебулатовны еще нет. Но она скоро должна прибыть.

И с любопытством оглядела его сплошь дорогой и явно сшитый на заказ синий костюм. (Дубравин, понимая, что здесь встречают по одежке, вырядился, как на королевский прием. И выглядел ну очень, очень солидным господином, с которым волей-неволей приходится быть вежливым и внимательным.)

Расчет его оправдался. Его блестящие ботинки и дорогостоящие часы «Картье», судя по всему, произвели неизгладимое впечатление. Он получил приглашение присесть. А также удостоился чашки чая. Секретарша действовала, как он понимал, на свой страх и риск, приняв его за важную особу. Он уселся в глубокое кресло. Отпил из чашки. И, наконец, огляделся.

Приемная явно была обставлена еще в советские времена. С совковой солидностью в ней располагались массивные столы, необъятный кожаный диван и кресла. А вот антураж из картин, часов, компьютера на столе и смартфона был явно от современных веяний. И особенно в картинах, светлых и напитанных яркими красками, чувствовался вкус новой хозяйки. Что ж, она и в те далекие времена была образцом светскости, элегантности и утонченности. А Амантай всегда любил общаться с такими женщинами. Так сказать, дружил. Иногда флиртовал.

Застучали в коридоре каблучки. Послышался знакомый голос. И… на пороге появилась женщина. «Какая она маленькая! Маленькая, хрупкая. Нет, еще не старушка. Но время уже поработало над ней. Раньше была белокожая, а теперь кожа потемнела», — пронеслось в голове у Дубравина. Одета Ульжан была элегантно: на руках серебряные украшения — кольца с казахским орнаментом, на шее такое же ожерелье. Все безупречно с точки зрения моды. Строго, элегантно.

Директор задала вопрос секретарю:

— Это ко мне?

И Дубравин почувствовал: маленькая-то маленькая, но властная, знающая себе цену. Он поднял лежавший рядом с ним свежий букет ароматных роз, который купил по дороге, встал во весь свой немаленький рост и протянул ей.

Она слегка смутилась, но букет взяла. С достоинством. А на лице вопрос. Видно было, что не узнала. Что ж, не впервой. Так уже было. Столько лет прошло. Все изменились.

— Я — Дубравин Саша!

Она удивленно-недоверчиво вскинула глаза, как бы еще раз осматривая его громадную фигуру, и наконец нашла что-то.

— Какими судьбами? Откуда? Почему? Заходи! — и повела рукой, показывая на дверь кабинета.

Кабинет был на удивление маленький и уютный. И тоже весь в картинах.

Пока секретарша расставляла на столе пиалы с каким-то особенно искусным казахским орнаментом и наливала чай, они обменялись несколькими репликами. И Дубравин в который раз удивился тому, насколько мы не любопытны и не памятливы. Зная, что весь его непростой и извилистый жизненный путь худо-бедно отражен в Интернете, он ожидал, что она хоть как-то осведомлена о нем. Все-таки они были когда-то дружны. Но оказалось, что знает она о нем всего ничего. А вот он подготовился к встрече. И старался нащупать те темы, которые были для нее значимы.

Конечно, сначала он, слегка распустив хвост, рассказывал ей историю своих странствий после того, как уехал или был изгнан — это уж кому как нравится — из Казахстана. Дальше, как всегда, помянули тех, кого уже нет. И Дубравин, вспомнив свою подругу Нельку Шакирову, сказал как бы между прочим:

— Ты знаешь, а мне всегда нравились казашки! Может, оттого, что моя мать тоже была маленькой, смуглой, черноволосой. Говорят, мужчины часто влюбляются в женщин, похожих на их матерей, — полушутя-полуигриво заметил он.

Она не приняла его тона. И ответила неожиданно жестко:

— Если б тебе действительно нравились наши женщины, ты бы не уехал…

Да так серьезно сказала, что Дубравин решил больше не развивать тему. Разговор потек по новому руслу. Вспомнили ас по Амантаю:

— Да, так вот получилось! — философски заметил Дубравин. — Никто не ожидал ничего подобного. Он и сам…

— Что ж не ожидал! Он же у нас был философ… Аналитик. В политике разбирался как бог, — пробормотала она, подливая ему чай в пиалу.

— Говорят, он оставил завещание, — заметил Дубравин, думая, что наступил подходящий момент для того, чтобы спросить о главном, для чего пришел.

— Завещание? — она искренне удивилась. — Скорее, это было не завещание, а напоминание…

— Да! А что ты знаешь? Ты же с ним была… — Дубравин постарался как-то однозначно определить их отношения. И не дай бог в этом определении допустить опять какую-нибудь двусмысленность и намек, — одних взглядов, я слышал?

И добавил:

— Насколько я знаю, он ведь был суфием.

— Да, с этой стороны мы были близки. И нечасто, но общались…

— А ты сама верующая? — Дубравину чрезвычайно любопытно было услышать ее ответ. — Правоверная?

— Да, я тоже в большей степени исповедую суфизм. Скорее всего…

Дубравину казалось, что он начал нащупывать в разговоре ту почву, ту тропинку, которая его куда-то приведет. Когда-то он был журналистом, и основной его задачей и умением было разговорить собеседника. Дать раскрыться. «Каждый человек — загадка. А женщина — загадка вдвойне. А эта женщина — дочь другого народа, другой мир, другой космос».

— Суфизм — это, как я понимаю, высший ислам, творческий ислам. Как у нас… исихазм. Утонченный. Ну, а ты ведь у нас человек ученый. Занимаешься проблемами евразийства… — сказал неуверенно он. И, кажется, попал в точку.

— Знаешь, Саша, жизнь показала, что, несмотря на распад Советского Союза, на то, что мы живем теперь каждый в своем государстве, у нас осталось так много общего, в культуре и в жизни, что мы волей-неволей все являемся евразийцами. Спонтанными, природными. Поэтому я в жизни стою на позициях первого евразийца князя Трубецкого. На позиции русских философов начала двадцатого века, а также разделяю взгляды такого глубокоуважаемого мною ученого, как Лев Гумилев.

Дубравин тоже знакомился с трудами этих людей и был согласен с мнением князя Н.С. Трубецкого, что все культуры равноценны и нет культур, которые были бы выше или ниже, как утверждают европейцы, пытаясь представить свою культуру, то есть романо-германскую, выше других. Проникнув в сознание европейцев, это чувство мнимого превосходства постоянно заставляет их поучать другие народы, а если поучать не получается, то силой насаждать. Конечно, Дубравин об этом знал. Но все-таки до сегодняшнего дня придерживался другой точки зрения. Россия и русские должны идти путем Европы. И, выйдя из своей имперской сущности, пройти через буржуазную революцию. А затем начать строить национальное русское государство. Он даже написал несколько статей на эту тему, в которых сожалел о том, что Россия после девяносто первого года пошла на новый имперский круг, так и не став по-настоящему национальным домом для русских. Но в последние годы, когда стало понятно, что Россия и не пошла по европейскому пути, его умеренный национализм дал, образно говоря, трещину. Сам Дубравин, как и многие русские люди вокруг него, сейчас испытывал определенное разочарование оттого, что ожидания не сбылись.

А Ульжан тем временем продолжала развивать свою мысль:

— Я написала несколько исследований на эту тему. В них доказываю, что наша казахская культура несет в себе способность к мирному сосуществованию различных этносов, социальных и религиозных групп, способность к культурному синтезу. Она вобрала в себя на базе степного знания ценности иранской, арабской, тюркской, монгольской, славянской культур. Ее принципы — глубинный интернационализм и гуманизм.

«А ведь то же самое можно сказать и о русском народе, о нашей культуре. Во многом она права. Ведь Российская империя — фактически наследница монгольской. И те двести с лишним лет, которые мы представляем как время монголо-татарского ига, тоже не были безвременьем. Страна развивалась как одна из провинций, как один из улусов. А потом пошло независимое развитие России, огромной евразийской империи, включавшей сотни народов. История повторяется. Распалась империя под названием СССР. И Казахстан, который сделал в ее составе гигантский шаг в развитии, ступил теперь на путь независимости… Как когда-то и мы. И каков будет этот путь, во многом определяют теперь сами казахи, народ, элита. В конце концов, такие люди, как Ульжан».

— Как бы ни был богат духовный мир одного народа, — продолжала свой монолог профессор, — он остается миром национальным и ограниченным. Будущее сегодня открывается только той культуре, которая, утверждая свое оригинальное видение мира, открыта опыту мировой истории и культуры. Способна понять и взаимодействовать с другими. Современная духовная культура должна развиваться как открытая динамическая система. Вот тут евразийская парадигма и становится особенно актуальной…

Продолжая внимательно слушать ее, Дубравин одновременно думал о нашей истории, о нашем русском пути: «Неужели я ошибался и ошибаюсь? И Россия должна идти своим путем! Путем евразийской державы, собирательницы народов, мотора развития этого огромного пространства под общим названием Евразия. И наша столбовая дорога вовсе не в том, чтобы копировать загнивающую Европу с ее культом прав и свобод человека, который довел ее до ювенальной юстиции, гей-парадов, миграционного кризиса и общего кризиса человеческой души! Неужели я, тридцать лет считавший, что России уготован этот европейский путь, ошибался? И теперь пришло время переосмыслить свои взгляды? Да… эта поездка, эта смерть переворачивают мою жизнь! Так, может, все это было зря: “Русский вопрос”, мои пламенные выступления, борьба с пьянством, поход во власть, попытки создать русскую партию?..»

— Евразийство как феномен духовной среды глубоко укоренено в менталитетах казахского и русского народа. Широта, открытость души, единение с природой, гармоничное отношение к миру — все эти качества близки евразийской идее… — продолжала Ульжан свою лекцию.

Дубравин в этот момент вспомнил свою встречу с известным русским евразийцем Дугиным. Он тогда не принял его точку зрения, потому что она казалась ему несвоевременной. И уже «за рюмкой чая» все-таки высказался в том духе, что каждому овощу свое время. И пока народ наш не созрел до евразийства. А созреет он только через национализм. Когда почувствует себя хозяином в собственной стране, построит национальное государство, в котором наведет порядок. «А потом можно побаловаться и евразийством!» Давно это было. Еще до Крыма, который стал рубежом в развитии России.

«И неужели наши дороги окончательно разошлись? И я был неправ в своих мечтаниях и предвидениях? Неужели наша дорога — это вовсе не дорога в Европу? А мы являемся мостом между Европой и Азией?»

* * *

Такой вот у них получался странный разговор. Она излагала ему свое видение, со своей колокольни, а он в этой время витал в эмпиреях, пытаясь что-то понять в самом себе. Погрузился в свои мысли, сомнения, размышления последних лет… И ему не хотелось так уж просто сдаваться на милость этой маленькой, модной и такой уверенной в своей правоте женщины! Не хотелось выглядеть, как поддакивающий китайский болванчик. И он, почти из вредности, спросил, сомневаясь:

— Понимаешь, евразийство — мост между Востоком и Западом. Это все слова, слова, слова. А миллионы людей живут на Земле. И даже не задаются этими вопросами. Они просто выживают. И где они могут увидеть это твое живое евразийство?

— Да оно рядом. Оно везде. Вот у меня в музее огромная коллекция картин, как мне кажется, великого евразийского художника.

— Это Сидоркина, что ли? — скептически заметил Дубравин, который считал Сидоркина своим, только своим.

Она мгновенно вспыхнула. Видно, что он задел ее тонкие душевные струны. И эмоция ее вылилась в длинную тираду:

— Посмотри! — она сняла с полки красную, как кровь, книгу.

Дубравин увидел на обложке тисненное черным название: «Путь Абая».

— Посмотри! Разве может сделать такие гравюры человек равнодушный, не любящий казахский народ? — и она наугад открыла книгу.

В лицо Дубравину глянула со страницы прекрасная, как пери, юная дочь казахского народа.

— Разве мог Мухтар Ауэзов отдать свой великий роман-эпопею иллюстрировать какому-нибудь ремесленнику? Великий писатель доверил ему свою книгу, потому что понимал, что только Сидоркин с его талантом, тактом и великой любовью к казахам может показать, как красива и своеобразна наша культура. Он научил нас самих ценить ее. Показал, как красивы наши обычаи и традиции. Он смотрел чуть со стороны свежим взглядом — с восхищением, удивлением. Смотрел взглядом гения и любящего человека, который принял культуру народа, на земле которого он живет.

* * *

«Ну, Ульжан, ай да умница!» — думал Дубравин, покидая музей.

Но не только чувство удивления, даже какого-то благоговейного восхищения уносил он из этого места. Новое, до конца им самим не осознанное ощущение, что перед ним открываются какие-то другие горизонты мироустройства. Что в душе его, в сознании началось движение, связанное с его внутренним пониманием мира и сложившегося уже порядка вещей.

Дубравин знал, что начавшаяся с этой встречи работа когда-то выльется в какую-то новую форму. И он радовался этому полученному эмоциональному и разумному толчку.

Вот тебе и торе! Вот тебе и княжна! Кем она была для него в те юные годы? Красивой девчонкой из хорошей семьи. И кто мог подумать, что вырастет из этого цветка такой сильный, красивый, а главное — глубокий и талантливый человек?! А что касается его надежды найти у нее — как у близкого по духу Амантаю человека — следы его завещания, то здесь, к сожалению, ничего не прояснилось.

Она только дала ему наводку, ответив на его вопрос просто:

— Может быть, об этом больше знает Юрка Филиппов.

— Какой Юрка?

— Который с нами учился. Они дружили с Амантаем.

— А чем он сейчас занимается? И где его найти?

— А ты что, Саша, не знаешь? Он же теперь казачий атаман! Генерал!

— Чего-чего?

— Ну, кажется, так он себя зовет…

* * *

В общем, вышел Дубравин из музея в полной задумчивости. И пошел по тихой зеленой улочке, в сторону стадиона. Отошел достаточно далеко и тут опять заметил двух идущих в некотором отдалении странных молодых людей. Вспомнились студенческие годы, когда его «пас» КГБ. Подумалось: «Странно! Что за дежавю? Может, это мне кажется? Или не только я ищу это завещание? Ладно. Поживем — увидим! Но надо быть повнимательнее».

VI

Горы, которые всегда придают городу праздничный и какой-то особый настрой, сегодня были не видны — окутаны облаками и туманами. Осенний ветер с них поднимал и швырял в лобовые стекла машины горсти сухих листьев. Бегущие по тротуарам прохожие кутались в теплые куртки и капюшоны. Деревья размахивали сухими, голыми ветками. А серебристый «лексус» легко и непринужденно скользил в потоке машин по проспекту Абая.

Каражан Султанова рулила и рассказывала ему свою историю. Дубравин же, расположившись рядом на кожаном сиденье, сравнивал эту ухоженную, очень стильно одетую женщину с абсолютно правильными чертами лица с той Каражан, которую он помнил со времен студенчества. Это были два разных человека. Та была румяная, круглолицая черноглазая девчонка с пышной копной густых иссиня-черных волос — образец пышущей здоровьем, энергией, силой казахской девушки. (Таких можно было фотографировать на советские плакаты.) Теперь рядом с ним сидела идеализированная модель азиатской женщины, как их представляют в голливудских кинофильмах. Нечто среднее между кореянкой, японкой, китаянкой, вьетнамкой, монголкой и казашкой.

Она рассказывала о себе:

— Ты знаешь, я журналистом так толком и не работала. Сразу вышла замуж. Но не ложилось мне с моим районным прокурором, как-то не захотелось. И я, как только открылись первые возможности, первые кооперативы, сразу ударилась в бизнес. Работала, зарабатывала. А так как дела у меня сложились неплохо, да еще и в туристической отрасли, то я объездила весь мир практически. И ни о чем не жалею!

— Ну, а о чем тут жалеть? — заметил Дубравин. — Каждый сейчас живет, как может.

— Ну, тогда все еще было мнение, что бизнес — дело неблагородное, второсортное.

«Ах, вот что тебя цепляет! Все однокурсницы, видимо, пытались тебя на этой почве ущемить», — подумал Дубравин, глядя на ее холеные руки с длинными ухоженными ногтями на рулевом колесе. Подумал, но не сказал ничего. Незачем.

А она продолжала:

— Но в последнее время что-то мне стало неинтересно. Я передала дела сыну. И знаешь, чем люблю сейчас заниматься? Стилем! Стала стилистом и даже издаю журнал под названием «Дорогой магазин». Так что расту, меняюсь, двигаюсь… хоть и годы мои немаленькие.

«Видимо, она так говорит, чтобы я мог отвесить комплимент. Что ж, не жалко!»

И Дубравин абсолютно искренне заметил:

— Да ты выглядишь вообще как девочка!

— Вон, кстати, на заднем сиденье лежит мой журнал. Можешь посмотреть. Я к Юрке еду, чтобы номер ему отдать. И стребовать с него оплату. А то он все тянет и тянет…

Дубравин перегнулся, нашарил на заднем сиденье толстый, увесистый, отпечатанный на мелованной финской бумаге полноразмерный гламурный журнал. Открыл. Полистал. Наткнулся на портрет. На него смотрело широкое скуластое лицо. И взгляд — все тот же хитроватый взгляд узких щелочек глаз. Поджатые узкие губы. Для съемок Юрка Филиппов оделся в белый элегантный свитер. На руке красовались золотые часы и огромный золотой перстень. И золотая ручка в коротких толстых пальцах. Во всем облике сила, сила и еще раз сила.

«Господи, когда же это было?» — думал Дубравин, вспоминая, как почти сорок лет назад он еще студентом пришел работать в автомобильный журнал и там обнаружил своего однокурсника Юрку Филиппова, который обретался некоторое время вместе с ним. Вспомнилось, как Филиппов проверял его на силу и как-то допек. Они принялись бороться в пустом кабинете редакции. И, несомненно, могучий, чем-то похожий на Кинг-Конга Филиппов, не сумев одолеть Дубравина в борьбе, кинулся душить его.

«Это характер, — думал Александр. — Такой человек, как Филиппов, способен на все ради достижения своей цели».

О чем же он мечтал тогда? О том, что скоро перейдет в ГАИ и денег у него будет немерено. То есть еще в те годы, в молодости, он мечтал о погонах и власти. Власти, которая может стать источником денег. Но старая система рухнула, и он нашел себя в новой. Совместил общественную деятельность и бизнес. И, похоже, очень удачно совместил. Нащупал доходную жилу — Семиреченское казачество. Стал создавать казачьи ЧОПы. Они ведь, казачки, любят что-нибудь охранять. И Юрец взял под крышу самый большой рынок в Петропавловске. М-да, интересная история.

«Ну-ка, что тут еще понаписано?»

А понаписано было еще много чего интересного. В первую очередь Дубравин обратил внимание на фотографии. Все они были парадные. Вот Филиппов в генеральском казачьем мундире, увешанный крестами и знаками, здоровается за ручку с главой Казахстана. Вот он стоит позади Патриарха Московского и всея Руси. Вот во главе парадного строя казаков. А вот… ручкается с Амантаем Турекуловым. Увидев это, Дубравин взволновался: «Е-мое!» В нем вспыхнула надежда. Здесь могут найтись следы завещания Амантая.

«Как странно! — думал он. — Что могло их связывать? Амантай — чиновник высшего ранга. Такой утонченный, в чем-то эстет, любящий красоту, искусство. И Филиппов — казачий генерал. Человек, несомненно, с тяжелым характером, с огромным самомнением. Ну да ладно, посмотрим!»

И Дубравин принялся внимательно читать. Из текста он немедленно узнал, что «сегодня казака и казаха отличает только одна буква».

По сторонам улицы потянулись одноэтажные дома казачьей слободы. Те места, с которых, собственно, и начинался в девятнадцатом веке город Верный. Не город даже, а станица. А точнее, и не станица вовсе, а крепость. Форпост Российской империи. И сразу у Дубравина возникло ощущение, что оказался он где-нибудь на Кубани или Дону.

Видно, что и здесь все закладывалось строго по плану. Расчерченные квадраты улиц, заборы с воротами вдоль дороги, плодовые деревья. Они пересекли пару прямоугольных перекрестков, повернули направо, и впереди показалась добротная металлическая крыша над стоящим на углу построенным из отесанных прямоугольных коричневых бревен зданием. Это был казачий культурный центр, расположенный в том же месте, где когда-то размещалась старая казачья управа.

Въехать во двор не давали массивные кованые ворота. «Лексус» остановился перед ними и требовательно посигналил. С той стороны ограды показалась бородатая фигура в камуфляже и военной фуражке с красным околышем. Каражан на пальцах показала, что ей надо заехать во двор. Казак начал медленно возиться с замком и наконец распахнул обе половинки.

Они въехали на широкий задний двор, в глубине которого видны были деревянные ворота хозяйственных построек, а на аккуратно размеченном асфальте стояло несколько разномастных машин. И первым в ряду — огромный черный «Лендкрузер-200».

С заднего крыльца навстречу им спустился круглолицый пожилой мужик. Верх — пиджачный, а низ — казачий (штаны с лампасами). Дубравин вглядывался в чем-то знакомое, оплывшее лицо, и наконец в памяти всплыло: да это же Мишка Куделев!

«Боже ж ты мой! — думал он. — Десятилетия прошли с тех пор, как мы работали в автомобильном журнале. И на тебе, на склоне лет!..»

Он не успел додумать, что на склоне лет и надо ли ему радоваться или печалиться этой встрече. Его рука уже оказалась между двух холодных ладоней Куделева.

«Однако ж как потрепала его новая жизнь! Какой он был лощеный во времена советские. Каким убежденным секретарем нашей парторганизации был! А потом — помощником министра! И теперь… Казачий адъютант. И у кого? У Филиппова!»

И Дубравин приобнялся с хлопотливым Куделевым. А тот уже пригласил их в культурный центр и через пару коридоров, через маленькую приемную проводил в кабинет хозяина.

Сам хозяин, как и на портрете в журнале, встретил их при полном параде. В белом свитере и в форменных казачьих генеральских брюках с красными лампасами. Он сидел за добротным столом с золотой ручкой в правой руке, при золотых часах и золотом браслете на левой. Рядом на столе лежал инкрустированный золотом смартфон.

А лицом Юрка почти не изменился, только округлилось оно: тяжелые надбровные дуги, узкие голубовато-выцветшие глазки под ними, реденький пушок белобрысых волос на голове. И такие же жидкие, белесые небольшие усы. Одним словом, не красавец. Но вся фигура — подтянутая, жилистая, без лишнего жира, словом, мышцы, натянутые на ширококостный скелет.

«Время его не берет», — думал Александр, пока Филиппов, встав из-за стола, делал несколько шагов им навстречу. Рукопожатие его было крепкое, даже избыточное, словно испытывающее, старающееся причинить боль, так что Дубравину пришлось тоже напрягать ладонь.

— Сколько лет, сколько зим! — заговорил Филиппов. — Вот так вот мы живем! В казачестве!

Присели. Каражан притихла, а между мужиками пошел обычный разговор: где был? чем жил? чем занимаешься сейчас? Хотя по тому, что Юрка не вслушивался, Дубравину стало понятно: «Справки навел. В Интернет заглянул. Так что все чин чинарем. Всяк сверчок знай свой шесток. Интересно, если бы я не был крутым издателем, так сказать, владельцем газет, заводов, пароходов, стал бы он со мной встречаться и рассыпаться в любезностях? Вряд ли! Хотя кто знает… К старости все мы становимся сентиментальнее».

— Так ты, значит, в казаки записался? Да как это получилось? — искренне удивился Дубравин.

Юрка потянулся за столом, разминая могучие плечи:

— Когда в девяностом стало уже понятно, что эта власть долго не продержится, матушка рассказала мне, что я внук большого сибирского казачьего атамана, расстрелянного большевиками в двадцатом году. Я-то этого не знал. Почему не знал? Да потому, что боялась она за меня и не говорила. Зачем бередить душу? Да если еще где-нибудь всплывет, то и карьеру не сделаешь. Так вот и молчали всю жизнь. И там, в Сибири, молчали. И здесь, в Алма-Ате, тоже. Я, когда всю историю рода узнал, сначала просто удивился. А потом стал думать обо всем этом. Начал к казакам прибиваться поближе, знакомиться. Так вот получилось. Ну а потом уже записался в казачью организацию. И продвинулся. Вырос до генерала…

Дубравин (по матери тоже из казаков) был знаком с этой темой. Но не пошла она у него. Потому что оторвался от корней. В те годы, когда движение только зачиналось, он уже был в Москве. Строил холдинг, делал федеральную газету. И ему было недосуг. С российскими казаками он познакомился, перебравшись в Черноземье. Но в это время его захватил «русский вопрос», и казачьи дела, проблемы и достижения казались ему не слишком важными на фоне тех задач, которые стояли перед всем народом. А просто числиться и вместе со всеми горланить по каждому поводу «Любо!» он не захотел. Но к казачеству относился любовно и считал казаков субэтносом русского народа, в котором воплотились его лучшие черты: инициативность, способность к самоорганизации, взаимовыручка. Вообще в казаках чувствовал живую кровь.

Но, как говорится, не случилось!

Так что Филиппов его приятно удивил.

Однако разговор у них получился интересный, но несколько странный. Юрка по ходу дела заявил, что казаки — это вообще отдельный народ. Дубравин знал, что есть такая точка зрения. И слышал он ее от старого своего дружка подполковника Казакова, ныне иеромонаха Анатолия. Но, заявляя так, Филиппов тут же обмолвился, что в их казачью организацию принимают и казахов, и это как-то не вязалось с идеей «отдельной нации».

Дубравину непонятно было, как нынешняя позиция вяжется с бурной юностью Филиппова. Тогда он, мягко говоря, не слишком любил своих нынешних товарищей. И Дубравин прекрасно помнил Юркины рассказы о побоищах, в которых он участвовал в казачьей станице. А тут вдруг — «отличие в одной букве».

«Хотя черт его знает! Ведь дружил же он с Амантаем. А когда Амантай погиб, тоже был на похоронах, примчался на поминки из какой-то заграницы. В общем, загадка! Может, придуривается? Лицемерит?» — думал Дубравин.

* * *

Ну, а пока, как говорится, пожалуйте бриться. Мишка Куделев повел их по музею. А тут было все — рассказ о быте казаков от времен Адамовых: вот лодка-долбленка, с которой уральские казаки ловили рыбу на пропитание; вот сеялка… Косы, грабли, вилы, серпы — все в наличии. Тут же оказались и музыкальные инструменты. Кобыз и домбра рядом с балалайкой.

Что ж, Дубравину тут было знакомо многое. На такой же прялке его матушка шерсть пряла. А вот деревянная маслобойка. Крутишь ее ручку, пахтаешь — и на выходе получаешь желтый, пахучий ком настоящего масла, которое потом тает во рту или шкварчит на чугунной сковороде с яичницей.

Где то время золотое, неизменное? Где те продукты настоящие? Нет их теперь! Даже в специальных магазинах не купишь.

Дальше были выставлены казачьи мундиры. Черно-белые фотографии, на которых казаки в полушубках и папахах. Дубравин долго вглядывался в их лица. Обычные русские лица. Такие же, как у его отца и матери. Ну и, конечно, политическая часть. На почетном месте — копия директивы Оргбюро ЦК РКП(б) о беспощадной борьбе с казачеством, участвовавшим в антисоветских выступлениях. А в директиве этой что ни слово, то кровь. И призывы к поголовному истреблению. И, читая эти строки, Дубравин чувствовал, как начинает и в нем играть, хотя и подзабытый, бунтарский казачий дух. И сразу вспомнился дед Трофим, которого большевики арестовали во время коллективизации, да так и сгинул он в застенках.

«Ну, уж точно ничто не проходит бесследно. Вот и Юрка, видно, когда узнал, что он внук расстрелянного красными казачьего атамана, тоже, что называется, закусил удила. Что ж, память — великая сила! И кровь — тоже великая сила! Но опять же — как причудливо все здесь переплелось. Ниточка-то все тянется из прошлого в нынешнюю жизнь».

Дубравин остановился у портрета, где Филиппов, захватив руку «ноль первого» и чуть лукаво склонив голову, льстиво заглядывает в глаза Отца народа. А на лице у того отображается сложная гамма чувств — от удивления, что к нему так вот накрепко прилепились, до понимания, что так просто от этого засланного в Казахстан казачьего генерала не отделаешься.

В общем, сплошная идиллия.

* * *

Они немного посидели перед обедом. Во дворе раздался шум двигателя въезжающего автомобиля, и через несколько минут в зал вошла дебелая женщина-казашка. Филиппов поднялся из-за стола ей навстречу. Приобнял по-хозяйски и подвел к гостю:

— Моя жена. Моя байбише!

Женщина улыбнулась. И сразу Дубравин почувствовал в этой улыбке тепло и сердечность. Его обдало чем-то домашним и уютным. В эту минуту он и понял, что на самом деле повернуло ярого русско-казачьего националиста Юрку Филиппова к евразийству. Эта, несомненно, прекрасная дочь казахского народа.

— Гульнара! Гульнара Филиппова.

«Вот оно как все повернулось! — подумал Дубравин. — Воистину говорят: неисповедимы пути Господни. Кто бы мог тогда, в молодости, такое подумать! Сколько же Юрка тогда девок переводил к себе на квартиру. И как он с ними расставался! Они вечно жаловались на его хамство и грубость. И вот где ты споткнулся, голубчик! И теперь у тебя двое сыновей. Что ж, не зря говорят: лепя, лепя, да и облепишься! Но зато уж его точно не мучают сомнения, как меня. Он точно реализовался. Исполнил все свои мечты! Или нет? Интересно!»

* * *

А новое действо под названием «казачье гостеприимство» продолжалось. Дубравина пригласили на какое-то важное застолье. И они перебрались на другой этаж управы или культурного центра, где располагался большой зал ресторана «Атаман». В зале рядами стояли стулья с белой с золотом обивкой. Столы под скатертями. Позолоченные приборы. Следом подтягивались все новые и новые люди в разномастных казачьих мундирах. А на стенах — портреты: чубатые головы, усы и усищи. В глазах у Дубравина рябило от лампасов, серебряных погон, шевронов и крестов.

«Уж не ряженые ли они тут все?» — думал он, разглядывая невиданную форму.

Филиппов с женою устроились во главе стола. Остальной народ чинно расселся кто как. Рядом с Дубравиным пристроился Миша Куделев. Каражан тоже была здесь, ждала момента, чтобы поговорить с Филипповым с глазу на глаз.

Важный пузатый батюшка в рясе и с большим крестом быстро и громко прочитал молитву. Застолье началось.

Подали уху с дымком в походном солдатском котелке. Потом — белорыбицу с икоркой, хлеб особенный — такой пекли на казачьих подворьях в старину.

У Дубравина начала кружиться голова от бесчисленных тостов: за президента, за атамана, за Казахстан. И дружных выкриков казачьих атаманов: «Любо! Любо!» В общем, шум, гам, треск. И высокопарные слова в стиле: «Казаки посвящают душу — Богу! Жизнь — Родине! Честь — никому!»

Дубравин «споткнулся» только в момент, когда хозяин поднял тост: «За мировое казачество!» Спросил сидящего рядом Куделева:

— А что, есть и такое?

— А ты не знаешь, что Юрий Захарович — всемирный атаман казаков?

— Чего?!

И Куделев, обнаружив такие девственные уши, вылил на Дубравина всю правду-матку:

— Он создал Всемирный союз казачьих атаманов!

— Какой-какой союз? — дважды переспросил Шурка.

— Всемирный.

— И кто в него входит? К примеру?

— Немцы, испанцы, уругвайцы, американцы!

— Какие же у немцев казаки? Это какой-то абсурд!

— Да те, что шли вместе с генералом фон Паннвицем во Второй мировой.

Тут-то Дубравин сообразил, что к чему. А история эта была грустная и поучительная одновременно. Дело в том, что, когда немцы во время летнего наступления на юге России заняли казачьи области — Краснодарский край, Ростовскую область, Ставрополье, они резко изменили свою политику. Понимая, что казачество — особая часть русского народа, сильно пострадавшая от большевиков в годы Гражданской войны и расказачивания, они не стали лютовать, как на Украине, в Белоруссии и Центральной России. А принялись заигрывать с казачеством, стремясь сделать казаков союзниками Германии. И эта политика им удалась. Часть казаков пошла на сотрудничество. Из коллаборационистов немцы создали целую армию, которая при немецком отступлении ушла вместе с ними. Во главе этого казачьего войска Гитлер поставил своего человека — генерала фон Паннвица. Вот об этом сейчас и вспомнили.

Кстати говоря, с отголосками этой истории Дубравин однажды столкнулся. Он как-то искал в Германии компаньонов для строительства типографии, и однажды у него в гостях оказался интересный молодой немец. Тот и рассказал ему, что страстно увлечен историей казачества. И считает себя казаком.

Между тем, судя по всему, это большое застолье было посвящено какому-то важному событию в жизни общины. Дубравин прислушался к речам собравшихся и понял, что речь идет о некоем примирении отколовшихся казаков со своим атаманом. Понял он это по тому, что во всех витиеватых тостах то и дело слышались отголоски старых раздоров. Вот поднялся очередной атаман, и опять о своем: «Кто старое помянет — тому глаз вон!» На это сосед Дубравина Куделев резонно заметил шепотком: «А кто забудет — тому оба долой!»

Улучив момент, Александр направился подышать воздухом. За ним увязался и Михаил. И уже через пяток минут после совместных воспоминаний Куделев начал жаловаться ему на жизнь и на своего атамана, которому только что пел дифирамбы.

— Характер у него тяжелый! Я много лет работаю в казачьей газете. А недавно за то, что я не туда поставил его портрет, он меня обругал такими словами, что при святых образах даже повторять страшно.

Но странное дело: даже в жалобах Куделева Дубравин чувствовал не столько осуждение, сколько какую-то холопскую, что ли, гордость за своего нового хозяина.

— Странные у вас мундиры! — заметил Дубравин. — И погоны тоже! Таких в Сибирском казачьем войске никогда не было!

— Юрий Захарович сам придумал! — гордо заявил Михаил. — Он у нас любит все необычное.

Постояли. В это время на свежий воздух к ним под ноги вывалился пьяненький седоусый атаман. Дубравин опытным взглядом оценил его вовсе не парадный вид и понял, что этот — из тех, кто пришел мириться. Увидев свежее лицо — Дубравина, атаман, видимо, посчитал его своим. Поэтому хрипло и пьяно пробормотал:

— Любо, любо! Им все любо, этим баранам, которых он ведет на бойню!

Дубравину тут же стало любопытно: что это за альтернативная точка зрения на деятельность Филиппова? И он, подзадоривая атамана, спросил:

— А что не так? Вроде все в ажуре. Казачьи ряды растут. Народ курс поддерживает…

— Все не так, — с полуоборота завелся старый казак.

— Что же «все»?

Казак пьяно развел руками в стороны и, кобенясь, сказал:

— Атаман! Генерал! Фу-ты ну-ты, генерал… Не буду я с ним. Зачем связался с американцами? Они наши исконные враги. В ООН поехал. Россию поносить. Требует себе в России вотчину — Сахалин, вишь, подай ему! И пять миллиардов долларов компенсации! А мы, казаки Семиречья, не хотим в какую-то вотчину — наоборот, хотим вернуться в Россию. Раз нас царь сюда прислал, пусть новый царь нас выведет отсюда. А он что удумал — себе государство создать! Оттяпать у России кусок. Да хто ж ему дасть? В ООН выступает. Связался с этим американским «казаком» Цапенко. Американский флаг повесил над управой. И-и-их! Атаман кислых щей! Он больше по торговому делу атаман. И казаков всех разобидел…

— Правда, что ли? — подзадоривал разошедшегося казачка Дубравин.

— Ты! Ты кончай здесь при госте свое грязное белье полоскать. Иди допивай, — набычился Куделев, пытаясь угомонить оппозиционного атамана. — Не слушай его! Нажрался вот и несет бог знает что.

— Хто? Я? — казачий полковник, вместо того чтобы замолкнуть, продолжил обвинять Филиппова. — Российское посольство подарило нам, казакам, здание в Алма-Ате. А он что с ним сделал?

— Что?

— Он его приватизировал и продал за несколько миллионов долларов. Когда ему начали ставить в вину… он так ударил нашего прежнего атамана в грудь кулаком, что тот попал в больницу. И через два дня скончался. Убил, можно сказать, человека. И выкрутился. Я ему тогда тоже прямо сказал: «Не любо ты поступаешь…» Он меня такими словами оскорблял, что повторить язык не повернется…

— Александр Алексеевич, пошли в зал! Ты его не слушай! — как-то не очень уверенно говорил Дубравину Мишка Куделев. — С ними вечно так. Без конца казачки грызутся. У нас тут три организации… разных. И все не в ладу друг с другом! — как бы извиняясь за непорядок, проговорил он.

— А с Россией как? — торопился излить все накипевшее уже остывающий атаман. — В четырнадцатом году выступал в Москве и говорил: «Крым наш». А теперь с американцами связался. И… его объявили в Россию невъездным. Не пускают его туда…

«Да, что ж пускать, если он России такие претензии предъявляет! Ну и Юрка, ну и сукин сын! Это ж надо: объявил себя атаманом всего земного шара! Требует с России выкуп в пять миллиардов долларов и остров Сахалин в придачу… Чтоб, значит, собственное государство иметь. Это ж надо! Чего тут больше — ума или дурости? Но это по-казачьи… Ну точь-в-точь — “Запорожцы пишут письмо турецкому султану”».

И хотя Дубравин про себя несколько раз повторил, что в каждой избушке свои погремушки, его все-таки — как русского и гражданина своей страны — задели эти новые открытия.

А старый казак продолжал еще бурчать:

— Связался с немцами. Они тоже создали там казачье общество. Потомки Паннвица, которого повесили наши после войны. Притерся к Хозяину. На каждом шагу талдычит, что он наш верховный атаман. А нас тут жмут так, что сок течет. Не казак он вовсе! Торговая он! И нас продал казахам ни за грош…

* * *

Обогащенный такими знаниями, Дубравин вернулся в зал ресторана, а там было уже почти пусто. Сидели несколько выпивох, которые добирали до нормы. А казачьи атаманы и делегации «примиренцев» уже ушли.

«Видно, не так уж прочно это примирение, — думал Александр. — Если народ даже на банкете в честь него не задерживается. Подписали бумаги, выпили по-официальному, так сказать, отметили и свалили. Но где ж тогда сам атаман? А главное — где Каражан?»

И он вместе с Куделевым отправился на поиски.

Через несколько минут выяснилось, что «пан атаман Юриан Сахалинский» отбыли со свитою в неизвестном направлении.

«Это на него похоже! Никаких особых угрызений. Что хочу, то и ворочу! Хоть бы сказал. А то пригласил…»

Дубравин чувствовал неприятный осадок от всего увиденного и услышанного. И потому тоже поторопился покинуть это место, где прямо-таки веяло полным пренебрежением к правилам простой вежливости. Машину Каражан он обнаружил за воротами казачьего центра. «Лексус» сиротливо стоял на обочине. И когда он приоткрыл дверцу, то обнаружил, что его хозяйка сидит за рулем вся в слезах — видимо, не в силах тронуться, чтобы ехать дальше.

Увидев его в окне, Каражан попыталась справиться с собой, но получилось это у нее плохо. В общем, минут через пять утешений и расспросов Дубравин наконец выяснил, что произошло.

А произошло вот что. Закончив посиделки в ресторане, Филиппов перебрался обратно к себе в просторный кабинет. Тут Каражан наконец-таки добралась до него. И предъявила счет за публикацию в глянцевом журнале. А дальше пошла какая-то хрень. Филиппов, вместо того чтобы сказать спасибо и отдать деньги, попросил секретаря пригласить к себе своих заместителей и помощников. Пришли трое. И тут он, хоть стой, хоть падай, заявил при них:

— Когда-то в студенческой молодости эта женщина отказала мне во взаимности! А я человек злопамятный. И поэтому сейчас не буду платить за публикацию. Не стоит она того. Вот тебе вместо трех тысяч даю триста долларов. И ступай себе!

Сама не своя, она выскочила из кабинета. Запрыгнула в машину. Выехала за ворота. И тут ее накрыло… Такая вот история.

— Да он просто хам! Каким он был, таким он и остался! — подвел итог этой поездки и встречи Дубравин.

Ехали обратно молча. Дубравин все пытался понять роль казачьего объединения в жизни русских в новой стране. Долго думал. А потом, когда вспомнил слова старого казака о козле-провокаторе, его осенило: «Просто отвлекает внимание русскоязычных от насущных проблем, от их незавидного положения в государстве. Своим эпатажем, требованиями к России раскалывает русский мир Казахстана. Поп Талон он, вот кто!» И Дубравин даже не обеспокоился тем, что не спросил Филиппова об Амантае. Он был твердо уверен, что тут завещания точно нет.

VII

Он лежал прямо в одежде на белой гостиничной кровати, смотрел по телевизору глупейший клип на казахском языке и думал: «Чего и следовало ожидать. В сухом остатке — тупиковая ситуация. Амантая нет. Завещание где-то есть, и кроме меня его ищут люди из спецслужб. Все. А время-то торопится. Пора собираться на выход. Да-с!»

В дверь постучали. Это был запыхавшийся от быстрого шага Сашка Майснер. С порога налил большой стакан воды из графина, выпил и наконец хрипло произнес:

— Тут мне позвонил один чел из тех, что не жалуют нашего «ноль первого». Он работает в местной «конторе глубокого бурения». Ему верить можно. Он не раз сливал для нашей газеты важную инфу. Так он вот что рассказывает…

Сашка присел в кресло напротив кровати. Отдышался. Смахнул выступивший пот со лба. И продолжил:

— Они думают, что ты нашел бумаги Амантая. И хотят их изъять…

— Да ничего я не нашел! — возразил Дубравин, приподнимаясь с лежанки и усаживаясь.

— Но они этого не знают. Поэтому хотят тебя перед рейсом на таможне… остановить. И прошмонать самого… и вещи.

— Тьфу ты, японский бог! Этого только не хватало!

— Они имеют право на досмотр! К чему-нибудь прицепятся, заведут в свою комнатушку, разденут и обыщут.

— Ну и хрен с ними! Все равно ничего нет! — храбро заметил Дубравин, хотя от такой перспективы ему стало не по себе.

— Ну, пока суд да дело, ты можешь и на рейс не сесть. Вообще это чревато. Начнут допрашивать, что да как. Тебе это надо?

— Не надо! — вздохнул Александр. — А что делать?

— Есть один вариант!

— Поездом уехать? Так это три дня.

— Нет, сесть на самолет без таможни.

— Это как? Разве так бывает?

— У нас все бывает! Я как-то возил сына и племянника на Иссык-Куль вообще без документов. Связи решают все. Попробуем проделать фокус и с тобою.

— Кто же на такое решится? И сколько надо заплатить за этот подвиг?

— Ничего платить не надо! Помнишь Толю — фотографа, что у нас работал в журнале?

— Конечно. Чего ж не помнить. Замечательный был человек. И погиб на съемках. Нелепо все произошло…

— Мы тогда его вдове помогали. У него было трое ребятишек. Она получила квартиру, льготы. И я с ними связи не терял. Теперь дети выросли, и младший служит в погранвойсках. Работает в аэропорту начальником смены. Майор. Он мне помогал. И тебе поможет. Согласен?

— А что мне остается? Поднять руки и, сняв штаны, идти сдаваться на милость местных таможенников?

* * *

Последний день прошел в перезвонах, тревожном ожидании. И душевном раздрае. К алма-атинскому аэропорту они подъехали тютелька в тютельку к назначенному времени. Из машины не выходили, пока не подошел молодой, подтянутый офицер в щеголеватом мундире и огромной фуражке с эмблемой на кокарде.

Подсел к ним. Поздоровался. Дубравин с интересом смотрел в его молодое, гладко выбритое славянское лицо, ища сходство с отцом, которого он помнил отчетливо и ясно. Они поговорили. Офицер ушел.

А через десять минут, попрощавшись с Олегом, Дубравин с Майснером вышли на площадку перед зданием аэропорта и двинулись к служебному входу. Обнялись на дорожку, хлопнули по плечам. И дальше Дубравин по длинному коридору двинулся вперед. Анатолий — так звали офицера, видимо, в честь отца — ждал его в небольшом холле, где стояли столик и пара кресел. Он посадил Дубравина. Взял его документы — паспорт и билет. Велел ждать.

— Я пойду сам зарегистрирую вас на рейс! А потом вернусь.

Потянулись минуты. Мимо холла пару раз проходили по делам пограничники. Но никто не обращал внимания на сидящего с безмятежным видом в кресле большого высоколобого мужчину в дорогой куртке.

«Видимо, здесь не принято проявлять излишнее любопытство!» — думал Дубравин, листая страницы какого-то ведомственного издания.

Наконец майор вернулся. Извинился, что долго:

— Народу на рейс много. Я вам взял место у прохода. Двенадцатый ряд. Ну что, пойдемте?

И они по длинным коридорам и переходам двинулись вперед — как говорится в романах, навстречу судьбе. Судьба в виде симпатичной восточной девушки-пограничницы широко улыбнулась обоим. Печать шлепнула по бланку посадочного талона. И таким образом Дубравин, миновав таможенный пост, оказался сразу перед «баней». Так он шутя называл блок досмотра. Он взял «тазик». Снял с себя ремень, часы. Бросил в лоток и кошелек.

Прошел через рамку. Зараза загудела. Охранница у рамки взволновалась и попросила его пройти еще раз. «Ну, кажется, все, попал», — лихорадочно думал Александр, глядя на нацелившуюся на его вещи тетеньку у экрана аппарата.

Прошел еще раз. Опять загудело.

«Сейчас пригласят на досмотр! — мелькнуло в голове. — Не прокатило».

И тут охранница произнесла устало-буднично:

— Снимите обувь: это скорее всего стальные супинаторы.

Он так и сделал. «Стальные» ботинки поплыли на ленте. А сам он прямо в одних носках прошел через рамку — на этот раз удачно.

«Зря нервничал!» — решил он, обуваясь и бросив прощальный взгляд на майора, который в эти минуты стоял, как говорится, по ту сторону барьера и о чем-то весело разговаривал с девахой, ставившей штампы о пройденном досмотре. Дальше было проще. Майор провел его через полный зал ожидания. Приложил электронную карточку к дверному замку. И они, преодолев и это препятствие, прошли сначала по лестнице, а потом по «рукаву» прямо к самолету. Двери «летака» были открыты в ожидании пассажиров. В них наготове стояли две красавицы казашки — стюардессы. Сбоку от дверей — пограничник в зеленом жилете и со служебным айфоном. Он отдал честь майору. Тот ответил. И стал прощаться с Дубравиным. Рука в руке. Осталось только тепло ладоней.

Дубравин прошел в пустой салон и, медленно разложив свои вещи на полке, сел в кресло. Ровно через минуту в салоне появились люди — началась посадка. Но облегченно вздохнул он только тогда, когда «Боинг-737» начал взлет.

«Ну вот, не все подвластно здесь одному человеку! Всегда есть к кому обратиться!»

И Дубравин, представив себе физиономии псевдотаможенников, которые так и не дождались «клиента», криво усмехнулся.

VIII

Ускользнув из-под «объятий» казахстанских гэбистов, Дубравин благополучно добрался домой. А здесь ждал его сюрприз.

— Тут несколько раз тебе звонил отец Анатолий. Спрашивал. Говорит, что не может дозвониться! — сообщила новости Людмила.

— А где он был, когда его искали? — задал встречный вопрос жене Шурка. — Я ему звонил, когда Амантай умер. Тоже не мог дозвониться.

— Он говорит, что был в затворе. Выполнял послушание в дальнем скиту. А сейчас вот переживает, что не проводил друга в последний путь. Просил перезвонить.

— Перезвоню, когда приду в себя! — коротко заметил Дубравин и отправился в баню, которую к его приезду уже истопил Вася.

Баня у Дубравина топилась, как в старину, дровами. Пламя нагревало докрасна раскаленные камни. И горячий воздух попадал в обшитую липовыми досками парную. Дубравину не раз предлагали осовременить процесс. Поставить электрический тэн, металлическую бочку. И таким образом экономить время на нагрев и деньги на дровах. Но он понимал, что настоящей может быть только баня на дровах и с камнями. Все остальное — чистая профанация.

В гостевом доме, где как раз и размещалась баня с небольшим бассейном, он разделся донага и сразу направился в парную. И действительно сейчас, что называется, почувствовал разницу. Залег в парной на липовый полок. И отдался неге.

Тело расслаблялось. А вот мысли… Мысли об Амантае не уходили. Не покидали его. «Где он теперь? Не может же так быть, чтобы ничего не осталось? Имам говорит, что душа его должна пройти по тончайшему лезвию над адским огнем, чтобы оказаться в раю. А может, это вовсе и не так? Может, там нет ничего? Пустота? Одна пустота…»

Поток его мыслей прервал едва слышимый здесь телефонный звонок.

Сползая с полки, Дубравин пару раз чертыхнулся: «Ах, черт! Кто это? И здесь нет покоя!»

Это дозвонился подполковник Анатолий Казаков — это по-старому. Или иеромонах Анатолий — по-новому.

— Я уже все знаю! — загудело в трубке. — И ты, наверное, знаешь, что я уходил в затвор…

— Ну, жена уже сказала! — ответил Дубравин и принялся подробно-обстоятельно докладывать старому другу горестную историю гибели и похорон Амантая Турекулова.

Когда вопросы иссякли, а сам Шурка, можно сказать, выговорился, разговор перешел в несколько в иное русло:

— Слушай, Толян, — спросил Дубравин. — Меня все время мучает после поминок один вопрос… Как бы его сформулировать? Попробую так. Вот что осталось от него? Ведь не может же так быть? Жил человек. Жил. Работал. Любил. Страдал. А потом — оп. И все! Есть же душа. Ты — человек верующий. Я — верующий. Однако вот столкнулся с этим. И мучаюсь вопросом. Что — все?

— Ой, Шурик. Да не слушай ты никого. Душа живет вечно. И после смерти. И помнит все, что было в жизни. Первые дни она вместе с ангелами, которые ее сопровождают, посещает дорогие для нее местности. Ходит у дома. Будто ищет себе успокоения. Пристанища. А потом взлетает в небеса. И преодолевает небесных духов и стражников. А таких там двадцать. Ну, это как двадцать таможенников! — видимо, вспомнив рассказ Александра о казахстанской таможне, Анатолий пустился объяснять церковное понятие мытарств души в доступных мирянину терминах.

— Так вот, преодолев эти мытарства, а на каждой небесной таможне его пытают насчет разных грехов, как то: ложь, осуждение, лихоимство, гордость, гнев, ярость, блуд, прелюбодеяние…

— Боюсь, что при последнем испытании ему достанется сполна, — заметил Дубравин. А потом вспомнил имама мечети. И его рай с гуриями и молодыми женами: у них-то все по-другому — это в заслугу ставится.

— Ну, что заслужил, то и получит, — продолжал Анатолий. — Так вот, преодолев все эти заслоны, душа предстанет перед Богом. Ей покажут райские обители и адские бездны…

— А если не преодолеет мытарств, то что? — забеспокоился Дубравин.

— То сразу в ад. Но ты не переживай. Амантай — он все преодолеет. И, судя по всему, на сороковой день ему назначат место, где он должен пребывать до воскресения из мертвых. А когда придет конец времен и наступит время Страшного суда, он, как и миллиарды других, воскреснет из мертвых в красоте и славе.

— Ты меня не пугай! — заволновался впечатленный Дубравин. — За одну маленькую греховную жизнь мучиться вечно! Как-то это несправедливо.

— Не переживай! Бог милостив. Я думаю, он всех простит. И его. И нас. А потом никто не знает, какие у него критерии отбора. Может, мы все праведники. И сразу попадем в рай.

— Сомнительно! — помолчав с минуту, сказал Дубравин. — Так, наверное, не бывает, чтобы человек был сразу и святым, и грешником.

— На все Его воля! — рассудительно заметил по этому поводу Казаков. — Наше дело — покоряться. И молиться. Я за Амантая буду молиться. Хоть он и мусульманин. А все же родной человек.

— Это хорошо! — заметил Дубравин. И решил еще поделиться с другом:

— Слушай, такая странная история. Он просил меня найти и опубликовать его завещание. Но я пока ничего не обнаружил. Может, ты чего слышал? Вы же общались?

— Общались мы последние годы только по телефону. А этому средству связи доверить ничего нельзя. Так что я не знаю. Но исполнить последнюю волю человека — святое дело! Думаю, оно найдется. Чудным образом. И совсем не там, где ты его ищешь…

— Слушай, Толян, я вот, когда Амантай ушел, понял, что он не реализовал свои силы до конца. И меня мучает вопрос: а я вот, как по-твоему, реализовал все?

— Ты-то? С лихвой! — беззаботно ответил Казаков.

— А я все сомневаюсь, — пробормотал Шурка.

IX

«Это, конечно, прикольно, — думал Дубравин, — назначить встречу во франкфуртском хабе». А если перевести на простой русский язык — в зоне, где происходит транзит, то есть пересадка людей с одного рейса на другой. Это чертовски остроумно, а главное — удобно! Чем удобно? Ты прилетел. Высадился на немецкой земле. Но границу не пересекаешь. Формальностей избегаешь. В город не едешь. Здесь, в этой зоне аэропорта, есть все необходимое, чтобы посидеть, поговорить. Вон сколько разных кафе, ресторанчиков, залов, где можно скоротать время. А потом встреча закончилась — садись на нужный тебе рейс и лети себе обратно. И опять же не надо проходить ни таможню, ни погранцов».

Скоро Базаралы подлетит из Лондона! Да вот уже на табло светится его рейс. Дубравин набрал номер Карабаева, но тот ответил механическим голосом: «Абонент вне зоны доступа».

«Бум ждать», — решил Александр. И снова, помешивая густой горячий чай в белой фарфоровой чашке, принялся смотреть вокруг.

Жизнь в аэропорту кипела. То и дело объявлялись очередные рейсы, и разномастная публика, присевшая на время в этом аэропортовском ресторанчике, поднималась с насиженных мест и устремлялась к выходу. На посадку. Вот «почикиляла» на свой рейс в Иерусалим группа ортодоксальных евреев в черных шляпах и с длинными пейсами. Через пару минут с приколами и шуточками-прибауточками снялась кучка разноцветных молодых балбесов с рюкзаками. На них испуганно посмотрела семейная пара с двумя близнецами в коляске. Заторопился и благообразный старичок-шотландец в килте и белых гольфах.

А его все нет, бывшего премьер-министра Казахской Республики, человека, с которым еще в те далекие годы свела Дубравина журналистская судьба.

Когда же это было? Их первое знакомство. Первая встреча с человеком, который и провел в Казахстане все основные экономические реформы, стал «реформатором года». А потом проявил свои президентские амбиции и оказался неугоден, изгнан из страны, заочно судим «самым справедливым в мире» казахским судом. Теперь больше двадцати лет он обретается за границей. Живет в Лондоне. И ждет, когда вечный, непотопляемый Отец народа окончит свой земной и политический путь и предстанет для отчета перед Аллахом. Да, встретились они тогда, когда он был еще полон сил и был при должности. Встретились в Целинограде. В гостинице, что располагалась в здании бывшего «Интуриста». О чем говорили? Конечно, не о дружбе народов и интернационализме. У премьер-министра была проблема, связанная с владельцами одного российского банка. Судя по всему, они крупно рассорились с казахстанским правительством, и Карабаев искал посредника, человека, который был бы вхож к ним. Таковым ему показался топ-менеджер «Молодежной газеты» Дубравин, который приехал в эти края создавать представительство. Так они и сошлись. Дубравин пообещал «доложить руководству» о желании казахстанских властей продолжить переговоры, что и сделал. И почти забыл о встрече. Но, видно, жизнь — более закрученный сюжет. И, похоже, она какими-то невидимыми, мистическими нитями связала их судьбы, потому что спустя пару лет свита «ноль первого» принялась травить бывшего премьер-министра. И он был вынужден обороняться с помощью независимой прессы. «Молодежная газета» предложила ему свои страницы. Грант из-за границы помог сторонникам Карабаева выражать свое мнение на медиаполе Казахстана. Да, была и третья история, связанная с бывшим премьер-министром. Дубравин тогда еще жил в Москве и работал генеральным директором группы «Завтра». Однажды около часа ночи у него вдруг зазвонил телефон. Дубравин, чертыхаясь, взял трубку. Каково же было его изумление, когда он услышал в трубке хрипловатый, но твердый голос Базаралы Макжановича. К тому времени они уже перешли на «ты».

— Саша! Я в Москве, в аэропорту Шереметьево, — поздоровавшись, сообщил ему новости бывший премьер-министр.

Из дальнейшего разговора Дубравин узнал, что Базаралы задержали российские пограничники. Видимо, спецслужбы двух стран сговорились по-тихому арестовать оппозиционного режиму политика на границе России. И так же по-тихому самолетом вывезти в Астану. При этом никаких законных оснований для задержания Базаралы у них, естественно, не было. Просто договорились коллеги по-дружески.

— Одна надежда на вас! На прессу! — торопливо говорил в трубку Базаралы. — Если это дело получит огласку, они не посмеют экстрадировать меня в Казахстан…

Закончив разговор, Дубравин тут же набрал номер редактора «Старо-новой газеты», затем перезвонил Протасову и еще нескольким знакомым редакторам. Рассказал эту историю. И стал торопливо одеваться сам, понимая, что счет идет на часы, а то и минуты. А живет он совсем недалеко от аэропорта…

…Прибывшие в аэропорт к месту происшествия многочисленные журналисты увидели благостную картину: в «секретном» номере Карабаев «распивает чаи» с руководством одного из подразделений. Ему вернули паспорт, а журналистам сообщили, что инцидент исчерпан и бывший премьер-министр может лететь, куда пожелает. Да и вообще никто и не думал его выдавать на расправу нынешним властям Казахстана.

«Струхнули! — понял Дубравин. — Испугались, что сейчас начнется гигантский международный скандал из-за незаконного ареста и выдачи. И решили от греха подальше…»

…Потом у них была еще одна встреча в Лондоне, где жила семья опального премьера. Он тогда познакомился с его русской женой. Посмотрел на его английский быт. И жена со слезами на глазах рассказывала, как ездила в Казахстан на похороны отца, а местные холуи режима следили за ней, запугивали, угрожали арестом…

Но время прошло с тех пор немалое. И теперь у них новая встреча в этом оригинальном месте. Организовал ее все тот же неугомонный Майснер. Позвонил как-то утром и сообщил, что разговаривал с Лондоном. И бывший премьер, по его мнению, может что-нибудь знать о смерти Амантая. Дальше все было делом техники. А она сегодня на высоте и в прямом, и в переносном смысле слова.

«Да и сложно тут организовать слежку или прослушку разговора, — еще раз одобрил выбор Базаралы Дубравин. — Но все-таки что ж Карабаева так долго нет?»

Тот появился как-то неожиданно. Как будто материализовался из воздуха в проходе между столиками китайского ресторанчика. Они дружески, без напряга обнялись и наконец уселись за столик у окна. Им были видны все взлетное поле, ползавшие по нему оранжевые машины, стоявшие разномастные стальные птицы. За стеклом был слышен отдаленный гул взлетающих и садящихся бортов.

Карабаев сильно изменился. Раньше это был ядреный смуглый мужик с густой шапкой жестких волос. Теперь черная шевелюра побелела и поредела, скуластое, смуглое лицо сильно осунулось, и весь он как-то по-стариковски высох. Но взгляд все тот же — твердый, упертый. Одет он был тоже не по-чиновничьи — в костюм и галстук, каким его помнил Дубравин, а уже по-европейски комфортно — в вельветовые в мелкий рубчик коричневые брюки, плотную синюю рубашку с эмблемой над кармашком, черную курточку. Такой европейский дедушка, путешествующий на пенсии.

Перед долгим разговором заказали китайских угощений. Но не усердствовали особо. Так, свинина с бамбуком, рисовые белые лепешки, креветки на чугунной сковороде, зеленый чай. Поели. И, конечно, разговор шел о Казахстане. Ведь Дубравин недавно был на похоронах Амантая, многих видел, со многими говорил. А Базаралы Макжанович в теме. Потому что Казахстан — его жизнь. Он до сих пор консультировал правительства и фирмы, давал советы инвесторам и политикам. Наконец Дубравин коснулся волновавшей его темы:

— Базаралы, скажи мне, пожалуйста, что ты думаешь об этой аварии, в которой погиб Амантай? Может ли она быть связана с наследством и уходом нашего дорогого Папы на покой?

Карабаев встрепенулся, как сокол, с головы которого сняли перед охотой колпачок, и он зорко оглядывает открывшийся ему мир острым круглым глазом, готовясь взлететь в небо геополитики.

— Надо исходить в этой ситуации из характера Хозяина. А человек он, мягко говоря, чрезвычайно хитрый и, я бы сказал, двуличный.

— ?

— Амантай Турекулович, несомненно, был яркой личностью. И с ним связывали свои надежды очень многие — как из элиты, так и из народа. Кроме того, за ним стояли его жуз и род. Жигитеки — мощная, сплоченная сила. Поэтому он представлял некую гипотетическую силу, угрожавшую безграничной власти.

— Но ведь он и так уехал из Казахстана. Попросился послом.

— В том-то и дело. Даже за пределами Казахстана он оставался одной из самых влиятельных фигур казахской политики. Они делали все, чтобы уменьшить это влияние. Ты знаешь историю с Казкомбанком?

— Знаю. Понаслышке, конечно!

— Этот банк находился несколько лет назад на грани разорения. И Амантай выкупил его у хозяев, отдал в управление своему племяннику. Банк возродился, стал одним из крупнейших. И что же? Не так давно клан Хозяина захватил его. Заставил продать этот банк им — за… один теньге. Какие чувства должен был испытывать бывший фактический владелец к нашему отцу нации и к его родне?.. Конечно, он научился владеть собой. Хотя человек он горячий, вспыльчивый. И, конечно, «ноль первый» знал, что произошло. И не только с этим банком. Ведь это была намеренная кампания.

— Для чего?

— Да для того чтобы лишить Турекулова финансовых, административных и политических ресурсов, необходимых для прихода к власти, для участия в выборах. И при этом, я уверен на сто процентов, наш отец родной делал вид, что он тут ни при чем. Он всегда был такой. Загребал жар чужими руками.

— Странно! — как-то слегка недоверчиво-задумчиво произнес Дубравин. — У нас в России считают, что Суперхан — это наше все. Интернационалист. Добился межнационального мира и согласия в своей стране… Друг России…

Вспомнил Дубравин свою встречу со «всемирным казаком» Юркой Филипповым. Он-то с большим энтузиазмом говорил об Ассамблее народов Казахстана. Мол, Хозяин создал Ассамблею. И таким образом учел интересы всех наций.

На это Карабаев ответил:

— Двуличие нашего «ноль первого» проявляется во всем. В том числе и в национальной политике. Вот ты встречался в Казахстане со многими политиками. Видел ты среди них хоть одного крупного националиста? Ярого такого?

— Нет! — подумав, ответил Дубравин.

— А это потому, что всех радикалов у нас давно посадили. Головы не дают поднять. Потому что главный националист — это сам. Ты посмотри его выступления. Когда он говорит на русском языке перед одной аудиторией — это один человек. А как только на казахском — там совсем другая риторика. И человек, и политик совсем другой. И конкретные шаги он делает такие, чтобы как можно скорее выдавить русских и русскоязычных из страны. Для этого был принят закон о языке — почти такой же, как на Украине. О том, что все госслужащие должны владеть государственным языком. И этим он автоматически всех русскоязычных выпер из органов государственной власти. Вон почитай книгу его старшего зятя. Тот, когда с ним рассорился, всю правду-матку и рубанул. Как на самом деле Суперхан к русским относится. В выражениях не стеснялся в семейном кругу.

— Но зачем, зачем ему? — удивился Дубравин. — Ведь вместе с русскими уходят часть нации, культуры, кадровый потенциал Казахстана? Страна беднеет.

— Да затем, что казахами, как он считает, управлять проще. И вечно. А вечная власть — это его страсть. Диктатуру можно насадить только в моностране. Что он и делает. А для этого нужен враг. Внешний и внутренний. Вот русские для него и есть враг. Удержать власть и собственность можно только в одном случае — имея диктаторские полномочия. А наш Отец народа давно является диктатором. Причем он заставил принять закон о том, что ни он, ни его семья и родственники неподсудны. Никакому суду. И их собственность не подлежит никакому изъятию.

— А что, собственность так велика, что ради нее надо так себя дискредитировать?

— Саша! Ты знаешь, как проходила приватизация в России?

— Ну приблизительно знаю! Безобразно проходила.

— Ну, давай вспомним. Три волны приватизации. Первая — условно говоря — ваучерная. Всем раздали ваучеры. Люди отнесли их в фонды и продали за копейки. Фонды собрали ваучеры и купили на аукционах самые лакомые куски государственной собственности. То есть, пользуясь тем, что люди мало понимали смысл ваучеров, обманули их и за бесценок отняли их собственность.

— Второй способ я знаю. Сам наблюдал, — заметил Дубравин. — Это когда приватизировались предприятия и акции делили на предприятиях. Кому и сколько — в зависимости от стажа, должности, зарплаты.

— Правильно. Раздали акции людям…

— И выкупили! — вспомнил Дубравин, как в свое время выкупал акции в молодежной газете.

— Правильно. Раздали акции людям. А головка предприятия, так называемые красные директора, эти акции где добром, а где и под угрозой увольнений, — подхватил Карабаев, — забрала себе.

— Есть и третий способ приватизации, — заметил Дубравин.

— Самый бесчестный и подлый, — добавил Карабаев. — Это залоговые аукционы. Когда самые лучшие куски сырьевого сектора были распроданы друзьям-товарищам.

— Да, я помню. За сотню миллионов долларов продавали нефтяные холдинги, стоившие десятки миллиардов.

— Или «Норильский никель»…

— Да и те деньги были взяты в кредит у государства. Афера полная и подлая.

— Потом прошло время. И начался в России передел. Красные директора в основном разорились, обанкротились, распродали свою собственность. Силовики отобрали у большинства сырьевиков их нефтепромыслы. В общем, где как и кто как. Подтянулись рейдеры. Поэтому в Казахстане, когда увидели, что происходит, поступили несколько по-иному…

— Мудрее? — заметил Дубравин.

— Я бы сказал, хитрее. Папа решил продать наше добро на Запад. Он говорил: там и денег больше дадут, и инвестиции будут. А закон тамошние уважают. И технологии приведут…

— Ну что ж, он прав был…

— Хм, — усмехнулся Карабаев, — а вы знаете в России, что такое Казахгейт? — И, увидев удивленные глаза Дубравина, продолжил: — Вижу, не знаете. Так вот, наша приватизация велась по двойным стандартам. Как и все, что делает наш «ноль первый».

Иностранцам говорили: «Если вы хотите получить шикарные возможности для бизнеса в Казахстане и лакомый кусок собственности при приватизации, то вы должны нам помочь. Как? А вот так! Минюстом был зарегистрирован так называемый Казахстанский фонд экономических реформ. В этот фонд и поступали взносы желающих поработать над развитием. Состав членов фонда был разным. Но всегда были представлены интересы Отца народа. Кстати говоря, Хозяин был единственным, кто сам на себя оформлял счета. Сам расписывался. Никому не доверял. Вот из этого фонда, куда инвесторы вносили свои взносы, деньги и перекачивались на западные счета. Начинали с небольших по нынешним временам сумм. Просили по двести пятьдесят тысяч долларов, как говорится, с носа. Ну а потом — все больше и больше. Счет пошел на десятки и сотни миллионов долларов. Не брезговали и наличными. От корейцев, например, прямо в самолет Шефа занесли четыре огромных чемодана с долларами США. Потом появился американец Джон Баффен, новый советник. И взятки были поставлены на поток. Миллионы, десятки миллионов, сотни…

Дубравин аж присвистнул от удивления:

— Е-мое! — он верил и не верил. Но понимал, что человек, который сидит перед ним, знает всю подноготную правду о Казахстане, потому что сам был свидетелем и участником тех событий.

— Сложившаяся схема была проста. При приватизации, например, одного металлургического комбината — жемчужины казахстанской экономики — индусам предложили: «Вы покупаете дешево, очень дешево. Но за это вносите взнос в сумме сто миллионов в наш небюджетный фонд…» Так и пошло. А кроме явного соглашения, которое регистрировалось официально, делалось второе — неофициальное, по которому индусы владели не всем купленным пакетом акций комбината, а только его частью. Остальное отходило либо Крестному отцу, либо его доверенным людям. И существовала бы эта схема тайно. Да черт попутал. Они решили, когда выжили меня из страны, искать мои якобы похищенные деньги на заграничных счетах. Обратились к бельгийским властям с просьбой отыскать мифические сокровища. Бельгийцы ничего не нашли, но по ходу расследования обратились к Швейцарии за информацией. Те проверили все счета, владельцами которых являются граждане Казахстана. И обнаружили, а потом арестовали счета Самого, его семьи и друзей-подельников. На огромные суммы в миллиарды долларов.

Так начался Казахгейт. В Америке к ответу призвали его помощника и советника Баффена. А тот показал, что брал и давал взятки «от имени и по поручению…». Наш «великий» почти десять лет не выезжал на Запад, потому что его обуял страх, что где-нибудь в Европе или Америке его возьмут под стражу. Потребовались гигантские усилия лоббистов и огромные деньги, чтобы замять скандал и спустить дело на тормозах.

— Значит он все еще не закончился? Я недавно читал, что в Лондоне арестованы несколько квартир и дом, принадлежащий дочери и внуку Суперхана. Цена их — сто миллионов долларов. Сейчас английское правосудие требует ответа: на какие деньги они куплены?

— И это не все еще. Арестованы в Австрии шестьсот миллионов долларов, принадлежащие семье. Они оформлены по поддельному паспорту на старшую дочь Хозяина.

— Ну, а как Казахгейт тогда все же удалось замять? — вернулся к теме Дубравин.

— Наняли одного очень известного на Западе лоббиста и его компанию. И они за деньги в течение нескольких лет спускали Казахгейт на тормозах. А то сидеть бы нашему отцу нации в американской тюрьме.

— Значит и казахскую нефть тот же «Шеврон» получил за взятки? — вспомнив свою боевую журналистскую молодость, поездку на Тенгизское месторождение и публикацию «Пираты в степи», спросил Дубравин.

— Я в разделе нефтяных богатств Казахстана не участвовал. Тут Шеф, как говорится, свою лапу наложил. Поэтому комментировать, кто сколько получил, не буду. Но то, что делили варварски, — это точно. Подписывали соглашения на самых унизительных и невыгодных стране условиях. В основном на принципах раздела продукции…

— А это что такое?

— Это когда западная компания получает право работать на ваших месторождениях, вкладывает какие-то деньги, а потом качает нефть, не платя ничего стране до тех пор, пока не окупит все свои вложения. И, естественно, не может их окупить практически никогда.

— Это почему?

— Да потому, что они в таких случаях делают гигантские фиктивные расходы на миллиарды долларов и десятилетиями рассказывают сказки о том, что денег от продажи мало, а расходы большие. И появляются все новые и новые…

— А! — воскликнул Дубравин. — У нас тоже такое было. Это когда разрабатывали нефть на Сахалине. И тоже заключали такие кабальные соглашения. А потом поняли, что их водят за нос, и разорвали.

— Ну вот видишь, Саша, все очень похоже. Не знаю, как у вас, а у нас такие соглашения подписывали за взятки.

— А зачем ему столько денег? — спросил Дубравин. — Ведь с собой в могилу не унесешь?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Карабаев, показывая ряд все еще крепких белых зубов. — Денег много не бывает. С их помощью он проводил все свои выборные кампании. А главное — содержит весь свой клан.

— Да, я иногда смеюсь и говорю, вспоминая свой опыт, что все казахи — родственники.

— Вот-вот! А если у тебя еще и три жены, куча зятьев, внуков.

— Три жены?! — удивился Дубравин.

— Да, говорят и четвертая появилась. Вы у себя в России, судя по всему, находитесь в полном неведении о том, что в Казахстане творится. А там дела сейчас почище, чем в Таджикистане или Туркмении…

Помолчали. Послушали объявления на рейс.

— Первую жену Хозяина, я думаю, ты помнишь!

— Ну да! — ответил Дубравин. — Еще в советские времена она чудила, продвигая какую-то особую горную воду.

— Затем брат, электрик из Узун-Агача. Жена брата, их дети… Его собственные три дочери. Три зятя. Внуки… Третья жена. От нее сын. И второй… И еще один мальчик — племянник, которого он воспитывал. Еще родственники…

— Что-то многовато набирается, — пробормотал Дубравин, ожидая, когда же наконец Карабаев огласит весь список.

— Весь род Сакрашты, к которому принадлежит наш герой. И каждому надо дать хорошую должность. Каждому выделить кусок собственности…

— И имя им — легион!

— Во-во, легион! Отец третьей жены сразу стал генералом, как только родился его внук. А как иначе? И так все. Каждому, кто в семью попадает, нужен свой кусок. Особенно отличался старший зять. Сущий был разбойник.

— А как ты считаешь, кто его повесил в камере венской тюрьмы? Он сам? Или кто-то руку приложил? — Дубравину все-таки было интересно, и он хотел узнать мнение такого осведомленного человека.

— Зятек как человек был просто мерзавец, хотя о покойниках или хорошо, или никак. Его художества потрясали весь Казахстан. Он выкрал в свое время жену и дочь одного известного банкира. Пытал директора крупнейшего банка…

Увидев изумленные глаза Дубравина, Базаралы подтвердил:

— Да-да. Привязал его к спортивному тренажеру и лично избивал. Заставлял переписать все имущество на себя. Тот сделал это. И тогда его убили.

«Ноль первый» всячески его покрывал. Отправил по дипломатической линии в Вену. Но и в Вене он тоже вел себя по-хамски. Когда он добровольно сдался властям Австрии, то сделал заявление, что он и их тоже может вывести на чистую воду… Так что мое мнение такое: кто-то захотел от него избавиться. Он принимал в камере снотворное. Вот ему, судя по всему, дали двойную порцию. А когда уснул, в камеру зашли двое. Задушили и повесили. Во всяком случае, его адвокаты и его австрийская семья не верят, что он ушел из жизни добровольно. Но… доказать ничего невозможно. Тайна сия великая есть.

— Царство ему небесное, дураку, бывшему врачу-гинекологу, дорвавшемуся до власти!

— В том-то и дело, что они все такие, его родственники. И заметь, Саша: сейчас наступил такой момент, когда они теснят от власти бывших верных соратников Хозяина. И не только теснят, но и отбирают у них нажитое. Идет активный передел. Недовольных в стране море.

— И сколько они заглотили, на твой взгляд? — полюбопытствовал Дубравин.

— Оценки разные. Ну, цифра называется около ста миллиардов долларов.

Дубравин присвистнул.

— Так вот, чтобы не упустить эту собственность, богатства, надо любой ценой удержать власть. И передать ее по наследству. А сейчас идет транзит. И, возможно, рассчитано было, что нынешний, побыв исполняющим обязанности президента, уйдет с поста. И автоматически власть перейдет к старшей дочери. А он почему-то стал проявлять строптивость. Вроде был такой покорный, тихий человек — и на тебе. Возомнил себя законно избранным… И в борьбе все средства пошли в ход. Неожиданно внук нашего Суперхана, живущий в Лондоне, заявил, что он не внук вовсе, а сын. Сказал на весь мир. И дело запахло инцестом. Репутация семьи — ниже плинтуса. Потом арестовали имущество в Лондоне на сто миллионов. Так что транзит власти к дочери затормозился, несмотря на все происки первого клана Хозяина.

— Ну а при чем здесь мой друг?

— Амантай Турекулович в этой борьбе мог оказаться третьим. Той темной лошадкой, которой и достался бы приз в этом забеге. Я ничего не утверждаю на сто процентов. Но его гибель в аварии может оказаться одним из звеньев той зачистки политического поля, что сейчас идет в Казахстане. Чтобы создать наследное ханство, вернуться в Средневековье, можно пойти и на такие жертвы.

— Это черт знает что! А ты знаешь о политическом завещании Турекулова? Им-то оно зачем?

— Дело в том, что Суперхан не вечен. А тщеславие его огромно. Он уже при жизни построил себе памятник — столицу. И назвал ее своим именем. Он хочет остаться в истории как Отец нации. Основатель Казахского государства. А твой друг может своим завещанием все испортить. Вот они и суетятся. Боятся. Ведь он был мэром Астаны и знал правду. Что строительство, а теперь содержание этого города — непосильное бремя для республики. Город нежизнеспособен. Ежегодно только на его содержание, как я полагаю, дополнительно тратится из бюджета пять миллиардов долларов. Гигантская сумма для страны. И это в то время, когда рядом со столицей в селах и аилах нет воды, газа, отопления. Люди живут в Средневековье. Дорогая игрушка…

В это мгновение Дубравину почему-то вспомнились Индия и Фатехпур-Сикри близ Агры — город, построенный по велению императора Акбара I. Тоже на пустом месте. И этот город все покинули, когда у императора-махараджи пропал к нему интерес.

— Так что причины для убийства были. Он в последние годы вообще-то старался проявлять лояльность. Я помню, даже написал статью, в которой оправдывал строительство стольного града. Но все равно он был опасен. И даже сейчас, с этим своим завещанием.

— Из-за разоблачений?

— Господи! Каких разоблачений? Все и так знают, что творится в республике. Страна у нас по численности населения небольшая. Так что шила в мешке не утаишь. Все всё понимают: кто воровал, кто убивал, по чьему приказу. Суперхан не выдержал испытания неограниченной властью. Как лакей, который, когда хозяева ушли, стал воровать серебряные ложки. У него психология заведующего овощной базой. А система мышления простая: сам что-нибудь сотворит, а потом ищет, на кого свалить вину. Не разоблачений он боится… Не хотел я говорить… Ведь даже отправленный на пенсию Амантай Турекулов оставался очень влиятельной фигурой, особенно на западе Казахстана, где жигитеки, к которым он принадлежал, очень сильны.

А там произошло вот что. Когда Армения вошла в состав Евразийского союза, из нее в эти западные области хлынул поток праворульных машин. Завезли их больше двухсот тысяч. А в Казахстане их эксплуатация запрещена с две тысячи восьмого года. Народ машин-то набрал, а зарегистрировать их не может. В результате возникло напряжение. А затем начался бунт. Перекрытие дорог, стычки с полицией. Запад забурлил. И если бы Турекулов поехал туда и возглавил движение, этим, в столице, не поздоровилось бы. И у них выход был один: либо дать ему высокую должность, либо…

* * *

Карабаев улетел. Но, как говорится, обещал вернуться. А Дубравин остался ждать свой обратный рейс на Москву. И думать. Крепко думать обо всем, что узнал за время поисков завещания умершего друга.

Часть III. Путь Суперхана

I

«Было время разбрасывать камни, а теперь надо собирать!» — подумал Дубравин, стоя на берегу у воды и вглядываясь в заросли на другом берегу: не покажется ли оттуда звериная морда, не раздастся ли знакомый рык? Но сегодня в заповеднике тишина. Только ветер-бродяга привычно пробегал по верхушкам деревьев. Лишь мелкая рябь на текучей воде напоминала, что все здесь живое. И река, и лес, и даже сухой, оставшийся с прошлого года, прибрежный камыш. Он направился к дому привычным маршрутом — вверх по зеленому склону.

В последние годы его потянуло на воспоминания о юности. И сейчас, постояв у воды, он решил написать повесть о том, как на самодельном плоту с друзьями спускался по Ульбе. И каждый километр этого плавания был для них открытием и приключением.

«Люди все пытаются изобрести машину времени, — думал он, шагая по тропинке. — А того не понимают, что каждый человек — сам машина времени. И каждый в любую секунду может вернуться в прошлое, заключенное внутри него». Мысль эта так понравилась ему, что он достал из кармана блокнот и записал ее рядом с названием повести «Чистый исток».

Зашел в дом, поднялся к себе в кабинет, сел за стол, подвинул клавиатуру. И… кабинет с его книгами, портретами ушел.

И вот он на реке. Уже их дружной ватагой связан плот. И мчатся мимо них крутые берега. Бегает от одного края плота к другому верный пес Джуля. Стоит на руле круглолицый, курносый Володька: на шее по-пиратски завязан отобранный у Людки цветастый платок, на животе кожаный ремень с бляхой. Ловко орудует гребью…

Дубравин пишет. И курсор бойко бежит по «листу» экрана компьютера — все дальше и дальше…

«…Шурка сидел на краю плота, свесив ноги в прохладную воду. Волны гулко бились в черный горячий бок автомобильной камеры, добирались иногда до колен. Он смотрел то на близко проплывающий берег, то в прозрачную глубину реки. Под плотом пробегали камни, коряги, песчаные островки. Казалось, что он летит на волшебном ковре-самолете над неведомым миром.

Заволновался, забегал по плоту пес. Володька, стоявший лихим викингом у греби, потянул носом и сказал:

— Где-то горит!

Плот вывернул из-за зеленого мыса. Впереди показался небольшой островок. Пожар, разгулявшийся на нем, бушевал с шумом и треском. Горел сухой, стоящий плотной стеной камыш: струйки почти невидимого огня скользили вверх по стеблям, чернели, сгибались стреловидные листья. Когда пламя достигало пушистых верхушек, они вспыхивали яркими факелами. Падали, перебрасывали огонь на соседей.

Выгоревший участок около воды уже был черен. Над рекою плыли дым и пепел. Сильными толчками парни направили громоздкую конструкцию прямо к островку. Учитель Григорий Тихонович быстрее других сориентировался в обстановке:

— Анатолий! Возьми ведро! Будешь заливать! — крикнул он. — Ребята! Растянитесь в цепь с той стороны! Здесь гореть нечему, а там, в конце, видите — кустарник какой маслянистый и сосенки!

Не успели еще камеры уткнуться в отмель, Дубравин уже соскочил по пояс в воду и, увязнув босыми ногами в прибрежном иле, пошел к берегу. За ним горохом посыпались и остальные.

— Амантай! — крикнул он, обернувшись, — Смотри, чтобы плот не унесло! Ах, дьявол! Как горячо! — это его ноги ожег еще не остывший пепел.

Шурка, высоко подпрыгивая, побежал к огню и штормовкой начал сбивать пламя. Благоразумно обувшись, ребята лихорадочно боролись с наступающим огнем. Казаков носился по берегу, выплескивал воду из закопченного ведра. Озеров по примеру Александра орудовал штормовкой.

Вдруг навстречу им, прямо из огня, хрюкая и распространяя удушливый запах горелого, выкатился ослепший, обожженный ежик, завертелся на раскаленной каменистой земле. Ребята в испуге отскочили в стороны. Еж упал на землю. Иглы его еще подергивались, шевелились.

Прибежал наконец на свое место Амантай, который пожалел свою новую штормовку и предпочел вооружиться веткой. Правда, пока он бегал с топором, пока срубил подходящую лапу, огонь на его участке, где сухая осока горела как порох, успел продвинуться далеко вперед.

Первым засек это учитель, похромал к нему, крикнул на ходу Дубравину:

— Иди сюда! Скорее!

Здесь пламя, как живое, тянулось к ближним кустам шиповника, подкрадывалось снизу по траве, перелетало поверху. И Шурка бил его штормовкой изо всех сил, стараясь остановить. В сухой прошлогодней траве он заметил крупную гадюку. Огонь взял ее в окружение. Вот он лизнул ее в брюхо. Гадюка свернулась тугим кольцом, потом разжалась пружиной, куснула траву раз-другой и с бешеной скоростью завертелась, забилась. Неожиданно налетел резкий порыв ветра. Жарко дохнул пеплом в лица, подхватил языки пламени и влепил их в ближайший куст. С куста огненный вихрь цирковым акробатом взметнулся вверх по сосенкам…

…От нестерпимого жара ребята отступили к самой воде. Молча, стиснув зубы, смотрели, как огонь, урча, пожирает деревья и кустарник, который вспыхивал, будто облитый бензином. Отгоревшие сучья падали огненным дождем на землю. С шипением плюхались в воду.

От островка по воде тянулись черные пепловые струи…»

Дубравин остановил бег строки на экране. И стал вспоминать историю плавания по Ульбе дальше. Там возник их любовный треугольник. Там впервые он почувствовал себя мужчиной, который, как известно, отвечает в этой жизни за все… Какими они были… Веселыми, смелыми, живыми. А теперь нет Андрея Франка. Ушел Амантай.

Дубравин вспомнил похороны. И еще более отчетливо ощутил гигантскую пустоту, образовавшуюся в его жизни и душе. Теперь она уже не затягивалась, а все росла и росла.

«Не будет уже ничего. Потому что в мои годы друзей не приобретают. Их только теряют».

На лестнице послышались легкие шаги. В дверях показалась Людмила:

— Что-то я до тебя докричаться не могу? Ты когда будешь завтракать?

Дубравин, как обычно, обрадовался жениной заботе. Но на вопрос не ответил. Потому что в его голове вертелась другая мысль: «Не может же так быть! Чтобы они ушли навсегда?! И мулла, и отец Анатолий толкуют о вечном рае или вечном аде, где до скончания веков будут находиться их души. Но так не должно быть! Не может быть! Потому что в этом мире все течет и меняется. А здесь — конец. И вечное ожидание!»

Поэтому вместо ответа он задал жене вопрос:

— Слушай, я вот все время думаю об Амантае. Где он? Не может же так быть, чтобы все кончилось для него. И для нас. Пустотой?

Жена не удивилась, потому что Дубравин давно заметил: они частенько думают об одном и том же. Более того — даже одними словами. Родственные души.

— Знаешь, у меня тоже из головы это не выходит. Но я верю в перевоплощение души. Если бы Амантай был святым, то, наверное, ушел бы в нирвану. Но он оставался земным человеком. А это значит, что рано или поздно даст о себе знать в новом воплощении. И, быть может, мы снова встретимся в этом мире. Надо только дождаться…

— Я понимаю умом. Но вот душою — сомневаюсь. Трудно мне как-то все это представить после похорон.

* * *

В просторной кухне пахло жареными пирожками с картошкой и блинами. У Людмилы с годами все больше и больше проявлялся интерес к готовке. Она пекла, жарила, парила столько всего, что Дубравину стоило огромных усилий сдерживать свои аппетиты. Отчасти это удавалось. Он давно уже не употреблял белые яды: сахар и соль. И старался есть как можно чаще, но понемногу.

Но каких трудов стоило это воздержание — знали только они сами…

…Он потянулся уже за четвертым пирожком. Людка привычно убрала тарелку подальше. Но в этот момент затренькал телефон на окне. И, когда она отошла, Дубравин смело надкусил ароматный бок.

— Слушай! — оторвавшись от трубки, сказала Людмила. — На, поговори! Это Зинка Косорукова!

Дубравин, не дожевав, проглотил картофель и взял телефон.

Школьная общественница-активистка Зинаида Косорукова периодически позванивала всем одноклассникам. Собирала их на юбилеи и памятные даты.

Он никогда раньше не ездил на эти встречи. Если честно — не хотел видеть одноклассников постаревшими, особенно девчонок. А увидев их, понять, что он сам стал старый пенек.

«Пусть уж лучше они в моей памяти останутся юными и прекрасными, как на старых пожелтевших фото».

Но, услышав привычный командный голос Зинаиды, Дубравин подтянулся:

— Тут скоро сорок пять лет будет, как мы школу закончили. Собираемся отмечать! — И, не давая ему опомниться, Зинка начала перечислять тех, кто уже дал согласие приехать в Жемчужное:

— Таня Жарова с Дальнего Востока, Рыжий из Киева, Алимина из Алма-Аты…

По мере того как список расширялся, Дубравин начал чувствовать, что ему хочется повидать этих людей. Теперь, после ухода Амантая, взгляды его изменились. Он понял, что скоро может многих из них не увидеть вообще.

* * *

Людка ехать отказалась. Потому что Дуне в это время предстояло сдавать экзамены. А это испытание они должны были выдержать вдвоем.

II

Володька Озеров, почти не останавливаясь, вспоминал истории из их босоного детства. Вот он, потянув из стакана душистый чаек, принялся за очередную рыбацкую сказку:

— Ловил я рыбу летом на каникулах у нас на озере. Стою на бережку. Рядом со мною красное пластмассовое ведерко. Клев идет, но рыбешка все такая мелкая. Вот выдернул я из воды очередного лещика, небольшого, с ладонь. Снимаю его, бедного, трепыхающегося, с крючка и краем глаза вижу. Из густой травы выползает к моему ведру… гадюка. Черная вся, здоровая. Ну, метра полтора, наверное. Я застыл. Смотрю. А она, гадина такая, подползает к ведру. Голову поднимает. Вот так, — и Володька плоской ладонью показал, как гадюка поднимает голову и, наклонившись через край ведра внутрь, пытается украсть у него его законную добычу.

— Конечно, я сначала от такой наглости остолбенел. А потом взял удилище. А оно у меня крепкое, из орешины было сделано. Да ка-а-а-ак рубанул ее прямо по шее! Голова так и отскочила! Ну вот. Тело ее забилось, забилось. А потом обмякло… Я на нее посмотрел. Палочкой рот раскрыл. Где, мол, у нее зубы? А зубищи у нее — у-ух! Потом решил: сниму-ка я с нее кожу. Достал ножик. Зацепил… И она легко пошла… как чулок с ноги снимается, так и кожа со змеи. Гладкая, блестящая… Я из нее ремень сделал. Помнишь, Шурик, у нас тогда мода была такая? Придешь на танцы с ремнем из змеи… Покажешь девчонкам… Они как заорут со страха…

Колеса мягко постукивали, убаюкивали. Дубравин тоже вспоминал, слушая его бесконечные рассказы о детстве, о юности. Об их проказах и победах. Ехали они домой. В свое родное Жемчужное. На юбилей. Полвека почти, как закончили школу.

* * *

Собраться в дорогу было делом техники. Он сам позвонил ребятам. Отец Анатолий отказался сразу: в эти дни отмечался большой церковный праздник, не благословят на поездку. А Вовуля Озеров начал отговариваться дальностью дороги и нехваткой на такую дорогу ресурсов. Но Шурка его переборол, строго по-командирски заявив: «Надо ехать! Все остальное я решу!»

Так Володька пролетел от Камчатки всю страну — до столицы нашей Родины города-героя Москвы. Там они встретились. Дубравин, увидев перед собою сухонького седого мужичка, всего в татуировках и украшениях, прослезился. Затем они сели в другой самолет. И американская стальная птица под названием «боинг» перенесла их в новую столицу Казахстана. Вспомнив на железнодорожном вокзале поочередно все остальные имена этого футуристического города, а именно: Акмолинск, Целиноград, Акмола, Астана, они благополучно сели на поезд, тронувшийся в сторону Усть-Каменогорска. Тысячи километров дороги снова сблизили их. Так что, слушая радостно-возбужденное балабольство друга — русско-ительменского охотника и шамана Володьки Озерова, Дубравин нежился на полке в вагоне СВ. Думал о том, как вести себя. И что ему скажут девчонки, с которыми в юношеские времена он вступал в отношения. А потом встречался. Переписывался. Иногда «общался». До тех пор, пока бесконечная река времени не поглотила их и не превратила в полузабытые, стершиеся воспоминания, похожие на сон.

Теперь, в дороге, он все пытался представить, какими все стали. «Вот Зинка — она какая? По телефону голос резкий, мужской. Значит крепкая, здоровая. Наверное, настоящая русская женщина — могучая, статная, которая и коня на скаку остановит. И пережила она страшные девяностые, когда не одна изба горела, а вся страна…»

Жизнь в вагоне шла своим чередом. Рысцой носилась туда-сюда чудная проводница, похожая лицом одновременно на гречанку, осетинку, армянку и черт знает на кого еще. Носили обеды из ресторана. И конфеты откуда-то.

Сначала за окном мелькали все больше степные пейзажи. И чем дальше поезд отъезжал от помпезной столицы, тем грустнее они становились. Ободранные будки смотрителей. Серые, давно не видевшие ремонта, постройки. Побуревшие от времени шиферные крыши целинных поселков. Похоже было, что бутафорски роскошный стольный град тянул жизненные соки из всех окружающих городков и поселений. После Семипалатинска, именуемого теперь на укороченный лад Семей, пейзаж пошел повеселее: возвышенности, заросшие лесом, окультуренные поля с торчащей после уборки зерновых стерней, приличные асфальтированные дороги, железнодорожные переезды со стоящими у шлагбаумов вереницами легковых машин.

А дальше! Дальше — родная алтайская гористо-лесистая местность. Длинный состав поезда шел вдоль бурного Иртыша. И все больше на станциях встречалось своих, кержацких скуластых лиц.

Очередная остановка на одной из станций принесла сюрприз. В соседнее купе загрузили — другого слова и не подберешь — необычного пассажира. Это был огромный, под два метра ростом, толстенный, грузный то ли батюшка, то ли монах. Одет он был в черную шапочку и какую-то странную рясу, которая скрывала его жирную грудь и толстые конечности. Заплывшие жиром глаза почему-то быстро-быстро шарили по вагонному коридору. Редкая бело-рыжая бороденка торчала в разные стороны. Двое сопровождающих, судя по всему, миряне, внесли следом огромный баул «цурипопика». И, покинув вагон, долго стояли на перроне, калякая с черноволосой разбитной проводницей.

Когда поезд тронулся и пошел набирать ход, проводница неожиданно появилась в дверном проеме их купе:

— Ну что, мальчики, — развязно, но весьма мило заметила она, — будете обедать?

— А что, борщ есть? — спросил Дубравин, которому почудился в вагоне запах горячего борща.

— Есть! Соседу вашему, батюшке, уже принесли. Он как зашел в вагон, сразу потребовал водки и борща. Водки у нас нет. А борщ дали.

— Наш пострел везде поспел, — заметил неодобрительно Шурка.

Проводнице, видимо, было невтерпеж — и она с ходу начала делиться новостями:

— Батюшка этот лечился в санатории. Но его оттуда выгнали за каждодневную пьянку. Служащие санатория его посадили в поезд и мне наказали за ним следить, чтобы не напился. Они говорят: он когда напивается, то ложится и спит. Ему потом хоть из пушки стреляй — не разбудишь. А весит он двести килограммов. И тогда его из поезда не вынести и не высадить. Так что вы, мальчики, не вздумайте его угощать!..

Обогащенные такими знаниями, Дубравин с Озеровым теперь прислушивались к тому, что делается в соседнем купе. А гигант разоблачился до исподнего и принялся громко, на весь вагон рассказывать о своих делах. Так что Дубравин с интересом узнал, что едет вместе с собратом по перу:

— Я — великий русский писатель! Мой роман получил восемь литературных премий… — вещал в девственные уши соседа по купе «цурипопик». — Моя философская система…

А поезд все шел между поросшими лесом сопками. Поскрипывал старенький, еще советских времен вагон. В открытое в коридоре из-за жары окно залетал теплый осенний воздух. Гулял по проходу. Освежал их разгоряченные тела. Дубравин оставшуюся часть пути то задремывал под стук колес, то просыпался. И тогда слушал очередную Володькину историю об очередной несчастливой красавице-однокласснице. Или очередную байку Мюнхгаузена из соседнего купе.

— Помнишь Любу Перепелицу? — вещал Володька.

— Не-ет!

— Такая настоящая русская красавица она была. Волосы густые. Грудь высокая! — и Володька, отставляя руки на полметра, показывал, какая была грудь.

— И что с ней?

— Ну что! Влюбилась она в Кольку Минаева. Он только из армии пришел. Там он облучился. Радиацию подхватил. Любила она его. А он больной. Билась над ним. Недолго пожил. Волосы вылезли. Исхудал. И умер. Тут начались девяностые. И она запила. Сильно. Пропала вся ее красота. И как-то в доме, представляешь, прямо на полу разожгла огонь. И угорела. Погибла молодая жизнь!

— Да… Грустно, брат! — заметил Дубравин.

Поднялся с лежанки и вышел в коридор, чтобы постоять у открытого окна. Подышать на остановке свежим воздухом.

— Глянь, Володя, наш «цурипопик» попал!

— Чего?

— Попал — говорю!

А на перроне разыгрывалась сценка в духе Рабле.

Батюшка вышел на остановке из вагона — и прямиком к близлежащему киоску. Затоварился бутылкой и уже устремился в вагон, дабы заправиться под завязку. Но тут его перехватила проводница. Состоялся эмоциональный диалог. В итоге шустрая хозяйка вагона отобрала у гиганта его соску. И торжествующе заявив: «Когда доедете до места, тогда и получите», — унесла ее к себе в служебное купе. Тут поезд, готовясь тронуться, с грохотом дернул состав. А сокрушенный Давидом в железнодорожной форме Голиаф растерянно поплелся на свое место.

Перед их станцией проводница заботливо предупредила:

— Вы, мальчики, выйдите ко входу пораньше. Стоянка две минуты. Если он, — она кивнула головой на соседнее купе, — не дай бог, застрянет со своими баулами, вы не успеете выйти! Лучше уж вам быть первыми и спрыгнуть.

Так они и сделали. Вылезли первыми на пустынный перрон. И принялись звонить родственникам Озерова, которые где-то замешкались на подъезде. Стояли в ожидании и наблюдали выгрузку «цурипопика» из вагона.

Сначала два крепеньких мужичка вынесли баулы. Потом, поддерживаемый под толстые бока, задом выполз на лестницу, держась за поручни, и он сам. Его тут же бережно сняли со ступенек сопровождающие. И… посадили в инвалидную коляску, которую под изумленные взоры приятелей покатили по перрону. А матушка, которая тоже приехала встречать и руководила всем процессом, в это время бережно укутывала на ходу одеяльцем колени «болезного».

Дубравин с Озеровым переглянулись. Заржали. И, подхватив свои скудные пожитки, двинулись следом. Прошли те времена, когда каждый человек в рясе вызывал огромный пиетет у Дубравина. Он давно уже понимал, что в церкви полно разных, самых обычных людей. И уже не ждал, не роптал, не возмущался. Принимал все спокойно.

В конце перрона у выхода их ждали родичи Володьки Озерова.

Дубравин с интересом вглядывался в лица. Он пытался угадать племянницу — девчонку Наташу, которую помнил тринадцатилетней. Когда он приходил к Володе в гости, она, спрятавшись где-то за занавеской, как зачарованная, глядела на него, не отрываясь. Может быть, он был ее первой любовью? Кто знает? Он ведь тогда был рубаха-парень. Семнадцать лет. Влюблен в Вовкину сестру. Какое ему было дело до нее — мелкой, тринадцатилетней шмакодявки.

«Ах, вот, кажется, она. Статная, черноволосая. К ней тянется обниматься Вовуля. А кто это рядом? Да это же ее младшая. Точная копия матери в юности. Все повторяется на этой планете. Кроме нас самих».

Сели в машину и покатили в соседний городок. Бывший Лениногорск, а теперь Ридцер, город горняков и железнодорожников. Он решил не останавливаться ни у родственников, ни у друзей. Во-первых, не хотел никого стеснять. А во-вторых, он уже привык к гостиницам. Там он чувствовал себя свободным от условностей и избыточного гостеприимства хозяев.

Двухкомнатный люкс со всеми удобствами и даже горячей водою в гостинице «Алтай» вполне порадовал его. Он помылся, переоделся, и за ним приехала машина родственников Озерова. Это оказались изрядно потрепанные «жигули», водителем которых был тоже Володя, молодой парень со скуластым лицом.

Дубравин разместился рядом с водителем, и они тронулись в прошлое. Замелькали верстовые столбы, загремел под колесами мост через Ульбу. И вот они уже на землях родного совхоза. А Володя-молодой жал себе на газ и рассказывал очередную историю из нехитрой и небогатой событиями деревенской жизни:

— Лет десять назад Ульба сильно вышла из берегов. Сотворила наводнение и снесла этот мост. Приходилось делать крюк в двадцать верст, чтобы добраться до города. Потом пошли слухи, что деньги на мост выделили. А мост, как водится, не построили. Значит, разворовали. Ну, наши собрались и написали куда надо. Потом приехал наш «Шойгу». Выехал на место. Как увидел, что моста нет, как понес на ножах всех наших эмчеэсников, главу, строителей! Обложил их таким матерком! И сказал, что приедет еще раз через месяц… Проверять… За неделю мост восстановили!..

— Да, — задумчиво заметил Дубравин, — видно, бывшие советские люди без волшебного пинка жить не могут.

— Видно!

* * *

Впереди на горизонте показались заборы и дома родного Жемчужного. По этой вот самой дороге почти пятьдесят лет назад уходил он в сторону восходящего солнца. И провожали его тогда друг Вовуля и пес Джуля. Сколько воды в Ульбе утекло! А здесь все, как и было тогда.

— Давай поворачивай налево! Надо на кладбище сходить, — заметил Дубравин, поднимая с сиденья захваченный в Риддере букет цветов.

«Смиренное кладбище, смиренное кладбище», — повторял он про себя, шагая по рядам в поисках родных могил.

На похороны отца он не успел. Застрял за границей. Мать хоронил. Но все забылось. Потому что происходившее тогда было как в тумане, в беспамятстве. Ему что-то говорили. Он что-то отвечал, соглашаясь со всем. Хорошо, что кладбище это не слишком большое. И он быстро нашел две осевшие сиротливые могилки недалеко от ограды. А потом еще две — уже у самого центра. Отец посмотрел на него с черного мраморного памятника: молодой и красивый, с залихватским чубом на сторону. А матушка с фотографии — в деревенском платочке. У Шурки сжалось сердце, в горле запершило и стали мокрыми глаза, когда он клал на родные могилы цветы.

Жизнь, прожитая родителями, не казалась ему теперь, на склоне лет, бессмысленной и скучной, как считал он в юности, покидая родное Жемчужное. Остались дети, осталась добрая память о них. Он постоял несколько минут. Потом прошелся по рядам, вспоминая. И когда видел очередное фото или короткие надписи на памятниках, то только качал головой и беспрерывно повторял про себя:

— Боже мой! Боже мой!

Здесь были почти все те, кто остался в Жемчужном. Друзья и недруги детства, трактористы, комбайнеры, шоферы, агрономы, зоотехники. Веселые и хмурые, умные и глупые, трезвенники и пьяницы. Молча смотрели они на вернувшегося наконец в родное село Дубравина и словно ждали чего-то от него. Чего? Доброго слова? Оценки своей жизни? Шутки? Этого уже не узнать никогда.

«Может, они все еще где-то здесь? — подумал он. — Может, они меня видят?»

Ему стало тоскливо и горько. Заныло сердце. И он бочком-бочком заторопился с кладбища. Машина тронулась, а он все еще вспоминал тех, кто теперь тихо покоился на заросшем теннистыми деревьями деревенском погосте.

* * *

На въезде в деревню он сказал своему чичероне:

— Где Серега Дубравин живет, знаешь?

— Не-е! Я не из деревни ж.

— Тогда рули, как я скажу.

И хотя Дубравин сам слегка был не уверен в новой дороге, все-таки решил рискнуть. И, как ни странно, быстро вывел прямо к воротам знакомого дома, стоявшего на берегу Ульбы. Подъехали. Остановились. Дубравин вышел из машины, подошел к воротам и оглянулся.

Сколько лет прошло! А тут ничего не изменилось. На месте их дом, крытый шифером. Такие же старые, покосившиеся ворота. Только видно, что за эти годы они осели, разболтались. И хозяин, у которого, по-видимому, денег не хватало на все, их просто укрепил, стянув поверху железными полосами.

Стоял Дубравин у этих ворот родного гнезда и сомневался. Надо ли входить? Или, как говорится, просто повернуть оглобли и ехать дальше. Постоял-постоял и все-таки решился. Толкнул калитку рядом с воротами. Она подалась: «Видно, в деревне и по сей день ничего не запирают». Открыл. И зашел на двор. А здесь все так же, как и было. Из будки, в которой когда-то жил Джуля, выскочил беспородный пес на цепи и принялся лаять. В доме скрипнула дверь, и на пороге показалась хозяйка, полная, хлопотливая женщина лет сорока пяти. В халате и тапочках. Смуглая, с остатками кудряшек. Глаза тревожные. Жена племянника Сереги Татьяна. Увидела его, стоящего среди двора, всплеснула руками:

— Вот так нежданный гость!

Следом выскочил худенький мальчишка лет семи в трусах и майке.

— Поздоровайся с дядей Сашей! — сказала Татьяна.

— Здравствуйте! — малыш протянул ему теплую ручонку. И их ладони плотно сомкнулись.

— Ну, как вы тут? — спросил Дубравин.

— Да вы проходите в дом! Сергея сейчас нет. Он на работе…

— Чем занимается?

— Да так же работает охранником. И машины «шаманит». Да вы проходите в дом! — повторяла она.

— Да нет, я на минутку заехал. Тут мы собираемся на юбилей окончания школы. И меня там давно ждут.

Во время этого диалога мальчишка, крепко державший его за руку, заныл, видимо, продолжая какой-то давний спор:

— Не хочу быть Киселевым! Я хочу остаться Дубравиным.

— Что это он? — спросил Шурка.

— Да это наш внучок от дочки Машеньки. Она его записала Дубравиным, а сейчас вышла замуж и хочет переменить ему фамилию на мужнину. А он против.

— Я хочу быть Дубравиным! Хочу! — упрямо повторял малыш.

А Шурка гладил его по теплой стриженой голове и утешал:

— Оставайся Дубравиным. Конечно, держи нашу марку. Скажи дочке: старший в роду — дядька — запретил менять! — заметил Шурка Татьяне.

Та согласно закивала. А он подумал про себя, слегка сомневаясь в своем таком праве: «В конце концов, чтобы оставить за ними дом — родовое гнездо Дубравиных, я взял грех на душу. Значит, имею право!»

А дело было в том, что, когда умерла матушка, к Дубравину на похоронах подошли знакомые женщины, которых, видимо, попросила жена племянника. Подошли с вопросом: что будет с домом? Будет ли он, Дубравин, претендовать на наследство? Потому что по закону дом этот принадлежал наполовину ему, наполовину — сестре Зойке. И племяш Серега, Иванов сын, со своим семейством был тут седьмой водой на киселе.

Но, подумав с минуту и понимая, что старенькие родители «доживали» именно с внуком, он твердо сказал тогда: «Я на дом претендовать не буду. И Зойке не дам!»

Зойка с родителями переругалась вусмерть еще задолго до их кончины и отношений не поддерживала. На похоронах ее не было. И он просто решил: буду молчать. Но чего это молчание ему стоило! Грызла его совесть: родной сестре не сказал о смерти матери!.. А, с другой стороны, скажи — и она начнет качать права. С ее-то характером! Потребует с Сереги деньги. А где он их возьмет? И так еле сводит концы с концами. Придется дом продать чужим людям! А сейчас, побыв здесь десять минут, он убедился, что поступил правильно. Потому что дом живет. В нем творится своя жизнь. И этот мальчишечка, правнук его беспутного братца Ивана, сгинувшего где-то по пьянке, этот мальчишечка, маленькая веточка их родового древа, дал ему надежду, согрел его холодеющую душу. И своими словами как-то утешил его. «Этот — маленький, а наш! Дубравин. Не то что мои — ни рыба ни мясо!»

Дубравин был недоволен своими старшими сыновьями. Алексею уже под сорок. Три раза женился. Но что-то все время не ладилось: поживут — и разбегаются. А главное — нет внуков. Род угасал. Никита — тот вроде и деловой. Долго себя искал. И бизнесом пытался заниматься. И менеджером был. А в конце концов пошел работать в московскую школу. Учителем. Пусть так. Но тоже — ни семьи, ни детей. Живет в Москве с собакой в квартире. В свое удовольствие. «Оба не хотят брать ответственность на себя! Все вскользь. Все сбоку. В пристяжных, — думал он о сыновьях. — А Георгий, — и сердце привычно заныло, — отрезанный ломоть. Теперь одна надежда — на Дуняшку. Ее жизнь надо обустроить. Поднять».

Так, мысленно сетуя на нескладуху, поехал он по родному Жемчужному дальше. А жизнь в деревне словно остановилась. Снесли, правда, корпуса фермы, где он работал, помогал матери. На этом месте нашли источник минеральной воды и построили небольшую лечебницу.

А в остальном, прекрасная маркиза… Ярко чувствовалось только одно изменение: в юности все казалось ему большим, солидным. А сейчас, после долгого перерыва, дома, улицы — все стало маленьким, низеньким, неказистым, почти игрушечным. Дубравин попросил Володю-младшего остановиться у памятника односельчанам — солдатам Великой Отечественной.

Вышел. Пошел к монументу. В детстве он представлялся таким величественным. Теперь выглядел скромным. Такой же, как тысячи тысяч разбросанных по всей необъятной стране. Он постоял у памятника и уже хотел уходить, когда увидел, что рядом с его «каретой» остановилась старенькая иномарка. И оттуда к нему направился здоровенный седой мужик. Дубравин вгляделся в лицо и понял: да это же племянник, Серега!

Вот и повидались. Обнялись. И снова у Дубравина шевельнулось странное чувство. Как будто он прикоснулся к родовому дереву. Значит, действительно существует она, память рода, память крови. Может, годы и расстояния — они и разводят нас по жизни. Но остается что-то свое, корневое. А разговор опять короткий:

— Я приехал, а жена говорит: «Дядя Саша заезжал».

— Ты как?

— Я — хорошо!

— Да я вижу, что живешь! Держишься. Есть работа, есть машина. У мужика должно быть три вещи. Своя баба. Своя баня. И своя лошадь. Это тот минимум, без которого мужик не мужик. У тебя, Серега, вроде все есть. Значит, можно жить!

— А у тебя, дядь Саш, как дела?

— У меня всегда все лучше всех! Вот приехал. Народ собирается на юбилей окончания школы. Будем заседать! А брат твой Ромка где?

— Ромка как уехал на Дальний Восток, больше и не объявлялся.

— А вот оно как, жалко!

— Да, мы уж писали. Но ответа не получили.

— На кладбище побывал вот. Повидался, — думая о своем, сказал Дубравин.

Племянник, словно чувствуя свою родовую ответственность, а может, и вину, заметил торопливо:

— Да мы собираемся сходить. Надо привести могилки в порядок.

Обнялись на прощание. И разъехались. Немного было сказано, но Дубравин почувствовал какое-то успокоение на душе. Казалось бы, ну какое ему дело до племянника, которому уже за пятьдесят, сына его беспутного брата? Тем более что видались они раз в сто лет. Ан нет! Какой ни есть, а он — родня! И где-то там, на самом донышке души, осталось у него, Дубравина Александра Алексеевича, человека, которого жизнь бросала из одного конца великой страны в другой, который объехал весь мир, чувство, что именно здесь, в этой деревеньке с романтическим названием Жемчужное, он старший. И над ним как дамоклов меч висит ответственность перед отцами и дедами за всех Дубравиных.

* * *

Изъяв Володю Озерова из семейства племянницы, Дубравин устремился к деревенскому кафе. Там, судя по расписанию, давным-давно должен идти гудеж. С громадным опозданием, но все-таки они явились. В просторном зале, рассчитанном как минимум на сотню человек, был установлен буквой «П» и накрыт белой скатертью единый стол. И по внешнему контуру стола сидели «двадцать бабушек». «Аля-улю — гони гусей!» — вспомнил Дубравин детский возглас удивления. Вспомнил и слегка опешил. Потому что все они показались ему на одно лицо: как увядшие розы.

В растерянности они с Володькой остановились в нескольких шагах у входа. Но тут из-за стола вскочила здоровенная, еще на удивление свежая бабища и, подлетев к ним, принялась обнимать. Дубравин глянул — и узнал. Это была Зинаида Косорукова. Зинка подхватила его под руку и бесцеремонно потащила к столу. На ходу она приговаривала деловито и буднично:

— А вот кто к нам приехал! Дубравин приехал!

Теперь он увидел, что тут были не только бабушки. В центре стола сидел учившийся в параллельном с ними классе Ракиш Ермухамедов. Вернее, училось их двое братьев-близнецов. Одного звали Баймен, а второго — Ракиш. В постсоветские годы Баймен стал муллой. А его брат-близнец Ракиш пошел по административной линии и после образования нового государства бойко поднялся по карьерным ступеням. Еще в школьные годы он, что называется, неровно дышал к своей русской однокласснице Людке Болтриновой, но родители женили его как положено. На богатой. И из своего жуза. Людка тоже вышла замуж за русского, родила двоих. Мальчика и еще мальчика. Но муж неожиданно умер, и она хлебнула вдоволь вдовьей доли. Одна, без мужика, тянула на себе все хозяйство. Ну, до тех пор, пока снова не вспыхнуло то, что долго таилось в сердце у Ракиша. Так что аким района проторил дорожку в ее дом. И как-то они сладились. А деревня есть деревня! Целый год судила-рядила о том, что пожилая вдова не так давно поехала вместе с главой района в санаторий, где и прожили они, судя по всему, свой сладко-горький медовый месяц. Об этом по дороге домой не преминул рассказать Шурке его более осведомленный друг Володя Озеров.

Людка Болтринова теперь и сидела рядом с Ракишем. В центре. Ну, а бой-баба Зинка Косорукова, подхватив Дубравина под руки, повела вдоль стола, выпытывая, узнает ли он своих одноклассников. Первая с краю — Валюшка Сибирятко — зеленоглазая, белокожая русская красавица, которая еще в далекой молодости подстерегла его по приезде домой. И, как говорится, взяла свое. И хоть она теперь сильно похудела и покрылась морщинками, он узнал ее.

А вот с остальными оконфузился. Зинка, шельма, подводила и спрашивала:

— Узнаешь?

И сколько он ни пялил глаза, ну никак не мог узнать, например, в расплывшейся, потерявшей форму бабушке пышную красавицу Лидку Ющенко… Особенно конфузно было с теми, с кем он в подростковом, горячем возрасте играл в любовь. Как узнать в жесткой, огненно-рыжей женщине-вамп юную модель Людку Бринь, с которой не раз сходился он грудь грудью на школьных танцах! А потом, провожая с танцулек домой, выкрадывал горячие поцелуи… А вот очередной конфуз. Стильная, с загаром, сухая маленькая женщина с выбеленными волосами.

— Ну-ну! — подталкивает и торопит его Косорукова. — Это кто? Неужели не узнаешь?

— Не-а!

— Да это же Света Будко!

Ох ты боже мой! Как ему неловко. После одной из вечеринок деревенской ночью прямо на скамейке в парке беззаветно любила его эта девочка. И шептала на ухо, крепко-крепко обнимая: «Мне же еще замуж выходить!» Да, а теперь вот не узнал! Так обошли они весь ряд, в котором все-таки обнаружилась и парочка мужиков. Дубравин вглядывался в знакомое суровое продолговатое лицо. И узнавал. Но вот фамилию вспомнить не смог.

Косорукова подсказала:

— Да это же Славка Подколодный!

Оба-на! Дубравин вспомнил, как сошлись они на школьном ринге. И, невзирая на правила бокса, дубасили друг друга своими кувалдами в черных грушах-перчатках. И как Славка уже после первого раунда сказал, что больше драться он не будет. То есть выкинул белое полотенце. А дурковатый физрук, несмотря на этот отказ соперника, взял да и несправедливо присудил Славке победу. По очкам! А теперь Дубравин видел улыбающееся лицо. И вспомнил. Славка выучился на мента. Служил в столице. Теперь на пенсии. Подполковник.

Так прошлись они вдоль стола. Вот и последние стулья. И тут он остолбенел, просто в ступор впал. Хочешь стой, хочешь падай! Это была она. Талина Озерова. Ныне Шушункина по мужу. В черном маленьком платье. Выглядела она все еще молодо и привлекательно.

«Ой ты сволочь! — подумал он о Володьке Озерове. — Что ж ты не сказал, когда я спрашивал, кто будет?! И Косорукова тоже сволочь! Все говорила, что приедет Танька Жарова с Дальнего Востока. Будет Валька Минаева, которую Дубравин почему-то мысленно похоронил. А главное-то…»

Галинка тихо улыбалась, а Косорукова натурально насмешливо лыбилась:

— Ну что, узнаешь ее?

Дубравин только выдохнул. Подошел, поздоровался. И о чудо! Он ничего не почувствовал! Больше не стукнуло в ребра, не заколотилось его сердце. Не вспыхнул огонь, как говорится, в чреслах. Он остался спокоен. И разум его даже не замутился, не откликнулся какими-нибудь горячечными воспоминаниями о прошлом. Все прошло. Исчез этот морок. Этот запал и восторг. Видно, любовь к Людке, к семье излечили его наконец от этого недуга. Он даже удивился этому своему спокойствию. И на всякий случай, чтобы проверить, наклонился через стол и чмокнул ее в теплую, такую домашнюю щечку. Тишина. Занавес.

Обойдя строй, Косорукова предусмотрительно посадила его на противоположный конец стола. Рядом устроился Вовуля Озеров. Дубравин ткнул его локтем под ребро:

— Ну ты и сволочь! Молчал всю дорогу. И давно она здесь?

Вовуля дурашливо усмехнулся и так же заметил:

— Сюрприз!

И банкет покатился дальше чинным и благородным образом. Ракиш повел общество к очередному тосту:

— Мы уже выпили за наших дорогих ушедших учителей! За тех, кого нет с нами…

Дубравин ожидал, что он предоставит слово вновь прибывшим, но хитрый аким района, видно, сильно поднаторевший в искусстве тамады, решил по-иному. Он начал давать слово для тоста с дальнего от него конца стола. И у Дубравина появилось время прийти в себя. И аккуратно разобраться во всем происходящем. Шурка наполнил бокал. Ткнул пару раз вилкой в салат оливье. Понял, что вино так себе, а закусь слишком жирная. И решил не есть и не пить, чтобы не сорвать поджелудочную. Все вроде было в порядке. Любовная горячка прошла, но что-то еще оставалось там, на самом донышке души. Он краем уха вслушивался в тосты, а сам пытался разобраться: что же все-таки сохранилось? Радость, удивление, разочарование, желание блеснуть?

И на последней минуте очередного тоста он догадался, что за горечь осталась на дне души, как на дне бокала. Их сын. Георгий. Он уже взрослый. И они с ним не общаются. И это постоянно грызет его столько лет, столько зим.

«Спрошу у нее», — подумал Дубравин, дослушивая еще одну здравицу. И машинально пригубил невкусное казенное вино.

А тем временем «отцветшие розы», как окрестил он своих одноклассниц, что называется, приступили к самоотчетам:

— Я закончила школу, поступила в педагогический институт, вышла замуж…

— У меня трое детей! Двое внуков. В общем, все в моей жизни хорошо!

— Так давайте же выпьем за всех нас, чтобы у нас все было хорошо! И чтобы на земле был мир! — как под копирку, говорили они.

Сначала его слегка раздражала их отчетность. А потом он понял. Ведь замужество, рождение детей и внуков — это действительно самые важные, самые главные события в их жизни, и они справедливо ими гордятся.

Все пригубляли из бокалов и рюмочек. И ритуал продолжался. Через какое-то время Дубравину стало легче. Он свыкся с новым обликом одноклассников. И перед ним стала проступать их внутренняя сущность — простота и красота.

Заметив, что Дубравин не пьет, к нему обратился сосед по столу — один из имевшихся в наличии мужичков. Володя Хиценко. Спросил:

— Шурик, а ты чего не пьешь? По здоровью или так?

На что Дубравин ему ответил:

— Сладкое. Для моего желудка и поджелудочной это смерть.

— Так я тебе сейчас своего принесу! Настоящего, домашнего!

— Да не надо! Ты что!

— Ты попробуй, попробуй! Я тут увлекся. Сам виноград привожу с юга. Сам вино делаю. Испробуй моего винца!

И он вытащил откуда-то полуторалитровую пластмассовую бутыль. Делать было нечего, и Дубравин налил, чокнулись, выпили. Это было действительно великолепное, белое, домашнее, легкое, ароматное вино. Так что Шурка вспомнил вкус «бургуньского». И жизнь после третьего бокала стала налаживаться. Когда наконец подошла его очередь говорить тост, он блеснул. Встал, поднял бокал и понеслось:

— Что ж, дорогие мои! Женщина оправдывает свою жизнь перед Богом «дитями», а мужчина — делами. Поэтому, чтобы не нарушать традицию, я сразу скажу: детей у меня четверо. Три сына и лапочка-дочка.

Народ загудел.

Он сказал так, как думал. Все эти долгие годы он считал Терку своим, пусть и виделись они только в сыновьем детстве. И сейчас нарочно подчеркнул, добавив:

— От разных жен. Удовлетворяю ваше любопытство. А дела мои вот какие. Объехал мир. Работал и в Казахстане, и в Москве. Был солдатом, студентом, депутатом, строителем, менеджером, предпринимателем. Кем только не был! И сейчас у меня такое ощущение, будто прожил я не одну жизнь, а сразу пять. Или шесть. И все интересные, насыщенные. По полной программе… А теперь уже другой возраст и другие интересы. Пробую себя в литературе, пишу свою первую повесть. Это книга о нас с вами. О нашей юности. О том, что мы пережили. Потому что я решил: кто-то же должен рассказать о нашем поколении. О той общей судьбе, которая выпала нам на смене эпох. И наша жизнь стоит того, чтобы о ней рассказать. Ведь жили в такое время, которое бывает раз в несколько тысячелетий. Это распад великой империи и смена общественного строя. Такое было только с Римом. Тогда смену эпох сопровождала новая религия. И сейчас мы переживаем второе Крещение Руси…

В общем, его красноречие сильно тронуло их простые сердца. И как-то переломило чинное, дремотное сидение пожилых, много трудившихся и много переживших людей. Заблестели глаза. Оживился общий разговор, зашевелился народ. А еще более все взбодрились, когда Дубравин распаковал привезенную с собой стопку книг и принялся подписывать свой сборник публицистики одноклассникам. Это был его подарок всем — воспоминание о юности.

Дальше загремела музыка. Кто-то пошел проветриться, кто-то пересел, сбились маленькие компании желающих поговорить уже без церемоний, задушевно.

Лучше сохранившиеся бросились, что называется, зажигать на танцполе под мелодии и ритмы их юности. Образовав круг, они в два прихлопа, три притопа начали танцевальный марафон. Дубравин, которого после его речи, словно серфингиста, приподняло и несло на гребне волны народного восхищения, как будто сбросил три десятка лет. Он влетел в круг, но, конечно, не стал топтаться и прихлопывать, а вжарил по полной программе — пустился в лихой пляс.

И было в этом русском переплясе столько еще нерастраченной силы, столько заразительной удали и души, что даже Вовуля не удержался и выдал несколько коленцев вслед за ним.

* * *

Отговорились речи, отгремела музыкальная пауза. Пришло время воспоминаний. То и дело к Дубравину, как к герою дня, подсаживался кто-нибудь, и катился разговор:

— А ты помнишь, как в десятом классе ты мне читал стихи? — спрашивала его маленькая моложавая Светка. Дубравин запомнил совсем другое. И потому искренне ответил:

— Че-то не припомню!

И тогда она рассказала ему целую историю о том, как они, мальчишки, сделали радиопередатчики, притащили их в школу и на уроке дали ей наушники. И Дубравин с задней парты читал написанные для нее стихи. Про наушники и передатчики он помнил: было дело, увлекались. И стихи он пописывал. Но вот такой эпизод… чтобы на уроках… Он, конечно, кивал. Но все это время его грызла одна мысль. О том, что надо поговорить с Галиной. Поговорить, конечно, не о любви и воспоминаниях.

Выбрав свободный момент, когда никто не осаждал его и она тоже оказалась одна, подсел. Что ж, Галина действительно выглядела лучше всех. Только под глазами, видно, от постоянного напряжения образовались тщательно замазанные сейчас морщины. По первости разговор не особо клеился. Ведь столько времени не общались. Так что пришлось потрудиться:

— Ну, ты как?

— Лучше всех!

— Как муж? Чем занимается?

— Да так. Домом в основном. Решает проблемы.

Дубравин понял, что «спортсмен» окончательно ушел на пенсию.

— Как на работе?

— Да так же, как у всех. Денег особых нет. Скребем по дну. Собираем все, что можно.

Оживилась она с той минуты, как он спросил про Георгия. И из этого разговора он понял, что жизнь сына была путанна и противоречива. Закончив школу, он так и не вышел на прямую дорогу.

— Уже три института сменил. Сначала учился в МГИМО. Год проучился. Пришел, сказал: «Больше не пойду». Потом удалось устроить его в Плешку на экономику. Тоже не пошло. Теперь вот ходит в МИСИС.

— Инженерно-строительный? — переспросил Дубравин, удивляясь не тому, что сын его в поисках так долго: он ведь и сам в молодости долго пытался понять, что ему надо. А тому, как далеко его занесло.

— Нет, это Институт стали и сплавов.

Дубравин даже присвистнул от удивления. Для него было вообще непонятно, как с таким характером парень может идти в столь «конкретную» профессию. Впрочем, в нынешнем мире, когда молодежи предоставлены новые возможности, отчего ж не попробовать себя в разных сферах? А вот дальше разговор пошел интереснее:

— Как-то по случаю подруга, которая увлекается эзотерикой да и всякими разными чудесами, отправила меня к одной гадалке или ясновидящей. И та мне вот что сказала, посмотрев его карты и гороскоп. Мол, сын твой сильно привязан к корням… То есть к своему отцу, к родне… И, может, поэтому с ним все так сложно. Потому что он не знает ни истории своего рода, ни отца…

— Возможно, — Дубравин слегка даже взволновался. И в голове поднялся целый рой самых разнообразных мыслей.

— Тут у нас недавно был пожар. Все сгорело. И в этой ситуации как-то и у меня многое поменялось в голове. Я стала на жизнь смотреть по-иному.

«Что ж, вполне возможно. Люди меняются. И чаще всего — когда на них сваливается беда. Ты, Тал очка, слишком ценила вещный мир…» Дубравин вспомнил, как она любила покупать все самое-самое. Самое необычное и дорогое. И вот теперь, видимо, пришла переоценка ценностей.

— Георгий тоже после этого сильно переменился. Стал серьезнее. Уже так не куролесит. Вот что он написал мне тут на день рождения. Может, почитаю тебе?

— Почитай!

Она прочитала ему проникновенное письмо-пожелание от сына. Дубравину из всего этого длинного и в общем-то, наверное, до конца понятного только им двоим, матери и сыну, пожелания запомнилось, что сын просит, чтобы она не гоняла «попусту папу».

Дальше разговор принял вообще интересный поворот:

— А ты не хочешь с ним встретиться?

— В качестве кого? — спросил Дубравин.

— Он знает, что не Влад его отец.

— ?

— Я сказала ему об этом как-то, когда у нас был такой большой серьезный разговор о нашей семье.

Странное ощущение охватило Дубравина. Конечно, он хотел видеть сына. Но, с другой стороны, он, в отличие от Галины, понимал, какой в столь запутанной ее стараниями ситуации это будет стресс для него. Он-то как воспримет всю эту историю с неожиданно свалившимся на него родным отцом?

— А ты не боишься, что сейчас может получиться еще хуже для него? И наступит у вас полный раздрай.

— Конечно, жизнь, как реку, уже не повернешь вспять, — вздохнула она. — Но надо же как-то исправлять все. Должен ребенок знать свои корни. Кто он, откуда, кто его родные люди…

— Раньше надо было думать, — вспомнив всю нескладную историю их отношений, заметил он.

— Что ж теперь-то вспоминать! Я тебе дам его телефон. Может, позвонишь?

— Давай. Запишу.

В этот момент к ним подкатил слегка взлохмаченный и взволнованный, общепризнанный распорядитель и тамада Ракиш.

— Я извиняюсь, что прерываю ваш разговор. Но мне, Александр, надо с тобою перекинуться парой слов.

— Хорошо! — Дубравин встал из-за стола.

И они отошли в уголок зала, чтобы переговорить с глазу на глаз. Ракиш как-то опасливо огляделся по сторонам — не подглядывает ли кто-то? Этим слегка рассмешил возбужденного разговором с Галиной Дубравина.

— Александр, тут… — вздохнул тот, — анау-мынау! Дело такое. Серьезное. Я тебе скажу, даже, может, государственное… Амантай мне, значит, это самое…

Дубравину сначала показалось, что его одноклассник, такой важный и вальяжный за столом, просто перебрал. И, наверное, сейчас ударится в пьяные откровения, слушать которые Дубравину, честно говоря, не хотелось и не моглось. Но когда он услышал имя своего друга, то быстро превратился в «весь внимание». И то, что услышал дальше, его окончательно взбодрило:

— Он оставил мне большой такой пакет! — уже возбужденным шепотом продолжал Ракиш. — И сказал так… сказал так… — похоже, Ермухамедов хотел в точности воспроизвести слова Амантая Турекулова. Силился вспомнить. Ну и, соответственно, прибавить себе значимости. — Он сказал так: «Дорогой! Я тебе поручаю важное государственное дело. Возьми этот пакет и сохрани его. Никому не рассказывай и никому не показывай». — Аким помолчал, смахнул пот со лба. Тряхнул черной челкой и продолжил: — «А когда сюда приедет Александр, ты ему этот пакет передай. Он знает, что делать». Я его тогда спросил: «Может, он к нам сюда и не приедет?» А он засмеялся и сказал: «Обязательно приедет! Придет время…» Так и сказал.

— Ну, и где же этот пакет? — Дубравин и верил, и не верил Ермухамедову. «Может, это какая очередная провокация их Комитета национальной безопасности?» Но на всякий случай все-таки сказал, ободряя Ракиша:

— Неси! Посмотрим!

— Сейчас! — ответил тот. Исчез на мгновение в туалете кафе и скоро появился с черным кожаным портфелем. Бережно достал оттуда синий пакет.

Дубравин взял. На большом конверте красовалась надпись, сделанная из угла в угол несомненно почерком Амантая: «Моему другу Александру Дубравину».

Конверт был заклеен, и на нем, на углах и в центре, стояли сургучные печати. Эти печати и убедили Дубравина в подлинности послания больше, чем все остальное. Потому что он, как никто, понимал: Амантай не хотел, чтобы тот же Ракиш прочитал его труд. И поэтому запечатал его по-старинному. Так, чтобы вскрыть его, не сломав печати, было невозможно. Он уже хотел было открыть его, чтобы почитать. Но, прикинув на глаз, что послание содержит не меньше полусотни страниц, решил отложить, на том и расстался с Ракишем.

А вечер был в разгаре, и народ, заново собравшись за столом, пошел тостовать по второму кругу. Теперь уже говорили без прежней натянутости. Говорили о том, что помнили, чем жили эти годы. Поднялась маленькая Светка Будко. Она сказала тост простой, но, судя по всему, полный смысла и жизни для всех сидящих женщин:

— Давайте, девчонки (и мальчишки тоже) выпьем за любовь!

Народ зашумел, потянулся бокалами. И в этот момент Дубравина как бы подтолкнула, подхватила какая-то сила, видно, та самая сила молодого выпендрежа. И он крикнул, чокаясь со всеми:

— А я хочу сказать алаверды!

И сказал. Красиво говорил о том, что любовь — это основа жизни на Земле. Что, не будь ее, этой самой любви, и планета наша сразу опустела бы, потому что только любовь мужчины и женщины может дать новую жизнь. Кроме того, он говорил об эстафете любви, которая передается из поколения в поколение, и эта эстафета есть самое главное, самое важное в жизни каждого:

— Взять этот священный огонь и нести его, чтобы в конце передать следующим поколениям!

Так что его алаверды имело большой и шумный успех в этой простой человеческой аудитории, не избалованной высокими словами. Здесь, на этом семейном, таком трогательном торжестве, он снова ощутил относительность времени. Эти рассказы, милые сердцу воспоминания, разговоры, обстановка вдруг в мгновение перенесли его обратно, в семидесятые годы прошлого века. В тот мир, где они, юные, самонадеянные, только готовились выпорхнуть в свет. Туда, где ждала их, казалось, огромная интересная и прекрасная жизнь. И он купался сейчас в этой атмосфере. Радовался, переживал, наслаждался каждым мгновением общения. И чувствовал единство с этими людьми. Сошло на этой встрече и с него, и с других все наносное, ненужное. Осталось то святое, лучшее, что нес через жизнь каждый. Они любили его, а он любил их в эти минуты. Более того, он чувствовал, что он питается от них этой любовью. Он слушал рассказ Вали Сибирятко о последних днях жизни ее мужика, Витьки Лисикина. А рассказ этот мог бы быть жестоким, если бы Дубравин не чувствовал в нем той самой все покоряющей силы любви и прощения:

— Он уже лежал, не мог пошевелиться. Потому что паралич разбил его. Лежал и кричал: «Валька! Водки давай! Дай мне водки!»

И в ее рассказе Дубравин не чувствовал ненависти или осуждения. Только любовь и жалость к своему непутевому пьянице-мужу. «Вот в чем сила и величие русского народа. Он все перенесет. Все простит. Все покроет своей любовью. Силой своей любви. Именно этой силой он покоряет другие народы. И преодолевает их страсти. Он, как женщина-мать, сильная, добрая, иногда строгая…» Дубравин думал в эти краткие минуты о своей жизни в России, как о чем-то далеком, непонятном. Потому что здесь, на родине, в этой жизни, в которую погрузился и он, не было места ни власти, ни государству, ни вечной глупости и пошлости. Какой царь? Какой к черту Суперхан? Такие, как он, обитают где-то там, в космосе. Или на другой планете. А здесь жизнь настоящая. Семья. Дети. Внуки.

Зинка Косорукова подсела к Дубравину. Принесла самое драгоценное — фотографии сына и внучки:

— Вот смотри! Смотри! Мои кровинушки! Я одна сама подняла его. Всю жизнь одна!

И он понимал ее несбывшиеся мечты о женском счастье. И жалел ее, могучую, сильную… Так тянулся этот незабываемый день. Он поглядывал на свои часы и не верил глазам. Знал, что время имеет свойство сжиматься и растягиваться. Но в этот день оно словно остановилось, потому что, как в детстве, он жил каждую секунду, каждое мгновение — насыщенно, полно. И удивление, одобрение, восхищение бушевали в нем, несмотря на кажущуюся внешнюю сдержанность.

* * *

Но и это прошло. И пришло время прощаться.

Ему пора было уезжать. Одному: Озеров еще хотел погостить у родственников. Так что Дубравин наполнил свой бокал до краев, встал, навис над столом и с чувством произнес:

— Спасибо всем! Спасибо тебе, Зинаида, что собрала нас! А мы все вместе привезли с собою наш мир, — постоял, помолчал. — Мы соткали его из осколков своих воспоминаний. Из нашей любви, дружбы. И привезли его сюда. И нам так хорошо в этом мире! Так сладко грезится, что в какие-то мгновения кажется, будто и не было этих десятилетий. Что жизнь пролетела, как один миг. Как сон. Но это не так! Наш мир — как Атлантида. Его больше нет. Он растворился. И мы в силах собрать его только на один день. Собрать его силой своей любви. Потому что здесь собрались те, кто любит друг друга. Любит жизнь. Ведь те, кто не смог ее полюбить, те, кто жил ненавистно, наверное, уже ушли. Царство им небесное! Я тоже люблю вас! Но мне пора. Поезд не ждет. Поэтому я пью за всех нас — живых и умерших!..

И Дубравин молча, теперь уже не опасаясь опьянеть, опрокинул полный бокал, стремясь заглушить щемящую боль расставания. Они по очереди обнимали его на прощание, крепко прижимая к себе. Славка Подколодный даже всхлипнул на плече. А каждая из женщин, прощаясь, что-то шептала ему на ухо. Что-то важное для себя.

От Галины теперь веяло не огнем и страстью, а домашним теплом и уютом. И, напоминая о разговоре, она шепнула ему:

— Не потеряй!

Он хотел сказать ей что-то обнадеживающее, важное. Но промолчал.

— Ну, прощай! — прижалась к нему Валентина. — Буду помнить тебя. Потому что ты всегда для меня был единственный мужчина…

Маленькая Светка повисла у него на шее молча. И тогда он сказал ей, словно отвечая через десятилетия на ее страхи:

— Ну, вот видишь! Ты вышла замуж. И дети твои выросли…

Говоря это, он ей словно говорил: «Я все помню». Она чмокнула его в щеку. И он понял все, чем жила она эти годы. Уходя, он чувствовал, что, прощаясь с ними, прощая сам и прося у них прощения, он развязывает какие-то важные кармические узлы, которые долгие годы держали, путали его бессмертную душу. И чувствовал, как в ней поднимается волна нежности, радости и благодати.

* * *

Машина тронулась. И, светя фарами сквозь дорожную темноту, помчалась навстречу городу и жизни.

Щемящее чувство ностальгии и печали охватило его сердце. Он понимал, что, наверное, это его последняя встреча со многими из них. Последняя встреча с юностью. И встреча с Амантаем, который теперь из какого-то другого бытия позвал его. На глаза накатили слезы. И он, закусив губу, пытался сдержать всхлипывания, которые неудержимо рвались из горла.

Он вспоминал слова Амантая: «Я люблю всех вас! Вы — моя жизнь!»

— Главное сейчас — не расплакаться! — сказал он водиле. И неожиданно даже для самого себя по-детски всхлипнул…

III

Всю обратную дорогу Дубравин периодически открывал свою кожаную сумку. Доставал из нее запечатанный в плотную бумагу пакет, но, подумав минуту-другую, клал обратно.

По идее ему надо было срочно его прочитать, потому что дело было рискованное. Существовала опасность того, что, например, на границе или таможне его остановит контролер и попросит предъявить багаж.

«…Если, конечно, они продолжают искать его завещание, — думал Дубравин, — и что-нибудь разнюхали о моей поездке на нашу общую родину».

Но встреча в родной деревне пробудила столько воспоминаний, столько чувств, что всю дорогу ему не хотелось, как он говорил про себя, портить вкус! Перебивать сладость встречи горечью Амантаевых открытий и откровений. Так до самого дома Александр и не решился вскрыть пакет. Надеялся на русское авось. И повторял про себя, как мантру: «Коль Бог не выдаст, то свинья не съест!» И доехал спокойно, не парясь.

А дома было все по-прежнему. Будто ничего и не произошло.

* * *

Вернувшись и проспавшись с дороги, он, преодолевая до конца не ушедшую дорожную усталость, поднялся наверх. В свой кабинет. Посидел в черном кресле. Снял со стены подарочный меч-катану. Пару раз взмахнул им… И снова вернулся к столу, на котором лежал пакет.

— Э! Да тут целый фолиант! — бормотал Дубравин, ломая крошащиеся сургучные печати и доставая на свет божий труд своего друга.

Выложил рукопись. Усмехнулся, прочитав двусмысленное название «Путь Суперхана». В этом был весь Амантай. Не хотел прямо называть Хозяина. И предпочел такое двусмысленное наименование. «С одной стороны — ясно намекает на “ноль первого”. С другой — отсылает к роману Мухтара Ауэзова “Путь Абая”. Все-таки тонкий человек мой друг!» — как о живом, подумал Дубравин об Амантае. Подумал. И начал читать.

* * *

«Кто-то из великих сказал: “Можно очень долго обманывать одного человека. Какое-то время можно обманывать многих. Но невозможно обманывать всех и всегда”.

Но это касается одного человека. А может ли человек всегда обманываться и обманывать самого себя? Наверное, тоже не может. Рано или поздно приходит прозрение. И тогда задаются вопросы. Почему так произошло? Кто виноват?

Больше двух десятков лет прошло с тех пор, как рассыпался Советский Союз. Прошли даже те времена, когда мы все искали виноватых и жаждали то ли мести, то ли свободы. Сегодня пришло другое время. Время, когда мы должны дать себе отчет. А что же мы в итоге построили? Какие государства? Какие страны? Чем стал наш любимый Казахстан? Кем стал тот, на кого народ и история возложили великую миссию — построить первое в нашей истории национальное, собственное, современное государство? Чтобы понять это, нам нужно вернуться в прошлое — не только народа, но и человека, который вел нас все эти годы по пути независимости…»

Дочитав текст до этого места, Дубравин отложил его и глубоко задумался. Действительно, столько лет прошло. Может быть, пора и подвести какие-то итоги? На первый взгляд, они странно неутешительны. Все мечтали о свободе и демократии. О сытой, справедливой жизни. А что же в итоге? В сухом остатке?

«Интересная получается арифметика, — думал он. — Для всех разная. Как и жизнь в СССР. Русские в Советском Союзе несли на себе основной груз имперского строительства. Они строили, они помогали, выравнивали развитие всех республик. И все семьдесят лет подвергались тихому геноциду. Чтобы своей кровью, энергией, духом напитать другие “братские народы”. Не секрет же сегодня, что Грузия получала дотаций в четыре раза больше, чем производила сама. Другие республики тоже жили по аналогичным лекалам. В результате “старший брат”, как именовал Сталин русских, надорвался. Поэтому для нас распад СССР, с одной стороны, был страшной трагедией. Мы понесли огромный урон. Здесь и огромная смертность, убыль народа, и падение качества жизни. С другой стороны, это большая удача. После девяносто первого мы получили шанс избавиться от тяжкого наследия. И прекратить беспредел в отношении русских. Перестали платить дань интернационализму, содержать полмира за счет единственного этноса, отдававшего последние жизненные силы на дело абсолютно чуждой нам, навязанной химеры мировой революции.

А что же остальные? Для них распад стал трагедией. Их оторвали от привычной “соски”. И они попали туда, откуда вышли. Ни одна из бывших республик не пришла к демократии и процветанию в европейском понимании — с честными выборами, развитым производством, высоким благосостоянием. Даже страны Балтии. У них тоже существует дискриминация по национальному принципу, и живут они на подачки Евросоюза. Никто не стал богатым и красивым. Восточные, Среднеазиатские республики вернулись к своему государству в Средневековье. Стали ханствами с соответствующими атрибутами. Многие никак не могут стабилизироваться. Те же Украина, Киргизия, Грузия, Армения, Азербайджан. Они не имели собственного опыта государственности и по сей день колеблются, ищут, к кому прилипнуть. Другие тяготеют к авторитаризму. Белоруссия во главе с хитрым батькой старается законсервироваться, заморозить коммунистические порядки. И пытается эксплуатировать Россию, как во времена СССР».

Дубравин вернулся к столу. И продолжил чтение.

«…Казалось, что Казахстан станет образцом демократического развития на постсоветском пространстве. Страна имеет природные ресурсы, трудолюбивое население. Больше сотни народов живут на его территории. Конечно, казахи еще сохранили свои родовые корни. Но с учетом большого количества русских и русскоязычных — грамотных, образованных — мы могли претендовать на государство европейского образца. А главное — у нас был умный, опытный и пассионарный руководитель.

Так что же пошло не так?

В народе говорят: рыба гниет с головы. Значит ответственность “вождя нации” в этой ситуации очень велика. Давайте приглядимся к этому человеку.

Для казаха очень важны его предки, и каждый казах должен знать свое родовое древо. Так что, как бы ни рядился Суперхан в одежды демократии, как бы он ни пытался изобразить себя сначала правоверным коммунистом, а потом — правоверным мусульманином, в конечном счете он является в первую очередь членом рода Сакрашты.

Итак, откуда этот род ведет свое начало?

Суперхан родился перед самой войной в селе возле Алма-Аты. Род он ведет от Бахтияр-батыра. Кто это такой, Бахтияр-батыр? Чем он прославлен? В казахских летописях сказано, что “отличился он в войнах с джунгарами. О его подвигах известно только по устным сказаниям и преданиям. Якобы во время битв он управлял многочисленными отрядами казахского племени Сакрашты. Потомки Бахтияр-батыра и составляют его род”. И хотя в советское время отец Суперхана был батраком, дед некогда занимал должность бия. А дед его по матери был муллой. То есть по родословной линии он не из простых пастухов. Еще одной особенностью судьбы Суперхана является то, что он по природе степняк, но родился у подножия гор. То есть его дед, отец да и он сам отчасти были горцами. А горцы — это крутой народ.

Третья важная особенность — это то, что “ноль первый” родился не в мононациональной среде, а в селе, где были русские. И отец его, работая у русских, выучил язык. То есть он воспитывался как бы в двух культурах, двух языках. Отец его по тем временам был вполне образованным человеком и впитал те знания и умения, которые были недоступны другим казахам, кочевникам. Важно еще и то, что, как повествуют факты, с детских лет Суперхан был личностью с определенным избыточным энергетическим потенциалом. То есть пассионарием. Итак, наш “ноль первый” впитал все те необходимые для жизни правила и обычаи, которые предписывает родовой строй. О чем и свидетельствуют факты из его биографии. Он хотел стать летчиком. Но старейшины не дали ему добро. Это очень важный момент: возвращаешься домой — зайди к старейшине рода, получи его благословение. Так что тогда родовая община Сакрашты высказалась против. Однако против учебы в фабрично-заводском училище они не возражали. Уроки родового воспитания он не забывал никогда. А они гласили: своих тяни наверх всегда. Родственники и друзья — твоя главная опора. Но главное в его судьбе — то, что он попал, что называется, в струю.

Что это за струя? Дело в том, что на всех национальных окраинах в СССР осуществлялась особая политика. Она заключалась в том, что так называемые коммунисты поставили задачу опережающего развития национальных республик. Под нее были выдвинуты соответствующие лозунги. В частности, они предлагали: перейти из стадии феодальных и родо-племенных отношений, минуя капиталистическую ступеньку, сразу к социализму. В рамках этой задачи было сделано все для ускоренного развития национальных республик. Туда направлялись огромные финансовые ресурсы, лучшие кадры из России — инженеры, ученые, деятели культуры, преподаватели. В планах коммунистов было и создание собственного национального рабочего класса. Создавался он ускоренными темпами не только во всех отраслях, но и на селе. Так что толковый и пассионарный парень, как говорится, удачно вписывался в партийную программу. И естественно, когда он начал себя проявлять серьезно и в учебе, и в работе, то его начали поднимать на щит. Поэтому у домны, которая дала первый чугун, у самого жерла печи, как и положено, стоял, воплощая в жизнь ленинскую национальную политику, и двадцатилетний казахский горновой. Все по классической схеме.

В этом периоде биографии нашего героя, если говорить серьезно, есть только одно белое пятно, которое очень сложно заполнить. Нигде — ни в наших источниках, ни в официальной биографии — не упоминается, почему такой славный парень не был призван в Советскую армию? Здоровье отменное, биография нормальная. Что здесь не так? В чем закавыка? Ясности нет. Хотя домыслить, в принципе, все вполне возможно. Но советская карьера Суперхана катила дальше, как по рельсам… Кружила голову и пришедшая к парню слава. Как поется в той песне из кинофильма “Весна на Заречной улице” — “заводская проходная… в люди вывела меня”.

Конечно, такого молодого человека никак не могла обойти своим вниманием ни комсомольская, ни партийная система. Маяки, передовики производства — они были нужны всем! Нужны, как воздух. Потому что без показухи, громких лозунгов партийной жизни в СССР не могло и быть. То есть его выставляли в качестве образца. Это обычная советская практика: сделать героя, надуть его. Так же в свое время делали Стаханова, Дусю и Марусю Виноградовых. И многих, многих героев пятилеток.

И вот Суперхан уже на съезде. Выступает от имени молодежи, которая трудится на стройке. Молодой, наивный, как положено ему по той роли, которую ему предложили играть, — роли рабочего-передовика, критикующего вышестоящие инстанции за всякого рода упущения. В общем, действует по правилам, которые ему предлагают.

Был ли он в тот период хитрым карьеристом? Скорее всего, нет! Просто у этого парня был избыток молодых сил. И он, похоже, действительно верил в то, что делал! В те далекие шестидесятые годы было огромное количество людей, которые еще свято верили в советскую мифологию. С одной стороны, хорошо работала советская идеологическая машина. С другой — молодой человек, приехавший из села, по-настоящему еще не окунувшийся во все истории и хитрости аппаратного быта, “редкий сплав” — если уж говорить на языке металлургов. Он явственно и по-настоящему хотел стать специалистом, профессионалом своего дела.

Человек талантливый, а главное живой, конечно, он со временем стал понимать, кто в доме хозяин. А хозяином, как известно, была организующая и направляющая сила — коммунистическая партия. А если быть еще более точным — ее руководящее ядро. Номенклатура. Особая прослойка численностью около ста тысяч человек, замкнутый круг, в который допускали только избранных. Попасть в этот круг было голубой мечтой молодых карьеристов в то время.

Но… Первую так называемую освобожденную должность будущему Отцу народа предложили в комсомоле. С должности секретаря партбюро доменного цеха первый секретарь горкома партии позвал молодого сталевара в первые секретари горкома комсомола.

Но Суперхан уже прошел немалый путь в жизни и разницу между партией и комсомолом давно знал. Комсомол — это, как говорится, подручные партии. Мальчики на побегушках, которых гоняют туда-сюда, пока они молодые и дурные. В своей же профессии он был уже специалист. А что это значило? Зарплата в три раза выше, чем у комсомольского секретаря, почет, уважение, досрочный выход на пенсию. И пенсия — будь здоров! А тут семью надо содержать. Родителям помогать. Просчитал он все это, взвесил все за и против (а Суперхан всегда был человек практичный) и отказался. Но это на первый раз. Во второй раз уже согласился. Потому что тут его позвали на партийную работу другие люди — и на другие условия. Эти люди могли обеспечить карьерный взлет…»

* * *

Дубравин услышал голос жены, звавшей его снизу, отложил чтение и спустился на завтрак. Он ел свою утреннюю овсянку, пил чай, а в сознании в это время складывалось новое понимание всего происходившего в то время, о котором писал в своем политическом завещании Амантай:

«Конечно, Суперхан впитал все правила и порядки советской номенклатуры, и это понимание стало частью его личности. Не только родовые отношения наложили на нее отпечаток, но годы партийно-хозяйственной работы тоже. А как иначе? Ну а советская бюрократия берет многое из той, царско-византийской, России. Хотя, конечно, решающую роль в формировании облика государства под названием СССР сыграл Сталин. Да, Сталин. Мы уже почти сотню лет то восхваляем, то проклинаем его. А почему? Да потому, что он так сколотил эту конструкцию, что она действует по сей день. Несмотря на все бури и перипетии истории. Кто-то из писателей-классиков сказал: “Все мы вышли из гоголевской шинели”. А я бы добавил: все наши политики вышли из шинели Сталина.

И Суперхан многое понял тогда. И тогда, когда строили металлургический комбинат. И тогда, когда подавляли голодный бунт рабочих на этой стройке века. Он многое понял. А я? Я тоже понял другое — что ничего страшнее советской власти не было в России никогда за всю ее историю. Почему? Да потому, что все диктатуры — ничто по сравнению с советским тоталитаризмом. Он требовал, чтобы люди не только жили, работали, но и думали одинаково».

Он вернулся в кабинет таким же задумчивым, каким и вышел из него. Снова разложил на столе страницы, испещренные почерком Амантая. И углубился в чтение:

«…Вся жизнь номенклатуры в СССР была построена на лжи. Суперхану очень хотелось попасть в верхушку, и для этого требовались не только успехи в работе, что само собой разумеется, но и личные симпатии вождей. В сущности, они, эти личные симпатии, и определили его карьерный взлет. Ему покровительствовал Кунаев: они оба были металлургами, прошли одну школу. И из Караганды он перебрался в Алма-Ату.

На посту секретаря ЦК Суперхан впервые увидел экономическую мощь Казахстана. Он начал свою работу с того, что принялся объезжать, так сказать, вверенные ему владения. Он увидел масштаб экономики и одновременно масштаб проблем этой экономики. Я думаю, он начал понимать, что в тот момент, когда стартовала новая техническая революция, экономика СССР с ее административной системой уже отставала. Надо понимать, что в этот период, когда подходила к концу эпоха Брежнева, а с ним и Кунаева, обострялась и борьба за власть. Каждый клан стремился выдвинуть на высокий пост своего человека. И тут Суперхану, чтобы пробиться, пришлось действовать оружием из арсенала родовых отношений, ведь он понимал, что никакие его заслуги не будут приняты во внимание при дележе власти. Тут может помочь только родство. Кровное. Или хотя бы духовное. И он сделал гениальный ход — написал письмо Кунаеву, в котором клялся ему в верности и называл себя “сыном”. Сердце Кунаева, не имевшего собственных детей, было растоплено. И вот Суперхан — уже практически второй человек в республике. В сорок с небольшим. А его соперники остались с носом. Они включились в борьбу, нашли на него компромат. Раскрутилось дело о взяточнике, близком товарище и друге Суперхана, одном из республиканских министров. Но зацепиться не удалось…»

«Господи! Как тесен мир! — думал Дубравин, читая эти строки. — А я ведь писал в “Молодежке” об этом деле. Огромная и разгромная статья была под названием “Автобанда”. Получается, что я невольно лил воду на мельницу врагов Суперхана, которые пытались его дискредитировать. Эх, молодость! Если б молодость знала! И если бы старость могла… Хотя чего это я про старость? Ну-ка, ну-ка, что он пишет дальше?..»

«… А все дело в том, что взятки — часть экономического механизма в СССР. Чтобы выбивать фонды, дотации, субвенции из госбюджета, надо было хитрить, подмазывать. Подмазываться. Все люди. Все человеки. Чтобы возить — давайте будем называть вещи своими именами — взятки в Москву, нужно было иметь, что возить. Свободные деньги на подарки нужным людям. И бывший министр такие деньги находил. Обеспечивал. Сложилась система взяточничества. Так что Суперхан прекрасно понимал своего друга.

Как только рухнула административная система и опальный руководитель вышел на свободу, Суперхан не отвернулся от старого товарища. Дал ему хорошее, спокойное место под солнцем. Знал: система калечила людей, гнула, ломала — с одной стороны. А с другой — сама же их за это и наказывала. Вот такой парадокс. Работать по официальным правилам было невозможно, а за неофициальные больно и жестоко карала. Такая жизнь наложила отпечаток на самого будущего хозяина республики. Думаю, что именно в этот период времени будущий Отец народа и освоил эти премудрости. А освоив, понял, как надо поступать в таком случае.

А тут Горбачев объявил перестройку.

Это новый этап в жизни и деятельности Суперхана. Здесь, конечно, никто не может точно сказать, что произошло на самом деле. Есть несколько версий этой истории. И какая из них соответствует истине, может сказать только сам “ноль первый”. Но, скорее всего, мы никогда этого не узнаем, потому что он сам никогда не расскажет правду. Много разговоров было тогда. Много разговоров ведется и сегодня, спустя больше тридцати лет после того, как это случилось. Почему? Отчего Суперхан на съезде Компартии Казахстана выступил против старой системы, а если быть совсем точным — с критикой самого великого и незабвенного Динмухамеда Ахмедовича Кунаева, человека, поднявшего его?

Одна из версий гласит, что он договорился с престарелым Кунаевым. Мол, отойди от меня, предложил тот. Зато сохраним власть за нашим кланом. Но если такая договоренность была, то почему же Кунаев не исполнил ее? Не ответил на прямой вопрос Горбачева, кого оставить за себя. Не назвал себя. А сказал, что “в республике подходящих людей нет. Надо искать на стороне”. И это действительно было так. Этот факт сейчас, по прошествии десятилетий, подтверждает и сам Михаил Сергеевич.

Значит, договоренности не было. А что же было? Предательство? Желание подсидеть Кунаева? Показать свою прогрессивность? Суперхан видел и понимал, что, судя по примеру других “кремлевских старцев”, пришла пора уходить и дорогому Динмухамеду Ахмедовичу. И решил: ему все равно уходить! А в обыденном сознании как это понималось? Предал благодетеля. Или все-таки самый молодой, сорокалетний с хвостиком, “ноль второй” искренне верил в то, что пришли новые времена? Трудно сказать. Думаю, и то, и другое. Был и расчет: там, наверху, заметят, дадут ход! Была искренняя вера в перестройку.

Мы все в нее верили. Во всяком случае, в этой ситуации он поступил не по родовым, а по коммунистическим принципам. Как настоящий коммунист — отрекся от своего названного “отца”. Что как раз и свидетельствует о гибкости его сознания и понимании ситуаций. На него начали “шить дело”. Но было уже поздно. События неслись чередой, а дальше — лавиной.

Пленум ЦК партии занял всего восемнадцать минут…»

Тут Дубравин вспомнил, как он присутствовал на том пленуме, где освобождали от должности Динмухамеда Кунаева. Потрясла сама обстановка отчуждения, в которой оказался еще вчера окруженный лестью, холопами и холуями, впавший в немилость престарелый вождь. Кунаев один молча вошел в зал и сел позади всех участников пленума. На расстоянии. Вокруг него было какое-то безвоздушное пространство.

«Как на судилище», — подумал Дубравин тогда.

И действительно, никто особо не заморачивался. Не говорил о заслугах этого человека. Все быстро-быстро приняли решение об освобождении его от должности. И пленум закончился. Ни один из его участников даже не подошел к только что поверженному колоссу. Все торопливо, пряча глаза, покинули зал заседаний.

Дубравин хотел было подойти к Кунаеву. Сказать несколько слов. Ободрить его. Но подумал: «Кто я такой?» Что значили бы его слова? Постеснялся — о чем сильно жалел и по сей день. Может быть, поэтому, когда много лет спустя на каком-то большом форуме он увидел второго участника этой драмы, Михаила Горбачева, то подошел и просто сказал: «Спасибо вам, Михаил Сергеевич!» — «За что?» — спросил тот. «За свободу!» — ответил тогда Дубравин.

«Отвлекся я, однако», — подумал Александр Алексеевич и продолжил чтение послания друга:

«Вся казахстанская элита угрюмо молчала, может быть, внешне выражая “восторг” по поводу того, что исходило от Кремля, но внутренне отрицая все эти московские изыски. А вот он один, можно сказать, поддержал. Выступил. И на первом этапе проиграл. Его в Москве “не заметили” как самостоятельную политическую фигуру. Он все еще оставался в тени Кунаева. И Кунаев фактически определил ситуацию по русской пословице: “Поперед батьки в пекло не лезь”. Так появилась кандидатура Колбина, которая не устраивала никого. Все были потрясены этим назначением. Во-первых, был нарушен негласный, но уже прочно закрепленный де-факто порядок замещения должностей в республиках. Как правило, там первый секретарь ЦК Компартии всегда был представителем местной национальности. Во-вторых, все происходило, скажем так, под жестким нажимом центра. А ведь только что, буквально вчера, по историческим меркам, было объявлено с высоких трибун о перестройке, гласности, демократизации партийной жизни. И тут… Конечно, они покорно проголосовали. Сказалась привычка послушно повиноваться приказам сверху. Но солдаты партии были раздражены и возмущены.

В обществе тоже были все взбудоражены. Казахи чувствовали себя ущемленными в собственной стране. Внешне они смирились с тем положением, в котором оказались. Но внутри казахской общины, конечно же, кипели страсти. И постоянно обсуждались острые, болезненные вопросы. Впрочем, вся советская жизнь или жизнь в Советском Союзе была такой двойной и двойственной. С одной стороны — официальная пропаганда и идеология неустанно вещали об интернационализме, братстве народов, “новом советском человеке”, а с другой — существование реальных проблем в национальных делах замалчивалось и старательно обсуждалось, условно говоря, на кухне. Вообще в СССР это лицемерие процветало во всем. В любой сфере. Например, с одной стороны, партия вела национальную политику ускоренными темпами, можно сказать, даже форсированно создавала национальную интеллигенцию и правящий национальный слой через специальные программы и преференции. А с другой стороны, всячески подавляла ту самую мыслящую часть народа, заставляла решать проблемы только в русле так называемых марксистско-ленинских партийных догм. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Правда — интересно! Вы, ребята, учитесь, думайте, но только думать вы должны так, как я вам приказываю. И, конечно, эта очередная обида наложилась на прежние обиды казахского народа.

Какие обиды? История у них давняя.

Многое началось с приходом советской власти, когда отношения государства и народа изменились. Началась ломка народа. Его уклада, образа жизни, экономики. Процесс был двойственным и исторически почти мгновенным. В Казахстане и сегодня помнят Шаю Голощекина — одного из убийц императора Николая II и его семьи. И по совместительству — убийцу миллионов казахских семейств во время коллективизации тридцатых годов. Многие, бросив все, бежали за границу, в Китай.

А потом пошло-поехало. Откуда в Казахстане оказалось более ста народов и народностей? Сюда ехали ссыльные, ехали целинники, строители, авантюристы, и сюда же переселяли целые “провинившиеся” народы. В итоге к середине шестидесятых годов двадцатого века казахи оказались в меньшинстве на собственной земле.

Обидно, да! Действительно обидно. Да еще бытовой национализм, когда приезжие считают, что ты “туземец и находишься на другой стадии развития”.

Казахский народ терпелив, как и русский. Но решение о назначении чужака на высший пост в республике наложилось на эти стародавние обиды.

Конечно, толчок дала национальная интеллигенция. Чего греха таить, я сам, по поручению своего дяди Марата ездил в общежития, разговаривал с активной казахской молодежью. Все мы считали, что началась новая эра. Эра демократии. Но, как говорится, черного кобеля не отмоешь добела. Сколько ни говори “халва, халва” — во рту слаще не станет. И от слов о демократии из уст представителей тоталитарного режима сам режим не изменится.

Это мы и увидели в 1986 году, когда начался разгон демонстрантов.

И по сию пору, хотя прошло больше тридцати лет после тех декабрьских событий в Алма-Ате, возникает много сомнений, что же это было? Действительно народное возмущение по поводу попранного достоинства или организованное номенклатурой выступление, позволяющее ей захватить власть? И сегодня нет полной картины событий тех лет. Поэтому гуляют самые экзотические версии. Вплоть до той, что сам Суперхан организовал выход на площадь, для того чтобы потом разогнать молодежь и показать себя в глазах центра жестким и твердым интернационалистом.

Думаю, что это не так! Конечно, все втайне хотели, чтобы Колбина убрали, отозвали. Но в то время сподвигнуть на это дело толпу у них была кишка тонка. Да и когда Суперхан как глава правительства выступал перед молодежью с трибуны, его, так же как и тогдашнего главу парламента республики, согнали с трибуны, закидывая снежками…

Правда, Суперхан задним числом начал утверждать, что он после всех этих перипетий, неудачного выступления сделал свой выбор: “Когда собравшийся на площади народ устремился в город, я понял, что стою перед выбором. Я должен или решиться на поступок, или спокойно вернуться в здание ЦК. Второе представилось мне непростительной изменой — ведь люди были правы! И я пошел с ними в голове колонны”.

Кажется, по логике вещей, если ты считаешь вышедших на площадь правыми, то должен и остаться с ними и отстаивать их точку зрения уже и в кабинетах ЦК, и в Политбюро. Но продолжения банкета, как говорится, не было и в помине. Суперхан покинул митингующих и так же, как и все, благословил их разгон».

«Это уже византийская политика. Восточная, коварная, — подумал Дубравин, читая рассказ о том, как Суперхан сочувствовал протестующим. Вряд ли сочувствовал! Все они испытывали одно чувство — страх. И прятались по углам. Только я тогда открыто выступил со страниц “Молодежной газеты”. За что со временем и пострадал. Что ж, Суперхан по-своему прав. Главная задача любого политика в такой ситуации — самосохранение. И он ее выполнил блестяще. Сначала благословили разгон. А уж потом стали воспевать тех, кто вышел на площадь в декабре. Так сказать, примазались. Это не хорошо и не плохо. Это просто жизнь. Политика. Все время смотреть, откуда дует ветер. И ставить под этот ветер паруса. Он поставил. С другой стороны, если бы Суперхан стал плевать против ветра, чем бы все закончилось? Его бы сняли со всех постов, и он сгинул бы в безвестности. Тогда, глядишь, во главе республики оказался бы другой человек. И это был бы уже другой Казахстан. Не тот, который мы видим сейчас. Итак, Суперхан сохранил себя. Колбину досталась вся грязная работа. И соответственно — все плевки и общая нелюбовь, как со стороны русских, так и со стороны казахов. Потому что он, как честный “солдат партии”, лег на амбразуру. Его молва и окрестила главным сторонником репрессий, потому что с каждым месяцем, шаг за шагом, ситуация приближалась к развязке. Я же в это время зарабатывал свой первый авторитет, поддерживая в республиканском комсомоле ставленника Москвы. И рассорился вусмерть с другом Амантаем. Три года понадобилось для того, чтобы ситуация кардинально изменилась. К 1989 году Казахстан было не узнать.

Если в 1987 году партия осудила так называемый казахский национализм, то уже в 1989-м пошла на попятную, признав, что ошиблась. И постановление 1987 года отменила. И все-таки польза от репрессий была. Потому что жестокое подавление выступления 1986 года остудило пыл казахских радикалов. И позволило тому же Суперхану вести более взвешенную политику. Там же, где радикальные националисты не получили отпора, распад страны принял ужасающие формы. Вспомним две чеченских войны, грузино-абхазский и грузино-осетинский конфликты. И множество других очагов напряженности…

В общем, Суперхан правильно, а главное — вовремя, поменял направление движения. А тот, кто не успел, тот потерялся. Тот же Колбин умер в вагоне московского метро. Суперхан же сориентировался. И оказался основателем нового государства. Первого независимого современного государства в истории Казахстана.

Ну да ладно. Что ж пишет дальше мой друг? Надо же, человека уже нет. А я с ним разговариваю».

«Надо признать, что Суперхан, может быть, был единственным, кто реально представлял состояние экономики в Союзе, ее взаимосвязанность и степень интегрированности. Как человек ответственный и большой политик, для которого его родной улус составлял основной смысл жизни, он понимал, что ему предстоит сделать для того, чтобы Казахстан мог стать процветающим или хотя бы приемлемым для жизни государством. И, как человек, понимающий все это, он делал все возможное, чтобы сохранить Союзное государство. Боролся до конца. Не знаю — Ельцин, Шушкевич и Кравчук — искренне ли они верили в то, что, подписав Беловежские соглашения и начав процесс разрушения Советского Союза, совершили благое дело? Но был один, который был против. И стоял до конца. И этот один был Суперхан. Причем стоял и препятствовал по-настоящему. Так что, когда эта “святая троица” ему как авторитетному представителю предложила приехать и подписать соглашение, он отказался. Казахстан вышел из СССР последним.

Потом он присутствовал на исторической встрече Горбачева и Ельцина, где они сцепились, обсуждая суть Беловежских соглашений. Уже там он увидел, что ситуация кардинальным образом изменилась. И в правовом, и в политическом планах.

Обнаружив себя в положении, которое можно было бы назвать “без меня меня женили”, главы Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, Туркменистана, Казахстана собрались в Ашхабаде, чтобы все обсудить. Никто не хотел оставаться один. Сам по себе. И туркмены предложили свой проект создания конфедерации центральноазиатских государств. В ответ славянам, которые подписались в Беловежской Пуще. Но Суперхан стал настаивать на диалоге со славянскими республиками. Его поддержал глава Узбекистана. Они решили все-таки начать переговоры о создании некоей структуры, которая обеспечила бы то, что называется “цивилизованным разводом”. Так появилось предложение создать СНГ. Союз Независимых Государств на месте бывшего СССР.

А ведь могло быть и по-другому. Это когда вместо СНГ на территории бывшего СССР появилось бы два отдельных союза. Славянский и Тюркский. И как бы эти союзы на самом деле взаимодействовали — это очень большой вопрос.

И по сути дела Суперхан настоял на том, чтобы все заинтересованные вновь появившиеся государства, а таковых оказалось всего одиннадцать, приехали в Алма-Ату. И там, в казахской столице, 21 декабря, в день зимнего солнцестояния, подписали декларацию, которая провозгласили создание Союза Независимых Государств.

В общем, много чего еще будет в его жизни. Но звездным часом Суперхана, конечно, был не сегодняшний день, а тот момент, когда он был одним из тех, кто вершил судьбу бывшего СССР, участвуя в сложных переговорах, и распоряжался наследством бывшего Союза. Глава Казахстана — бесспорно — сыграл ключевую роль в самый ответственный момент краха СССР. Он собрал всех сначала в Ашхабаде, а потом в Алма-Ате. И предотвратил назревавшую в момент распада катастрофу. Но так же бесспорно и то, что нынешний Отец народа и тогдашний глава Казахстана — это разные люди. Тот — молодой, энергичный, думающий о людях, о своей стране. И нынешний — апатичный, готовый только выслушивать ласкающие его слух речи.

Вообще же, если рассуждать о падении СССР, то здесь имеет место не только вопрос философско-теоретический. Весь двадцатый век шла борьба между классовым и национальным подходом к истории. И в итоге выяснилось окончательно: национальное победило классовое.

Первой огромной проблемой Казахстана стало наличие ядерного оружия на его территории. Конечно, был велик соблазн оставить его у себя и войти в “ядерный клуб”. Сейчас наши горе-политологи рассуждают: “Эх, если бы… Да мы бы…” Но давайте рассуждать реально. Ни кадров, чтобы его обслуживать, ни денег, чтобы его содержать, у молодого государства не было. И наличие ядерного оружия поставило бы страну в положение государства-изгоя. Как когда-то ЮАР, а теперь КНДР. Нужно ли нам это было? Вряд ли! Правильно решить эту проблему и при этом заработать политические дивиденды — задача еще та. Но Суперхан решил ее блестяще. Сначала было создано единое с Россией командование стратегическими ядерными силами. А дальше все было разыграно, как по нотам. Трудно понять даже, где правда, а где ложь. Бытует, например, версия, что решение принималось таким образом: прилетел (как вестник от мусульманского мира) к Суперхану Ясир Арафат. И привез с собой египетских, саудовских, ливийских военных. И в этом же самолете — двадцать миллиардов наличных долларов. На встрече с Суперханом предложил за эти двадцать миллиардов купить ядерное устройство, чтобы Суперхан передал, так сказать, “меч Аллаха” моджахедам.

Но Суперхан отказался, а перед этим созвал Совет безопасности, на котором его соратники стали говорить, что надо ядерное оружие оставить себе и тогда никто на независимость республики никогда не покусится. Все, мол, будут нас бояться. И вставать в очередь, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Так это или не так — вопрос интересный. Тогда якобы Суперхан сказал: “Нет. Пусть все лучше не из страха к нам едут, а из уважения. Как к друзьям”.

Конечно, все было не так. И руководил им в первую очередь прагматичный расчет. Но была в то время еще одна вещь, которая повлияла и на это решение, и на формирование самого Суперхана. Это веяние демократии. Наряду с родовыми и коммунистическими принципами в этот период времени на него подействовали и некоторые демократические инициативы. Впрочем, как и на весь наш народ. И в этот период, в начале двухтысячных годов, я работал с ним и поддерживал все его начинания. Казалось, с таким кормчим нашу страну ждет вечное процветание и демократическое, свободное развитие. Увы! И ах! Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Когда же скурвился наш лидер? В какой момент для него личные амбиции стали важнее общественного долга? Долга перед казахстанским народом? Трудно сказать.

Все-таки мудрый народ китайцы. Когда-то они создали “Книгу перемен” — “И-цзин”, философское учение о том, что, проще говоря, все течет, все изменяется. И попытались объяснить, по каким принципам это все течет и изменяется. Главный вывод, который они сделали, заключается в том, что если одно и то же явление тянется очень долго, то со временем оно превращается в свою противоположность. То есть что-то положительное, если оно происходит слишком долго, вырождается в отрицательное.

Так и правление нашего несравненного Отца народа постепенно выродилось из демократии в диктатуру, из поиска народом своего пути в новый мир, в новую цивилизацию — в цивилизационный тупик, в Средневековье. Все происходило, как в восточной сказке про дракона, в которой воин пришел освободить народ от драконова ига, но, убив тирана, сам превратился в него. И принялся порабощать свой народ…»

На этом месте Дубравин опять оторвался от листов и попытался осмыслить написанное — уже с точки зрения современной российской истории. Вспомнился московский мэр Юрий Лужков: когда в начале девяностых он заменил «дерьмократа» Гавриила Попова, все жители столицы не могли на него нарадоваться. Мэр-хозяйственник действовал смело, решительно, напористо. И сделал для Москвы столько, сколько никто другой. А потом появились «великий предприниматель — жена мэра», ее брат, как грибы после дождя, стали расти торговые центры. Наступил коллапс дорожного движения. Москвичи устали жить на стройке и в сплошном торговом центре, в который превратилась столица.

«Гнильца подвела, — думал Дубравин. — У власти может выжить и остаться примером только человек из нержавеющей стали, а если есть в человеке гнильца, то она его быстро съедает. Так и Отец народа. Обычный человек, волею судьбы вознесенный на вершину власти, не выдержал ее искушений. И пошло-поехало. Но ведь Ельцин тоже не блестящий пример. Как он держался за власть! Но сумел себя преодолеть. И передал ее Путину. А вот то, что Отец народа оказался таким “драконом”, — это Амантай подметил правильно. Но почитаем дальше».

«Так когда он уже начал меняться? В какой момент? Когда стал подгонять под себя выборы? Или когда начал убирать своих политических противников? Эти шитые белыми нитками самоубийства (при помощи наемных убийц из личного спецназа)… Или когда он стал раздавать казенное имущество сначала своим подельникам, а потом переписывать на родственников? Где он настоящий, наш несменяемый Суперхан? Когда продвигал идеи евразийства? Или когда принимал закон о государственном языке, которым закрывал дорогу на государственную службу всем некоренным жителям? Или эта двойственность ему была свойственна всегда?

Вот что определяло его сознание? Может быть, не зря говорят: бытие определяет сознание? А бытие у нашего Отца народа, как у всего казахского этноса, было очень уж не простым.

Судя по всему, мы все так и не смогли за одно-два поколения преодолеть дистанцию в три исторических формации. Из родо-племенной — в социалистическую, а теперь вот — в демократию и капитализм. Это оказалось непосильной задачей для духовного и психологического состояния народа. И его вождя».

Дубравин еще раз отложил в сторону рукопись Амантая. Вспомнил разговоры с казахстанскими друзьями и политиками: «Как много у России общего с Казахстаном! И начало пути было похожим. И в продолжении много совпадений. Неужели это все закономерно? Борьба с олигархами. Изгнание их из стран. Расправа с премьер-министрами.

И политические убийства по одному сценарию. Генерала Рохлина якобы застрелила жена. Бывший мэр Алма-Аты якобы застрелился сам. У нас на “судьбоносные”, якобы свободные выборы пригласили коммуниста. А потом стерли его в порошок. У них — демократа. И тут же облили помоями.

Появились генералы-наследники. Из аналогичных структур — ФСБ и КНБ. Правда, у Суперхана он еще и родственник — племянник. Но так, наверное, надежнее. Что, у нас нет другой дороги? Хотя почему же? Казахи строят национальное государство. А мы? А мы остались империей. Но почему? Мы ведь долго искали свой путь. Бродили, как иудеи по пустыне. Вроде была у нас либеральная модель, прозападное правительство. Но это вступало в противоречие с реальностью в виде остатков имперского прошлого. Дрейф без руля и без ветрил продолжался до 2014-го. Тогда и настал момент истины. Из-за Крыма произошел окончательный развод с Западом, куда была устремлена наша элита. Многие рассчитывали, что найдут там пристанище, вывезут семьи. Но “цивилизованный мир” повернулся к нам спиной. И стало окончательно понятно, что демократией по западному образцу с либеральными воззрениями нам не стать. Надежды на буржуазную революцию развеялись: буржуй у нас нынче слаб и труслив. Россия осталась империй. А значит, сохранился груз, который был на наших плечах в царские времена и советский период».

Дубравин поднялся из-за стола. И в волнении стал ходить по кабинету туда-сюда. А мысль билась: «Но ход истории показывает: нам нужна сильная центральная власть. Вопрос не в субъективной сущности правителя — будь то Ельцин, Путин или кто-то еще, а в объективных вещах. В нашей стране около двухсот народов и народностей. И они находятся на разных ступенях развития. В Чечне, Кабарде, Дагестане, Осетии и других кавказских и некавказских республиках сохраняется родовой строй. Свои законы местные общины, по сути, ставят выше общероссийских. И живут, словно в далеком прошлом. А в мегаполисах картина противоположная: люди уже в будущем. Они атомизированы. Семейные и дружеские связи утрачены. Ценности совершенно иные. Насадить повсеместно демократию в западном смысле, когда каждый свободно выражает свою волю, невозможно: тот же Кавказ всегда будет голосовать по принципу родства. Ключевое значение имеют и размеры страны. Как управлять такой гигантской территорией с малочисленным и разнородным населением? Любой местный начальник здесь чувствует себя хозяином. Привык, что никакой другой власти нет. Правит, как полноправный князь: Москва не дотянется! В каждом городе свои кланы. Один сменяет другой. Система основана не на законе или единых стандартах. Так что демократические методы не помогут. Только палка. Плюс еще один — может быть, самый тяжелый, фактор. Владимир Путин констатирует: мы получили государственное управление в наследство от коммунистов, от Ленина. У нас есть отдельные национальные образования. Они имеют собственное руководство, полномочия, амбиции. Попытаешься уравнять — вызовешь жесточайшее сопротивление. Эти образования — как раны на теле страны: в любой момент могут воспалиться. И, чтобы Россию не разорвало на куски, тоже требуется жесткая власть, способная подавлять сепаратистские настроения. Тот же 1991 год показал, как быстро поднимаются национальные элиты, ввергая страну в хаос. Допустить повторения нельзя. Поэтому мы оказались заложниками ситуации. И в застывшей системе, когда все рычаги находятся в Москве, наш выбор невелик: безопасность или развитие. Может быть, не демократия нам нужна. И не выборный правитель, а лидер нации — как Суперхан в Казахстане, аятолла в Иране или королева в Британии. А уж под ним — президент, партии и правительство, которые обеспечивают взаимное поедание, конкуренцию и очищение от скверны. Тогда появятся и демократические возможности.

Можно долго рассуждать, куда двигаться дальше. А жизнь идет своим чередом. Вместо либеральной идеи, дискредитировавшей себя в глазах народа и президента, мы осознанно встали на путь евразийства. Причем даже не сами, а Запад подтолкнул нас своими санкциями, искусственными границами, буферными государствами. Хотя путь этот давно указывали наши выдающиеся мыслители: раньше — Николай Трубецкой, потом — Лев Гумилев. Похоже, эти великие евразийцы правы. Россия не только наследница Византии, откуда к нам пришло православие. Мы также были частью огромной монгольской империи: в основном, организационно — на культурную идентичность Золотая Орда не покушалась.

Следующий глобальный импульс: Петр I толкнул нас в Европу. И около 300 лет страна двигалась в заданном им направлении. Эти три наслоения повлияли на все стороны нашей жизни. Евразия — особая зона, где Россия и другие государства включены в единое пространство с комплиментарными народами. Русские, украинцы, белорусы, казахи, монголы, киргизы… Мы представляем собой евразийский шарнир, соединяющий Европу и Восток. И должны развиваться по собственным правилам, внутренним основаниям. У нас свои менталитет, представления о добре и зле, но даже разная вера не мешает нам прекрасно понимать друг друга.

И, наверное, прав был Суперхан, когда еще в начале девяностых, выступая в МГУ, заявлял: “Мы все — евразийцы!” И практическим воплощением этой философии стали ЕвразЭС, а затем сменивший его Евразийский экономический союз. ОДКБ. Таможенный союз России, Белоруссии и Казахстана. Отчасти — Союзное государство. Евразийская идея существует. И если в прошлые годы она не особо приветствовалась нашей элитой, ориентированной на Запад, то 2014-й запустил процессы, придающие ей новое наполнение.

Не было бы счастья, да западные страны нас выпихнули. И философская, культурная, экономическая подоплека стали подтягиваться под эту идею. Если евразийское пространство состоится, появятся и новые возможности вроде Великого шелкового пути, который свяжет рельсами Европу с Китаем. И единые таможенные правила на всем огромном пространстве. Общие тарифы. Много всего.

Казалось бы, нас столкнули с магистрального курса — и мы пошли в тупик. Но это не так. Придерживаясь либеральной концепции, Россия вместе с Европой и Америкой устремилась бы к пропасти — не только экономической, но и политической, моральной. Она просто не успела вслед за другими развитыми странами набрать нужную скорость. Конечно, пропасть — это понятие аллегоричное. Хотя высшая цель для либералов в экономике — прибыль. Производство — там, где его выгодней развивать. Люди не нужны. Для России с ее климатом достаточно тридцати миллионов населения — обслуживать трубу: гнать на экспорт газ и нефть, валить лес. Об этом еще в девяностые говорили молодые либералы. А куда девать остальные сто миллионов? Пусть сидят на продовольственных карточках? Но человек не скот. Он должен развиваться, к чему-то стремиться, его не устроит финал с пищевой трубкой во рту и очками виртуальной реальности на глазах. Даже в Америке — казалось бы, совершенно либеральной стране — многие понимают, что к чему. Трамп — сила, которую выбрало белое большинство. Фермеры, промышленники. От либеральной модели они возвращаются к национальному приоритету Штатов. Так что борьба с ней разворачивается не только в России. Либеральная модель показала свою несостоятельность и во время кризисов.

Конечно, некоторые страны этой моделью воспользовались. Например, тот же Китай. За счет дешевой рабочей силы там создали свою экономику. Молодцы. Но больше не хотят быть мастерской для всего мира. Начали ориентироваться на собственное потребление: уровень жизни населения подтянулся. Тоже строят замкнутую, самодостаточную систему. Это мы по дурости куда-то лезли. Нас пнули — и теперь задумываемся о своем производстве, обороне… Покупать все — от детских трусов до автомобилей — конечно, проще. Но это дорога в никуда. Она ведет к окончательному уничтожению русского народа как суперэтноса. Полной деградации.

Однако какое-то высшее провидение открывает перед нами правильный путь — евразийство. Мы сможем идти вперед как народ и расти не только в материальном, но и в духовном плане».

Дубравин остановился. Записал эти мысли. И опять стал ходить по кабинету, разглядывая корешки книг в шкафу: «Теперь понятны и последние инициативы Путина по изменениям в Конституции. В смысле движения по новому пути они выглядят вполне логичными. Когда международные законы становились выше наших, мы утрачивали суверенитет. Вынуждены были выполнять кабальные договоры. Отказ от такого принципа — очень важный шаг на базовом уровне. Мы заявляем о себе в качестве самостоятельной страны, которой больше не приказывают всякие МВФ. Что касается усиления роли парламента, Путин не уменьшает, а укрепляет свою власть. Часть ответственности переносит на депутатов, которым предстоит утверждать правительство.

Сегодня, когда принята новая Конституция, нам понятно, что круг замкнулся окончательно. Россия осталась империей. А империи могут управляться только императорами. Какое бы название они ни носили. Курс наш на ближайшие десятилетия определен окончательно и бесповоротно.

Ну, что ж, в истории такое случалось не раз. Вспомним Францию, которая после буржуазно-демократических революций становилась империей. И при Наполеоне I, а затем при Наполеоне III. Сегодня вопрос только в одном: чем этот путь закончится? И чем кончит новый император? Как Сталин? Как Хрущев? Как Брежнев? Или как Каддафи? Или как Николай II? Время покажет. Этого не знает никто».

— Ну да ладно! — пробормотал Александр, снова усаживаясь за послание. — Как странно получается. Амантая нет. А я как будто с ним разговариваю и вижу его перед собой. Да, пока мы помним, пока есть его труд, его мысли, — он живой. «Ты живой, Аман? — спросил он сам себя. И сам же ответил: — Живой! В этих строках ты весь. Ищешь правду».

«Классический пример этой самой двойственности Отца народа — это его статья, опубликованная в 2017 году, о модернизации общественного сознания в будущем. Это любопытный образчик его мышления, в котором первым посылом является то, что Казахстан нуждается в политической реформе и модернизации экономики. Цель и задача — войти в тридцатку самых развитых государств мира. Что ж, как говорится, намерения благие. Еще более справедливо звучит фраза о том, что масштабные преобразования должны сопровождаться опережающей модернизацией общественного сознания. Казалось бы, остается только рукоплескать такой постановке вопроса. Кто же против? И в статье все расписано правильно. И то, что для этого важно сохранить собственную культуру казахского народа. И то, что надо повышать компьютерную грамотность, изучать иностранные языки, вести политику, направленную на повышение конкурентоспособности кадров. Дальше Суперхан ратует за прагматизм и умеренность потребления. И для этого надо изменить ряд стереотипов и привычек народа. “Ряд архаических и не вписывающихся в глобальный мир привычек и пристрастий нужно оставить в прошлом. Это касается и такой особенности нашего сознания, как региональное разделение единой нации. Знать и гордиться историей своего края — дело нужное и полезное. Вот только забывать о гораздо большем — о принадлежности к единой и великой нации — нельзя. Мы строим меритократическое общество, где каждый должен оцениваться по личному вкладу и по личным профессиональным качествам. Такая система не терпит кумовства. Это форма развития карьеры в отсталых обществах…”

Как говорится, эти бы слова — да Богу в уши. Но вся проблема в том, что, проповедуя эти прописные истины, сам Хозяин живет и действует совсем по другим правилам. Он пишет об умеренности и прагматизме — и расточительно тратит миллиарды долларов на возведение своей “египетской пирамиды” — новой столицы. Он толкует об отказе от кумовства, а все его многочисленные родственники, представители рода Сакрашты, заполонили коридоры власти. Он говорит о личных заслугах. И тащит к вершине власти собственную дочь. И так во всем. Он толкует о сохранении культуры и уничтожает культурное наследие казахов, требуя срочного перевода казахского языка с кириллицы на латиницу, что потребует гигантских расходов из казны и отсечет будущие поколения от уже накопленных знаний и культуры, запечатленной в миллионах книг… И все это делается с одной целью. Оставить после себя неизгладимую память в истории народа. Выступить не только создателем нового государства, но еще и реформатором языка, письменности и культуры. За этим проглядываются только неуемное тщеславие и жажда вечной власти над умами своего народа…

Конечно, рано или поздно он уйдет с политической сцены. И народ полностью разберется в делах и помыслах своего престарелого вождя. И какова будет оценка, мы пока не знаем. Да, при нем воровали, убивали политических противников и не только. В Новом Узене могут много рассказать о погибших во время беспорядков. Он развел настоящее кумовство, невиданный непотизм, поставив у кормушки власти всех своих родственников.

Но он и строил. История не делается в белых перчатках. Но период правления нашего мудрого и великого слишком затянулся… Конечно, мы, как и русские, тянемся к идеалу, и без этого нам жизнь не в жизнь. Нам подавай демократию — как в Англии, президентов — как в Америке. Но жизнь оказалась сложнее наших идеалов…

И все-таки… Все-таки сейчас, находясь, так сказать, “на пенсии” и наблюдая воочию за твоей жизнью, дружище Дубравин, я пришел к простому выводу. Не надо останавливаться. Я так привык быть чиновником, работать по приказу, в команде, что как-то подзабыл наши юношеские девизы и мечтания. Все это время я приглядывался к твоей жизни и понял простую вещь. Никогда не надо сдаваться. Поэтому решил для себя: немного передохну и начну действовать как независимый политик. Создам вместе с теми, кто уже борется с этим режимом, собственную партию. Напишу программу. И буду ее реализовывать. Это лучше, чем сидеть, критиковать и плеваться желчью, критикуя нынешний режим. “Алга! — Вперед!” Может быть, этот клич станет названием новой силы, которую я соберу на просторах Казахстана…

У каждого политика есть свое время. Как говорится, время разбрасывать камни, и время собирать камни. Суперхан свое время исчерпал. Диктаторский режим держится на личности диктатора. Он уйдет. И все рассыпется…»

Дубравин оторвался от чтения, поняв, что на этом завещание Амантая, в сущности, и заканчивается. И что, конечно, друг его не из тех людей, которые молчали о своем намерении вернуться в политическую жизнь Казахстана. И может быть, это решение, вкупе с его огромной популярностью в стране, подтолкнуло нынешнюю власть к тому, что случилось.

«Ну, что ж, похоже, они тоже учатся на ошибках. Эволюционируют, так сказать. Авария, дорожно-транспортное происшествие — это ведь не убийство в горах и не самоубийство двумя выстрелами в грудь и контрольным в голову…

Когда-то, наверное, раскроется и это дело. А пока… Пока и Казахстан, и моя родная Россия находятся на перепутье. Хорошо ли, плохо ли, но Амантай проанализировал нынешнее положение. Как бы то ни было, а Казахстан состоялся как государство. Может быть, не такое, как нам всем мечталось. Национальное государство казахского народа — авторитарное, не слишком щедрое к другим нациям, но какое уж есть. В России просто не знают, что тут происходит: не до соседей. А личность Суперхана — она типична для всех постсоветских политиков. С одной стороны, он живет в мире, где господствуют западные понятия толерантности, демократии. С другой, он сын степного народа, который впервые в истории смог получить свое государство. И строит он его в соответствии с социалистическими, родовыми, племенными, жузовыми представлениями о счастье, справедливости, правде. И, чтобы удержаться у власти, он должен жить и действовать как бы в нескольких измерениях. Угодить русскоязычным, мировому сообществу, своим доморощенным либералам и не обидеть своих представителей могущественных родов и жузов. Купить их, запугать, заставить подчиняться. Он бы, может, и хотел вступить в капиталистический рай, но родовые и коммунистические грехи не пускают. В этом и трагедия, и величие Отца народа. Вправе ли мы судить его с наших позиций? Не знаю. Мне кажется, нет! Судить и рассуждать будут история и историки. А нам надо принять его таким, каков он есть. Первый глава суверенного Казахстана. Великий Суперхан. Несомненно, он навсегда останется в истории своего народа. Как человек. И как политик. А каким он предстанет — это будет зависеть от тех людей, которые придут после нас. И от тех представлений о добре и зле, которые возобладают в новом веке. Понятно: при всем сходстве с казахстанским путем, даже в методах удержания власти, тут мы расходимся.

У нашего президента нет такого количества родственников. Зато есть близкие друзья и сослуживцы. У них — средневековый непотизм. У нас — самодержавие и бюрократия. Продолжение имперской истории в период полураспада. У них — создание нового государства и народ, в принципе созревший для собственной государственности, которая сейчас формирует юный этнос. Из жузов и родов появляется единая нация. Каким станет Казахстан после Отца народа? Никто пока не знает.

Но ясно одно. Пройдут годы, десятилетия, века, а люди будут вспоминать его. И говорить: “Это был Суперхан!”»

* * *

Дубравин еще долго ходил под впечатлением от «завещания» Амантая. Но думал он вовсе не о будущем Казахстана. «Младшие братья» рано или поздно определят свой путь. Он думал о судьбе России. О том, как управляется она. «Конечно, у нас странная, не до конца понятная миру схема управления. Суть ее такова. Народ проявляет свою волю, обращаясь напрямую к императору-президенту. А тот, восприняв ее, транслирует на государственный аппарат. В моей жизни я трижды видел прямые проявления этой воли. Первый раз — в 1991 году, когда народ не подчинился путчистам. Второй раз — в 2011 году, когда народ встал на защиту президента — против либералов, вышедших на Болотную. И третий раз — когда весь народ мощно во весь голос заявил: “Крым наш!” Воля народа исполнилась все три раза. И посмел бы кто-нибудь пойти против нее!

Значит, не все так просто и не все так безнадежно. Будет воля народа. Проявит она себя в решении строить национальное государство — все исполнится. Так что все зависит от нас самих».

IV

Он, как это часто бывало теперь, проснулся ночью. Долго лежал, вслушивался в тиканье часов, имитирующих старинные ходики. И тут пришло оно. Осознание. Или понимание — всего, что случается с нами там, за завесой тайны.

Он узрел путешествие чего-то. Того, что называют душой. Тонким телом, энергетическим сгустком — тем, что вечно. Сначала оно покидает тело. Плывет куда-то. Встречается с другими такими же светлыми образованиями. А потом вдруг легко-легко, как во сне, взлетает все выше и выше. Туда. В пустоту. В космос. В нирвану. В то, что называется раем у мусульман и христиан.

Оно летит, летит через миры и галактики. И остается в ней только светлая, невыразимая радость, которая заливает всю Вселенную, создавшую нас и продолжающую пестовать своих детей.

Слиться с нею. Слиться навеки — вот высшее. Вот благодать. Цель и смысл. Но так бывает не всегда и не со всеми, а только с легкими, прозрачными душами, в которых поселился свет. Если света недостаточно для полета, душа попрыгает-попрыгает и останется на Земле. На Земле, которая и является чистилищем для одних и адом для других.

Бегут дни. Нечистая душа находит подходящее для нее лоно. И идет по следующему кругу колеса Сансары. Груз, карма ведет ее. Кого-то она выводит на человеческий круг. Кого-то ввергает в тело животного. А какая-то душа, недостойная жизни как таковой, оказывается в одной из сакуал — слоях земной мантии. Там она познает адский страх, холод, оковы, голод. И весь ужас совершенных когда-то злодеяний. Огонь страстей выжигает эту душу, плавит ее, леденит космическим холодом. И бросает ее туда не чье-то веление или прихоть. Гонит ее туда тяжесть. Великая тяжесть.

Дубравин лежал, не в силах пошевелиться. Видел вокруг пустыню и горы, из которых на него неведомо откуда наползал страх. Ужас, не имеющий формы, сковывающий тело, проникающий вглубь, в каждую клеточку.

«Так вот он, ответ!» — думал он, оглядывая внутренним взором эту другую Вселенную, полную невидимых чудовищ гнета…

А видение исчезло так же, как и появилось. И он еще долго лежал в рассветной темноте, пытаясь понять, что же это было и кто показал ему эти картины.

* * *

Шло время, и в новом году чудеса посыпались, как из ведра. Дубравин закончил утреннюю разминку и уже собирался в душ, когда в спальню зашла как-то странно взволнованная, с одной стороны, и игриво настроенная, с другой, Людмила.

Она зыркнула на него озорным, молодым глазом и прыснула в кулак.

— И что нам так смешно? — рассмеялся в унисон с ней Дубравин.

— А вот что! — она лукаво склонила голову набок. И неожиданно выпалила: — У Казакова родился сын!

— Че-че? Сегодня не первое апреля? Грешно смеяться над больными. Он же человек церкви. У него запрет на эти дела.

— Тут написано, что все произошло с Божьей помощью и непорочным зачатием!

— Это как?

— Точнее, с помощью ЭКО.

— А кто сыграл роль Девы Марии?

— Ну, ты не догоняешь? — засмеялась она. — Тоже Мария. Только Бархатова. Профессор института религий.

— A-а! Да, прогресс нам еще много чего покажет! — философски заметил Дубравин.

— А не кажется ли тебе, дорогой, что это чудо кого-то обличьем напоминает? — и Людка протянула ему айфон, на экране которого высветился портрет таращащего черные глазенки ребенка Казакова.

Дубравин долго всматривался в кого-то напоминающие черты. Пока не увидел, как за славянскими чертами родителей едва ощутимо проступает что-то восточное, среднеазиатское — амантаевское.

— Неужели?!

— Вот и я думаю! — засмеялась жена.

Никто не уходит бесследно. Все мы куда-то возвращаемся.

* * *

«Каждый человек другому учитель!» Вот и Амантай дал мне свой последний урок. После его смерти мне приходится как-то переосмысливать и свою жизнь.

Пока ты молод, тебе кажется, что дорога жизни широка и бесконечна. И ты можешь делать все, что угодно. И быть кем угодно. Но когда тебе далеко за шестьдесят, ты видишь и чувствуешь, как быстро сужается эта дорога. Как один за другим уходят те, кто только минуту назад шагал рядом с тобой. Ты понимаешь, что впереди у тебя только одиночество и пустота. Тогда ты начинаешь искать. Человек должен искать! Он должен искать внутри себя новые горизонты. Заглядывать дальше. И тогда ему откроется.

Амантай прав. Ничего не кончается, пока ты сам это не решишь! Вот и я жил в такое время, которое выпадает раз в тысячелетие. И неужели никто об этом времени, о нас, переживших его, ничего не расскажет? Неужели мы не достойны доброй памяти потомков?

А я? Почему бы это не сделать мне? Самому? Вот он, мой новый горизонт! Вот она, моя новая дорога! Я должен это сделать. Рассказать о нашей жизни. О той жизни, что осталась. Пусть грядущие поколения знают, помнят, как мы любили, страдали, строили и жили на этой Земле.

Я буду писать! Роман о Русском пути!

Вот в чем я реализуюсь до конца!

* * *

Мальчик был маленький. И времени для него еще не было. Было только непостижимое пространство зеленой лужайки. А в центре него — таинственная, притягивающая своей тайной белая планета — прохладная пушистая хризантема…

Content

Александр Алексеевич Лапин
Книга живых

Роман и Дарья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Вирусы

I

II

Суперхан

Часть I. Неисповедимые пути

I

II

III

IV

V

VI

Часть II. Путевые и беспутные

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Часть III. Путь Суперхана

I

II

III

IV